История России знает немало примеров того, как женщины;pdf

ДЖОРДЖ РОМЕНС
Перевод со второго английского издания
под редакцией профессора
Н. Холодковского
Nevzorov Haute Ecole
Санкт-Петербург
2011
УДК 59
ББК 28.69
Р 69
Текст печатается по изданию:
Роменс, Дж. Ум животных.
СПб. : Типография и литография В. В. Комарова, 1888.
Р 69
Роменс, Дж.
Ум животных / Джордж Роменс; пер. со второго англ. изд. под ред. Н. Холодковского. — СПб. : Невзоров От Эколь, 2011. — 534 с.
ISBN 978-5-904788-13-1
Джордж Джон Роменс (1848–1894) — английский эволюционный биолог, физиолог, друг и соратник Чарльза Дарвина. В своих трудах компилировал методы таких
научных дисциплин, как физиология и зоология.
«Ум животных» (1883 г.) — свой основной труд — Роменс написал под сильным
влиянием Дарвина. Сразу после выхода научная общественность подвергла издание
критике за революционный подход, предложенный автором. Роменс заявил, что многие животные обладают более высоким уровнем интеллекта, чем это было принято
считать, и что их мыслительные процессы похожи на человеческие.
В своей работе Роменс впервые обобщил факты разумного поведения животных.
Сложные проявления поведения позвоночных и беспозвоночных животных послужили материалом для многочисленных наблюдений как самого автора, так и его коллег.
Написанная более века назад, книга и сейчас не теряет своей актуальности и станет украшением библиотеки каждого образованного человека.
Охраняется Законом РФ об авторском праве. Данное издание или какая-либо
из его частей не подлежит воспроизведению электронным или печатным способами, фотокопированием,
равно как и любым другим из способов публикации
без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения Закона
будут преследоваться в судебном порядке.
УДК 59
ББК 28.69
© Nevzorov Haute Ecole, 2011
ВВЕДЕНИЕ
Прежде чем мы можем даже заподозрить присутствие мысли
(mind) в наблюдаемых нами внешних действиях, необходимо выполнение двух условий: во-первых, внешние действия должны
быть выполняемы живым организмом; во-вторых, они должны
быть такого рода, чтобы мы могли предположить в них присутствие двух элементов, признаваемых нами отличительными характерными чертами мысли как таковой, а именно сознания и выбора.
До сих пор дело, по-видимому, довольно просто. Раз мы видим
живой организм, проявляющий способность намеренного выбора,
мы можем заключить, что выбор этот сознателен и что, следовательно, организм имеет мысль. Но дальнейшее размышление показывает, что этого-то мы и не можем сделать, ибо, с одной стороны,
верно то, что не бывает мысли, лишенной способности сознательного выбора, но, с другой стороны, неверно, чтобы все, что кажется
выбором, было результатом умственной деятельности. В нашем
собственном организме мы находим множество приспособительных движений, выполняемых без всякого участия выбора или
даже сознания: таковы, например, биения нашего сердца. Мало
того: физиологические опыты и патологические повреждения доказывают, что и в нашем собственном, и в других организмах вполне достаточно механизма нервной системы, для того чтобы производить мышечные движения, в высшей степени согласованные
между собой и, по-видимому, намеренные. Так, например, если
у человека сломана спина таким образом, что повреждена нервная
связь между головным мозгом и нижними конечностями, то при
3
щипании или щекотании ног, они быстро отдергиваются от раздражающего стимула, хотя человек совершенно не сознает приспособительного движения своих мышц, низшие нервные центры
возбуждают это ответное приспособительное движение, не нуждаясь в руководительстве мозга. Такая деятельность низших нервных центров, не зависящая от участия мысли и производящая
движения, кажущиеся ненамеренными, называется рефлективной
деятельностью, и случаи ее проявления, даже в пределах нашего
собственного организма, буквально неисчислимы. Ясно, что ввиду
такого независящего от участия мысли нервного приспособления,
производящего движения, которые только кажутся намеренными, становится очень трудным сказать, когда дело идет о низших
животных, что такое-то действие, указывающее, по-видимому, на
разумный выбор, не представляет в действительности действия
рефлективного характера.
Таким образом, становится очевидным, что прежде чем мы получим право утверждать даже самый факт существования мысли
в низших животных, мы должны запастись еще более определенным критерием ее, чем тот, который дают нам приспособительные
действия живого организма, как бы, по-видимому, намеренными
эти действия ни были. Такой критерий я и хочу теперь представить и думаю, что критерий этот окажется настолько же практически целесообразным, насколько он теоретически законен.
Единственная разница между такими приспособительными
движениями, которые происходят от рефлекса, и такими приспособительными движениями, которые обязаны умственному восприятию, заключается (если рассматривать только с объективной
стороны) в том, что первые зависят от такого устройства унаследованного нервного аппарата, что аппарат этот выполняет специальные приспособительные движения в ответ на специальные возбуждения, тогда как вторые не зависят от такого унаследованного
приспособления специального аппарата к требованиям специальных условий. Рефлективные действия под влиянием соответственных возбуждений (стимулов) можно сравнить с действиями
машины, управляемой человеком: как только известные возбуждения (стимулы) коснутся известных пружин действия, вся машина
приходит в соответственное движение, здесь нет места ни выбору,
4
ни нерешительности, как только каждый из этих унаследованных
аппаратов подвергается возбуждению, для которого он устроен,
тотчас же он действует, и всегда совершенно одинаковым образом.
Но относительно сознательного умственного приспособления
дело обстоит совершенно иначе.
Мы укажем только на изменчивый и не поддающийся предварительному вычислению характер умственных приспособлений в отличие от его постоянного и предвидимого характера рефлективных
приспособлений. В сущности, все, что (с объективной точки зрения)
мы можем подразумевать под умственным приспособлением, есть
приспособление такого рода, которое не было окончательно установлено наследственностью как единственно возможное при данных условиях возбуждения. Ибо в тех случаях, в которых нет выбора приспособлений, нет возможности и отличить, душевная ли это
деятельность или рефлективная, по крайней мере у животных.
Итак, только те случаи приспособительной деятельности живого организма, в которых унаследованный механизм нервной
системы не дает данных для догадки, что приспособительное действие должно случиться необходимо, — только эти случаи можем
мы признать объективным доказательством присутствия умственной деятельности. Поэтому, критерий мысли, который я предлагаю
и которого буду придерживаться на страницах этого тома, будет
следующий: выучивается ли организм делать новые приспособления или видоизменять старые соответственно результатам своего
собственного индивидуального опыта? Если да — то факт этот не
может быть приписан исключительно одной только рефлективной
деятельности в вышеизложенном смысле, ибо невозможно, чтобы
наследственность могла заранее предвидеть нововведения или изменения в устройстве механизма, какие могут понадобиться отдельному организму в течение его жизни.
В моей следующей книге я буду иметь случай рассмотреть
критерий мысли более тщательно и тогда покажу, что, как сказал
я и здесь, критерий этот не вполне исключает, с одной стороны,
возможность присутствия умственного элемента в неумственных, по-видимому, приспособлениях, и с другой — возможность
присутствия не-умственного элемента в приспособлениях, кажущихся умственными. Тем не менее, этот критерий — единственно
5
пригодный, и так как он удовлетворяет всем целям настоящего
труда, то я счел за лучшее отложить более подробный его анализ
до следующей книги. Однако я предупреждаю, что я всегда буду
употреблять этот критерий как определяющий лишь высший
предел не-умственной деятельности, а отнюдь не низший предел
умственной деятельности, ибо, вероятно, субъективность 1 могла
зародиться задолго до того, как мысль животного подвинулась
в своем развитии настолько, что в ней стало можно применять
вышеуказанный критерий. Другими словами, из того, что животное
с низкой организацией ничему не научается из собственного индивидуального опыта, мы еще не имеем права заключать, что при выполнении им естественных или наследованных приспособлений
к соответствующим стимулам вполне отсутствует сознание или
умственный элемент, можем только сказать, что если этот элемент
и присутствует, он ничем не обнаруживает этого.
Но, с другой стороны, если животное с низкой организацией научается чему-нибудь из собственного индивидуального опыта, мы
уже имеем лучшее доказательство присутствия в нем сознательной памяти, приводящей к намеренному приспособлению. Следовательно, наш критерий может быть приложен к высшему пределу
не-умственной деятельности, но не к низшему пределу деятельности умственной. Разумеется, скептику такой критерий может показаться неудовлетворительным, так как он основан не на прямом
знании, а на выводе. Впрочем, здесь достаточно будет указать, как
уже было замечено выше, что это единственный пригодный критерий; и далее, что такого рода скептицизм должен логически прийти к отрицанию существования мысли не только у низших, но
и у высших животных, и даже у всех людей, кроме самого скептика. Ибо все возражения, которые могли бы быть выдвинуты против употребления такого критерия для царства животных, с одинаковой силой прилагаются и к доказательности существования
какой бы то ни было мысли, кроме мысли самого возражающего.
Это очевидно, потому что, как я уже заметил выше, единственное
доказательство, какое мы можем иметь о существовании мысли
вне нас самих, это то, которое дают нам объективные действия,
1
Первые проблески сознательности. — Ред.
6
а так как наша собственная (субъективно нам известная) мысль
никогда не может уподобиться чужой мысли настолько, чтобы
прямым чувствованием постичь душевные процессы, сопровождающие чужие объективные действия, то ясно, что человека, который желает во что бы то ни стало сомневаться в законности того
вывода (что не только в его собственном организме, но и в других,
объективные действия всегда сопровождаются умственными процессами), убедить невозможно. Так, философия не может дать ни
одного убедительного опровержения даже самых крайних форм
идеализма 2; однако общий здравый смысл чувствует, что здесь заключение по аналогии приводит к истине вернее, нежели скептическое требование невозможных доказательств, так что раз признано
объективное существование других организмов и их действий (положение, без которого сравнительная психология, как и все другие
науки, была бы пустой грезой), то здравый смысл всегда и не колеблясь сделает тот вывод, что действия других организмов (если
они аналогичны тем действиям нашего собственного организма,
про которые мы знаем, что они сопровождаются известными умственными состояниями) сопровождаются и у других подобными
же умственными состояниями.
В настоящей книге я не задаюсь целью анализировать интеллектуальные процессы, так как должен буду сделать это с возможной полнотой в следующей книге. Тем не менее, о главных отделах
интеллектуальной деятельности я скажу несколько слов здесь для
того, чтобы точнее определить значения, в которых я буду употреблять некоторые относящиеся к этим отделам термины, употребления которых я не могу избегнуть.
Здесь незачем рассматривать термины «ощущение, восприятие,
эмоция и хотение». Я буду употреблять их в их обыкновенных психологических значениях, и хотя впоследствии мне придется проанализировать каждое из органических или душевных состояний,
обозначаемых этими терминами, в настоящем томе нет никакого
повода распространяться об этом предмете. Однако я могу указать на одно общее соображение, которого я буду здесь держаться.
2
Учений, доказывающих, что в мире нет ничего, кроме моего «я», или что весь мир есть
лишь представление моего «я». — Ред.
7
Раз мы признаем, что внешние указания на субъективные процессы, наблюдаемые нами у животных, верны, так что мы вправе
заключать об определенных субъективных состояниях по определенным телесным действиям, мы должны, ради последовательности, повсюду прикладывать тот же критерий.
Если мы видим, например, резкие проявления чувства привязанности, симпатии, ревности или гнева у собаки или обезьяны, то
немногие из нас будут настолько скептиками, чтобы усомниться
в том, что полная аналогия этих проявлений с проявлениями, какие
мы видим у человека, достаточно доказывает существование субъективных состояний, аналогичных состояниям человека, внешними и видимыми знаками которых служат такие проявления.
Но когда мы находим, что действия муравья или пчелы обнаруживают, по-видимому, те же эмоции, то немногие из нас окажутся
настолько не-скептиками, чтобы не спросить себя, можно ли поверить в этом случае внешним и видимым знакам, как доказательству аналогичных или соответственных внутренних состояний.
Вся организация такого существа, как муравей или пчела, настолько отличается от человеческой организации, что появляется вопрос, насколько в деле заключения о присутствии субъективных
состояний можно положиться на аналогию действий насекомого
с человеческими действиями, в особенности ввиду того факта, что
во многих отношениях, каково, например, сильное преобладание
у животных «инстинкта» над «разумом», психология насекомого
явно далеко расходится с психологией человека. А так как вполне
справедливо, без сомнения, что чем меньше сходства, тем меньше
и ценность в аналогии, построенной на этом сходстве, то и вывод
о муравье или пчеле, чувствующих симпатию или гнев, менее законен, нежели тот же вывод относительно собаки или обезьяны.
Тем не менее, это все-таки вывод законный, хотя бы только потому,
что на самом деле это единственный действительный вывод.
Другими словами, если мы замечаем, что муравей или пчела
выказывают, по-видимому, симпатию или гнев, мы или должны
заключить о присутствии в них какого-нибудь психологического состояния, сходного с состоянием симпатии или гнева, или
же совсем не думать об этом: из фактов, поддающихся наблюдению, другого вывода нет. Поэтому, относясь с полным вниманием
8
к прогрессивному ослаблению аналогии между человеческой
и животной психологиями, по мере того, как мы будем спускаться
от человека к низшим животным, я буду иметь в виду эту аналогию, проходя через весь ряд представителей животного царства,
так как эта аналогия все-таки единственная действительная.
Может быть, однако, нелишне будет указать на то, что если мы
отнесемся с полным вниманием к этому прогрессивному ослаблению аналогии, мы должны будем чувствовать все менее и менее
уверенности в подлинном сходстве сравниваемых субъективных
состояний, так что, когда мы спустимся до таких животных, как
насекомые, то, мне кажется, самoe большее, что мы будем иметь
право утверждать с уверенностью, это то, что известные факты
человеческой психологии представляют нам наиболее важные сочетания вероятных фактов психологии насекомых. Субъективные
состояния насекомого могут значительно отличаться от субъективных состояний человека, и все-таки всего вероятнее, что ближайшим представлением, какое мы можем составить об их истинном
характере, будет то, которое мы составляем, уподобляя их образцу
единственно известных нам внутренних состояний.
Нет надобности указывать на то, что это соображение имеет
особенную силу для эволюционистов, тем более что по их теории
должна быть не только физиологическая, но и психологическая
непрерывность, распространяющаяся как в длину, так и в ширину
области животного царства.
В этих предварительных замечаниях один только пункт требует
краткого рассмотрения — пункт, касающийся различия между тем,
что в популярной фразеологии называется «инстинктом», и тем, что
называется «разумом». Я не буду входить здесь в подробный разбор
этого несомненно законного различия, но ограничусь объяснением
того смысла, в котором я неизменно буду употреблять эти термины.
Немногие слова в нашем языке употреблялись в более разнообразных смыслах, чем слово «инстинкт». В популярной фразеологии, унаследованной нами от Средних веков, все способности
животного называются инстинктивными в противоположность
душевным способностям человека, которые называются разумными. Но если мы не хотим обречь себя на явное верчение в заколдованном круге, мы не позволим себе сперва предположить, что все
9
действия животного инстинктивны, а затем уже делать выводы,
что так как, мол, они инстинктивны, то и отличаются от разумных
человеческих действий. Вопрос заключается, в сущности, в том,
что же именно мы предположим у них, но прежде чем ответить на
этот вопрос, мы должны рассмотреть, какими существенными чертами инстинкт отличается от разума. Аддисон говорит:
«Я смотрю на инстинкт так же, как на начало тяготения в физических телах — начало, которое не может быть объяснено никакими известными свойствами, присущими самим телам, и никакими
законами механизма, а может объясняться только как непосредственное действие первого двигателя и как божественная энергия,
проявляющая себя в творении».
Смотреть на инстинкт таким способом — значит простонапросто изъять предмет из сферы исследования и отказаться, таким образом, от всякой попытки к определению.
Можно бы привести множество других мнений, принадлежащих
известным авторам, которые смотрели на инстинкт с совершенно
различных точек зрения, но так как эта книга — не исторический
труд, то я прямо перейду к той точке зрения, с какой смотрит на
инстинкт наука, или, по крайней мере, с какой он будет постоянно
рассматриваться в этой книге.
Не касаясь происхождения инстинктов, а следовательно, и теории эволюции, мы рассмотрим наиболее выдающиеся и отличительные черты инстинкта в том виде, как он существует. Прежде
всего, следует заметить, что инстинкт требует сознательных процессов, это самый важный пункт, так как он есть единственный,
по которому можно отличать инстинктивные действия от рефлективных. Рефлективное действие, как было объяснено выше,
есть непсихическое нервно-мышечное приспособление к соответствующим стимулам; инстинтивное же действие содержит
в себе и это, и еще нечто большее: оно заключает в себе сознательный элемент. Таково, по крайней мере, инстинктивное действие
в том смысле, какой я буду всегда подразумевать под ним. Конечно, я знаю, что налагаемое мною ограничение игнорируется или не признается многими писателями даже из психологов,
но я убежден, что если мы желаем хоть несколько приблизиться
к определенности в употребляемых нами терминах, уже не гово10