ISD1820 voice recording and playback module;pdf

Григорий Рыскин
ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ
Записки советского учителя
Повесть
Вступление
Я встречал бывших своих учеников на платформах электричек и в очередях, и за рулем
автобуса, и за прилавком магазина, и даже в церкви на амвоне, в облачении
священнослужителя. В их словах, обращенных ко мне, звучало уважение, порою любовь.
Став учителем в неполных двадцать два года (в 1959 году), я не сетовал на судьбу, потому
что школа – мое призвание, потому что на уроках русской литературы, в общении с
моими учениками, я обретал душевное равновесие.
Но шли годы, менялась общественная ситуация, менялись ученики, изменился я. Когда
личность моя росла и развивалась, когда были еще иллюзии и надежды, – тогда можно
было пребывать в состоянии затяжного компромисса: говорить порой полуправду,
четверть правды, осьмушку правды, проповедовать не то, что исповедуешь. Но со
временем почувствовал я болезненную, тканевую свою несовместимость с наробразом.
«Смири гордыню, – говорил я себе, – ступай в школу, возделывай ниву человеческих
сердец».
Но как ни клади руки на плуг, как ни выворачивай лемех, а все плевелами, все
чертополохом засевается поле:
роман А.М. Горького «Мать» – произведение соцреализма;
В.Маяковский, поэма «В.И. Ленин»;
М.Шолохов, «Поднятая целина»;
XXV съезд КПСС о вопросах литературы и искусства;
Брежнев, «Возрождение», «Малая земля».
Все ложь, все бесовщина, – И Павлик Морозов со стены.
А ведь может под сурдину и правда зазвучать. К примеру, на уроках по Толстому,
Достоевскому, Щедрину. Но заложенное тобой неизбежно прорвется в сочинении, в
устном экзаменационном ответе, в домашнем разговоре с родителями. И навострится ухо
недреманное, поворотится в твою сторону недреманное око. И станешь ты изгоем
гонимым, как стал гоним я в последние годы моих наробразовских блужданий.
Проблуждав двадцать лет по кругам наробраза, я ушел в изгнание.
В Вене, рядом с моей гостиницей, – школа. Когда я однажды проходил мимо, девочкиавстриячки с хохотом окружили меня (они одеваются здесь совсем как взрослые дамы) и
протянули раскрытую коробку конфет:
– Угощайтесь. Сегодня мы угощаем всех.
Я взял шоколадку и, разжевывая на ходу, почувствовал нестерпимую горечь. Глаза
наполнились слезами: конфета была с перцем.
Нет, я не обиделся на девочек-австриячек. То был знак свыше. То была горечь изгнания.
Как смягчить горечь изгнания? Трудом. Трудом во имя русской школы.
И я повторяю сегодня вслед за священником о.Дмитрием Дудко:
«Если это дело Божие, что я затеял, – пусть устоит, если плод моего сомнения и гордости
– пусть рушится».
А я бедняк, я печальный человек, я полон
надежды и тоски по свободным людям.
Андрей Платонов
Он встретил меня у болота.
– Разопрели, небось, шедши?
Он весь состоял их хрящей: уши – два огромных хряща, нос – длинный, тонкий хрящ. Он
напоминал вставшего на хвост осетра. Жена директора тоже напоминала рыбину, но
широкую, мясистую. Разливая по стаканам чистый, как слеза, первач, спросила:
– А как будет порт во множественном числе: пóрты или порты? – Она была учительница
начальных классов и, видимо, решила проэкзаменовать нового «русоведа».
После обильного обеда меня уложили на матрасик, под старым, ветхим вязом.
Проснувшись, с ужасом обнаружил: лежу на погосте, среди безымянных могил.
В центре села зарастали репейником развалины растащенной на кирпич церквушки, подле
догнивала колхозная телега. Село называлось Николо-Пустынь, Погорельского района.
Председатель был пенсионер-энтузиаст, приехал из Москвы лечить аденому беготней на
свежем воздухе.
Определили меня в избу к громадной молчаливой старухе с бульдожьими щеками. По
праздникам, нахлеставшись самогону, старуха матерно ругалась, била смертным боем
хилого своего старика.
– У, чулида непрокая, позабыл, чай, как с маткой на пару меня топтали…
Всю зиму кормила щами с солониной; солонина была с сильным душком, – я люто
страдал изжогой.
Директор, в прошлом бухгалтер, вел химию и никак не мог отрешиться от бухгалтерского
подхода к педагогике: требовал величайшей аккуратности при составлении отчетов, делал
мне внушения за скверный почерк, выносил выговоры за небрежные записи в журнале.
Надев бухгалтерские нарукавники, аккуратнейшим образом расчерчивал графы
ведомостей поклассной успеваемости и вручал нам с тихой улыбкой идиота. Он терзал
ребят «химическими диктантами». Войдет в класс и диктует: кальций, натрий, хлор…
Ученики должны были обозначать элементы химическими знаками.
Я был чужак. Сельские педагоги жили хозяйством: говорили о стельных коровах, об
опоросе. Учительница немецкого сильно смущала меня своим произношением: вместо
«артикль», говорила «артикель», языку нигде не училась, приходилась Осетру
свояченицей. Немецкий был второй моей специальностью. Поначалу его поручили было
мне. Но на первом уроке я сильно перепугал сельских ребятишек, заговорив на
иностранном языке. И Осетр возвернул мои часы свояченице. Мне было уже все равно. От
пережитых потрясений у меня подскочило кровяное давление.
После первого выпускного экзамена Осетр вручил мне пачку школьных сочинений.
Пододвинул авторучку с фиолетовыми чернилами. Я понял многозначительность его
жеста.
Осетр: Двоек быть не должно, слышите?
Я: Но ведь у них по двадцать ошибок в каждом третьем сочинении!
Осетр: Выправить до нормы фиолетовыми чернилами, и все тут. Все так делают, будто не
знаете.
Я: Не стану жульничать.
Осетр: Плохо работали, товарищ учитель, вот и двойки.
Я: Но ведь тут ликбез нужен. Они правила безударных не знают, черт возьми!
Осетр: Вот и занимались бы с ними дополнительно после уроков.
Я: Вы требуете подвижничества. А я желаю после уроков журнал «Вопросы литературы»
почитать.
Осетр: Тогда делайте, как все. Ах, не хотите? Я вызову вас из отпуска и заставлю
заниматься с отстающими. Слышите? Заставлю!
Я: Но почему вы их присобачиваете мне? Тут система очковтирательства!
Осетр: Так, значит, говорите – система…
Я: О, Господи, я на все согласен.
Я бежал из Николо-Пустыни на рассвете, сопровождаемый печальной одноглазой
дворнягой по кличке Кубырь. На железнодорожной станции она залезла под вагон,
видимо, желая покончить с собой…
Через два месяца я приземлился в ашхабадском аэропорту. Вдали вставал фиолетовый
Копетдаг.
– Будешь преподавать немецкий в туркменской школе, – сказал зав.гороно Кулаев,
подставив под прохладу вентилятора лоснящееся самодовольное лицо.
Я знал по-туркменски лишь йок и отур. Ребята едва понимали по-русски. Туркменские
девочки в красных до пят платьях и мальчики в бараньих тельпеках ходили по классу,
изрыгая в мой адрес проклятья на родном языке.
– Э, ялдаш, смотри, как надо, – сжалился надо мной мой друг Бабá, учитель физкультуры.
Бабá вызвал к доске шалуна с головой, похожей на дыню гуляби. Размахнувшись, ударил
по дыне, как по волейбольному мячу при подаче. Голова оставила вмятину на классной
доске. Из антрацитовых глаз хлынули слезы. Слышно было, как шуршат Кара-Кумы за
школьными дувалами. Так и не научившись бить по головам, я покинул мекдеп.
Но и в следующей школе я чувствовал себя участником грандиозной комедии под
названием «всеобщее среднее образование».
– Поздравляю вас, дорогие товарищи, поздравляю, – говорил на очередном собрании
директор, неловко лицедействуя. – По предварительным подсчетам успеваемость за
полугодие – 93 процента, худшая в районе…
– Но ведь процент и так значительно завышен.
– Они ж учиться не желают.
– Целые классы паразитируют.
– Уверены: тройку все равно поставят.
– Это ж разврат.
– Процентомания.
– Не подумайте, товарищи, что я оказываю на вас давление, но помните: каждая двойка,
поставленная ученику, – это двойка, поставленная учителем самому себе.
Кому же хотелось ставить двойку самому себе? И учитель литературы «дотягивал до
тройки» сочинение, выправляя собственноручно ошибки ученика, а математик,
предварительно решив задачу, незаметно пускал по рядам шпаргалку или просто
подсказывал. И это повторялось во всех без исключения школах в течение двадцати лет
моих блужданий по кругам наробраза.
ШКОЛА НЕ ПО РАНЖИРУ
И все-таки была в моей педагогической судьбе счастливая полоса… То была школа,
поставленная не по ранжиру. Какой-то чудак-строитель взял да и развернул ее задворками
к громыхающему шоссе, очами в природу – на свой страх и риск. За широкими чистыми
окнами открывалась долина, облагороженная екатерининским липовым парком. Слева, за
старинными вязами, сохранились еще очертания ипподрома, описанного Толстым в
«Анне Карениной». А там, за холмами, начинались лицейские пушкинские парки. Весной
в долине гремели соловьи. Зимним морозным деньком остановишься на уроке у окна и не
в силах оторвать глаз от аристократов-дерев, одетых в серебристый каракуль.
Все в этой школе было не по ранжиру: здание, учителя, директор.
Он отменил ненужную, оглупляющую наробразовскую писанину. Он постоянно взывал к
нашему чувству человеческого достоинства.
– Дорогие товарищи Шкрабы, неужели не понимаете, что план самообразования,
подаваемый начальству, есть самоунижение? А почему бы в таком случае не потребовать
план вашей интимной жизни?
– Не остроумно, – возмущалась заматерелая в девичестве математичка Евдокия Петровна,
проходившая полжизни в наробразовском хомуте. – Доиграетесь вы со своим
либерализмом, Леонид Валентинович, доиграетесь. Это я вам как учитель с
двадцатипятилетним стажем говорю.
– Мудрость, уважаемая Евдокия Петровна, это не морщины, а извилины, а я ведь то имею
в виду, что ежели нет в человеке потребности в общении с книгой, планы не помогут.
Он был фанатик-книгочей, заражавший книжным безумием коллектив. Засядет с
пиалушкой коньяку в своем кабинете и, отхлебывая, пирует над каким-нибудь
«Наполеоном» Манфреда.
Он не устраивал грандиозных мероприятий, не перестраивал парадных интерьеров, но
постоянно всеми правдами и неправдами добывал книги для школьной библиотеки и
кабинетов.
– Страсть как не люблю этого словосочетания красочно оформленный. Нам не нужны
красочно оформленные кабинеты. Предметный кабинет – это приборы, книги и прежде
всего – интересный учитель, все остальное – показуха.
И мы все: и ребята, и учителя, – души не чаяли в нем.
– Только и делаю, что достаю для этого субъекта очки, – говорила хорошенькая
англичанка Софочка, выкладывая перед ним новые, только что добытые по блату очки в
модной иностранной оправе.
– Я вам не субъект, а директор. А почему это в новых очках я более отчетливо
воспринимаю мир? Как говорил пушкинский Пимен: на старости я сызнова живу.
– Еще бы! Так ваши – сплошь в отпечатках пальцев. Послушайте, директор, скоро у нас
открывается баня, сходите в баню, промойте очки.
Да неужели и в самом деле не было в той школе уроков-спектаклей, разыгрываемых для
начальства, процента успеваемости показушного? Спектаклей не было, процент был. Но
лишь под занавес учебного года разрешалось тройки натягивать. Ну а как же
высокостоящие шкрабы? В конце каждой четверти секретарша Леночка относила в роно
«липу». И не смел теперь вконец развращенный, обнаглевший двоечник заявить:
– Тройку все равно поставите.
– А вот не поставлю.
И выставляли ему железной рукой двойку, и приходилось нахалу пошевелить
извилинами.
Немало все-таки и от каждого конкретного человека зависит. Ведь были же в самом деле
во время разорительной кукурузной кампании хрущевской председатели колхозов, так и
не распахавшие под кукурузу бесценные российские клеверища и славшие в центр
победительные кукурузные реляции.
То были времена, когда мы жили еще настроениями послесталинской оттепели, когда
можно было принести в класс «Новый мир» и читать в открытую «Ивана Денисовича»,
«Случай на станции Кречетовка» А.И. Солженицына. Я видел слезы на глазах моих
учениц, потрясенных судьбой гениально выписанной крестьянской праведницы Матрены.
То были времена, когда можно было безнаказанно провести урок внеклассного чтения на
тему: «Владимир Высоцкий – поэт, певец, гражданин». Я мог употребить на Ф.М.
Достоевского не девять положенных по программе часов, а девятнадцать, и это сходило с
рук, потому что на экзамен по литературе в мой десятый приходили и директор, и завуч, и
учителя, и из роно приходили. И не для контроля совсем, а чтоб насладиться.
Была ли у меня своя особая методика? Нет, не было. Я учил ребят следить за движением
мысли и чувства автора. Учил чувствовать и понимать, чтоб не были они «больны
непониманием, больны нечувствием».
Но ударили первые «заморозки», и бесследно исчез наш нетипичный директор,
тридцатилетний человек с громадным лысеющим лбом, с сосульками русых волос,
свисающими на воротник, с толстыми линзами, сквозь которые просвечивал человечный
взгляд, не замутненный ложью и глупостью. После его исчезновения выяснилось вдруг,
что был у него в райкоме свой человек, могучая родственная рука, отводившая от нас
всяческие беды. И пусть будет благословенна та рука, подарившая нам этого чудака,
украсившего целых четыре года моего наробразовского бытия.
А вскоре свалилась на нашу голову пятидесятилетняя молодящаяся Лорелея, по фамилии
Растягаева, с рыбьими злыми глазами, с поддельным золотом волос.
– У меня к вам претензия, – выговаривала мне Растягаева, встречая на школьной лестнице
поутру. – Вчера, во время встречи с поэтом, как там его, с Кушниром (она имела в виду
Александра Кушнера), была сорвана штора, всего на двух прищепках держалась.
– А я-то думал, вы меня за инициативу похвалите.
– Инициатива инициативой, а исполнительность и аккуратность тоже нужны. Вчера
просмотрела журналы. Впервые встречаю литератора с таким скверным почерком.
Она сорвала паруса, срубила мачты, превратила крылатую шхуну в невольничью галеру.
Она потребовала: тематические и календарные планы, планы воспитательной работы и
планы по самообразованию, планы контрольных работ и планы внеклассных
мероприятий.
– Товарищи, сдайте на проверку поурочные планы, – говорила она таким голосом, каким
работник ОБХСС уличает проворовавшегося продавца мясного отдела.
Мы пробовали бунтовать, но безуспешно. У Растягаевой тоже была рука, но уже где-то в
исполкоме. На мою беду она была еще и литератор.
– А почему вы не отражаете на уроках внеклассного чтения три генеральных направления
нашей литературы?
– Какие же это?
– А вы что, не знаете? Тема труда, тема войны, ленинская тема.
Дотянув кое-как до конца учебного года, я подал заявление об уходе. Года через три я както заглянул в школу, в которой испытал когда-то счастье свободного педагогического
труда.
– На педсовете ни одного человеческого лица, – жаловалась мне добродушная, круглая,
как шар, географичка по кличке Глобус. – Все поразбежались. Одна я осталась. Дотягиваю
до пенсии. Ни одного человеческого лица. Вместо лиц – одни ж…
***
Взгляните, ребята: за окнами школы
Веселыми белками скачут глаголы,
И легкие стайки причастий шуршащих
Витают в осенней осиновой чаще.
Какое везенье, какая удача!
Стеклянная школа и роща впридачу,
И это сиянье, и это свеченье
На лицах ребячьих и на сочиненье.
Но вот из-за насыпи по бездорожью,
Весь в глине, с рычаньем своим носорожьим,
Бульдозер пошел на светящийся лес
С ножом окровавленным наперевес.
И режет, и рубит, вконец разъяряясь,
И падает, падает золото в грязь.
И сумрачны лица, и сбивчивы речи,
И рушится правилом мертвым наречье.
«ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ РАЙ»
Про таких говорят: «круто стоит чувак»1. Еще учась в пединституте, пристроился Алик на
кладбище могилем, по пятьсот в месяц на жмуриках2 заколачивал. И парень вроде
неплохой, не продаст, а как-то одиноко с ним. Алик всегда бодр. Душа его не знает
полутонов и модуляций. Но Алик – поэт. И странное дело, одновременно с шинельной
одой о тракторе К-701, напечатанной в молодежном журнале, сотворил «честные стихи,
не для печати». Видимо, наша жизнь и в самом деле выработала породу людей, уютно
чувствующих себя в разных ее измерениях.
Так вот этот самый Алик, учитель истории, поэт и могильщик, поведал мне:
– Оптимальный вариант наробраза – тюрьма. Верное дело, старик.
– Но почему тюрьма?
– Да не сама тюрьма, а зэковка, средняя школа для малолетних преступников. Пойми, у
зэка-малолетки стимул есть. Бывает, самый отпетый двоечник, на него в обычной школе
уж давно рукой махнули, а в зэковке в отличники выходит, потому как стимул. Будешь
хорошо учиться, скорее на волю выйдешь. Понимаешь, система очков. За отстающего
всему отделению очки сбавляют. А нет очков – свиданки с родителями нет, посылок с
воли нет, всяких зэковских блат. Вот все отделение на двоечника и давит: исправляй
двойку, сука, а не то по стенке размажем.
– А дисциплина? Небось содом?
– Никакого тебе содому. А борзанет3 кто – пиши докладкую: такого-то прошу суток на
десять определить в дисциплинарный изолятор, дизо называется. Бетонный пол, холод
собачий, а чуть борзанешь, цырики4 и врезать могут, у них не задержится. Из дизо зэк
приходит притихший, бледный. Отогреется, руку тянет: «Спросите, гражданин учитель».
Пойми, в каждом деле стимул нужен.
– Ну а классное руководство?
– За тобой, разумеется, класс закрепят: заполнишь журнал, проведешь беседу. Но, вопервых, класс не то что в обычной школе: всего десять-пятнадцать рыл, разве что
накануне амнистии под завязку набьется. Но в основном с ними лейтенант-воспитатель
занимается. Он тебе их приведет и уведет. Полный порядок.
– Так ведь это ж педагогический рай!
– А ты думал. Я ведь самого главного еще не сказал: у нас двадцатипятипроцентная
надбавка, плата за страх вроде, но страха-то никакого нет. Из зэковки учителей на пенсию
не выгнать, зубами за место держатся.
Меня взяли…
Вот шрамами изрезаны,
Вбивают гвозди-взгляды,
Как будто в масках цезарей
На школьном маскараде,
С фамильями нашитыми
1
Чувак – парень.
2
Жмурик – труп.
3
Борзеть – наглеть.
4
Цырик – контролер, тюремный надзиратель, сержант или солдат войск МВД.
На зэковских ХБ,
Идут ребята битые.
И холодно тебе…
Идут, стучат бахилами.
Такие, брат, дела.
А может, книжность хилая
Все это наплела?
Про взгляды и про лица
Мальчишек-колонистов?
Скажи мне, что таится
За этим лбом костистым,
За этою нашивкою
На зэковском бушлате?
– Отряд, поздороваться! Три-четыре!
– З-з-з-драсьте!
За городом, среди болотистого мелколесья, средь дымных труб заводских затерялась ВТК
– воспитательно-трудовая колония. По разбитому бездорожью, утопая в жидкой грязи,
брел я мимо смрадных дымящих свалок к вратам «педагогического рая», окруженного
трехметровым железобетонным забором. А заборов всего шесть. Да проволока-путанка,
да сигнализация, да овчарки-звери меж двух заборов срединных днем и ночью пробежку
делают.
– Ну как там на воле, за шестью заборами? – спросит иной зэк.
– Да все по-прежнему.
Скажет и осечется. Фуганков5 забоится.
Здесь все как в черно-белом фильме, что в сельском клубе показывают: грязен экран, сбит
фокус, киношник пьян. Два серых четырехэтажных, рыхлой кладки здания. В них общаги
отрядные, школа да ПТУ (профессионально-техническое училище). Поодаль – столовка
одноэтажная под шифером, клуб да цеха: в них зэки игрушки срабатывают. Стройка,
видать, недавно кончена: всюду из земли арматурины стальные торчат, железобетонные
перекрытия, трубы. А средь хаоса этого – зэки, в серых ХБ выцветших (пиджак и брюки),
в сапогах керзянках, на стриженых головах пилотки, на кармане нагрудном – ленточка с
фамилией, чтоб сразу видно было, на кого за нарушение бумагу строчить. Сидят
отрядами, как галки серые. А кто пройдет из вольных, вскочат, пилотки сорвут:
– Отряд, поздороваться! – гаркнет бугор6. – Три-четыре!
– Здрасьте! – гаркнут не в лад зэки.
Странная, ей-Богу, процедура. Идешь по зоне – все шесть отрядов тебя обгаркивают.
– Для порядка нужно, – объясняет замполит. – Дисциплинирует.
Бывало, когда отряды вот так во дворе сидят, и ходить-то по зоне не хочется. Все
норовишь сторонкой прошмыгнуть, незаметно.
Через неделю – в школу. Пацаны не так чтоб очень жаждут. А все в порядок войдет. А то
слоняется зэк после работы, курит до одурения, дремлет. Уж больно медленно время
тянется. В школе время быстро летит, да и учитель, глядишь, чего-нибудь интересное
скажет. В неволе человек торопит время.
Пока уроки не начались, директор, Электрон Донатович (тоже имячко родители
придумали), прикомандировал ко мне двух пацанов – мелкую всякую работу делать:
столы железными угольниками закрепить, «классные уголки» подвесить, рамы оконные
5
6
Фуганок – тюремный доносчик.
Бугор – активист, командир отряда, отделения.
намертво к подоконникам приколотить, чтоб зэки не отпирали, на волю не глазели. Все в
этой школе, как в обычной, вот только решетки железные на окнах, стекла, что на волю
глядят, белой несмываемой краской замазаны. И вот еще что: все в школе ребята быстро и
споро делают, что ни скажи. И время в работе быстро летит, и поощрение заслужить
можно.
А поощрение – оно здесь в зачет.
На одного моего помощника я обратил внимание: уж больно ловко шурупы отверткой
заворачивает, молотком бьет без промашки. Сам квадратный, упористый, без пошатки.
Лицо простое, будто плотницким инструментом рублено. На ленточке аккуратными
круглыми буковками – «Иванков Коля».
– А как сюда попал, Коля?
–Разрешите перекурить, гражданин учитель?
– Кури.
– Пскопцкие мы, скобари. Под Питером всего год жили. Матка у меня не родная, злая
больно. Вот и убег из дома. На хлебозавод грузчиком пошел. Стащили с дружком ружье
по пьяному делу. А там, вокруг хлебозавода – ограда да сторожевая будка застекленная.
Друг мне и скажи: «Хошь нá спор, а в будку не стрельнешь, слабо тебе». – «Не слабо», –
говорю. – «Нет, слабо». Ну, долбанул из двух стволов. А там бабка-сторожиха. Царство ей
небесное.
***
Неужто Муза не посмеет
Войти в бетонный теремок,
Где небо – в клетку и замок
Мизинцем открывать умеют,
Где лязгает стальная дверь
На электрических запорах,
И даже днем матерый зверь
Прогуливается меж заборов?
Как хорошо, что ты ему
Невидима. Вот входишь робко
Сквозь все бетонные коробки
Со мною об руку в тюрьму,
В пределы детской ВТК.
Сюда привел нас путь окольный,
Я буду здесь учитель школьный,
А ты передохни пока,
Вглядись внимательно, до боли
В холодные немые лица.
Звенит звонок в тюремной школе,
Как и повсюду, от границы
И до границы, школьный день
Вступает в класс с букетом ярким,
И пограничная овчарка
Бежит на поводке, как тень.
ТЮРЕМНЫЕ ТИПЫ
Володя – бугор. Гордая жестокость в глазах. За малейшее неповиновение хватает чухана7
железными пальцами за уши. Резкий рывок, удар коленом снизу. Нос несчастного чухана
расплющен. Но неповиновение – редкость. Поведет Володя бровью – чухан, стуча
керзянками, бежит за ведром и шваброй.
Луговской – вор-философ. Уроки в девятом Б напоминают турнир, на котором Володя
выбивает меня из седла.
– А помните, гражданин учитель, текст, который Емелька Пугачев Гриневу говорит:
Скорешились это Орел и Ворон-птица. – «Здорово, Орел». – «Здорово, Ворон-птица». –
«А скажи мне, Ворон-птица, отчего ты живешь на свете триста лет, а я – тридцать лет и
три года?» – «А потому, что ты, фраер жеваный, пьешь живую кровь, а я всякую падлу
клюю». И решил орел питаться мертвечиною. Клюнул раз, клюнул другой, да и говорит:
«Нет, я буду лучше тридцать лет пить живую кровь, чем триста лет всякую падлу
клевать».
– Так вот оно что…
– Не перебивайте, гражданин учитель. Будет и вам слово дадено. Вот мне говорят: будь
рабочим, труд украшает. Обхохочешься. Едет это утром работяга, морда сизая с перепою.
Горб гнет за сто пятьдесят, отпуск – две недели. А я подломлю магазин да в Крым на все
лето. Гуляй, Гаврила, по буфету. Халдеи8 ресторанные предо мной на цырлах. А вас в
ресторан-то и не пустят. Для вас – все места заняты. А меня пустят. А чуть что, я из
новенького портмоне – червонец хрустящий, поплюю да на лоб швейцару. Куда денется?
Король тот, у кого в кармане…
Что мне противопоставить ему? Мертвые слова из газетной передовицы? Нагорную
проповедь Христа? Володя Луговской твердо усвоил: честный человек в нашей стране
остается в дураках. Если ты честен, живи в коммуналке на свою сотню (мы живы потому,
что еще не умерли), а торгаш и прохиндей даст кому следует на лапу, купит кооператив и
пойдет увешивать потолки хрустальными люстрами.
У тебя есть принципы – так ходи в скороходовских говнодавах, в унылых портках
фабрики «Большевичка», а блатмейстер, работник ОБХСС, генеральский сынок, дочь
партийного чиновника – будут гулять в джинсе и дубленках, купленных в спецмагазине
или добытых через заднепроходное отверстие торговли.
Ты человек с умом и сердцем – так прозябай же безвестным клерком в НИИ, наживай
высокое внутричерепное давление за школьными тетрадками, обходи стороной ресторан,
в котором гуляет нынче обнаглевший Смердяков. Ведь именно ему, лакею и хаму, отдана
на откуп вся сфера обслуживания, на откуп корпорации воров.
– А не лучше ли тебе, Володя, переквалифицироваться в бармены?
– Лучше-то оно лучше, да за место бармена больно много нынче на лапу требуют. Вору за
один-то раз и не заработать.
…Через пару лет я встретил очень похожего на Володю парня за стойкой таллиннского
Мюнди-бара. Бармен был его двойник. А может, это и был Володя, ставший за эти годы
еще умнее. Глупец, зачем подламывать магазины, когда можно просто чуть-чуть
недоливать в коктейли.
Ведь именно он, бармен, коллекционер дорогих книг и картин, друг эстрадных певцов,
«почетный гражданин кулис», стал нынче героем времени. Да и само слово бармен
окрашено в барственно-бархатные тона.
Володя – вор с нахрапом, вор с философией. Иное дело – Сережа. В шестнадцать лет
овладела Сережей Стручковым тяга к скитаниям, охота к перемене мест. Родители у
7
8
Чухан – униженный, забитый малолетка-зэка.
Халдей – официант.
Сережи непьющие. Бабушка заботлива до навязчивости. По пятам за единственным
внуком ходила. А все ж сбежал, подорвал, рванул когти. По первости милиция
возвернула. А уж когда второй раз рванул, целый год искали. А через год бумага из
тюрьмы следственной пришла.
Тут есть психологическое объяснение – «реакция эмансипации», свойственная многим
подросткам: нежелание быть под контролем, нести обязанности. Побег – как выход – путь
к легкой, полной приключений жизни. И стал Сережа вором-гастролером.
– А у меня бабушка ключик под резиновый коврик клала, ну, знаете, коврик такой у
входа. Как-то поехал я в новый микрорайон, стал ключик под ковриком искать и,
представьте, нашел. Дверь отпираю, а там вазочка фарфоровая на буфете, а в вазочке – сто
пятьдесят рублей. Деньги в карман, дверь на замок, ключик – под коврик, и в Ялту.
– И что ж, целый год вот так и странствовал?
– Целый год. Интересно было.
– Так у тебя небось за целый-то год и почерк свой выработался?
– А я все по первым этажам, выше не поднимался. Дверь изнутри запру, на кухне окно
растворю, чтоб в случае чего рвануть, холодильник распахну, поем, а то и выпью.
–
Ну
а
деньги?
– Уж я знал примерно, где люди деньги держат: в вазочках, в чайниках всяких, на полках
кухонных, а то в шкафах платяных, под бельем, в ящиках выдвижных. Однажды пятьсот
взял. Подломлю квартирку – и на вокзал. Билет – только в спальный вагон. Одежда на мне
фирмá, портфель – типа дипломат.
– Ловко же ты, однако.
– Как-то дверь отпираю, а там мужик сильно поддатый на диване лежит. Глаза на меня
вылупил: «Ты кто?» – «А ты что ж, керя, друзей не признаешь? Ведь пили вместе». – «Нуну». И заснул керя. А попался по-глупому. В одном купе с девушкой такой симпатичной
еду, только она вышла, я шасть к сумочке, сто пятьдесят рэ в карман кладу. Это уж у меня
болезнь такая выработалась воровская. А девушка (она как предчувствовала) вошла – и к
сумочке. «Верни деньги», – «Не брал». – «Верни деньги». Мне б, дураку, сразу и вернуть.
Мол, извините, бес попутал. А я уперся. Не брал, и все тут. Девушка – к проводнику,
проводник – к бригадиру, бригадир – к ментам9. А поезд как раз к Таллинну подходит.
Меня и повязали.
Худо Сереже в тюрьме: осунулся, пожелтел, не принимает душа хряпы тюремной. Да и
пацаны невзлюбили: мамкин сын.
Принес мне тетрадку стихов:
– Как будет ваше мнение?
Война, блокадный Ленинград,
И по занесенным проспектам,
Где, опрокинувшись, лежат трамваи,
Идет народ на Невку за водой,
Кто с ведрами, кто просто с миской.
Шли за водой, за пайкою стояли.
Но разве мог помочь блокадный хлеб,
Сто двадцать пять блокадных граммов,
Но город жил и жил тогда
Своей кипучей жизнью.
Там Шостакович написал
Симфонию свою седьмую
И первый раз исполнил там ее.
И на концерт к нему пришли
9
Мент – милиционер.
Все, кто ходить еще умели… и так далее.
Стихи как стихи. Много таких зэки по тюрьмам сочиняют. Что это, стремление
«идейность показать»? А вдруг учтут, срок скостят? Нет, Сережа знает: УДО (условнодосрочное освобождение) не в моей власти. Он и в самом деле просто пришел к
«гражданину учителю» мнение услышать.
– Сережа, вот ты воспеваешь ленинградцев. Но ведь именно их, тех самых ленинградцев
или их детей, ты и обворовывал. Неужели тебе это в голову не приходило?
– Не приходило.
– А тебе не приходило в голову, что украденные тобою часы, возможно, память о
погибшем на фронте отце (в судебном протоколе речь шла о старинных часах-луковице,
похищенных Стручковым)?
– Нет, не приходило в голову…
«Сознательно и разумно делать добро я могу только тогда, – писал Владимир Соловьев, –
когда верю в добро, в его объективное, самостоятельное значение в мире, то есть другими
словами, верю в нравственный порядок. А там, где таковой веры нет, там и возникает
«шаткость понятий», – принцип «все дозволено».
Но ведь сказано у Апостола:
«…ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея
закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о
чем свидетельствуют совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна
другую» (Рим. 2, 14-15).
Несомненно, что в Сережином сердце «дело закона … написано». Но отчего же тогда
молчат в нем «совесть и мысли»?
Видимо, дело в том, что, внимая с младых лет проповеди о высоких идеалах, о
«моральных принципах строителя коммунизма», Сережа наблюдал в действительности
попрание всех и всяческих принципов.
«Никакие проповеди, – утверждал Лев Толстой, – не освободят детей от бессознательного,
безнравственного внушения». Не в том ли причина двойного бытия Сережи Стручкова,
вора-гастролера, воспевшего белым стихом подвиг блокадного Ленинграда?
Просматривая следственные документы, я обратил внимание на значительную группу
заключенных, которых на скамью подсудимых привела непомерная агрессивность. Они
объявили войну всем. Тюрьма для них – лишь вынужденное перемирие, пленение посреди
объявленной ими войны. Есть люди, как тигры, жаждущие испить крови.
Володя Житков на тигра не похож. Он добродушен. В отделении у него – все свои,
вологодские. Володя – бугор над ними. У вологодских все по справедливости: слабых не
обижать, кусков друг у друга не вырывать. Но отчего у этого могучего добродушного
парня обнаруживается на воле звериная агрессивность? Вот, прикусив кончик языка,
пишет он школьное свое сочинение.
ЧТО ПРИВЕЛО МЕНЯ В ВТК?
Родился я в 1958 году в городе Вологде. Семья у нас состоит из четырех человек. Это
отец, мать, сестра и я. Когда мне исполнилось восемь лет, я пошел учиться играть в
хоккей, в команду «Чайка». Учился в школе сначала нормально, пока по-настоящему не
стал увлекаться хоккеем. Я забросил учебу. Придя из школы, бросал портфель в угол,
брал коньки и клюшку, бежал на стадион. Учителя стали вызывать мать. Когда мать
приходила из школы, сразу начинала кричать на меня, хватала веревку, но это не
помогало, а наоборот злило. Во мне стала копиться злоба. Я вредил учителям как мог.
Почти каждую неделю мать бегала в школу по вызову учителей. Чтобы не ругаться с
учителями, я стал прогуливать уроки. Так и началась моя блатная жизнь. Меня все время
тянуло драться. И мне было все равно, кому достанется, – ему или мне. В седьмом классе
я начал курить.
Как-то я разругался со своей девчонкой. Пошел в магазин, купил две бутылки красного
вина, выпил и пошел на танцы. У нас кончилось курево, а рядом проходил парень лет
двадцати шести. Он был выпивши. Я у него культурно попросил одну сигарету. Он
остановился, посмеялся, кинул в меня окурок, плюнул и пошел. Меня это взбудоражило.
Я сказал ребятам, чтобы они оставались на месте, а сам побежал за парнем. Я догнал его и
спросил: что, блатуешь? А он сказал, чтоб я отошел, не то он мне заедет по роже. И мы с
ним стали драться. Я сшиб его, прыгнул на него. И в этот момент мне что-то воткнулось в
руку выше локтя, но в горячке я не обратил внимания. После я почувствовал еще один
острый удар под правую лопатку. Меня взяла сумасшедшая злость, и я ему расплющил
все лицо. После прибежали наши ребята и стащили меня с него. Я попал с больницу.
Вскоре у меня эти раны загноились, и я терпел ужасную боль, которой раньше никогда не
знал. Мне сделали операцию, прочистили кость, и вскоре я вышел из больницы. Я
поклялся себе, что отомщу любому при первой же драке. И когда у меня была эта первая
драка, я молотил, как зверь. Мне казалось, что у меня глаза налились кровью. И вот –
последняя драка, за которую я получил срок.
Праздник 7-го ноября мы встречали у меня дома: купили вина, мать сделала закуску. Мой
друг пришел ко мне с девчонкой. Мы выпили, стали слушать магнитофон. Посмотрели
телевизор, опять выпили. Моя девчонка позвала нас на улицу. Но мы отказались. Она
выбежала на улицу, я разозлился, схватил нож и бросился за ней. За мной побежали друг и
его девчонка. Но все улеглось, и мы пошли гулять. Все прохожие были пьяные. Пока мы
шли по берегу, подрались два раза. Во мне все клокотало. Когда мы услышали
матерщину, блатные слова и увидели, что к нашим девчонкам лезут два парня. Мы
подбежали, парни стали матюгать нас. Тогда я одному врезал в торец. Он упал и
отрубился. Его друг хотел стукнуть меня, но я уклонился и врезал ему. Он замахнулся и
опять промазал. Меня трясло от злости, я нанес сразу несколько ударов. Он побежал.
Тогда я достал нож и кинулся за ним. На ходу я задел его ножом. Он споткнулся. На лету
я еще ударил его. Разъяренный, я отошел от него. Навстречу нам шел пьяный парень.
Вдруг он приподнял у моей девчонки юбку и пошел своей дорогой. В два прыжка я догнал
его и вырубил с одного удара. Вдруг я увидел, как от дороги бегут еще двое. Видно, его
дружки. Я не знаю, откуда взялись силы: первого бежавшего я сшиб сразу, я их метелил,
как мог. Друг не отставал от меня. Вдруг мне прыгнул кто-то на спину. Ударом под дых я
сбил его, но он поднялся и ринулся на меня. Тогда я достал нож и ударил его. В этот же
вечер меня взяла милиция. Сидя здесь, я часто думаю: как буду жить, когда выйду на
волю. Я чувствую в себе эту ужасную, лютую злобу. Значит, моим преступлениям не
будет конца и предела.
Пьяные вологодские джунгли, по которым мечутся двуногие существа, утратившие
нравственные ориентиры.
«Специфически подростковые поведенческие реакции», – скажет психиатр. Все это в
последнее время получило название «делинквентное поведение» (от латинского слова
delinquens – совершающий проступок).
Зигмунд Фрейд утверждал, что каждому индивиду в любой общественной системе
присущи антисоциальные тенденции.
«Современное насилие, – пишет английский теоретик Г.Вильсон, – это в подавляющем
большинстве случаев форма невротического протеста личности против различного рода
давящих на нас стрессовых фактов и условий социальной жизни, в которой ей часто
бывает трудно адаптироваться»10.
А что думают на сей счет марксисты? Они считают, что опыт социализма полностью
подтвердил предвидение Маркса о том, что общественная собственность на средства
производства не только делает невозможной эксплуатацию человека человеком, но и
послужит основой ликвидации всех антагонизмов и конфликтов между обществом и
личностью. Согласно марксистскому учению, человек, создавая материальную и
духовную основу своего бытия, в конечном счете является творцом самого себя. Этакая
сюрреалистическая Глина получается: с одной стороны, Глина кладет кирпичи в
основание будущего коммунистического общества, с другой, – из себя самой
«безантагонистическое», идеальное существо лепит. Итак – общественная собственность
как основа ликвидации любого антагонизма и всех конфликтов… И это-де полностью
подтверждает опыт социализма.
Но вот из сочинения ученика десятого А класса Сергея Ц.:
Это было 7-го ноября. Вина у нас было много. Я не сдержался, чтоб не напиться до точки.
Меня свели домой и уложили спать, но я ушел и по дороге к клубу избил двух мужиков.
Меня связали и вновь уложили спать. Но я пришел в буйное состояние. Мне удалось
развязать руки и ноги. Я схватил первое, что попалось под руку. Это был утюг. И я пошел
с утюгом в центр города. По рассказам людей, которые видели меня, я наводил на
окружающих ужас. На мне была белая рубаха, измазанная в крови и грязи, непомерно
длинные волосы были растрепаны. В руках был утюг. Ко мне боялись подойти. Увидев
милиционеров, я пришел в дикую ярость. Милиция предложила отдать утюг, но я ответил
сокрушительными матюгами. Когда они хотели взять меня силой, я ударил одного мента
утюгом по спине. К счастью, это был мой сосед. Он не возбудил уголовного дела. Меня
доставили в вытрезвитель, а затем дали десять суток. Я понимал, что рано или поздно
сяду. И я сел после очередной кровавой драки. Мне припомнили все мои подвиги.
ВТК – это волчья стая, здесь нужно иметь волчьи зубы. Когда я пришел в зону, в первый
же день «старички» сняли с меня новый зэковский костюм ХБ и новые сапоги, дали мне
все старое. С первого же дня я понял: в этом обществе нужен сильный кулак и не только в
зоне, но и за ее пределами. И постепенно я тоже начал борзеть. Иначе ведь нельзя: или ты
опускай, или тебя опустят, то есть зачуханят. В колонии каждый думает только о себе.
Теперь я и сам «старичок». А кто борзанет, того в толчок головой и по почкам. Кто
сильней, на того смотрят с уважением. И еще хитрость нужна. За шесть месяцев моего
пребывания в колонии я не схватил ни одного постановления11, то есть вроде бы режим не
нарушал, хотя за проделки мог бы каждый день сидеть в дизо. Я стараюсь держаться
ювелирной работы. Выйдя на волю, я буду пить водку и бить рожи, но делать это буду без
свидетелей: многому меня научила тюрьма.
Советская пропаганда называет общество США – обществом насилия. Возможно, это и
справедливо. Советскую страну с неменьшим основанием можно назвать так же.
«Но что же это за общество, состоящее из безликих тварей, из нравственных нулей? Будет
ли это во всяком случае общество человеческое? В чем будет заключаться и откуда
возьмется его достоинство, внутренняя ценность его существования, и какой силой оно
будет держаться?» – вопрошает Владимир Соловьев.
10
«20th Century». London, 1965, vol. 173, nr. 1024. p.25.
Постановление – документ, составляющийся на каждое нарушение режима
колонии.
11
Только силою страха, силой тоталитарного подавления. Символ этого общества посреди
Петербурга, на площади стоит – тысячетонный гранитный монолит, не закрепленный на
постаменте, держащийся исключительно силой своей чудовищной тяжести. Как только
перестанет давить – рухнет. Силой подавления и насилия держится советский режим.
Детские души заболевают действительностью своей Эпохи.
Где-то на картине Дали или Босха видел я такое ухо, распухшее от постоянных побоев,
как бы вывернутое наизнанку, громадное ухо Изи А.
Конец урокам. На неосвещенных бетонных лестницах – цоканье подкованных керзянок,
сопенье пропахшего мускусом стада немытых самцов, рвущихся к пище.
Вдруг острый неожиданный вскрик:
– Джида.
Это избивают на бегу еврея Изю.
– Вчера опять Изю избили, – говорит толстая добродушная математичка. – Места живого
нет. Надо б его в другой отряд перевести.
…Странное дело: почему-то антипатию у зэков-малолеток возбуждает хилый Изя и не
вызывает Миша Шапиро – подросток с шеей биндюжника и чугунными татуированными
кулаками, «сделавший зиц»12 за пьяную драку.
– Изя, а как ты «сделал зиц»?
– Да поехали с ребятами в Зеленогорск, ларек подломили. Еврею сюда попадать не надо, –
говорит Изя, трогая расплющенное ухо.
Но Изя, оказывается, даже и не совсем еврей: мать у него русская, с отцом давно не живет.
А все одно – пацаны смотрят на Изю глазами антисемитов: чужак. Изя хил, робок, картав.
А Шапиро – свой. Хоть еврей, а хороший. Да и евреем его никто называть не станет:
Шапиро только раз врежет, всю жизнь потом на лекарства работать будешь.
Я не пишу научного трактата, не составляю «менделеевской таблицы» тюремных типов. Я
просто всматриваюсь в их лица, вчитываюсь в бумаги. И за каждой судьбой видится мне
загнанная вглубь проблема нашего больного общества.
Вадик Климов – красивый, мягкий, интеллигентный, не утративший в тюрьме детского
румянца. Тюремная роба сидит на нем ладно. На зеленой чистенькой ленточке ровными
буковками фамилия выписана. Любит читать стихи: на воле занимался в студии
художественного слова. Выйдет к доске, читает артистично, профессионально.
Я приносил в класс стихи Баратынского, Цветаевой, Кушнера. Вадик, предварительно
подготовившись, «исполнил». Мне казалось, зэки понимают поэзию. Скорей всего, то
было просто проявлением уважения к «артисту».
Но главным увлечением Вадика было не художественное слово, а воровские рейды по
интуристским автобусам.
– И как тебе это только удавалось?
– Главное – дверь отчинить. Кент13 у меня был квалификатор14.
– Ну и как же?
– А все проще, чем вы думаете. Делаю финт ушами. Финны в ресторан – я в автобус. На
плече сумка «Адидас», бросаю в сумку фотоаппараты, зажигалки, шмотье. Все, что
нравится.
– И не боялся?
12
Сделать зиц – сесть в тюрьму, попасть в заключение.
Кент – друг.
14
Квалификатор – специалист, мастер высокого класса.
13
– А чего бояться-то. Мент появится, я – ноги на подлокотник, ногти пилочкой
подпиливаю. Мент меня за интуриста принимает. На мне ж все фирма.
Вадик погорел на великодушии. После очередного «финта ушами» стал щедрой рукой
одарять дружков дорогими зажигалками, шмотьем. Заинтересовались.
Климов и Глебов – друзья. Водой не разольешь. За одной партой сидят, на переменах – по
коридору в обнимку. И чего, кажется, у пацанов общего?
Только однажды все неожиданно разъяснилось. Ночью, когда воспитатели разошлись,
отряд уличил друзей в гомосексуализме. На месте преступления застуканы были. Надо
заметить: зэка-малолетки педерастов терпеть не могут, хотя явление это на зонах
распространенное.
Отряд совершил самосуд. Человек пять по большой нужде в гальюне на унитаз сходили.
Преступников – головой в дерьмо и по почкам.
Подсудимых и судей утром в дизо определили. Дело замяли, вскоре Климов и Глебов по
амнистии ушли. Многих тогда к тридцатилетию Победы отпустили. Только этак месяцев
через шесть привели нас на семинар в Кресты, тюрьму следственную. Гляжу: из камеры,
из железной кормушки, – два знакомых рыла выглядывают:
– Здрасьте, гражданин учитель!
– Мать честная! Климов и Глебов!
– По второй ходке загремели, гражданин учитель!
И смеются, смеются, будто счастью своему радуются. У румяного Климова засос на шее
цветет…
Педерастов на зоне немало.
– Гулять в обнимку по коридорам запрещается! – объявляет по радио Электорон.
А они все ж гуляют. То и дело слышишь в учительской:
– Вчера Иванова с Сидоровым на темной лестнице застукали.
– А Фоменко с Кузнецовым за классным шкафом запретной любви предавались.
Видимо, это явление «преходящего подросткового гомосексуализма». Как утверждают
сексологи, «сексуальное развитие подростков отличается чрезвычайной неустойчивостью
и легко может приблизиться к патологическим формам»15.
За неимением чистого источника, подросток черпает из грязных: заборных надписей,
туалетных откровений, нелепейших изустных преданий.
…Среди зэковской братии особый интерес представляют угонщики автомобилей.
Глядишь на иного: и умен, и начитан, совсем на преступника не смахивает, а у него три,
четыре, пять угонов.
Автомобиль – это «престижно». Бармен, «халдей», мясник, знаменитый футболист – все
имеют «тачки». Герой, которому стремится подражать современный подросток, –
автомобилизирован. Угон автомобиля – очень распространенное среди подростков
преступление.
– Ведь далеко все равно не уедешь. Ну, для чего, спрашивается, угнал?
– А чтоб покататься.
А может быть, и в самом деле подросток по природе своей – стихийный экзистенциалист,
и предел его упований – до конца безрассудный, рискованный, авантюристический
поступок? Ведь он, подросток, склонен к действиям без надежды, у него моральное
недоверие ко всякого рода рациональным увещеваниям.
Угоняют не только легковые автомобили. Угоняют грузовики, мотоциклы, заводские
электрокары, даже трактора угоняют. Да будь у них только возможность, они бы и танк
угнали, пикирующий бомбардировщик, подводную лодку!
15
А.Е. Личко. «Психопатии и акцентуации характера у подростков». Ленинград,
1974, с.42.
Мне как новичку показали тоненького, чистенького, очень домашнего по виду мальчика,
который, угоняя грузовик, «троих сильно поддатых мужиков по шоссе размазал». Кто-то
улегся спать на шоссе, кто-то кого-то поднимал. А тут налетел Олежка на угоняемом
«Зиле» – три трупа.
Всякие типы ребят встречаются среди угонщиков: домашние и полубеспризорники,
слабохарактерные и крутые, но все они в откровенном разговоре отказываются считать
угон (ежели без последствий) преступлением.
Из сочинения ученика восьмого В класса Сергея Д.
Я предложил моему другу Олегу съездить на танцы в Зеленогорск. Мы сильно выпили. На
танцплощадке я встретил знакомую девушку, с которой полтора года гулял, а если ктонибудь говорил о ней плохо, ломал тому рога. Она знала, что я работал в доме отдыха
«Архитектор». Я говорил ей – работаю шофером. Я ее обманывал, конечно. Она с
подругами жила в Сестрорецке, и они опоздали на последний автобус. Тогда я сказал,
чтобы они меня подождали, а сам побежал в гараж. Я не владел собой. Из гаража дома
отдыха «Архитектор» я угнал машину ГАЗ-51 и подъехал на ней к танцевальному
павильону. Они сели в машину, а я, не понимая, что подвергаю их жизни опасности, повез
их в Сестрорецк. До Сестрорецка мы доехали без приключений. Когда я возвращался в
Зеленогорск, в зеркало я увидел, что мне на хвост сел «Москвич» автоинспекции. Я начал
удирать. Километров пятнадцать «Москвич» сидел у меня на хвосте. Я повернул вправо,
переехал через железнодорожный переезд, поехал по лесной дороге от поселка Репино в
поселок Комарово. На сорок третьем километре дороги я на повороте не справился с
управлением и совершил наезд на осветительный столб, чем нанес ущерб электросетьевой
конторе «Ленсвет» на сумму 146 рублей 42 копейки.
Средь мелкой воровской плотвы есть рыбы и покрупнее. Такие не станут подламывать
ларьки, по квартирам малогабаритным «шмонать», легковушки угонять. Они особь статья,
они одержимы, отравлены сребролюбием.
– Ну, дам я вам, к примеру, пятьдесят рублей. Скажу: бутылку водки в зону пронесите. Не
пронесете? Даю пятьсот. Ах, вы честный человек? Даю пять тысяч. Ведь задумаетесь? Ну,
положа руку на сердце? Так дело, значит, лишь в сумме? Только не рассказывайте о
Настасье Филипповне, которая сто тысяч в огонь бросила. Вам когда-нибудь приходилось
идти по Невскому, чтоб в каждом кармане по тыще? Очень приятно. Опустишь руку в
карман и похрустываешь. Помните, у Шекспира сказано: хочешь ты гулять по свету,
впереди кати монету.
– Неужели, Юра, ты в самом деле не веришь, что есть на свете убеждения, принципы,
совесть, ценности, не имеющие цены?
– Только не надо, гражданин учитель, про Павлика Корчагина и Юрика Гагарина. Не
будем лапшу на уши вешать. Может, где-то и есть эти ваши «не имеющие цены»
ценности, только где-то далеко, а вы вблизи покажите.
…Я мог бы назвать ему этих людей, преодолевших страх, вступившихся за попранное
человеческое достоинство, за право открыто и честно высказывать свои мысли. За мое
право, Юра, сказать тебе открыто и честно все, что я думаю о нашей чудовищной жизни,
растлившей тебя в твои шестнадцать лет. Я мог бы назвать тебе носителей подлинных
нравственных ценностей. Они идут сегодня на позорище неправого суда, в мордовскую
тюрьму, в изгнание. Их честные имена обливает грязью лживая пресса. Но их имена
внушают надежду, что когда-нибудь учитель явится в класс без кляпа во рту, что между
учителем и учеником не будет стоять тень КГБ, тень опера Ганина.
Из сочинения ученика десятого класса Б Юрия П.
Поначалу я не знал, куда применить свою голову. Потом от своего приятеля узнал: можно
здорово заработать на продаже икон. Я задумался, стал искать связь с такими людьми. И
нашел. Это был молодой человек, который имеет все, что желает иметь человек за деньги.
Интеллигентный, образованный, он восхитил меня. Я ему доверил судьбу. Он научил
меня «читать икону», понимать антиквариат. И вот – первая удача. Я был на высоте. «Как
это просто, – думал я, – съездил, похитил иконы из храма, имеешь деньги каких никогда в
руках не держал». Потом одна удача за другой, и все деньги, деньги. Я добился, чего
хотел. Тут бы и остановиться. Но «люди гибнут за металл». Меня поймали с иконами.
Шеф дал кому следует на лапу, и я получил условную меру наказания. И опять
«командировки». И деньги, деньги. Но я зарвался, оборзел и попался.
– А что будет дальше, когда отсидишь?
– Поступлю в Академию художеств, на искусствоведческий. Хочу стать коллекционером,
работать, как мой шеф.
– а примут в Академию?
– Куда денутся. Хочешь ты гулять по свету, впереди кати монету.
…У психиатров, изучающих патологические нарушения поведения подростков, это
явление называется «реакцией имитации». Она сказывается в стремлении подражать во
всем определенному лицу или образу. Заметим, что кумиром наиболее энергичных и
умных подростков стал нынче тип преуспевающего деляги. И не сам подросток выбрал
себе эту модель. Она продиктована ему всей нашей действительностью, в которой
утрачены нравственные ориентиры.
…Через два дня после объявления амнистии ко мне прискакал возбужденный Юра.
– Гражданин учитель, хочу тет-а-тет.
– В чем дело, Юра?
– Воспитатель два куска на лапу требует.
– Да подожди. Давай по порядку.
– Понимаете, чтоб по амнистии выйти, нужно с меня два постановления снять, а
воспитатель за каждое по тыще требует, знает, сука: «капуста» у меня на воле
припрятана16.
– Не знаю, право, чем тебе помочь. Нужно б с одним человеком поговорить, ему я
доверяю.
И я посоветовался с директором Электроном.
– Вымогателя можно бы уличить, – сказал Электрон, – ежели б оперчасть наша была
умной. К кому обратиться-то? К Коле Ганину обратиться? Обхохочешься.
У опера Коли Ганина сапоги тяжелые. Видимо, они у Коли на подушках воздушных.
Ходит Коля без стуку, как кот, и все глядит, глядит, головой вертит, будто щупом
саперным мины выискивает. Лицо у Коли «правильное», не обезображенное мыслью.
Говорит предложениями короткими, длинные у Коли не получаются.
– Сачкуешь, Попцов.
– Гражданин капитан, рука лопату не держит, – канючит жуковатый Попцов, – поломка в
суставе.
16
Здесь необходимо пояснение. Амнистия распространяется лишь на тех, у
кого нет к моменту вступления амнистии в силу ни одного нарушения режима.
На каждое нарушение составляется бумага – «постановление», которое и
следует снять, а не то «срок до звонка тяни». А снять «постановление» – это
уж от воспитателя зависит.
– Не держит, говоришь. А в моем гальюне серево застряло, поди убери.
Шесть раз пытался Коля в училище МВД поступить, да все непруха ему: по тридцатьсорок ошибок в сочинении. Но незримый дух Коли Ганина витает над головами
мальчишек, когда они пишут школьные свои сочинения.
– Гражданин учитель, вот я поведаю вам мысли, а вы их Коле Ганину потащите.
– Не потащит, гляди сам-то не зафугань.
«Фуганки» Коли Ганина в каждом классе сидят. Будешь фуганить, получишь УДО
(условно-досрочное освобождение). Вместо положенных трех годков полтора отсидишь.
Фуганки фуганят друг на дружку, на учителей, на директора школы, даже на офицероввоспитателей фуганят. Все известно Коле Ганину. И что у учительницы химии, когда
садится, трусы из-под платья видать, и что историк вчера с ребятами о половых
сношениях говорил. Все известно Коле. Да только всякий раз на толковищах начальник
колонии Буркин предупреждает:
– Оперативная обстановка в колонии напряженная. Просьба ко всем сотрудникам обо
всем подозрительном докладывать в оперчасть. Опять ножи в цехах точат. Это они на нас
с вами ножи точат.
***
… Серая, остро пахнущая пóтом толпа зэков в проходной. Цырики шмонают вовсю. Да
вора шмонай не шмонай, а все равно пронесет. Что захочет, то и пронесет: нож, пику,
шкворень железный.
В классе, на учительском столе, внушительных размеров автомобильная амфибия.
– Это вашему сыну ко дню рождения. Колеса и винт от батарейки работают. Сами в цеху
делаем.
То-то все расспрашивали хитрющие пацаны, есть ли у меня дети: сын или дочь? День
рождения когда?
– Спасибо, ребята, да не могу я принять, вы ж стащили.
– Вот чудак-человек, да все же тащат: и мастера тащат, и цырики. Чудак-человек.
– Нет, ребята, большое спасибо. Но не возьму.
– Обижаете, гражданин учитель.
…Цырики шмонают не только в проходной. Во втором отряде сорвали матрацы со
шконок17, а там арматурины стальные. Видно, собралась отрицаловка18 бугров мочить.
Отрицаловку из классов – в оперчасть: кому раскруткой19 пригрозили, кого в дизо, кому
объяснительную пишу. Главное – локализовать ЧП, чтоб до управления не дошло. А то –
беда.
Есть в зоне магазинчик маленький. Туда выпиской20 продукты завозят. Магазинчик тот в
бытность мою пацаны раз пять взламывали. И не для того, чтоб пожрать. А чтоб удаль
воровскую показать. Из любви к искусству взламывали. Школу подломили лишь
однажды. В дежурство мое вхожу в здание, а замки все отчинены, железная дверь в
учительскую вспорота, на рабочем столе географа доносчика Тереховки – графин, до
половины наполненный мочой, а рядом – громадный крендель дерьма.
– И к-к-куда т-т-только наша оперчасть смотрит! – возмущался на собрании Электрон,
чудовищно заикаясь. – Они ж там полдня работали, зэки.
17
Шконка – кровать.
Отрицаловка – зэки, не идущие на компромисс с начальством, тюремные
нигилисты.
19
Раскрутка – новый срок заключения, прибавляемый к старому за
преступление, совершенное в тюрьме.
20
Выписка – право зэка-малолетки раз в месяц выписывать себе продуктов на 9
руб. 50 коп.
18
– Не уважают они вас, учителей, – возражал с идиотски серьезным лицом Коля Ганин. –
Меня же вот не обокрали.
– Чугунная логика, черт возьми, – вскипел, позабыв о заикании, Электрон. – У меня, к
примеру, кошелек украли. Подхожу к милиционеру: помоги, говорю, а он-то мне: не
уважает тебя вор, не уважает, у меня вот не украл.
– А ты говоришь – советская власть. Вот те и власть. Рязанский парень Мишка Буркин в
подполковники вышел, в начальники колонии.
На правой руке у Буркина – якорек синий, такой же, как у пацанов. Лицо румяное, чистое,
красивое природной русской красотой. Хватит стаканюгу на сабантуе, да как рванет на
баяне. Но меру знает, себя блюдет, в открытую с бабами не путается. А их немало,
красоток, и в мед-, и в спецчасти, и в бухгалтерии, с ним любая не прочь. Могучий
хозяйственный мужик, вот кто он есть – Михал Михалыч Буркин.
Где-то на что-то кобылу выменял. Приставил к кобыле цырика:
– Кормить вдосталь, овсом и хлебом.
– Михал Михалыч, да на ейной спине выспаться можно, до чего раздобрела, – доложил
цырик к весне.
– Ну, давай, Петь, выводи.
Ребята расчистили, разметали за зоной луговину. Сам Михал Михалыч первую борозду
плугом провел.
– Но-о-о, родимая…
Солнце играет на золоченых погонах подполковничьих. Микула Селянинович да и только.
И пошла работа. Посадили целое поле картошки. Да что там картошка. Стали кирпичный
свинарник закладывать. А в зоне денно и нощно, сменяя друг друга, отряды работали:
расчищали, укладывали дерном будущее футбольное поле, поливали из шланга, чтоб
трава принялась. Трибуны для болельщиков всамделишние – железные, сварные –
поставили, ворота футбольные с сетками. Заборы покрасили, фасады заштукатурили,
переложили трубы теплотрассы, реконструировали цеха.
Любит Михал Михалыч, чтоб все собственноручно, собственнолично. И не то чтобы
любит; знает: сам не догляди – проку не будет.
– А чтой-то у вас в гальюне все позабивало?
Закатывает рукав мундирный, лезет в бачок.
– Гляди, они ж вам туда щепок понакидали, воде ходу нет. Глядеть надо.
– Да разве же за всем углядишь, – оправдывается краснорожий сантехник по прозвищу
Сутрапьян.
– Да где ж углядеть-то… Ты вон мурло-то зáлил с утра. Мать вашу, пьянь да ворье
кругом, хуже зэков, работать не с кем!
В стародавние времена быть бы Михал Михалычу сибирским промышленникоммиллионщиком иль волжским воротилой-купцом. А в колонии – что? Можно ведь в сад
эдемскй зону превратить, план производственный перекрывать, а одно-два ЧП – и кранты.
Не зачтутся тебе прежние-то заслуги.
Раз в неделю – читка приказов по управлению:
В Калужской ВТК – бунт. Захватили пацаны бульдозер (тоже умники, мать их туда,
додумались – бульдозер в зоне держать!), снесли к едрене фене все шесть заборов
тюремных. И вырвались отряды на волю. Пришлось войска МВД вызывать. Шесть
трупов.
А в Новосибирской колонии пацан злобу на школьного учителя затаил. Отточил
напильник в цеху да всадил ту пику педагогу промежду лопаток.
Нет, неспокойная это должность – быть начальником детской воспитательно-трудовой
колонии, не позавидуешь.
Пробрался как-то Коля Ганин в класс в своей шинели мышиной, уселся за последнюю
парту и головой вертит, высматривает. Явился Электрон. Бледен, вызвал опера:
– П-п-п-ока я здесь директором, сидеть на уроках не будешь.
Ох, не пройдет это Электрону, ох, не пройдет: припомнит ему Коля Ганин.
…И язык как-то не поворачивался называть Электрона администратором. Администратор
– это что-то отчужденное, враждебное. А с Электроном легко и просто. Электрон
строен.Волосы – два крыла русых. Походка летящая. По дороге в зону, где и грузовики-то
по ступицу в грязи утопали, Электрон умудрялся пройти, башмаков не запятнав.
– У н-н-нас в-в-ведь какое преимущество, – говорил Электрон, – если эти дурищи,
инспектора РОНО, и доберутся до проходной, их все равно не впустят: не положено.
Электрон – консультант по всем зэковским вопросам. Пять лет занимался психологией в
каком-то хитром институте, а диссертации не сделал: говорят – история вышла, пришлось
уйти. Вот уже десять лет все по школам-зэковкам.
У Электрона всегда идея.
– Завтра – «день сознательности». Дежурство учителей отменяется. За порядком следит
актив, – объявляет директор по радио.
И начинаются у мальчишек мечтания:
– А мы всем отделением закурим в классе…
– Вот уж отоспимся на уроках!
– Урюнин Петька, тащи гитару, рванешь под Володьку Высоцкого.
Признаться, мы, учителя, порядком в этот день трусили. Но ничего особого не
происходило. А ведь случись что, Ганин по головке не погладит.
Умел Электрон с ребятами, все-то они у него в кабинете возились. Там школьный
радиоузел располагался. Никакой пропажи из кабинета не было.
Каждую перемену музыка по динамикам мощным коридорным. Заявки сами пацаны
составляли. Особенно любила тюрьма песни Владимира Высоцкого.
Коньком Электроновым были диспуты. Сам разрабатывал методику, тематику,
проблематику.
– Диспут – это поэзия факта, – говорил Электрон.
Но «поэзии» не получалось. Припоминаю темы Электроновы: «ВТК – случайность или
закономерность», «ВТК – волчья стая, так ли это?», «Почему люди совершают
преступления?»
Диспуты не вытанцовывались. Ребята, да и сам Электрон, все ходили вокруг да около,
подлинные мысли свои сокровенные каждый про себя держал. Разговор, замешанный на
страхе, на недоверии, проходил как бы понарошку. Нет, видимо, и в самом деле, нельзя
заниматься истинным воспитанием, не находясь в полном согласии с правдой. Нельзя
проповедовать то, что не исповедуешь.
Часто Электрон впадал в тоску, запивал, неделями не являлся.
– А я ведь последний патрон истратил, – говорил в подпитии, имея в виду трех своих жен,
троих детей, на которых алименты выплачивал, бескарьерную жизнь свою. – Непрокый я
мужичонка, непрокый…
После очередной «депрессии» являлся безупречно отутюженный, выбритый, деятельный.
Он был блестящий историк. Учебников не признавал. На уроки приходил с томом
Ключевского, Сергея Соловьева, Карамзина. Увлекаясь, переставал заикаться. Преподавал
курс только до 1917 года. На этой дате история для него обрывалась. Будучи человеком
мягким, незлобивым, впадал в бешенство, завидев Колю Ганина. Явная и тайная война
меж ними не прекращалась.
Как-то стали вдруг пропадать из школы шкафы, зеркала, репродукции. Однажды исчезли
все динамики, во всех четырнадцати классах. Замки не отчинены, следов никаких:
сработано ловко.
Отчаянно заикаясь, клокоча гневом, метался Электрон по зоне в поисках школьного
имущества. Но, увы…
Он был твердо уверен: не без ведома Коли Ганина те налеты свершаются.
В последний год нашей совместной работы он все тосковал, уходил в эпикурейство:
– Возляжем на травы средь яств и собеседников-любомудров, – говаривал Электрон,
располагаясь на майской траве под кустиками в перерывах меж уроками, подальше от
постылых заборов тюремных. Он извлекал из портфеля пару бутылок вина, разливал по
стаканам, «ловил кайф». Правда, «собеседников-любомудров» было немного – всего-то я
один.
– Иные уходят в науки, – говорил Электрон, захмелев, – иные в искусства, а я вот
сопьюсь. Я так решил. Знаете стихи? Принадлежат греческому поэту Агафону. Мои
любимые:
Бездельем мы, как делом, занимаемся,
А делом, как бездельем, забавляемся…
Как верно, однако…
«ТЮРЕМНАЯ ПЕДАГОГИКА»
Но есть же и в тюрьме педагогика? И каковы, собственно, ее принципы? Если и есть, то
она напоминает «педагогику командиров» Макаренко. Она напоминает эту педагогику,
как скелет с истлевшими останками на костях напоминает живого когда-то человека.
– С активом надо работать, работать надо, – не устает повторять Буркин на собрании.
Опора на актив – главная заповедь тюремной педагогики. Есть даже теория,
терминология: лидер формальный, лидер неформальный и т.д.
Назначит воспитатель пацана командиром, а пацан не тянет. Вот и делает погоду в отряде
отрицаловка. Уйдут воспитатели к ночи, и начинает отрицаловка расправу чинить. Бугра
головой в толчок да по почкам. Бугор у отрицаловки на поводу. Отрицаловка жуковата:
все втихую делает. Вот она, отрицаловка, вернее, ее вождь, и есть лидер неформальный. А
бугор – лидер формальный. Задача воспитателя – углядеть крутого умного паренька и
заставить на себя работать. Тут, в сущности, сговор негласный: ты – мне, я – тебе. Ты мне
– порядок в отделении, в отряде, я тебе – УДО (условно-досрочное освобождение); кроме
того, всякие там привилегии: передачу с воли внеочередную, освобождение от школы,
мало ли еще что. Все, что в моих силах. Только чтоб порядок полный. Там, где
воспитатель не дурак, бугры вовсю стараются: шутка ли, УДО! Главное, чтобы бугры не
борзели. А то начнут мордовороты чужанам носы сворачивать.
Запомнился мне начальник отряда21. В учительской его называли Димочкой. Он был из
семьи старинных питерских учителей. Каким ветром к нам его занесло – неведомо…
Отличало его подчеркнуто вежливое отношение к ребятам. Самого затравленного и
униженного мальчишку по имени-отчеству называл:
– Что это вы, Анатолий Васильевич, режим нарушаете?
Скажет и молчит со значением. И это не было иезуитством, так как был Димочка в
высшей степени справедлив. Рукоприкладство в отряде запретил, за матерщину карал,
слабого зачуханить не дозволял, хотя это ему и не всегда удавалось. И уважали Димочку
ребята:
– Дмитрий Юрьевич – человек, слово держит. Не то что иные. К-к-козлы.
Умел Димочка и на место поставить зарвавшегося бугра, а то и сменить. Старался, чтоб
все коллегиально, на совете отряда решалось. А начнет отрицаловка борзеть, он ее
обезглавит, перетасует: кого в дизо, кого в другой отряд.
В ноябрьские петербургские сумерки, в перерывах между уроками, я приходил к нему в
отряд. У него книжка всегда редкая под рукой: Бехтерев, Выгодский, а то и Фрейд.
21
Начальник отряда – офицер МВД, которому подчинены 4 офицера (начальники
отделений). Они называются также и воспитателями.
– А почему бы вам, Дмитрий Юрьич, не заняться наукой? Какой материал, какая
статистика! Ведь даже эксперименты возможны.
– Статистика по принципу: чего изволите. А что касается экспериментов, прочитайте-ка
лучше вот это. – И он протянул мне книгу с пластмассовой закладкой: И.Губерман,
«Бехтерев».
«Поставлены были несколькими психологами удивительные в простоте своей
эксперименты. Воочию видел человек одно, а говорил под давлением единодушного
мнения окружающих (подтасованное мнение, а он-то не знал) совсем другое. Опыты такие
развивались и усложнялись…»
– Ну и что же?
– А не кажется ли вам, что у этого эксперимента двести пятьдесят миллионов объектов?
Какая уж тут наука. А впрочем, что это мы с вами разболтались. Знаете, что говорили
французские полицейские? Они говорили: на каждого мосье есть свое досье. Не будем об
этом забывать, мосье.
Нет, явно не шли ему эти свекольные петлицы. И однажды он исчез. То ли сам ушел, то ли
его «ушли». Стройная, строгая фигура его как бы растворилась в пространстве.
Было еще два-три порядочных и образованных воспитателя. Но смотрели они на службу
как на явление временное, как на ступеньку к чему-то лучшему, высшему: кто мечтал об
аспирантуре, кто – об академии. Но в массе своей воспитатели – люди посредственные,
случайные, малообразованные.
«Давить их надо, ýрок», – нехитрый педагогический принцип многих.
– Да я ж ноги до самого конца износил, кляча ты понурая, пока тебя по всей зоне искал! –
орет, бывало, на унылого чухана разбушевавшийся воспитатель, и сапогом его по
копчику, сапогом. И до чего жалко станет этого несчастного, забитого паренька, который,
может, за всю свою жизнь и слова доброго, человеческого не услышал. А попробуй
вступись…
– Как проститутки ведут себя некоторые, – сказал угреватый рыхлый лейтенант с КП,
первый в зоне матюжник и пьяница. – С зэками заигрывают. Хорошими быть желают. И
нашим и вашим. Интеллигенция…
Редкий человек пойдет на воспитательскую работу на 110-130 рублей. Правда, иных
мундир офицерский прельщает, эполеты. Войдет это в зону воспитатель в замурзанном
своем пиджачишке, а глядишь, через пару месяцев – в мундире, с портупеей, при
эполетах. Сапоги хромовые, начищенные, гармошкой. Офицер как-никак. Опять же –
успех у женщин.
Вместе с бомжами22 и проститутками много их, со свекольными петлицами, стекаются
поутру к Московскому вокзалу: вдоль Октябрьской дороги всюду зоны понатыканы.
Рядом с армейским офицером уведешника определишь сразу: этакая расхристанность,
разболтанность в нем, лицо грубое, плотницкое, много средь них алкашей, тайных и
явных: дело уж больно непочтенное, оно отпечаток накладывает. Какая уж тут
педагогика! Да и может ли быть педагогика в тюрьме?
– Отряд, поздороваться. Три-четыре!
– Здрасьте!
– Запевай! – командует бугор Вадик Кулешов.
И отряд запевает. Идет отряд, печатая шаг, – серая стальная сороконожка. И кулак у
Вадика стальной. Вадик – боксер-разрядник. Взгляд дерзкий. Своротил нос менту по
пьяному делу, загремел в колонию.
22
Бомж – человек без определенного места жительства, бродяга.
И до чего красивый был парень. Брюки зэковские ХБ ушил в обтяжку. Как трико
«балеруна» сидели они на его длинных стройных ногах. И казалось, то не зэк вовсе, а
танцовщик, исполняющий партию в балете «Педагогическая поэма»23.
Начальник отряда – за Вадиком как за каменной стеной. Все ему перепоручил,
самоустранился. Вадик да кенты Вадиковы правили бал в отряде. Выписка ли, посылка ли
с воли – все через их руки проходило. У бугров – рыла ящиком, а чуханы загибаются. В
праздники от Вадика водочкой попахивает. Говорят, повариха ему поллитровки
проносила, а он будто бы к ней в укромную каморку похаживал. Да все прощалось ему: в
отряде-то без ЧП! Бил Вадик редко, но профессионально. И выбил он как-то ненароком
пару зубов Ханову Игорю, за какую-то малую провинность. На глазах у всего отряда. Был
этот Ханов Игорь – паренек вроде тихий, неприметный. Да мне он запомнился еще до
этой истории. Обратил я внимание на одно его сочинение.
МОИ МЫСЛИ О МОЛОДОМ ЧЕЛОВЕКЕ НАШИХ ДНЕЙ
Помню летом, в 1973 году, когда мне было пятнадцать лет, я увидел молодого парня в
нетрезвом виде, в кармане еще у него была бутылка водки. Пацана я этого знал. Он
подошел ко мне и поздоровался. После этого мы пошли в кино, там распили эту водку и
пошли на танцы. В общем, день провели отлично. Парень этот очень хорошо работает,
перевыполняет норму, работает токарем по третьему разряду. Сам он отлично кончил
восьмилетнее образование, увлекается гитарами, магнитофонами, очень любит музыку.
Одевается он хорошо, к нему приходят очень красивые девушки. Думаю я так, что
парнишка этот ведет самый веселый образ жизни. Он мне еще сказал, что прожить жизнь
надо так, чтобы после тебя осталась куча пустых бутылок и толпа обиженных женщин.
Лично я тоже думаю так же, как он.
Помню еще, с таким парнем я пошел в кино. Встретили мы с ним девчонок, своих старых
знакомых. Когда он стал нам рассказывать это кино, на которое мы хотели идти, то мне
опротивела его речь. Не пойму я таких людей. Или он ставит из себя чересчур умного, или
еще какого-нибудь начитанного человека. Вот таких людей я не только не уважаю,
презираю. Старому интеллигентному человеку еще простительно, а молокосос куда лезет,
я не пойму. И по цели его я даже не советую так жить никому. Скучно.
Видно, жила в этом подростке потаенная гордыня. И замыслил Игорь Ханов замочить
своего обидчика. Потом ребята рассказали мне, что в закутке Игорь и тренировался:
нарисует на стенке человеческую фигуру и бьет железкой под самое сердце, руку
набивает. Видно, понимал: не убей он Кулеша с первого удара, тот его тут же и замочит.
И вот улучил Игорь момент. Отряд высыпал во двор, на обед строиться. А накануне
послал Игорь пацана в хлеборезку, за тесаком хлеборезным, хоть хранили тесаки за семью
замками, да, видно, ловкий был чуханок: пронес тесак.
– А теперь поди вызови Кулеша.
А тот всегда в воспитательской, у начальства ошивался. Со всеми лейтенантами
запанибрата. И вызвал чуханок бугра. А Игорь Ханов с тесаком хлеборезным за дверью
спрятался. И распахнул дверь Вадик Кулешов.
– Кто меня спрашивал?
– Я!!!
И всадил Игорь тесак Вадику под самое сердце. Говорят, тот успел нож из раны вырвать,
до раковины туалетной добежал, кран открутил – видно, рану в горячке омыть хотел, а
потом осел на колени, да так и остался стоять.
А Игорь Ханов вышел к отряду бледный и объявил:
– Я сейчас Кулеша замочил…
23
Такой балет был поставлен в ленинградском Малом театре оперы и балета.
Все рассчитал Игорь. Знал: вышки24 за мокрое дело не будет. Восемнадцать должно было
ему через два месяца стукнуть.
***
Немые, мертвые слова
Распяты в гимнах и докладах,
Немые мертвые слова
В ночи распяты на фасадах.
Кричат
с
Когда ночной неон потушен,
О том, что отняли Христа
И Люцифер похитил души
Людские
и царит отныне,
Холодный не отводит взгляд.
И Люциферовой гордыней
Глаза у мальчиков горят.
газетного
листа,
ТАТУИРОВКА
Даже самый зачуханный чухан, выйдя на волю, скажет: «На кого батон крошишь, ворона.
Я срок тянул, я пайку хавал».
И как подтверждение зэковской доблести – татуировка. Без татуировки – зэк не зэк.
В восьмом классе на первой парте задремывает пацан. На веках синие крошечные
буковки: «не буди». Подхожу. Вздрагивает, глядит осклабившись. В зэковской школе
разрешаются всякого рода отступления от урока: нравоучения, беседы, проповеди.
– Представь, ты умер, лежишь в гробу. А на веках: «не буди».
– Ну и чего?
– Люди не плакать, а смеяться будут.
– Ну и чего?
С татуировками борются. Но безуспешно.
Вор-малолетка Коля Рогов стаскивает с себя робу ХБ: на жалких костлявых плечиках –
чернильные эполеты с густыми кистями, на хилой груди: «In vino veritas». Соревнуясь,
парнишки демонстрируют мне свои наколки. Какая чудовищная галерея, какая отчаянная
безвкусица: тельняшка, наколотая вкривь и вкось, веселый, во всю спину, черт,
сочетающийся в любви с полнотелой ведьмой, карты, ножи, бутылки. Но бывают
татуировки особого рода. Смысл их понятен лишь посвященным. У крохотного
старообразного воришки Коли Алексеева по прозвищу Морщинка – ни одного
незаполненного местечка.
– Коля, а что означает вот это слово: колос?
– Коммунисты, остановите Леньку, оборзел совсем.
– А пион что означает?
– Проснись, Ильич, они наглеют.
На плече под пробитым финкой погоном – слово слон.
– Смерть лягавым от ножа, – со всей серьезностью, как и подобает на уроке, объясняет
Морщинка.
Я прочитал им новеллу японского писателя Дзюнъитиро Танидзаки «Татуировка»:
24
Вышка – высшая мера наказания, расстрел. Несовершеннолетние убийцы к
вышке не приговариваются, им десять лет дают.
«В то время жил необычайно искусный молодой татуировщик по имени Сэйкити… Кожа
десятков людей, словно шелк, ложилась под его иглы. Немало работ из тех, что снискали
всеобщее восхищение на смотрах татуировок, принадлежало ему. Дарума Кин славился
изяществом ретуши. Каракуса Гонта яркостью киновари, Сэйкити же был знаменит
непревзойденной смелостью рисунка и красотой линий. Прежде Сэйкити был
художником Укие-э школы Тоякуни и Кунисада. И после того, как он оставил живопись и
занялся татуировкой, прежние навыки давали о себе знать в изысканности манеры и
особом чувстве гармонии».
Сэйкити изображает на спине прекрасной гейши паука Дзера.
«Чтобы сделать тебя прекрасной, – говорит Сэйкити, – я вложил в татуировку всю душу.
В Японии нет женщин, достойных сравниться с тобой».
Дзюнъитиро Танидзаки был принят зэками с интересом. Никто не посмел возвысить
голос, когда я заявил, что их татуировки вовсе не татуировки, а жалкая синюха.
– Прежде всего, они в высшей степени неэстетичны, – сказал я. – Какой отвратительный
цвет. Цвет венозной крови. Цвет удавленника. И рисунок критики не выдерживает.
Заметьте, прежде чем заняться татуировкой, Сэйкити долгие годы посвятил живописи. С
какой ответственностью прикасался Сэйкити к человеческой коже, а вы подставляете
свою под иглу любого бездарного фраера. Да и с житейской точки зрения татуировка –
глупость. Если у преступника хоть одна извилина есть, он не может не понять: татуировка
– это примета А теперь представьте себе такую ситуацию: вас полюбила красивая
девушка их хорошей семьи, приглашает домой познакомиться с родителями. По бокалам
разливается шампанское. И вот вы протягиваете руку с наколотыми на пальцах
синюшными зэковскими перстнями иль с чернильной розою. Редкая мать не
заинтересуется прошлым такого женишка. И вообще женщина, у которой есть хоть капля
эстетического чувства, не может не испытывать отвращения к мужчине с чернильным
орлом во всю грудь, влачащим в чернильных когтях чернильную женщину.
Речь моя была пространной и взволнованной. Я рассказал им кстати и о нацистских
зондеркомандах, занимавшихся в концлагерях заготовкой и выделкой татуированных
человеческих кож.
Результаты оказались неожиданными. Через день, пробегая по зоне, я заметил Морщинку
– Алексеева. Стиснув зубы, он выводил с помощью лупы синий якорек на руке. Пахло
жареной человечиной.
Меня всегда поражало, как стоически они переносят боль. Пренебрежение к боли входит в
кодекс зэковской чести. Помню перевязанную грязным бинтом руку Миши Крылова. У
Миши лупы не было. Он взял бритву и вырезал своего чернильного ангела прямо по
живому.
– Можно ведь и без руки остаться.
– Ничаво. Заживает только плохо, загнивает. Витаминов нету в крови.
Я уж и сам не рад был, что затеял эту кампанию. Того и гляди, зафуганят меня фуганки:
придется Коле Ганину объяснительную писать. Но не зафуганили. Эпидемия
самоистязаний вроде бы на убыль пошла. Только как-то утром вхожу в класс, а на
бледном лбу чухана, взмокшего от ожидания беды неминучей, буквы синие наколоты: Раб
КПСС. То-то будет теперь забот оперу Коле Ганину.
Я не раз замечал эту татуировку у самого основания волос. А вот чтоб через весь лоб –
впервые увидел. Вот и разукрасили человека. Только он вовек не скажет, как дело было.
Имеют ли подобные надписи серьезное значение или это всего лишь забавы зэковские? В
чем здесь дело?
Малолетние заключенные в массе своей (о взрослых говорить не стану, так как на
«взрослянке» не работал) считают себя несправедливо наказанными государством. Да и в
самом деле: изолируя человека, лишая его неба, солнца, свежего воздуха, общения с
землей, растениями, животными, государство осуществляет акт мести. Оно, в сущности,
действует по принципу: око за око, зуб за зуб.
«Уголовно-правовая доктрина отмщения имеет таким образом историческое основание в
том смысле, что уголовное наказание, ныне еще употребительное, представляет собою
историческую трансформацию первобытного принципа кровной мести»25.
Потому-то зэк интуитивно не принимает, а порой открыто ненавидит государственные
установления, его идеологию, иногда даже не умея связно сказать об этом.
… Так ничего и не доискавшись, решила оперчасть отправить несчастного чухана в
больницу тюремную, чтоб вырезать хирургическим скальпелем тот позор. Больница
тюремная на улице Газа помещается. Про нее так и говорят: «Где был?» – «На Газе был».
– «Куда увезли?» – «На Газу».
Только месяца через полтора является чухан после операции. Присматриваюсь, а шрамы
на лбу все в ту же надпись слагаются: Раб КПСС.
ВОДОЧКА
– Водочкой давно балуешься? – как заведенный, спрашивает замполит, принимая
очередной этап.
– С десяти лет.
– С семи.
– С тех пор, как себя помню.
Но верить зэку не всегда следует. Зэк-малолетка и пофорсить любит.
– Забалдели с кентами, поймали кайф, рогами в землю.
Тут статистика нужна. Да и не всякой статистике можно верить. Но кой-какие цифры
привести следует:
«Среди состоявших на учете в милиции злоупотреблявших алкоголем подростков 40
процентов начали выпивки в возрасте 11-13 лет и лишь 20 процентов в 16-17 лет. Среди
них 38 процентов происходило из неполных семей – выросших с одинокими или
разведенными матерями»26.
– А почему все-таки пьете, ребята? – задаю в одном классе риторический вопрос.
– Чтоб кайф поймать.
– Выпьешь – веселей на душе.
– Соберутся ребята и чтоб не выпить?..
– Откажешься, скажут: баптист какой-то.
– А что чаще пьете? Водку или вино?
– Вино.
– Водка невкусная.
– Валит быстро.
Вино рассматривается как необходимый атрибут культа развлечений. Выпивка почти
всегда осуществляется в группе асоциальных сверстников. Едва ли не 90 процентов всех
преступлений пацан совершает в подпитии. Через выпивку он приобщается к миру
взрослых. Бутылка в руках – знак мужской доблести. С беломориной в зубах, окруженный
сверстниками, гордо несет он по улице, чтоб все видели, фаустпатроны с Рубином,
Волжским и прочей дешевой «борматухой». Каждый такой фаустпатрон выпущен ему в
25
26
В.С. Соловьев. Собр. соч., т. 8. – СПб., 1913 г., с.340.
А.Е. Личко. Психопатии и акцентуации характера у подростков. – Л., 1977,
с.54.
печень: вино скверное, некондиционное, таким только заборы красить. А что ему, пацану?
Зато кайф.
– Пили, пьем и пить будем, – заявляет пацан. – Потому как все пьют.
«Бог умер – вот основа новейшего быта, – писал Николай Бердяев. – В молодежи, как
образованной, так и народной, чувствуется демоническое настроение в самом плохом,
самом некрасивом, но подлинном смысле этого слова. Это нигилистическая
опустошенность духа, потеря смысла жизни и ценности человеческого лица. Процесс
духовного разложения всегда сопутствует революции, но иногда бывает симптомом
зарождения нового религиозного света. Без Бога не может жить народ, разлагается
человек»27.
Традиции пьянства на Руси – много лет. Спивается ныне и «гегемон революции». Много
тому причин. Человек пьет от беспросветности, от внутренней дисгармонии. Тут и вина
депсихологизированной нашей школы. Она не помогает человеку разобраться в себе:
сориентироваться как морально, так и профессионально. Из-за отсутствия научно
поставляемой профориентации человек зачастую занимается делом, не свойственным его
природе. Внутреннего стимула к труду нет, да и просто материального стимула: в стране
есть громадные ареалы, где ничего, кроме бутылки водки, не купить. Какой же смысл
работать? Отчуждение человека от труда делает труд постылым. Чрезвычайно
обедненный, пониженный уровень среднего образования, мощный аппарат пропаганды,
навязывающий примитивную жесткую идеологическую схему, убивая в большинстве душ
религиозные нравственные ценности, не дают взамен никаких иных. Жизнь уныла,
однообразна, бесцветна. Человек осознает свое бессилие изменить ее, так как начисто от
политической жизни отстранен. Единственный способ обрести гармонию – опьянение.
Но есть еще один аспект у этой темы. Властям в какой-то степени выгодно низвести
человека до такого состояния, чтоб только – телевизор да бутылка. Посади его – такого – в
танк: «Круши, Федя, венгров! Круши, Федя, чехов, круши!» и пойдет крушить Федя:
«Кого хошь сокрушу!»
Опять же ему, Феде, про него самого все объяснить можно. «Отчего Федя, живем хуже,
чем хотелось бы? Пьем много, прогуливаем. Скажи: где, в какой капиталистической
стране можно так вот прогуливать, гнать сплошняком брак? А ты говоришь – не
гуманисты мы. Ведь у капиталиста, Федя, вкалывать надо. А ты погляди, сейчас только
обеденный перерыв, а ты уж мурло залил». Попробуй пикнуть Федя об улучшении
условий труда, о повышении заработной платы, о сокращении рабочего дня…
«…Далеко не всякое сокращение рабочего дня, обеспечивающее не отдых, но и досуг,
является безусловным благом. Нужно не только хозяйственно, но и духовно дорасти до
короткого рабочего дня, умея достойно употребить оставшийся досуг. Иначе короткий
рабочий день явится источником деморализации и духовного вырождения рабочего
класса»28.
«Его величество рабочий класс» мог бы вслед за горьковским Актером сказать: «Мой
организм отравлен алкоголем». Алкоголизация населения достигла грандиозных
размеров. Алкоголиков – миллионы. Любой праздник превращается в пьяную
вакханалию. Резко возрастает количество травм и преступлений. В толпах, у винных
магазинов, у пивных ларьков, рождается своя терминология, мифология, своя
«идеологическая надстройка». Есть здесь свои ораторы и герои.
– А на Литейном сегодня маленькие давали.
27
28
Н.Бердяев. Духовный кризис интеллигенции. – СПб., 1919, с.59.
С.Н. Булгаков. Христианство и социализм. – М., 1917, с.15.
– А что-то коленвала29 давно не видать, мужики?
– А мы вчерась с корешом десять бутылок борматухи на двоих высосали и – ни в одном
глазу, только ноги в щиколотках распухли. С чего бы?
Вспоминают и о делах давно минувших:
– При Ёське-то чего только не было: и «Спотыкач», и «Зубровочка», и «Горный
дубнячок».
– Ты скажи, закусь какая была, едри твою в кочан, – говорит веселенький, бодренький
старичок из состарившихся мелких хулиганов.
– А у меня братан в Саратове. Бутылку примет, а закусить нечем: в магазине ни сыру, ни
мяса, ни колбасы. Так что ж, стервец, придумал. Смастерил из лесы петельку. Окно
раскроет, хлеба на подоконник накрошит, голуби и слетятся. Он цап голубка… Выпьет,
голубком закусит…
– А у меня в коммуналке тараканы. Оставил как-то полбутылки борматухи на опохмел.
Утром гляжу: тараканов в бутылке полным-полно. Вот тебе – тараканы, а выпить не
дураки. Выбрасываю бутылку, а сосед: «Ты что?» – говорит. Взял бутылку, процедил
через марлю, и хоть бы что. Выпил, утерся.
– А у нас на Калининском рынке тоже случай был. Три алкаша краски черной спиртовой,
чем мебели красят, по стакану приняли. Вó зачумели-то. Утром просыпаются – рожи
черные, как у негров. Месяц потом отходили.
– Мужики, а что если бы завтра бутылка водки – червонец?..
– А мы привычные, нас не запужаешь, – откликается веселенький старичок. – Мы всё
выдюжим.
В этих балдеющих человеческих стадах немало подростков – в свои пятнадцатьшестнадцать лет – уже алкоголиков. Попав в зону, такой подросток идет на все, чтоб
«поймать кайф». Подломив школу-зэковку или ПТУ, он устремляется, прежде всего, на
поиски спирта. Он похищает на производстве банку бензина и нюхает, нюхает до
обалдения: «ловит кайф». В бытность мою было несколько трагических случаев. Вынося
под бушлатом банку с бензином и закурив на ходу, неопытный парнишка вспыхнул, как
факел.
Бывали сюжеты, отработанные до тонкостей. Условившись с верным кентом, вышедшим
на волю, о месте и времени «операции», пацан, рискуя «раскрутку схлопотать», ждет
подарка с воли. В условленный час мощным броском через заборы перебрасывается
резиновая грелка с водкой. Тут уж – великий кайф.
… Вот и закончился учебный год. Кто по звонку на волюшку уходит, кто – «на химию»30.
Кто-то сейчас пивко потягивает, а кто и винишко. Трудно удержать ребят весной и летом,
когда глядит поверх заборов Зеленый Прокурор31. У Электрона опять «идея»:
– Надо построить посреди футбольного поля пивную будку. Выстроить зэков в очередь.
Но чтоб каждый только по кружке выпивал. Принял кружку – за новой становись. Так бы
до первого сентября и простояли.
ТЮРЬМА КАК БЫТ
Уж так человек устроен. Все для него становится бытом: война, тюрьма, сами муки ада.
Ко всему привыкает человек.
– П-п-падъем! – орут по спальням бугры. И летят зэки со шконок.
29
Коленвал – бутылка, на этикетке которой стояла надпись «Водка»,
напоминавшая по форме коленчатый вал.
30
Уйти на химию – уйти на поселение (обычно на предприятия химической
промышленности).
31
Зеленый Прокурор – весна.
Меня всегда поражала аккуратность зэковской шконки, белизна простыней, сменяемых
всегда в срок. И вообще следует признать: в спальнях отрядных – всегда порядок. Полы и
гальюны драились постоянно. А в лучших отрядах керзянки свои ребята у самых дверей
оставляли, чтоб не наследить. В тапочки специальные переобувались. А все оттого, что
какая там комиссия-раскомиссия ни нагрянет, а все на внешность глядит. Все тот же
фасадный принцип. Да ведь и драить всегда есть кому. Провинился зэк – тряпку в руки,
мой полы, драй унитаз. Но ни бугор, ни кенты бугровы, ни отрицаловка черную работу
делать не станут. Им – «за падло». А чуханы для чего? Чухана за загривок: а ну, падла,
скреби унитаз, не то вырублю. После зарядки, заправки шконок (опять чуханам работа) –
построение. Оно – три раза в день. Смысл построения – учет. Тут уж пошевеливайся,
бугры, знай, где кто у тебя. А кто неведомо где – искать немедля. Вдруг в побег ушел.
Побег для начальства – самая большая беда. Отряд всех благ из-за бегуна лишается.
Лютая казнь ночная ждет в отряде пойманного бегуна. Он ее больше раскрутки боится.
Побеги случаются, редко, но случаются. При мне побег был один.
Удалось жуковатым пацанам сигнализацию отключить. На волю-вольную вырвались. Да
далеко не ушли. Хватились сразу. Тревогу – по всей округе. На ближней платформе
железнодорожной повязали голубчиков.
За побег раскрутка полагается: суд, новый срок к старому. Потому разумный парнишка не
побежит. Уж лучше до звонка дотянуть: сроки на обычной зоне невелики, другое дело –
усилок да спецрежим. Там, может, есть смысл бежать, а здесь – никакого резону.
Был при мне и такой случай. Отряд из промзоны к себе шел. Один чухан за цехом засел:
по трубам теплотрассы, через заборы перекинутым, решил уйти. Да в отряде хватились.
– Искать его, суку!
– По стенке размажем!
Отряд искать рассыпался. Чухан, казни испугавшись, хвать кусок провода, через трубу
перекинул да в петлю. Теплого из петли вынули да поздно. До управления дошло. Все
показатели испортил, чертов чухан…
Вот почему так часты построения в зоне. А после построений – прием пищи.
О еде следует сказать особо. Еда называется «хряпа», потому что во щах тюремных чего
только не найдешь, даже хряпу капустну. Все, кроме мяса. Куда мясо девается – неведомо.
То ли дежурные хватают куски и заглатывают, то ли цырикам достаются – не разберешь.
Повара все вольные. Но из зоны не унесешь: как-никак досмотр в проходной. Потому
повара и меняются часто. Какой же смысл у котла стоять да не воровать?
Миски – железные, сальные. Еда невкусная. Зэк всегда страдает изжогой. Одна отрада –
выписка. Она раз в месяц. Почти на червонец имеет право зэк накупить курева и жратвы.
Хоть и обсчитает, обвесит продавщица, а все радость. Тут уж пир горой. Белый батон
разрезается вдоль, сверху – толстый слой масла, поверх – сельдь чищенная. Потом
варенье, сгущенка. В день выписки ребята животами страдают. Тот бледен, тот за
вспученное брюхо держится, всю школу облюют. Но выписка – дело законное. Тут уж
вынь да положь. Зэк свои права знает. Опять же перекур – он тоже малолетке по закону
положен.
На большой перемене отряды на перекур высыпают. В холодное время на школьных
лестницах дозволено курить. Могучий махорочный дым плывет в коридоры. Перекур –
это ритуал, священное действо. Курят все. Некурящих в колонии не бывает. Несолидно. У
всех лица серьезные. Все друг к дружке с уважением: чухан ли, бугор. «Дай-ка
прикурить…» Через ритуал курения зэк приобщается к тюремному мужскому братству.
Спрашивают у пацанов:
– Отчего в колонии курят все?
– Курево голод заглушает.
– Согреваешься от затяжки.
– Видите ли, – объясняет интеллигентный Коровяков, – курение – источник удовольствия,
а их у зэка не так уж и много: курево, выписка, ну разве еще сон.
Кстати, о сне. Зэка всегда клонит ко сну. Ведешь урок. Вдруг слышишь в углу могучий
зэковский храп. Зэк задремывает на уроке, в ленинской комнате, во время толковища, в
кино, даже стоя на построении задремывает. Говорят, от авитаминоза.
– Витамины давать? Какие еще там витамины! Уркам! Скáжете еще!
По четвергам – банный день. По четвергам зэк не работает, не учится. Приближение
банного дня чувствуется по нарастающему уже с понедельника специфическому
чесночному запаху, идущему от плотной массы немытых самцов. В банный день можно
расслабиться, почитать в уголке укромном. Опять же кино привозят в банный день.
А в будни, когда школа да работа, у зэка личного времени – в обрез. Так вот и идут – день
за днем, неделя за неделей, год за годом. Но зэк никогда со счета не сбивается: всегда
знает, сколько деньков ему до звонка остается.
АМНИСТИЯ
– А вы что, не слышали? Сегодня в «Известиях» – указ об амнистии, в шесть утра по
радио передавали, – сообщает Игорь Витчик.
Игорь рыж. Череп, стриженный под нулевку, излучает рыжее сияние. На конопатом лице
– отпечаток гордой мудрости:
– Эх вы, учитель… Радио не слушаете, газет не читаете.
– Позор, гражданин учитель!
– Вот так учитель!
Устыженный, бегу на перемене в библиотеку. Листаю подшивку «Известий».
Сегодняшний номер, вчерашний, позавчерашний – никакого указа.
– Игорь, а ведь в «Известиях» указа-то нету.
– А нам мастер сказал.
Ничего такого мастер им не говорил. Просто слух об амнистии имеет способность
самозарождаться. Зэки уверены: к тридцатилетию победы непременно будет указ.
– Зуб даю, если в марте амнистии не будет, – говорит осмелевший чухан. – Два зуба даю.
Не будет амнистии – вот эти два передних зуба выбейте мне, пацаны.
А кто-то в каком-то отряде жизнь свою заложил.
– Не будет амнистии – повешусь.
– Мы тебя, козла, сами повесим, если указу к весне не будет.
– Они повесят, – подтверждает Игорь Витчик, нисколько не смущаясь давешней своей
промашкой.
Игорь мудр. Игорь книгочей. Единственный человек, которому я разрешаю книжки на
моих уроках читать. Сейчас он читает «Павлов и Фрейд».
– Я как выйду по амнистии, сразу женюсь.
– А невеста есть?
– Ждет не дождется. Тоже рыжая.
– А не рано жениться?
– В самый раз. Во-первых, акселерация. Во-вторых, Фрейд. Он что говорит: преступление
– это сублимация либидо, половой энергии. Чтоб пацан не совершал преступлений, нужно
либидо в нормальное русло направить. Я б вообще не судил малолеток, а выносил
решение – женить.
– Ну что там, на воле, указу не слышно?
– А сегодня в «Известиях»…
С этого начинается каждый день накануне амнистии.
И появился-таки указ в газете «Известия». В один из весенних солнечных деньков.
– Выходи, пацаны, на построение.
– Из управления приехали. Указ читать будут.
И подполковник из Управления зачитывает указ. Зэка-малолетки кричат «ура!» «и в
воздух чепчики бросают». Подполковник говорит о партии и правительстве, о гуманности
советского государства. Все как положено.
– Д-д-да к-к-к-акая, к чертям, гуманность, – объясняет Электрон, перевидевший немало
амнистий. – Т-т-тут политика. Колонии детские переполнены. У нас, к примеру, зона на
600 зэков, а набилось 900 рыл. Вот и спускают пары. Новые детские тюрьмы строить
вроде бы неприлично.
Но амнистия есть амнистия. Она как светлое Христово Воскресенье. Вот и первые
освободившиеся приходят с кентами прощаться. Вежливо стучит костяшкой в дверь:
«Тук-тук-тук». Входит в одежке своей, вольной.
– Гражданин учитель, разрешите с ребятами попрощаться.
Кому лапу жмет, кого обнимает по-братски. Стоят, упершись лбами. Долго стоят.
Трогательная это сцена, ей Богу. Самого аж слеза прошибает. Толстая добродушная
математичка Федотова стоит в дверях, платочек к глазам прижимает:
– Беритесь за ум, мальчики, не попадайтесь, теперь поумней стали.
Только один человек ко всему безучастен. Положил голову на парту, ватником укрылся.
Даже самый придира-учитель не скажет ему ничего. Этот до звонка остается: у него
тяжелая, под амнистию не подходит.
С каждым днем, по мере того как пустеет класс, все безучастней его взгляд, все бледнее,
суше лицо. Кузнецов – его фамилия. Сережа Кузнецов, цирковой акробат.
– У них там, в цирке, – поведал мне воспитатель, – бывают нижние акробаты и верхние.
Нижние что битюги, здоровы бродяги. Всю пирамиду такой на себе держит. Так вот у них
в бригаде акробатской битюг был педераст. Зажал он как-то на кухне Кузнечика нашего.
А Кузнечику под руку мясорубка подвернулась. Череп до самого мозга битюгу раскроил.
Тот сразу концы отдал. Может, Сережке срок бы поменьше дали, да он в горячке труп в
подвал оттащил. А парень – замечательный, совестливый. Сам себя почище прокурора
терзает.
Таких, со статьями тяжелыми, человек пятьдесят на зоне остается. Опустеет зона. А как
белые мухи полетят, опять попрет пополнение. Этап за этапом. Машина-зэковка, с
кузовом стальным, с мигалкой зеленой, успевай только подвозить.
Придите через три-четыре месяца после амнистии в Кресты, тюрьму следственную. И вы
воскликнете: «Знакомые все лица!» Вы узнаете бывших своих учеников, совершивших
новые, куда более тяжкие преступления. Вы убедитесь: тюрьма не исправляет, а
развращает. Истина эта высказана еще автором «Записок из мертвого дома». Но пока не
выработано иного метода наказания, кроме как изоляция преступника. Здесь – квадратура
круга.
«Если можно допустить только, – пишет Владимир Соловьев, – что некоторые из
преступников неисправимы, то никто не имеет возможности и права сказать заранее с
уверенностью, принадлежит ли данный преступник к этим некоторым, а потому должно
ставить всех в условия наиболее благоприятные для возможного исправления. Первое и
самое важное условие есть, конечно же, чтобы во главе пенитенциарных учреждений
стояли люди, способные к такой высокой и трудной задаче, – лучшие из юристов,
психиатров и лиц с религиозным призванием32»
Стояли ли когда-нибудь лучшие во главе подобных учреждений? Стоят ли они сегодня?
Будут ли стоять в будущем?..
32
В.С. Соловьев. Собр. соч., т.8. – СПб., 1913, с.360.
КРЕСТЫ
–
Тебя
откуда
привезли?
– Из Крестов.
– Так мы с тобой в Крестах и виделись, ай не помнишь?
– И помнить не хочу.
… Кресты – тюрьма следственная старинная, по принципу американских
филадельфийских тюрем построенная. Два здания – два креста каменных, на невском
берегу, у самого Финляндского вокзала. Неподалеку от Крестов – Ильич на броневике,
рукой бронзовой дорогу в коммунизм указует:
Вел в эдем рукотворный,
А завел-то в острог.
О каких только унижениях человеческих не расскажут вам ребята, ожидавшие в той
следственной тюрьме решения своей судьбы.
– Когда меня в Кресты на галерку малолеток привезли, в камере уже пятеро сидело. Ох и
устроили они мне «прописку»33. Только искры из глаз. Ну и отметелили. Потом сами с
пола на шконку поднимали.
– А у нас в камере здоровый был такой пацан, по кличке Ряшка. Мог любому почки
опустить. Крикнет бывало: «На толчок меня!» Мы должны были его на руках на унитаз
тащить. Ряшка этот все одного пацаненка изводил. Курит Ряшка на шконке, нужно ему
пепел стряхнуть. Он и крикнет: «Эй, пепельница!» Пацаненок подбежит, рот, как
галчонок, раскроет. Ряшка ему пепел в рот стряхивает, а то плюнет в рот Пепельнице. Вот
до чего человека опустили.
– А то еще отсос заставляют делать. Есть такие пацаны, по кличке вафлеры. Вафлера под
шконку, в рот ему член: «А ну делай отсос, сука, а не то по почкам».
В минуту откровенности многое могут порассказать ребята о той тюрьме следственной,
под названием Кресты.
– Спрашиваете, чем наколки в Крестах делаем? Резину жженую разведем, вот и тушь. А
где резину берем? От каблука.
– А то еще хохма есть в Крестах: мыльный пузырь к смотровому глазку подведут.
Цырикам все в перевернутом виде представляется.
Брошенный в каменный кубрик камеры, лишенный солнца и свежего воздуха, страдая и
мучая других, проходит здесь подросток курс тюремных наук: школу разврата и
унижений. И странное дело: за обществом признается право ставить подростка в условия
развращающие, того самого подростка, которому, как никому, нужны условия
морализующие.
Он мастерски бьет, этот питерский Ряшка,
Под дых и под сердце, по почкам с оттяжкой:
Чтоб кровью мочился,
До гроба лечился,
Чтоб
искры
и
молнии
Чтоб рухнул к ногам его грудой утиля.
Лежишь на бетоне, притихший, негордый,
И видится конь с окровавленной мордой.
Он шею закинул, трепещет, бедняжка,
Но вот над конем появляется Ряшка,
Вот конскую шею он вяжет узлом,
33
Прописка – избиение новичка, ставшее традицией.
мозг
осветили,
И солнце над миром – червовым тузом.
Ленинград,
1977–1978