ОТ МАСКИ К ИМИДЖУ

Министерство образования и науки Российской Федерации
Федеральное агентство по образованию РФ
Владивостокский государственный университет
экономики и сервиса
_________________________________________________________
С.Ф. КАРАБАНОВА
Л.А. МЕЛЬНИКОВА
ОТ МАСКИ К ИМИДЖУ
Монография
Владивосток
Издательство ВГУЭС
2009
ББК 88.52
К 21
Карабанова С.Ф., Мельникова Л.А.
К 21
ОТ МАСКИ К ИМИДЖУ: монография. – Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2009. – 112 с.
ISBN 978-5-8044-1027-9
Интерес к феномену «имидж» значительно возрос, что
выражается в увеличении количества публикаций разного
уровня, посвященных как теоретическим аспектам данного
явления, так и технологиям разработки его для отдельного
человека, товара, учреждения и т.д. в рамках современности.
Однако данный феномен имеет свою историю появления и
развития, корни которого уходят в глубокую древность.
Содержание монографии посвящено проблеме определения основного качества имиджа, которое оставалось стабильным на всем протяжении развития общества.
Будет интересна как для специалистов, так и для широкого круга читателей.
ББК 88.52
ISBN 978-5-8044-1027-9
©
©
2
Издательство Владивостокский
государственный университет
экономики и сервиса, 2009
Карабанова С.Ф.
Мельникова Л.А., 2009
ВВЕДЕНИЕ
«Способ бытия человека во Вселенной столь уникален, а его
структура столь разноречива и противоречива, что это служит
почти непреодолимой преградой на пути выработки строгого,
нетривиального и в то же время общепринятого определения таких понятий, как «человек», «природа человека», «сущность человека»». Нельзя не согласиться с высказыванием И.Т. Фролова,
которое подчеркивает сложность изучения всех проблем, связанных с познанием такого уникального произведения природы, как
человек [Фролов И.Т. С. 72].
Вечное желание человека познать, понять себя и окружающий мир стало тем рычагом, благодаря которому возникла цивилизация. История показывает, что у каждого процесса, будь то
эволюция Homo sapience, становление социально-экономической
формации или любой другой процесс, есть ряд определенных
этапов (детство, зрелость, старость). Та же история показывает,
что существуют определенные явления, загадки, феномены, которые, не вписываясь в рамки нормы, заставляют искать ответы
на вечные вопросы и двигаться дальше. Одной из таких загадок
является маска. Создав еѐ для утилитарных целей, человек попал
под еѐ влияние навсегда. Она не только сохранилась в некоторых
культурах в первозданном виде (племена в Африке, Австралии,
Южной Америке), но, трансформируясь из века в век, принимая
те или иные формы, продолжает существовать и в наше время.
Одежда, украшения, прическа, макияж всегда играют в жизни
человека не последнюю роль. В традиционном обществе разнообразные декоративные аксессуары как страницы «личного дела», отвечают на стандартные анкетные вопросы: пол, возраст,
семейный статус, принадлежность к клану, «должность» в племенной иерархии, материальное положение. Ю.М. Лотман утверждал, что каждый существенный культурный объект, как правило, выступает в двух ипостасях: в своей прямой функции, об3
служивая определенный круг конкретных потребностей, и в «метафорической», когда он служит моделью широкого круга социальных факторов [Лотман Ю.М. С. 645–646].
Так и маска – одно из основных культурных составляющих
социума, возникшее как утилитарный культурный объект, превратилась в эффективный инструмент не только психологической
защиты, но и создания некоего образа, необходимого данному
человеку в контексте той или иной этнокультурной ситуации.
Рассматривая феномен маски, маскировки, прежде всего, необходимо определиться с терминологией, связанной с этим явлением. В словаре С.И. Ожегова термину «маска» дается следующее определение: специальная накладка, скрывающая лицо (иногда с изображением человеческого лица, звериной морды и тому
подобное), с вырезами для глаз, а также человек с такой накладкой [Ожегов И.С. С. 312]. Далее подчеркиваются такие значения,
как: «притворный», «видимость какого-то чувства» и ряд других,
которые выходят за рамки данного исследования.
В советском энциклопедическом словаре термин «маска» рассматривается так: (франц. masque) 1. Накладка с вырезами для глаз,
скрывающая лицо (участника маскарада), иногда с изображением
человеческого лица, головы животного или мифического существа.
Маски ритуальные надевались исполнителями религиозных обрядов
в первобытных культах. Маски театральные употреблялись в античном театре, традиционном театре Японии, Юж. и Юго-Восточной
Азии и др.; 2. Слепок из гипса и др. материалов, снятый с лица
умершего. У многих народов древности на лицо перед погребением
накладывали погребальные маски из золота и др. ... [СЭС. С. 766].
«Маскировка» по определению СЭС – это изменение облика
при помощи маски или других средств [СЭС. С. 766]. В нашей
работе оба понятия рассматриваются как взаимообусловленные и
взаимосвязанные. Термин «маска» употребляется как первичный
и более общий.
Процесс становления личности – процесс преобразования
природы и общества. На современном высококонкурентном рынке труда недостаточно лишь одной высокой квалификации и
опыта для того, чтобы состояться и быть успешным. Поэтому одним из решающих факторов существования социума является
личная презентация. Люди ощутили потребность быть привлекательными, производить хорошее впечатление в деловой и нефор4
мальной сфере. И если раньше это можно было адресовать только
представителям публичных профессий, то в настоящее время
привлекательный образ стал профессиональной обязанностью
для людей разных сфер труда в диалоге «человек – человек». Все
это обусловливает формирование у личности объективной потребности найти достойную форму проявления своей внутренней
сути, создания благоприятного впечатления о себе, связанного с
ростом значения «человеческого фактора» во всех областях жизненного социума. Такой формой и явилось возникшее в последнее время понятие «имидж», которое в разных исследованиях,
ему посвященных, называют также «образом», «социальной личиной», «социальной маской», просто маской1.
Признавая имидж настоятельной необходимостью для личности как ответ на заказ современности, большинство авторов
уделяют внимание сущности этого явления, рассматривают технологию создания необходимого образа, анализируют психологические аспекты имиджа и элементы, его составляющие, так
словно это явление возникло в нашей современности.
Однако маска и маскировка прошли огромный путь через
всю историю становления и развития человеческого общества.
Определенные качества и закономерности этого феномена позволили ему стать не просто необходимой составляющей социокультурного пространства, но и неотъемлемой частью успешного существования личности в каждой социокультурной реальности.
Выявление качественных характеристик и закономерностей
развития изучаемого феномена от маски до современного
«имиджа», на наш взгляд, актуальная проблема. В настоящее
время именно такого рода исследование дает перспективу в определении наиболее продуктивных механизмов создания имиджа,
раскрытия сущности взаимоотношения: социальный заказ и образ
как отражение этого заказа.
Феномен маски и маскировки всегда привлекал исследователей разных разделов науки о человеке и культуре. Приоритет
здесь принадлежит археологам и этнографам, которые не только
зафиксировали наличие данного явления в культуре практически
1
Эти термины можно встретить у таких авторов, как: Горчакова В.Г.
Имидж: розыгрыш или код доступа? – М.: Эксмо, 2007. – 208 с., Панасюк
А.Ю. Формирование имиджа: стратегия, психотехнологии, психотехники. –
2-е изд., стер. – М.: Изд-во «Омега-Л», 2008. – 266 с. и др.
5
всех народов земли, но и определили его место в жизни этносов.
Следует отметить, что именно эти исследования служат фундаментом для последующих обращений к данной теме. Необходимо
отметить работы, посвященные как истории, культуре, быту и
искусству отдельных народов, так и непосредственно обрядам и
праздникам, где чаще всего фигурировали маски и переодевания.
Обширный материал для анализа содержится в фундаментальных трудах следующих авторов: С.В. Иванова, Р.С. Василевского,
Д.Л. Бродянского, А.А. Бородатовой, Г. Вейса, Г. Райта, Е.Г. Дэвлета, А.И. Мазина, В.В. Малявина, Э. Милларда, А.П. Окладникова,
Б.Н. Путилова, В.И. Равдоникаса, М. Стингла, А.А. Формозова.
Значительный интерес представляют публикации К. ЛевиСтроса, В.П. Алексеева, В.Н. Басилова, Э.Б. Вадецкой, С.В. Березницкого, А. А. Громыко, В.П. Даркевича, М.А. Дэвлет,
В.Б. Мириманова, К.К. Платонова, С.А. Токарева, Дж. Фрезера,
Л.Я. Штернберга, В.В. Подмаскина, где описание масок и маскировок дано в контексте обрядовых действий, а интересующий нас
феномен рассматривался с точки зрения его семантики и значения для жизнедеятельности этноса. Известный французский этнолог К. Леви-Строс считает необходимым при типологизации
масок обращаться к мифологии конкретного этноса и соседним
культурам. Особо следует подчеркнуть вклад С.А. Токарева, который проследил пути превращения маскировки, осуществил попытку классификации этого феномена.
Маска стала предметом изучения и искусствоведов, что естественно, так как именно она явилась истоком нескольких видов искусства. Отметим здесь лишь несколько авторов, чьи труды составили
интерес для данного исследования: В.Г. Андреев, Б.В. Варнеке,
Б. Гарги, М. Гудзи, А.Ф. Еремеев, В.Б. Мириманов, Д. Стрелер,
Л.П. Сычев, В.Л. Сычев, А. Уэстбрук и О. Ратти, В. Шерстобитов.
Культурологическому аспекту маски был посвящен ряд монографий, статей, разработок, которые явились основополагающими для постановки проблемы и определения методов еѐ анализа – это публикции А. Д. Авдеева, М. М. Бахтина, А. Гачева,
Ю.М. Лотмана, Э.Б. Тайлора, Я.В. Чеснова, А.Л. Гринштейна. Из
последнего перечня следует особо выделить четыре работы.
«Происхождение театра» А.Д. Авдеева – монография о происхождении и развитии маски и маскировки до появления профессионального театра. Фундаментальное исследование, охватившее все
6
стороны данного феномена, включая описание образцов маскировки, историко-культурный аспект еѐ использования и анализ тех характеристик, которые внутри еѐ бытования приобрели качественно
новые свойства, давшие начало театральному искусству.
В работе Ю.М. Лотмана «Куклы в системе культуры» сосредоточены важные для нашего исследования положения о дихотомичности явлений культуры (реальный и метафорический аспекты), что расширяет вариационные возможности их функций.
Большой интерес представляет работа А.Л. Гринштейна
«Карнавал и маскарад: два типа культуры». В рамках сопоставления карнавала и маскарада автор делает вывод о преемственности
между этими двумя комплексами, о сложной культурной картине
прошлого, без анализа которой невозможно понять сегодняшние
культурные процессы.
Представляется важным подчеркнуть, что проблема маски и
маскировки продолжает быть в центре внимания ученых. Об
этом, в частности, свидетельствует статья Я. В. Чеснова «Человек: маска или марионетка», где автор утверждает, что на ребенка
с детства каждая этническая культура надевает свою «маску». Но
самым главным является вывод о том, что «маски и марионетки
явно что-то довоссоздают в человеке» [Чеснов Я.В. С. 103].
Чтобы определить «генетическое родство» современных способов маски и маскировки, потребовался анализ научных разработок, посвященных процессу «вписывания» личности в современное социокультурное пространство. В этом плане определенный интерес составили работы таких авторов, как Б.А. Вяткина,
П.С. Гуревича, И. Гущина, С.Ф. и Л.В. Денисовых, Х.М. Ибрагимова, А.С. Крылова, В.И. Лебедева, Л.А. Мельниковой,
А.Ю. Панасюка, Е.Б. Перелыгиной, В. М. Розина, И.Г. Фролова,
Р.Х. Шакурова, В.М. Шепеля и др.
Анализ имеющейся литературы показал, что, хотя маска и
маскировка – многомерное и многоуровневое явление, проблема
в предложенном авторами ракурсе до сих пор не рассматривалась. Ученые практически не обращались к маске как прообразу
современного явления под названием «имидж».
Основная цель данного исследования – выявить факторы,
обусловившие появление маски и способствовавшие еѐ функционированию в социокультурном пространстве.
7
Для достижения поставленной цели необходимо решить следующие задачи:
определить истоки феномена маски и маскировки;
выявить сущностные характеристики маски и маскировки в
социокультурной системе;
проанализировать ступени становления и развития изучаемого явления;
рассмотреть данный феномен в условиях современной
культуры.
Методологической основой исследования является системный подход, который направлен на интеграцию исследовательского материала, накопленного различными областями гуманитарных знаний. Именно данный подход к анализу таких культурных объектов, как маска и маскировка может обеспечить продуктивность выявления тех или иных значений, особенностей и специфики функционирования этих артефактов культуры.
Решение задач, поставленных в данном исследовании, определило необходимость выявления такого контекста, как культурное пространство. Для этого использовалась философскокультуроведческая концепция пространства-времени, согласно
которой историческая эволюция культуры прошла несколько стадий; каждая из них имела свои механизмы социальной регуляции
и в каждой объект исследования играл разную роль.
Все вышесказанное определило необходимость также использовать для достижения поставленной цели следующие методы анализа. Исторический метод, с помощью которого можно
дать характеристику места, времени и последовательности развития данного культурного явления [Боас Ф. С. 513–518].
Поскольку анализируемый материал имеет большую протяженность во времени, продуктивен метод формально-временной,
который поможет дать картину изменения данного культурного
феномена во времени, в свою очередь, покажет изменение формы
от изначальной к последующей.
Для определения не только основных характеристик маски и
маскировки, но также для выявления вневременных, повторяющихся структур, которые мы назвали константами, в данной работе используется метод формально-функционального анализа. Л. Уайт,
анализируя способы интерпретации культуры, обосновал наличие в
культуре трех четко разграниченных процессов и соответственно
8
три способа еѐ интерпретации. Описывая формально-временной
процесс, он отметил, что данный процесс представляет явления в
культуре в виде временной последовательности форм, что необходимо для данного исследования [Уайт Л.Т. С. 561].
Выделение некоторых стабильных, основополагающих, не изменяющихся во времени характеристик исследуемого феномена
(констант) необходимо для установления определенной степени
родства современного явления «имидж» и первобытного – маска,
маскировка. Такая постановка задачи связана с тем, что, по утверждению Б. Малиновского, культура представляет собой инструментальный аппарат, дающий человеку возможность лучше справляться с теми конкретными проблемами, с которыми он сталкивается в
природной среде в процессе удовлетворения своих потребностей.
По определению исследователя, культура – «это система объектов,
видов деятельности и установок, каждая часть которой является
средством достижения цели» [Малиновский Б. С. 683].
Таким образом, вполне логичен и допустим анализ установок, связывающих два разновременных явления культуры, – маску и имидж.
Проблемой на пути достижения поставленной цели является
то обстоятельство, что имиджелогия как наука делает только первые шаги. В настоящее время на всех уровнях открыта дискуссия
о сущности имиджа как социокультурного феномена. Так, В.Я. и
В.В. Белобрагины подчеркивают, что «имидж, как одна из форм
отражения в сознании человека предметного мира и социальной
действительности, существовал на всех стадиях развития», но
тому, какие формы принимало это явление, авторы внимания не
уделяют [Белобрагины В.Я. и В.В. С. 69]. Однако они подчеркивают, что наука имиджелогия появляется только тогда, когда определяющими факторами развития общества становятся информационные и телекоммуникационные технологии. Авторы считают, что именно эти средства «создали материальные условия
эффективного управления индивидуальным, коллективным и
массовым сознанием» [Белобрагины В.Я. и В.В. С. 68].
Нельзя не согласиться с тем, что информационные и телекоммуникационные технологии явились катализатором, усилившим
внимание к имиджу как важному социальному фактору. Однако было бы неверно утверждать, что это явление не привлекало внимания
ученых, изучавших этнографию, религию и искусство. Так, почти во
9
всех публикациях, посвященных традиционной культуре различных
этносов, можно найти указание на то, что при исполнении любых
религиозных ритуалов участники переодеваются в одежды, отличные от повседневных, – маскируются, прячут лицо под маской или
надевают головной убор, имеющий признаки маски.
Давая оценку этому явлению, исследователи подчеркивали
именно силу влияния переодетых шаманов, когда вместо знакомого человека соплеменники видели совсем другой образ и верили в реальность его, подчинялись ему, следовали его предписаниям. И в настоящее время, какой бы религиозный ритуал мы ни
взяли, в нем всегда присутствуют элементы маски и маскировки.
Современные исследователи, давая различные определения
сущности имиджа, до сих пор не пришли к единому мнению. Вот
несколько определений: «Имидж – специфическое единство типичных признаков, управляющих индивидуальным, групповым и
массовым сознанием», – полагает психолог Д.В. Журавлев [Журавлев Д.В. С. 54].
Ю.А. Панасюк имиджем считает мнение о человеке у группы
людей, сформированное на основе разных источников [Панасюк Ю.А., 1999, С. 49]. Философ Н.И. Никитина называет имидж
«действием мистификаций и манипуляций» с целью создать у
адресата определенный комплекс представлений и через него
управлять людьми и общественным мнением [Никитина Н.И.
С. 214]. В.Г. Горчакова обозначает имидж как «целенаправленно
сформированный образ, многозначное послание, адресованное
различным его потребителям» [Горчакова В.Г. С. 4]. Е.Б. Перелыгина дает следующее определение: «Имидж – это символический образ субъекта, создаваемый в процессе субъект – субъектного взаимодействия» [Перелыгина Е.Б. С. 23].
В нашей работе мы будем придерживаться определений
Ю.А. Панасюка и Е.Б. Перелыгиной, которые, на наш взгляд,
ближе всего к сущности данного явления. Как основополагающее
примем определение имиджелогии, данное Е.Б. Перелыгиной.
«Имиджелогия – это комплексная практическая дисциплина, использующая отдельные результаты наук, в том числе социальной
психологии, культурологии и др., целью которой является создание методологического и методического оснащения для профессиональной деятельности по созданию и преобразованию имиджа» [Перелыгина Е.Б. С. 15].
10
Глава 1. СУЩНОСТНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
МАСКИ И МАСКИРОВКИ
1.1. Проблемы генезиса и классификации
Объект исследования, обозначенный в данной работе, представляет собой сложное явление. Имея материальную составляющую (материал, из которого изготовлены), маска и одежда
для маскировки являются вместе с тем показателем определенной
стадии развития общества, его социально-культурного среза.
Кроме того, они обладают качественными характеристиками,
связанными с социально-психологическими аспектами их бытования. Все это дает основания причислить маску и маскировку к
такому понятию, как культурный феномен, включить в разработанное Э. Гуссерлем направление феноменологии культуры как
ценностно-смыслового мира человека. Это позволит не делить
культуру на материальную и духовную, что очень важно для данного исследования.
Большое значение имеет и другое положение феноменологии – исследование явления культуры вне жесткой связи с экономическими, политическими, идеологическими или иными факторами. С этих позиций рассмотрим генезис маски и маскировки.
Сошлемся на Ф. Боаса, который подчеркивал, что не всегда понятно происхождение тех или иных масок. Тем не менее, ученый
выделил несколько типичных функций. В одних случаях это персонификация духа, с помощью которого отгоняются враждебные
силы, в других – средство обмануть духов. Еще одна функция
маски – увековечение памяти предков. Эти примеры, по мнению
Ф. Боаса, «достаточно ясно показывают, что одни и те же этнические феномены происходят из разных источников… Мы не можем утверждать, что сходные явления всегда вызываются сходными причинами… Прежде чем пускаться в широкие сопостав11
ления, необходимо доказать сопоставимость материала» [Боас Ф.
С. 513–514].
Таким образом, маска и маскировка являются частью сложной социокультурной системы, что, с одной стороны, помогает
обеспечить многофакторный подход к изучению данного феномена, но, с другой, затрудняет возможность строгого и методически адекватного разграничения социальных и культурных аспектов функционирования этого явления в каждой социокультурной
реальности.
Продуктивный подход к анализу маски и маскировки обнаруживается в исследованиях, посвященных смеховой культуре.
М.М. Бахтин подчеркивает огромное значение мира смеховых
форм, которые связаны с единой и целостной народно-смеховой,
карнавальной культурой. В числе первых ученый называет обрядово-зрелищные формы, которые составляют празднества карнавального типа [Бахтин М.М. С. 6].
С момента своего появления (Средние века) карнавал не изменил своей сущности – маскировки для временного проживания
«другой жизнью». Как подчеркивает М.М. Бахтин, «они как бы
строили по ту сторону всего официального второй мир и вторую
жизнь» [Бахтин М.М. С. 7]. Особенно важно для данного исследования то, что ученый отмечал наличие двойного аспекта восприятия мира и человеческой жизни уже на самых ранних стадиях развития культуры. Эту же мысль поддерживает известный
этнограф С.А. Арутюнов, который «нередко был поражен стремлением аборигенов видеть в неживых предметах черты, напоминающие облик живых существ. Причем это не проявление индивидуальной фантазии, оно чаще всего общепринято и традиционно. С таким переосмыслением природных форм этнография сталкивается повсеместно, во всей современной первобытности, особенно в магических ритуалах» [Арутюнов С.А. С. 56]. Общеизвестны карнавалы и маскарады более позднего времени, которые
как обязательный элемент включают маску и специальные костюмы. Таким образом, обобщая вышесказанное, можно констатировать следующее: как официальная часть существования человека, так и его личная жизнь требовали маскировки.
Если бы все люди всегда выражали на своем лице только то,
что они действительно переживают, то не было бы особых проблем с истолкованием знаков их истинных побуждений. Однако
12
зрелый человек понимает, что не стоит позволять легко себя разгадывать. Таким образом, каждый учится в течение всей жизни
не только «расшифровывать» чужие выражения лица, но и маскировать собственные. Между знанием людей и искусством
скрывать свои настоящие чувства и мотивы тех или иных поступков идет постоянное соревнование: достижения одной противоборствующей стороны приводят к необходимости совершенствования другой. Так соревнуются оружие и защита от этого
оружия. Уже первобытные охотники-следопыты не только носили маски, но и уничтожали собственные следы, чтобы их не разгадал враг.
Хорошо известно, что мимика является не только невольным
проявлением чувств, но и сигналом, с помощью которого можно
управлять противником. Лицемер – это человек, который прекрасно владеет сигнальной функцией своего лица и умеет влиять
на других, управляя своей мимикой. Обычно такой человек носит
маску дружелюбия и бескорыстия, что находит свое отражение и
в русских пословицах: «У корысти всегда рожа бескорыстна»
[Пословицы. С. 168]. Маска преследует определенную цель: ввести противника в заблуждение относительно наших истинных
намерений, поэтому она вполне применима как орудие борьбы.
Техника маскировки может быть двоякой или осуществляться противоположными средствами. Если человек хорошо владеет
мимической мускулатурой лица, то он способен искусственно
вызывать необходимые выражения. Тонкость состоит в том, что
невозможно избежать в искусственном выражении хотя бы некоторых естественных черт, которые отражают истинное состояние
души. В любой маске имеются смешанные, противоречивые, несогласованные черты.
Умение притворяться чрезвычайно распространено среди
людей. Большинство делают это сознательно, однако редко кто
достигает в этом профессиональных высот. Хороший актер не
только владеет мускулами своего лица, но и умеет с их помощью
вызывать у себя и своих зрителей нужное впечатление. Это уже
особое искусство, магия выражений. Однако постоянное упражнение мускулов лица приводит к их чрезмерному развитию, в результате чего возникают морщины и борозды. Морщины и борозды чаще украшают актеров-мужчин, нежели женщин-актрис.
Это происходит потому, что у женщин мускулы лица, как и мус13
кулы тела, меньше развиты и менее рельефны, поэтому более
скрыты. Будучи более слабой физически, по своей природе женщина вынуждена маскироваться всегда, поэтому искусство маскировки ей присуще в большей степени, чем мужчине.
В маске всегда имеется излишек выражения, поскольку мимика подкрепляется сознательным волевым усилием. Крайний
случай маскировки – карикатура, когда выражение лица настолько перегружено, что существенная черта превращается в уродство. Если человек постоянно носит одну и ту же маску, то она превращается в карикатуру, а его характер – в роль. В большинстве
случаев человек привыкает к одной маске настолько, что она становится его сутью. Так, существуют профессиональные маски:
вахтера, продавца, милиционера, учителя, врача, военного и т.д.
Носимая маска заставляет человека вести себя соответствующим
искусственным образом. Такие люди, хотя и осознают странность
своего поведения в необычной ситуации, но не могут управлять
этим. Есть, разумеется, личности с высокоразвитой одухотворенной потребностью выражений, которые могут адекватно реагировать на огромное многообразие ситуаций. У таких людей мимика
настолько подвижна, что может выражать любой оттенок поведения. Профессиональная маска – это униформа, которая дает
возможность продвинуться по службе. Служащий должен уметь
носить положенную ему маску, иначе он не выполняет свою социальную функцию.
Все люди носят маски. Однако люди могут искусственно
управлять мимикой, но не могут по своему усмотрению регулировать уровень напряжения. Не все черты одинаково подчиняются контролю воли. Так, левая часть лица хуже подчиняется сознательной воле, чем правая, поэтому на левой стороне всегда лучше
запечатлеваются инстинктивные, т.е. естественные выражения.
Следовательно, наличие маски легче всего установить путем
сравнения правой стороны лица с левой стороной – более искренней и первоначальной. Если характер человека лучше запечатлевается на левой стороне лица, то профессия – на правой.
Большинство людей, притворяясь, отвлекают наше внимание от
естественной, левой, стороны лица и привлекают внимание к
«фальшивой» стороне – правой.
Для любой маски характерна несимметричность выражений,
противоречие между правой и левой, верхней и нижней частями.
14
Равномерное распределение выражения в обеих частях лица свидетельствует о единстве характера и искренности. Сильные противоречивые напряжения указывают на двойственность характера.
Таким образом, очевидно, что современное общество как
сознательно, так и интуитивно использует физиогномические
средства защиты от проникновения в свой внутренний мир. Это,
в свою очередь, подчеркивает огромное значение данного явления для социума.
Маска, маскировка настолько распространенное явление в
мире людей, что не может не представлять собой определенной
проблемы, сущность которой составляют те потребности социума, которые породили это явление. Если обратиться к известному
уникальному труду Дж. Фрезера, посвященному первобытной
религии, то становится очевидным факт широчайшего использования масок разными культурами*.
Повсеместное распространение данного феномена свидетельствует о том, что сама природа натолкнула первобытного человека на использование маскировки как эффективного способа
достижения определенных важных целей. Социальная организация человеческих сообществ корнями уходит в глубь животной
социальности и, как считают С.Ф. и Л.В. Денисовы, в какой-то
мере тождественна животной жизни [Денисовы С.Ф. и Л.В. С. 7].
Сигналы выступают продуктом межвидового поведения животных, способствуют выживанию отдельных особей. Среди сигналов особо выделяются демонстрационные или ритуализированные, что послужило генетическим началом культуры человека, «…тем основанием, на котором вырастают многообразные
культурные системы человека» [Денисовы С.Ф. и Л.В. С. 8]. Так,
мимикрия – природный камуфляж животных – выполняет одну
из важнейших функций опознания и различения «своего и чужого». Особое значение имеет различная окраска особей противоположного пола. Здесь представлена целая галерея приспособлений животных для привлечения противоположного пола. Это не
только изменение цвета, но и внешней формы некоторых живот*
Фрезер Дж. Дж. Золотая ветвь. – М.: Политиздат, 1980. – С. 150–
153, 333–336, 624–625 и др. Перечень работ других авторов, упоминающих о наличии масок у различных народов, составляет огромный
список. Некоторые из них будут использованы при дальнейшем исследовании.
15
ных, то есть можно условно обозначить их как своеобразные
«брачные маски». Существуют «маски» для устрашения врага,
доказательства своего превосходства в стае. Как отмечает А. Щеголев, «... принцип маски, означенный хотя бы в природной маскировке или брачном оперении некоторых птиц, природа обнажает, раскрывает и демонстрирует достаточно убедительно, потому
что именно природу можно считать изобретательницей того, что
впоследствии становится маской» [Щеголев А. С. 100].
Вся деятельность человека, осмысление человеком мира происходили в процессе освоения природного материала и переделки
его для своих нужд и потребностей. Как показывает В. Шерстобитов, «…человек начинал осмысливать мир, закрепляя свое сознание в тех или иных образах, изображениях, знаках, замещавших представлявших собой существенные качества, свойства
предметов реального мира» [Шерстобитов В. С. 59]. Продолжая
эту мысль, автор подчеркивает, что первым этапом как закрепление полученных знаний и как форма передачи опыта является
подражание [Шерстобитов В. С. 71]. Есть еще один существенный момент в данном явлении. Для животных процессы внешнего изменения, отмеченные выше, связаны с эмоциональным состоянием определенных ситуаций. Животному, перемещающемуся во взаимодействии с изменчивой внешней и внутренней средой, чтобы сохраниться, выжить, необходим такой регулятор, как
сила возбуждения первой системы с «позитивными или негативными ощущениями, обычно обобщенно именуемыми эмоциями»
[Петров И.Г. С. 21]. Следуя за этим утверждением, можно отметить, что биологическая природа эмоций также присуща человеку
как способ регуляции взаимодействия его с внешней и внутренней средой. Следовательно, это обстоятельство является платформой для всех способов подражания животным, в том числе и
маскировки. Еще одним фундаментальным моментом в этом
процессе является то, что человек длительное время ассоциировал себя с животными. Его стадо было лишь еще одним видом
среди других. Таким образом, подражание не являлось чем-то
инородным, что требовало бы особых усилий. В. Шерстобитов
обращает внимание на то, что «в организме высших животных
уже заложена некая, пусть самая элементарная способность и естественная готовность к восприятию двигательно-упорядоченного ритма, готовность к упорядоченной ритмической пластике
16
движений и жестов» [Шерстобитов В. С. 47]. Как видим, первобытное человеческое сообщество получило уроки маскировки у
живой природы и в силу особого пути своего развития сумело
приспособить этот опыт к изменяющимся нуждам и потребностям. Более того, в форме, цвете, материале, из которых готовились маски, воплотились наблюдения, гениальные находки, талант и творчество многих поколений. С течением времени изменялось содержание этого явления, его положение в пространстве
культуры, характер способа и степень взаимодействия с другими
культурными элементами. Ввиду многообразия форм масок, способов их изготовления и материала трудно определить критерии
их классификации. Все имеющиеся сведения относятся к разным
этносам и хронологически трудно сопоставимы. Для примера
приведем ряд описаний. Так, в районе Сепик (Новая Гвинея) маски весьма разнообразны, они изготавливаются из дерева, тростника, раттана, птичьих перьев, раковин, зерна, листьев кротона,
саговых пальм, полос коры деревьев, пучков травы, человеческих
волос, костей и кусков шкур животных, природных красок, глины. Большей частью воспроизводятся человеческие лица, но непременно с разного рода деформациями, фантастическими или
условными мотивами, гротексно-гиперболическими деталями и
т.д.: глазными провалами, в которые часто вставляются белые
раковины; оскаленными ртами, клювообразными носами, свисающими ниже подбородка; с носовыми и ушными украшениями
и т.д. Нередко овал лица окружается сплетением мелких раковин,
пучками травы. Поверхность маски прорезана волнистыми линиями, и разные плоскости окрашены в контрастные цвета – черный, белый, красный, что иногда создает впечатление глубокой
орнаментальной татуировки. Другую группу масок, тип высоких
каркасов или длинных прутьев с достаточно сложной конструкцией, которые либо надевают на голову, либо держат в руках,
отмечает в своих исследованиях известный этнограф Б.Н. Путилов [Путилов Б.Н. С. 114]. Весьма своеобразны африканские ритуальные маски: «от крайне натуралистичных до фантастических,
зооантропоморфных с гипертрофированными деталями или геометризованных вплоть до совершенно абстрактного объема. Оригинальны устрашающие маски с вставными зубами, рогами, обтянутые кожей животных и с длинными волосами. Отдельные
маски необычайно выразительны из-за гротескных пропорций и
17
преувеличенных деталей – огромные глаза, длинные носы или
уши, подчеркнутая текстура, орнаментика» [Власов В.Г. С. 864].
В.Б. Мириманов дал достаточно подробное описание многих зооантропоморфных масок у сенуфо, дегеле, бидього-бага, налу и
ландума и т.д. [Мириманов В.Б. С. 98] (рис. 1, 2, 3, 4, 5).
Нельзя не согласиться с мнением Я.В.Чеснова, что маски нигде не составляют целостный институт, не являются целостным
явлением. Их очень трудно типологизировать и классифицировать – их вид вовсе не входит в некий более высокий таксономический разряд. Это лишь манифестация неких отношений, их
особой ступени [Чесноков Я.В. С. 102]. Известный французский
этнолог К. Леви-Строс предлагает методику изучения мифов при
типологизации масок, так как, исследовав маски американских
индейцев, он предполагает, что маска не существует сама по себе,
она не является тем, что изображает, а наоборот трансформирует
реальность и маскирует еѐ [Леви-Строс К. C. 399].
Однако для дальнейшего анализа необходима некоторая рабочая систематизация исследуемого материала. Хотя историография исследования масок и маскировок достаточно разрознена
и сводится, скорее, к их описанию, вместе с тем попытки классификации имели место. Известный русский ученый С.А. Токарев в
работе, посвященной маскам и ряженым, приводит классификацию немецкого этнолога Рихарда Андре, который еще в XIX веке
предложил классифицировать маски на основании их функций и
назначений. Ученый подразделял маски на культовые, военные,
погребальные, судебные, танцевальные и театральные. С.А. Токарев признал такой подход достаточно продуктивным [Токарев С.А. 1983. С. 180].
Наиболее удачным решением проблемы генезиса и эволюции
ритуальных масок можно считать исследование русского ученого
А.Д. Авдеева «Маска. Опыт типологической классификации по
этнографическим материалам». Его концепция выгодно отличается от других последовательно проводимым принципом историзма. Она построена на широком привлечении обширного археологического и этнографического материалов и, что особенно
важно, на ясном понимании того, что история масок тесно связана с общим ходом человеческой истории. В кратком изложении
эта концепция выглядит следующим образом. Еще в эпоху раннеродового общества при господстве охотничьего хозяйства
18
применялась техника охотничьей маскировки для скрадывания
зверя. Из этого стихийно-практического обычая произошли позже охотничьи магические пляски. Надевая звериные маски и
шкуры, люди пытались заманить зверя. Из охотничьих позже
развились тотемические пляски. С усложнением общественного
строя в период развитого родового общества появляются маски,
изображающие умерших предков. В период распада родового
строя начинают употребляться маски, изображающие духов, маски тайных союзов, шаманские маски. В эпоху раннеклассового
общества появляются «маски мистериальных представлений» и,
наконец, в период развитого классового общества – театральные
и карнавальные маски. С.А. Токарев считает, что «при всем неизбежном схематизме этой концепции и, следовательно, сильном
упрощении исторического процесса (что сознает и оговаривает
сам А.Д. Авдеев) можно согласиться, что общие контуры процесса и основные его стадии намечены здесь правильно» [Токарев С.А. 1983. С. 186–187]. Этнограф одной из основных особенностей феномена маски и маскировки считает поразительное разнообразие типов и форм, которое с трудом поддается классификации. Не всегда маски надеваются на лицо. В этнографических
коллекциях наряду с привычными для современного человека
масками, которые надевают на лицо, имеется множество масок,
которые носят на лбу, на голове, на пальцах, держат в зубах;
встречаются маски-костюмы, маски-веер, маски парные, в демонстрации которых участвуют два человека, и маски коллективные,
каждую из которых представляют от трех до ста человек и более
(рис. 6).
Наиболее приемлемой основой для классификации в рамках
данного исследования представляется соотнесенность с той
функцией, которую маскировка и маска выполняли на тех или
иных ступенях развития общества. Рассмотрим их с указанных
позиций.
Охотничьи маскировки. Термин «маска» в современном
понимании лишь относительно применим к тому периоду, когда
человек еще только начинал обособляться от животного мира.
Для охотничьей маскировки использовалась шкура животного с
полностью сохраненной головой, которую охотник натягивал на
себя. Постепенно, с течением времени средства маскировки упрощаются, неотъемлемой их частью остается голова животного, а
19
затем и она исчезает, уступая место зооморфным маскам и шлемам. Как подчеркивает А.Д. Авдеев, наскальные изображения
замаскированных людей являются наиболее ранним свидетельством существования в первобытном обществе приема маскировки
в охотничьих целях [Авдеев А.Д. 1960. С. 43] (рис. 7).
Того же мнения придерживается В.Б. Мириманов: «То, что в
подобных случаях изображаются именно способы маскировки, а
не мифологические мотивы, подтверждают и другие сюжеты: на
фреске в Уан Абу (Тассилин-Аджер) охотник с луком, пригнувшись, прячась за ручную лань, которую он держит на поводке, подбирается к пасущимся животным; на рисунке в Уэде Джерат трое
мужчин с зооморфными головами охотятся на антилопу. Изображение ряженых в масках – один из распространенных сюжетов наскального искусства» [Мириманов В.Б. С. 71–72] (рис. 8, 9].
Ритуальные маски можно связать с культом предков. Постепенно внимание к изображению человека начинает доминировать в наскальных рисунках. В.Б. Мириманов утверждает, что в
«период наивысшего расцвета наскальной живописи основным объектом изображения становится человек в различных жанровых сценах: фигуры мужчин и женщин, занятых приготовлением пищи,
сбором плодов и злаков и т.д. Эпизоды охоты на диких животных»
[Мириманов В.Б. С. 76], а затем и сам человек. Маски, по мнению
В.Б. Мириманова, начинают представлять собой сложный спектр: от
наверший, масок – наголовников и личин, воспроизводящих более
или менее условно или реалистично диких животных, до «удивительно тонких, чуть ли не портретных женских образов в маскахшлемах и масках-личинах» (рис. 10, 11).
И хотя автор, в основном, базируется на африканском материале, он подчеркивает, что наиболее распространенным в традиционном искусстве «будь то в Африке, Океании, Америке –
является зооморфный образ» [Мириманов В.Б. С. 76].
Филолог М. Вольпе также отмечает, что «фольклорное мышление на редкость образно, все явления человеческого бытия в
нем имеют конкретную форму. Вот почему в представлениях ибо
(племя в Нигерии) бог всегда конкретен, независимо от того,
страшен он или, напротив, приятен для глаз. Отсюда – большое
значение, которое эта народность придает ритуальным маскам»
[Вольпе М. С. 62–63]. Антропоморфные рисунки связаны с культом предков, который основан на уверенности, что умершие род20
ственники обладают способностью влиять на жизнь живых. «Люди воспринимают физическую смерть не в качестве конца бытия,
а как условие воссоединения с предками и существования в другой ипостаси», – пишет этнограф В. Ученду, сам ибо по рождению [Вольпе М. С. 63]. Доказательством значения этого культа
для определенной стадии развития социума является повсеместно
существовавшее поклонение черепу, который олицетворял самого человека1 Постепенно они превращаются в черепные маски,
которые представляют собой наголовники из черепа (рис. 12).
Обрядовые маски можно связать со следующим этапом развития человеческого общества, когда распадается первобытное
равенство. Если прежде исключительную роль играл коллектив,
где все в церемониях были равны, то на этапе расслоения общества обрядовая деятельность уже направлена на упрочение власти
одних над другими. Этому служат активно развивающиеся тайные союзы, обряды инициаций, развивается институт шаманов и
колдунов, которым покровительствуют различные духи. Маска и
маскировка этого периода иногда даже в отдаленной степени не
напоминала человеческие черты. Если тайные союзы носили наименование того или иного животного, то они традиционно сохраняли мастерство в его изображении. Глава такого союза мог
быть одет в маску, изображавшую тотемного зверя, а костюм
должен был напоминать и весь его облик [Авдеев А.Д. 1959.
С. 133].
Обрядовые маски чаще использовались в обрядах инициации, знаменующих собой переход юношей и девушек в возрастной класс мужчин и женщин, что влекло за собой посвящение
молодежи в тайны и мифы племени (рис. 13, 14).
Роль масок была значительной: они создавали атмосферу экзальтации, таинственности, во много раз обостряли эмоциональное состояние молодежи, трепетно ожидающей этого события в
течение многих месяцев подготовки. Характерная черта масок у
многих народов – строгая симметричность и сильная вытянутость
по вертикали, большая высота (2–2,5 м и более). Некоторые маски настолько велики и тяжелы, что имеют специальные планки и
выступы, за которые их поддерживают в ходе танцев и церемо1
Подробнее об этом можно посмотреть у А.Д. Авдеева «Происхождение театра», а также у В.Б. Мириманова «Искусство и миф. Центральный образ картины мира».
21
ний. Маски народов Гвинейского побережья в отличие от масок
народов Западного Судана, менее вытянуты по вертикали, а у народов северо-восточной Нигерии, Камеруна, Габона заметны такие стилистические особенности масок, как выступающие скулы,
глубокие глазницы и открытый рот. В Болгарии подобного рода
обрядовые маски использовались на праздниках, которые знаменовали начало весеннего календарного цикла (рис. 15).
Маски колдунов и шаманов, как и вся их одежда, имели фантастический характер. Часто тематика шаманских маскировок
была связана с их духами-покровителями, которыми могли быть
не только животные, но и природные явления, окружающая природа и т.д. Особенностью маскировки данного типа является
фантастичность облика, преувеличение деталей масок, которая
отмечается у всех народов мира (рис. 16–17).
Этнограф С.В. Иванов пишет: «…металлические маски, были
широко распространены у шаманов забайкальских и некоторых
других групп эвенков, использовавших эти маски при лечении
больных...» [Иванов С.В. 1975. С. 25].
Существовал еще один вид масок, который не использовался
непосредственно в церемониях, но имел важное значение при погребении умерших – погребальные маски. Их накладывали на
лица умерших. В оформлении значительную роль играло искусство воспроизведения характерных особенностей покойного. Так,
в Риме на многих найденных мумиях обнаружены позолоченные
маски, которые исследователи считают похожими на умершего
[Виппер Р. С. 176] (рис. 18, 19).
Золотая маска Тутанхамона стала одним из символов Египта,
она не вызывает сомнения, что повторяет оригинал [Иллюстрированные чтения по культуре истории. С. 63] (рис. 20).
Основное предназначение золотых масок в микенском искусстве – сохранить реальные черты смертных царей. Интересно отметить, что у данного типа масок прообразом являются черепа.
Черепообразные погребальные маски встречаются в древних
культурах довольно часто [Мириманов В.Б. С. 71–72] (рис. 21).
Боевые маски. Примером могут служить маски и полумаски, известные под общим термином мэн-гу, в Японии. Широко
были распространенны такие маски у римлян, индейцев, полинезийцев, китайцев. Задачи данной маскировки – не только защита
лица, придание более воинственного вида, но и внушение воину
22
отваги: маскируясь, он придает себе новые качества – силу, уверенность, бесстрашие. В Японии наиболее распространенными
были полумаски хоатэ и мэмпо. Они, как и полная маска сомэн,
часто имели морщины, брови, усы, бороду, бакенбарды и даже
позолоченные или посеребренные зубы. Кроме того, они до
мельчайших подробностей воспроизводили лицо человека [Уэстбрук А., Ратти О. С. 34] (рис. 22, 23).
У народностей Новой Гвинеи боевые маски ничем не отличались от масок, подготавливаемых в целом для других церемоний, однако краски и украшения носили устрашающий характер
и полностью скрывали лицо [Путилов Б.Н. С. 111].
Театральные маски столь же сложное явление, как и всѐ
многообразие этого культурного феномена. Можно присоединиться к мнению В.Б. Мириманова, что новые сюжеты, однажды
появившиеся в искусстве, уже не исчезают. «Они могут отходить
на второй план и возвращаться в том или ином обновленном виде» [Мириманов В.Б. С. 102]. Поэтому, естественно, театральные
маски вторичны, в каждой этнической культуре они повторяют,
изменяют, дополняют тенденции, пришедшие из глубины веков.
Так, например, в античном театре маска заменяла мимическую
игру, передавала различные душевные настроения (в одном профиле – страдания, в другом – радость) (рис. 24).
Появление театральных масок в Древней Греции связано с
культом Диониса. Большое распространение получили маски в
традиционном театре народов Азии, которые, так или иначе, несут в себе мотивы и отголоски древних обрядов и праздников
(рис. 25).
В традиционном театре Японии – «Но» – маски не столько
показывали, сколько скрывали прямое проявление эмоций актеров, лишь поднимая завесу над движениями человеческой души.
Маски вырезались из дерева, покрывались многослойным грунтом, шлифовались и расписывались. Отличительной чертой масок «Но» является то, что они способны передавать чувства радости и злобы, юмора и пафоса, которые выражаются едва заметным изменением наклона при приложении маски к лицу, игрой
света на сцене [Гундзи М. С. 88] (рис. 26)
Карнавальные маски – явление того же порядка, что и театральные, т.е. имеют одни корни с ними. Но карнавальная атрибутика гораздо ближе к тем обрядам и праздникам, которые на23
чинались как сакральные и в течение столетий превратились в
общенациональные гуляния. Причем карнавал – это своеобразный котѐл, где переплавляются все виды обрядов, происходит
смешение всех масок. Вот один пример, подтверждающий высказанное положение. Б.Н. Путилов. Описывая фестиваль (так называет его исследователь) на Берегу Маклая, он пишет, что фестиваль длится несколько дней, включает много игровых и танцевальных элементов. В течение праздника каждый мужчина может
надеть маску, а все участники церемонии одеты в маски многих
духов разного типа [Путилов Б.Н. С. 111]. Далее ученый подчеркивает, что в таких церемониях важнейшая роль принадлежит
маскам и сопутствующим им маскарадным нарядам. Это доказывает тот факт, что значение масок в ритуальной и мифологической системе шире и связано со сложным комплексом представлений [Путилов Б.Н. С. 113] (рис. 27).
В отдельную группу надо выделить маскоиды – предметы,
похожие на маску, но не предназначенные для ношения на лице;
они являются как бы уменьшенной копией маски [Бронштейн М.,
1989; Дэвлет М.А. 1990] (рис. 28).
Генетическую связь шаманских налобных повязок, на которых помещались антропоморфные изображения, и личин – масок
тувинских петроглифов подтверждает свойственная тем и другим
выразительная устрашающая мимика лица, отмечает этнограф
М.А Дэвлет [Дэвлет М.А. С. 33]. Такая же эволюция за столетия
произошла и с теми задачами, которые человечество возложило
на маскировку и маску. Маска возникла как необходимый атрибут жизнедеятельности человеческого общества, который на первом этапе, способом маскировки, выполняет основные задачи
выживания. И уже тогда маска ассоциировалась с понятием «Я –
другой»: Я – не человек, я – страус или волк, Я – не трус, а храбрец и т.д.
По мере становления человеческого общества, созревания
человеческого, социального в нем маска продолжала совершенствоваться, внешне изменяться, но основа еѐ – «Я – другой» –
продолжала оставаться неизменной.
В начале своего появления маскировка не осознается человеком в качестве психологического фактора, а лишь как инструмент
для достижения удачной охоты. В дальнейшем же, по мере совершенствования орудий труда, человек осознает, что маска об24
ладает способностью сильного психологического воздействия на
соплеменников, и тогда маскировка становится способом воздействия как на окружающий мир, наполненный враждебными силами, так и на членов коллектива, с целью их подчинения.
На каждом этапе своего развития общество вынуждено сохранять и жестко регламентировать жизнедеятельность своих
членов, и тогда на первое место выдвигается психологический
аспект маски. Причем появляется двойное еѐ использование. С
одной стороны, она служила способом не выделяться из среды
себе подобных, а с другой – маскировка помогала выжить, не потерять своей самости, своей индивидуальной сущности. Особенно большое значение приобретает маска как символ власти. Вначале это простое запугивание, как было показано выше, при инициациях и шаманских камланиях, а затем выделение себя из среды подобных богатством костюма, атрибутами власти (корона,
жезлы и т.д.).
Для осуществления маскировки необходима атрибутика, которая от самой простой постепенно менялась в зависимости от
стадии развития той или иной социальной или этнической группы. Однако исследователи отмечают, что есть определенные закономерности, свойственные всем народам на определенных этапах развития. Как уже говорилось, материалом для самых первых
переодеваний служили черепа и шкуры животных. Для этого
просто убирались внутренности, и охотник натягивал шкуру на
себя. А.Д. Авдеев приводит следующие наблюдения одного из
исследователей бушменов. «Самый обычный способ охотника
подкрасться к добыче состоит в том, чтобы переодеться тем самым животным, которого он подстерегал,… устраняя всякое вызывающее подозрение человекоподобия путем водружения головы животного или, по меньшей мере, рогов, одевания шкуры и
т.д.» [Авдеев А.Д. С. 46].
В целом, это широко известный факт благодаря наскальным
рисункам, найденным почти во всех частях земли, где есть сцены,
изображающие замаскированных охотников, которые крадутся к
животным.
В одной из южноафриканских композиций (Капская провинция) охотник с луком, целиком закрытый маскированной одеждой, имитирующей фигуру страуса, подкрадывается к стаду
25
страусов [Дэвлет Е.Г., 2002; Мириманов В.Б., 1997; Левин В.И.,
2005] (рис. 29).
На других рисунках изображены люди, переодетые волками,
медведями и другими животными, которые являются объектом
охоты.
По мере усложнения представлений человека о мире усложняются и способы маскировки. На определенном этапе основное
место в обрядовой структуре занимает культ предков. Важным
моментом в обрядовых церемониях их кульминацией является
приход умерших предков, и для их изображения использовались
черепная маска умершего и его кожа. Позже маска предка изготовлялась из его черепа и обтягивалась его кожей.
Здесь стоит вспомнить почитание черепа, известное в этнографии как «культ черепов», особенно у народов Меланезии и
Полинезии, народов Африки, «у всех народов мира», отмечает
А. Громыко [Громыко А. 1985]. Это особое почитание черепа определяется тем, что в глазах первобытного человека череп представлял собой покойного. Более того, череп не только заменяет
умершего, но при случае может вести самостоятельное существование. Поэтому понятно желание сохранить его тем или иным
способом – строятся специальные дома; а на Новой Гвинее раз в
несколько лет выкапывают черепа предков, расписывают их мелом, украшают перьями и цветами, подносят им пищу и питьѐ.
Ненец возит с собою голову своего отца, а череп умершего вождя
у минунго хранится в хижине его наследника; у даяков человеческие черепа употребляются в качестве амулета, отвращающего
несчастья от их владельца. Народы Африки для того, чтобы преображаться в покойного и предка, применяли так называемые
наголовники, на плетенную из тростника подставку водружалось
трехмерное изображение человеческой головы.
Первоначально для изготовления наголовника служил подлинный человеческий череп (рис. 30).
Впоследствии он заменялся деревянным изображением, обтянутым человеческой кожей (первоначально опять-таки кожей
умершего, а позже – кожей убитого раба) и оформлялся настоящими человеческими волосами и зубами. Все это сооружение в
том или ином виде водружалось на голову человека, который,
дополнив маску соответствующим костюмом, в таком облике
представлял собой воплощение его умершего сородича.
26
Иной способ обработки черепов существовал в Америке и
Океании. Там усопшим отрезали головы, затем очищали их от
мяса (вываривая их); после чего отпиливали верхнюю часть черепа, оставляя челюсти с зубами. Потом с помощью глины, извести воспроизводили на этих получерепах черты лица, похожие
на владельца. Подобным же образом обрабатывали человеческие
черепа и в Полинезии, превращая их в особую маску.
Существование подобных масок в Океании, Америке и Африке дает все основания предполагать, что маска, изображающая
человека, проходит такую же эволюцию, как маска животного:
первоначально на голову водружается подлинный череп, который
затем заменяется искусственно изготовленной маской, натуралистически передающей черты умершего, и, наконец, появляется
маска, передающая лицо предка вообще. Языковые материалы
полностью подтверждают данные этнографических наблюдений
[Авдеев А.Д., 1959, Путилов Б.Н. 1980].
Анализ языкового материала показал интересное явление. У
многих народов, несмотря на большое распространение масок и
разнообразие их типов, единого термина «маска» не существовало. Каждая маска имела свое собственное название в зависимости
от того, кого она изображала. Обобщенного названия не обнаружено [Авдеев А.Д. С. 96]. По мнению А.Д. Авдеева, эволюция
данного термина происходила следующим образом. Сначала каждая маска именовалась названием изображаемого ею персонажа, затем все маски назывались черепами. Следующий этап – когда маски обозначаются именем умершего или далекого предка,
для которого изготовлена. И только в более позднее время появляется общий термин, чаще со смыслом «чужое лицо».
Например, на полуострове Газели (Меланезия) все маски называются «череп» (lor), у хантов и манси маски именуются «берестяное лицо», у оленных чукчей и ненцев – «кожаное лицо», у
приморских чукчей – «волосяное лицо», у индейцев северозападного побережья Америки, а также ирокезов – «чужое лицо»,
у юкагиров – «лицевая одежда». Корневая основа слова «маска»
связывается с лицом также у эвенков, зырян, удмуртов, эрзя,
мокша, финнов и т.д. У древних славян маска именовалась личиной [Дудков Е. С. 33].
У народов, стоящих на более ранних ступенях развития, маска обязательно связывается с понятием о лице умершего. У ту27
земцев Нового Мекленбурга маска именовалась словом «кепонг»,
что означало «лицо умершего»; лицом умершего называлась маска у батаков; у меланезийцев слово «тамате» обозначало и маску,
и мертвого человека. На языке джукун мертвый называется
«аки», а маска, изображающая умершего, – «аку»; на языке йоруба «эгун» или «эгу» обозначает и дух мертвого, и маску мертвого.
А. Громыко отмечает, что это слово распространено от низовьев
Конго до верховьев Замбези и приводит примеры из различных
языков: так, у западных луба «мукиши, бакиши» обозначает
«предки», у восточных луба «мукиши / микиши» – изображение
мертвых. Таким образом, слово «маска» у этих народов происходит от слова «умерший» [Громыко А. С. 237]. В дальнейшем маски продолжали претерпевать изменения: их внешний облик, изобразительные средства подчинялись определенным правилам
только данного человеческого сообщества и зависели от направленности того или иного обряда и тех материалов, которые окружали человека. Так, например, у народов Гвинеи материалом для
изготовления и укрепления масок были дерево, тростник, волосы,
кости, шкуры зверей [Путилов Б.Н. С. 113]. У индейцев, помимо
деревянных масок, существовали маски из кукурузы, нефрита,
золота, обсидиана и других подручных материалов [Стингл М.
С. 54].
Исследуя изобразительное искусство майя, этнограф
А.А. Бородатова обратила внимание на множество резных масок
из известняка (маскароны) [СЭС. С. 766] украшавших фасады
зданий [Бородатова А.А. С. 58].
Подготовка маски – это особое творчество. Здесь большое
значение имеет знание истории народа, мифов, обрядов и ритуалов. Само искусство изготовления масок было окружено сакральными представлениями и регулировалось строгими нормами и
традициями. Имело значение и собственное художественное мастерство исполнителя и его фантазия.
Несмотря на то, что применение масок носило очень широкий характер, изготовление их не было открытым и массовым
занятием. «Мастерские» по их изготовлению чаще всего находились в укромных местах и остальным членам племени не разрешалось посещать эти места. Эту же мысль поддерживает В. Мириманов. Он отмечает, что маски сенуфо принадлежат нескольким тайным обществам [Мириманов В.Б. С. 71–72]. Обряды с
28
масками рассматривались как чрезвычайно серьезные и совершенно секретные. Обрядовые пляски не были лишь демонстрацией масочных воплощений, но сами исполнители являлись символическими воплощениями действий тех, кого они изображали.
У многих племен было несколько масок, которые имели личные
имена и находились на персональном попечении некоторых членов
племени. Другие изготавливались каждый раз заново. После церемонии некоторые маски уничтожались. Оставались наиболее важные, имевшие, по мнению племени, магическое значение.
Таким образом, очевидно, каким сложным и многогранным
явлением предстает маска в пространстве культуры.
1.2. Сущностные характеристики маски и маскировки
Точное время появления маски установить довольно сложно,
однако большинство исследователей (А.Д. Авдеев, Д.Л. Бродянский, Э.Б. Тайлор, Л.Я. Штернберг, Д. Фрезер, А. Элькин и ряд
других) полагали, что временем еѐ появления можно считать период, когда охота становится одной из основных отраслей труда.
Помимо таких изобретений, как лук и стрелы для более удачной
охоты возникает необходимость в маскировке. Человек надевал
на себя шкуру животного вместе с его головой или только голову
животного (впоследствии – заменяющую еѐ маску, искусственно
изготовленный костюм) и в таком преображенном виде подкрадывался к животному на расстояние, необходимое для успешного
результата охоты. Подобная форма преображения могла возникнуть в практике первобытного человека только тогда, когда в ней
появилась производственная необходимость.
Первые находки произведений искусства, отражающих эти
формы человеческой деятельности, исследователи относят ко
времени палеолита. В Испании в пещере Альтамира были обнаружены изображения бизонов в разных позах, лошадей и оленей.
Такие же рисунки были найдены в ряде пещер во Франции и, что
характерно, в большинстве из них есть странные фигуры со схематично изображенным телом человека, у которого голова какого-то зверя или птицы.
В пещере «Трех братьев» (Франция) есть изображения человека с рожками в звериной шкуре с хвостом. В его руках, по мнению Д.Л. Бродянского, какой-то музыкальный инструмент [Бро29
дянский Д.Л., 2000. С. 8–9]. По мнению А.А. Формозова, в пещерной палеонтологической живописи Франции мало изображений людей. Иногда это просто схемы – линии с утолщением на
одном конце, иногда это какие-то обезьяньи морды или фигуры с
человеческим корпусом, но головой животного. Все они совершенно несопоставимы с реалистическим изображением зверей
[Дэвлет Е.Г. 2002. С. 13].
Изображения хвостатых и рогатых людей неолитического
времени были обнаружены археологом В.И. Равдоникасом на
скалах Онежского озера и Белого моря. Наскальная живопись в
красках в ущелье Зараут-Сай, найденная краеведом Г.В. Парфеновым и охотником И.Ф. Ломаевым, показывает преимущественно сцены охоты на быков, причем охотники имели в руках то или
иное оружие и были замаскированы [Равдоникас В.И. 1937, 1938,
1950] (рис. 31).
Таким образом, и эта наскальная живопись свидетельствует о
существовании уже в каменном веке приема охотничьего переодевания для коллективной, облавной охоты. Наскальные рисунки помогают уловить самое существенное в первобытном мышлении. Духовные силы охотника направлены на то, чтобы постичь законы природы. От этого зависит жизнь и благосостояние
общины. Охотник до тонкостей знает все повадки, все оттенки
поведения зверей, но сам человек не пользовался таким вниманием. Поэтому так мало изображений людей в пещерной живописи.
На древних охотничьих церемониях, когда колдун танцевал, переодевшись в звериную шкуру, окружающие забывали, что он их
сородич. Перед их глазами вставал образ самого животного. Тот
факт, что он стремился походить на зверя, подтверждается тем,
что чаще всего в рисунках, как уже указывалось, верх полностью
соответствовал какому-либо животному, а низ был человеческим.
Причем все исследователи древних пещерных и наскальных рисунков этот факт подчеркивают.
С позиций того, что маскировки – это своего рода древнейшие «маски», в более позднем представлении маска – это специально созданная форма, для своего изготовления требовавшая
определенного уровня развития техники и высокого мастерства,
естественно «костюмы» первых охотничьих плясок изготавливались из шкур зверей, перьев птиц и растений.
30
Ритуальное действие сопровождает человека во всех культурах в большей или меньшей степени, подчиняя его себе. Ритуализация жизни в архаических культурах практически тотальна. От
рождения до смерти наиболее значимые события жизни человека
отмечены специальными действиями – обрядами. Причем форма
обряда не зависит от его участников, они не выбирают себя в
нем, а подчиняются требованиям ритуального поведения как объективной необходимости.
Ритуал есть некое действие, совершение поступка, поведение
и так далее, то есть определенная деятельность со строго очерченными границами и правилами. Ритуал чрезвычайно важен для
каждой культуры именно тем, что в нем абсолютно однозначно
соотносятся действие и смысл, который собственно и обеспечивает органическую включенность условного ритуального действия в конкретный жизненный процесс.
Причины, породившие ритуал как средство влияния на окружавшую природу, коренятся, по мнению В.П. Алексеева, «в желании человека жить в гармонии с природой» [Алексеев В.П.
С. 452]. И первые попытки этого стремления просматриваются в
ритуальных танцах первобытных народов. К.К. Платонов подчеркивает, что существует общее между ритуальными танцами
различных племен, возникших независимо друг от друга, и ритуальными танцами животных. Таким общим моментом является
имитация реальных действий, которые создают у людей положительные эмоции и веру в то, что эти действия повлияют на благоприятный исход той или иной деятельности, событие или помогут защитить от неблагоприятных воздействий [Платонов К.К.
С. 27]. Поскольку человек жил среди животного мира и считал
себя частью его, он внешне пытался уподобиться ему. Кроме того, животные, которые произвели на человека яркое эмоциональное впечатление, выделялись им как предки, почитались и в ритуальных действах занимали почетное место с обязательной костюмной атрибутикой.
И если на первых порах существования люди маскировались,
чтобы ближе подойти к промысловому животному, то в процессе
освоения окружающего мира они начинают воздействовать на
него магией, инструментом этого воздействия служит охотничья
пляска.
31
Охотничья пляска полностью сохраняет ту форму преображения в животное, которая была известна по охотничьей маскировке, а именно использование шкур и маски, заменяющей голову животного. В качестве исполнителей пляски фигурируют
охотники, которым впоследствии предстоит уйти на промысел.
Воспроизводится и демонстрируется весь процесс предстоящей
действительной охоты. Навыки изображения животного совершенствуются. Во время пляски изображается весь процесс охоты,
который повторяется и после охоты, а позже и при любом праздничном событии. Такая охотничья пляска является своеобразным
отражением действительности в образах и движениях. Необходимо подчеркнуть, что в охотничьей пляске изображается не вообще охота, а только успешная, то есть наблюдается попытка типизировать, обобщать, что свидетельствует уже о достаточно высоком уровне развития сознания первобытного охотника.
Ритуальное действие исполнено магическим ощущением
подлинности. Оно переживается и проживается, создавая эмоциональное поле реальности происходящего. Для его участников
это возможность теми или иными действиями повлиять на естественный ход событий, то есть на жизнь, повседневность, обыденность. Костюмная атрибутика должна была подчеркнуть важность происходящего, привлечь внимание тех, на кого оно было
направлено. И все ритуальные действия изначально осознаются
участниками как направленные не на самих себя, а на достижение
внешнего результата.
Охотничьи племена, для которых промысел зверя – основа
существования, знают о нем все, так как это необходимо для его
добычи. Надевая на себя шкуру животного и подражая его движениям и повадкам, древние охотники как бы превращались в
самих зверей. Постепенно те или иные животные или объекты
действительности выделялись человеком как наиболее значимые
и становились тотемами.
Тотемические пляски – дальнейшее развитие плясок с изображением животного, – имели широкое распространение в первобытной общине и являлись внешней формой выражения мировоззрения, известного в науке под наименованием «тотемизм».
Многие исследователи (Тайлор, Фрезер, Элькин, Штернберг и
др.) определяли тотемизм, прежде всего, как определенную религиозную систему. «Тотемы были духовными орудиями. Их чтили
32
и уважали за ту силу, которую они олицетворяли. Образы животных служили средством сравнения. Но в сравнении помогало не
само животное, а его основное качество, его сущность», – утверждает К. Медоуз [Медоуз К. С. 53]. Столь односторонний подход
не раскрывает полного значения тотемизма в жизни первобытного общества. Каждая общественная группа носила наименование
конкретного животного – своего тотема (волка, бобра, оленя и
т.д.) и вела от него свое происхождение, так как архаическое сознание видело отличие человека от животного только в том, что у
животного «рубашка другая». Между разными группами были
строго регламентированы правовые нормы (в том числе брачные
отношения), они выражали структуру данного общества и, прежде всего, служили его социальной организации.
«Тотемизм – представление о природе и о жизни, о вселенной и человеке, которое придает особую окраску общественным
группировкам австралийцев, влияет на их мифологию, вдохновляет их обряды и связывает людей с прошлым», – утверждал
профессор А. Элькин Элькин А. С. 131ъ.
Это подтверждается многочисленными этнографическими и
археологическими находками. Интересную легенду эскимосов
Берингова пролива записал Э. Нельсон. Существовало представление, что в былые времена все животные обладали способностью менять свой облик по своему желанию. Когда они хотели
превратиться в человека, им оставалось только отбросить назад
морду или клюв, чтобы сейчас же принять человеческий образ.
Звериная морда оставлялась в качестве капюшона на макушке, а
для того, чтобы снова стать животным, надо было только надвинуть его [Авдеев А.Д. 1959. С. 46].
Если животное – «все равно люди» [Арсеньев В.К. 1960], надо с ним договориться по-хорошему, чтобы оно позволило убить
себя, так как от этого зависит существование человека. В благодарность зверю будут оказаны всевозможные почести и совершены необходимые церемонии, чтобы убитый мог вновь возродиться к жизни. Для осуществления этого договора первобытный человек устраивал празднество в честь животного, одевшись в его
шкуру и таким образом преобразившись в это животное, выступал от его лица, обещая оказать просимую услугу (успешная охота). Так, у западноафриканских племен кру, гере, лома и других
это змея, у бобо и груси – дикобраз, у ваньямвези – дикобраз и
33
кабан, у бушменов – богомол, у ашанти – паук, у фон – леопард, у
шон – слон и павиан.
Сущность тотемической пляски заключается в том, что члены каждого тотемического союза подражают действиям, походке
и внешности своего тотема. Для этого член тотемической группы
надевает соответствующий костюм и маску и в таком виде выступает перед окружающими зрителями, всеми выразительными
средствами стараясь передать образ изображаемого.
И здесь, в отличие от охотничьей пляски, уже не разыгрывается процесс охоты, героем представления становится животное
само по себе – его повадки, происшествия, происходящие с ним.
Человек, преображенный в животное, выступает от имени самого
животного. Поскольку в качестве содержания тотемических плясок используются мифы, легенды, сказки, это также оказывает
влияние на формирование образа животного. Тотем передает такие особенности, которые являются характерными для всех животных данного вида, типические черты путем отвлечения от
конкретного существа и создания обобщенного образа, то есть –
МАСКИ. Попытки различного осмысления животного выливаются в различное изображение его. Здесь изображается и «покровитель», и «хозяин», и легендарный мифический предок. На первых
порах внешний облик этого хозяина (маска) почти ничем не отличается от внешнего вида изображаемого животного. Как свидетельствует Л.Я. Штернберг, «первоначальным хозяином данного
класса животных является такое же животное, существо зооморфное, которое отличается от прочих только своим внешним
видом, своими размерами» [Штернберг Л.Я. С. 399]. Затем в силу
появления представления о человеческом облике животного, что
впоследствии осложняется всевозможными идеями, возникающими под влиянием культа предков и анимизма, образ животного
все более и более антропоморфизируется, почему и маска все более и более теряет отличительные признаки животного, приобретая облик человека. Хозяин животных, облик которого, в конце
концов, становится вполне человеческим, в дальнейшем отрывается от почвы, его породившей, и становится в конечном итоге
духом–хозяином животных и сверхъестественным, неземным
божеством. Животное на земле, чьим хозяином является духбожество, осмысляется как временное вместилище божества, в
которое последнее по желанию может вселяться.
34
Божество сохраняет еще некоторые признаки своего животного происхождения, однако само по себе окончательно переселяется в иной, неземной мир, лишь время от времени перевоплощаясь в своего представителя на земле. В честь божества-хозяина
животных, при непременном участии священного животного,
устраиваются специальные представления, условно именуемые
«зоомистериями», – отмечает А.Д. Авдеев [1959. С. 71].
Что касается внешнего преображения, встречаются самые
различные его формы. Первоначально как в охотничьей пляске,
так и в пляске тотемической. используются еще подлинные шкура и голова-череп животного. Однако трудности, связанные с
хранением головы и шкуры (подвергаются разрушению от гниения, от насекомых и т.д.), заставляют изыскивать какие-то новые
способы и заменять подлинные шкуру и череп на искусственно
изготовленные костюм и маску.
Среди этнографических материалов встречаются в этом отношении самые разнообразные варианты: подлинная шкура сочетается с черепом, слегка искусственно обработанным (например у
индейцев квакиутл); головная маска делается из шкуры животного; используется материал от других животных, а также, очевидно, в поисках более надежного материала изготовляется маскаголова из дерева, в точности копирующая подлинную голову животного. Примеры масок подобного рода можно увидеть среди
коллекций отдела Африки Музея антропологии и этнографии
Российской Академии наук; в многочисленных трудах этнографов Ф. Боаса, И. Грегора, Э. Зюдова, Л. Фробениуса, Е. Фаттера и
др. можно найти изображения масок антилопы, обезьяны, ворона,
коровы, волка, лошади, слона, крокодила и т.д. (рис. 32, 33).
Маска первоначально точно передаѐт облик изображаемого
животного, и можно легко и безошибочно определить, кого она
изображает.
С развитием общественного сознания постепенно развивается и усложняется образ животного. И хотя внешний вид его часто
сохраняется неизменным, внутреннее содержание существенно
видоизменяется. Например, у индейцев квакиутл один из самых
распространенных тотемических образов – ворон, и маски, изображающие эту птицу, всегда более или менее соответствуют его
внешнему облику. Однако содержание, которое вкладывается в
эту форму, характеристика ворона как персонажа легенд, связан35
ных с этой маской, бывают весьма разнообразны. То ворон предстает как мироустроитель, культурный герой, укравший и подаривший людям солнце и научивший их многим необходимым в
жизни вещам. То он представляет собою птицу мертвых, переносящую души умерших в потусторонний мир. То он является хитрым и жадным злодеем, а иногда и неуклюжим увальнем, с которым происходят всякие смешные приключения и т.д. Несомненно, что при передаче этих противречивых образов, которые свидетельствуют о различных периодах в жизни первобытного общества, изображение ворона приобретало и различные характерные черты, что впоследствии нашло отражение и во внешнем облике.
Вот другой пример, подтверждающий эту мысль. У тех же
индейцев квакиутл существовали особые двойные маски крайне
сложного и хитроумного устройства. Сначала они представляют
собой одно какое-либо существо, а затем благодаря особому приспособлению они раскрываются и обнаруживают вторую маску,
изображающую уже иной персонаж. Так, одна из масок представляет собой морду медведя гризли. В определенный момент с
помощью четырех шнурков маска раскрывается на четыре части
и обнаруживает человеческое лицо. И это уже людоед, который
носит облик и медведя. Дух Lao'laxa у квакиутл изображается в
виде ворона, а в раскрытом виде маска демонстрирует человеческий облик (рис. 34).
Существование подобных масок отмечается и у эскимосов,
обитающих в районе Берингова пролива. Однозначно ответить на
вопрос о значении таких масок довольно сложно. Возможно, таким способом внешне выражается представление о двойственной
природе животного. Дуализм образа воплощается не только с помощью двойных масок; для этого существуют самые разнообразные формы сочетания признаков зверя или птицы с человеческим
лицом (рис. 35).
В коллекции материалов по тлинкитам в Музее антропологии
и этнографии Академии наук России имеется несколько таких
масок: у одной – верхняя половина человеческая, а нижняя изображает морду бобра; у другой – при общем человеческом облике
имеется клювовидный птичий нос и т.д.
Процесс антропоморфизации масок продолжается до тех пор,
пока маска не становится совершенно человекоподобной, а ее
36
«животная» природа сохраняется только в отдельных деталях
костюма или даже только в названии маски. Например, у индейцев кауа «Маски животных также изображали демонов, представительствующих отдельные группы животных, но они не были
натуралистической копией изображаемых животных, они едва
отличались от человеческих масок и характеризовались только
отдельными особыми приметами, орнаментом и атрибутами»
[Авдеев А.Д. 1959. С. 90].
Приведенные примеры свидетельствуют об эволюции мышления человека, убеждают не только в том, что образ животного
по тем или иным причинам становится все более и более сложным, но и в том, что это особая, новая форма отображения и воспроизведения действительности. Это воспроизведение, фиксирующее в той или иной степени объективную действительность,
осложненное воображением и фантазией, проявляется в виде попыток создания художественного образа, выражается через маску, которая становится не просто точной копией животного, а его
художественным отображением, то есть произведением изобразительного искусства, скульптуры.
С развитием родового первобытного общества видоизменялся способ производства, появлялись новые формы труда и новые
орудия производства. Охота и тем более собирательство не обеспечивали надежного материального благосостояния общества;
успешный результат этих видов деятельности чаще всего зависел
от всевозможных случайностей, против которых бессилен был
самый умелый и самый ловкий труженик. Поэтому земледелие
начинает играть в первобытном хозяйстве всѐ большую и большую роль, пока не занимает ведущего положения по отношению
к прежним формам труда. Земледелие обеспечивало более надежный и устойчивый источник питания, оно позволяло делать
запасы и хранить их, появление излишков продукта со временем
привело к оседлому образу жизни.
Все эти перемены не могли не найти отражения и в идеологии. Прежде всего, переосмысляется и выступает в новой роли
образ животного, до сих пор связанный с охотой. Этот распространенный и привычный образ отныне призван обеспечивать
успешный посев и в дальнейшем хороший урожай. Ряженые зверями и птицами выступают в качестве покровителей и вредителей посевов. В связи с земледелием особое значение приобретает
37
идея плодородия, и большое распространение получают церемонии, носящие фаллический характер, что переносится и на образ
животного. Так, например, у индейцев мандан изображающий в
пляске бизона Окихеда (он носит рога и бизоний хвост) понимается теперь как «демон плодородия», – он привязывает себе изображение фаллоса и якобы оплодотворяет женщин.
Новое качество маскировка и маска получили в период, когда
человек стал верить в наличие во всех окружающих его предметах и животного мира невидимой, но могущественной субстанции «души».
Термин «анимизм» был введен в науку английским ученым
Эдуардом Тайлором, который в своих трудах разработал теорию
этого мировоззрения. В известном труде «Первобытная культура» большая часть была посвящена изложению теории анимизма
[Тайлор Э.Б. 1989. С. 52]. Сущность этого учения, по Тайлору,
сводится к следующему: исходя из наблюдения над своей собственной природой человек «открыл» бытие особого существа,
именуемого душой. Это явление было перенесено на весь окружающий мир, благодаря чему все предметы оказались имеющими
свою душу. Так как душа якобы обладала способностью покидать
тело и продолжать существование вне его, весь мир, в конце концов, оказался населенным всевозможными духами, которые могли вредить человеку или покровительствовать ему и от которых
он находился в полной зависимости. С открытием души и с наступившим в силу этого всеобщим «одушевлением» природы
многие уже известные нам явления приобретают в сознании совершенно новую окраску. Если раньше умершие сородичи уходили в иное место и могли оттуда возвращаться, не изменяя ни в
чем своей человеческой природы, то отныне в «страну мертвых»
отправляется душа человека. И в этой стране существуют не
предки как таковые, а души предков. И как душа человека может
покидать его тело и возвращаться обратно (само явление смерти
истолковывается теперь как уход души из тела), точно так же и
души предков могут являться к своим потомкам и даже вселяться
в них.
Духи предков несколько отличаются от людей тем, что они
могут изменять свой внешний вид, могут быть невидимыми и
неуловимыми, могут вселяться по желанию в других людей. Всеобщее одушевление природы приводит к тому, что в воображе38
нии человека весь окружающий мир становится населенным самыми различными духами, причем душой отныне могут обладать
и вещи, в том числе маска. Эта душа, содержащаяся в маске, может переселяться в человека, коль скоро он надевает данную маску: она придает ему характер изображаемого существа. «Духи эти
сидят в масках, воплощены в них и, таким образом, вселяются в
танцора на все время, пока он носит эту своеобразную маску», —
сообщает о верованиях индейцев Бразилии Т. Кох-Грюнберг [Авдеев А.Д. 1959. С. 143].
Мало того, маска благодаря этому якобы придает ее носителю сверхчеловеческую силу, какой обладает покойник или дух
покойного. Носящий маску убежден, что действует теперь не он
сам, а дух, вселившийся в него. В этнографической литературе
есть многочисленные примеры того, как ношение маски придавало ее носителю такое мужество и силы, какими в жизни он совершенно не обладал. Свидетельства путешественников полны
указаниями на ту храбрость, с которой сражались, например туземцы, если они были замаскированы. «Достаточно вспомнить
людей-пантер и людей-леопардов Западной Африки, – пишет
Л. Леви-Брюль, – надев шкуру животного в определенной, необходимой для этого магической обстановке, они чувствуют себя
реально превратившимися в пантер и леопардов: они обладают
силой и свирепостью этих зверей. Если они промахнулись и их
жертва, защищаясь, сорвет с них эту шкуру, они мгновенно становятся снова только людьми, притом весьма испуганными и с
ними легко справиться» [Леви-Брюль Л. 1937. С. 126].
Вера в магическую силу маски сохранилась до настоящего
времени. Об этом свидетельствует тот факт, что их дарят или
приобретают именно с целью защиты, оберега. В маске человек
является в новой сущности: мертвым, духом или животным, которых маска олицетворяет. Речь идет не о представлении, не об
изображении некоей роли, а о действительно ощущаемом перевоплощении. С течением времени образ духа все более и более
отрывается от реальной действительности, переходя в область
воображаемого, вымышленного, фантастического, сверхъестественного. Однако в основе представления о духах лежит дальнейшее развитие идеи о предках, то есть о конкретно существовавших людях, находящихся в определенных отношениях со своими
39
потомками, с той только разницей, что действуют теперь не сами
по себе предки, а их духи.
Завершая анализ истоков маски и маскировки, подчеркнем,
что именно жизненно важная необходимость, стремление первобытного общества найти способы воздействия на окружающую
действительность явилась стимулом и первопричиной их появления. Маска, символизирующая вековой опыт предков, не только
объединяет вокруг себя людей во время празднеств, отправления
церемоний, таких как отпугивание колдуна, обучение молодежи
ремеслам, пению и танцам. Днем радующая, нарядная, сопровождаемая веселой музыкой, ночью она может быть мстительницей, под устрашающий шум трещоток рыскающей от деревни к
деревне в поисках предателей, распутников и воров, и кара ее
представляет собою тоже зрелище для всех. Маска воплощает
жизненную силу племени, а жизненная сила унаследована от
предков, от далеких мифических прародителей – животныхтотемов, покровителей человека.
40
Глава 2. МАСКА И МАСКИРОВКА
В ИСТОРИЧЕСКОМ РАКУРСЕ
2.1. Трансформация маски и маскировки
к Средним векам
В животном мире имеются устойчивые группы закрытого
типа, существующие длительное время. Эти группы характеризуются высокой персонализацией межиндивидуальных связей,
которые поддерживаются за счет ролевых установленных взаимодействий. Внутри группировок часто возникают альянсы и
коалиции, основанные на чисто родственных связях, на стремлении к временной поддержке и других мотивах. Структура таких
группировок характеризуется жесткой иерархичностью и наличием доминантных особей. Л.В. и С.Ф. Денисовы подчеркивают,
что «социальная организация человеческих сообществ своими
корнями уходит в глубь животной социальности и в какой-то мере тождественна животной жизни. Как в животном мире, так и в
человеческих сообществах наблюдается иерархическая система.
На вершине иерархической лестницы возвышается доминантная
особь» [Денисовы С.Ф. и Л.В. С. 11].
Невозможно не согласиться с мнением, что наиболее развитой формой социальных отношений в мире животных могут выступать территориальные отношения и отношения иерархии,
складывающиеся между животными в закрытых группах. Территориальность дает множество преимуществ особям. Во-первых,
это гарантии оптимального питания, во-вторых, гарантии безопасности, в-третьих, гарантии репродуктивного успеха. Иерархическая система дает очевидные преимущества доминантному животному. Особи же, занимающие нижние этажи иерархии, получают выгоду, которую несет в себе группа вообще.
И все-таки складывающемуся человеческому сообществу необходим был такой фактор для объединения, который имел бы
41
чрезвычайно существенное значение. Этим фактором явилась
социализация. Низкий уровень развития производительных сил в
первобытности не позволял еще отдельным людям и даже мелким группам существовать автономно от основного контингента
рода в течение сколько-нибудь продолжительного времени. А
поскольку общественная дифференциация находилась в зародышевом состоянии, то единственной основой солидарности оставалась родовая организация жизни. И первой устойчивой формой
группового бытия, существовавшей многие десятки тысяч лет,
была форма социальной организации, которую можно квалифицировать как родовой солидаризм. Именно принцип родства был
универсальной основой, на которой строились конкретные формы социальной организации, отмечает Е. Трубина [Трубина Е.
С. 64].
Не углубляясь в сложные процессы становления человеческого общества, отметим, что для установления солидарности
родственных групп необходим был ряд механизмов. И одним из
таких механизмов являлись общие церемонии, главной целью которых было укрепление контактов. Праздник предоставлял людям
возможность общения, обмена информацией, уплаты долгов, заключения всевозможных сделок и прочее. На празднике завязывались любовные отношения, обусловливающие взаимные браки. В
ряде случаев праздник помогал организации коллективных хозяйственных работ, в других – вербовке военных союзников.
Важной формой таких межвидовых праздников, имеющих
особое значение для установления солидарности, были сакральные празднества, посвященные тотемным предкам, сопряженные,
как правило, с обрядами инициации. Переход младших возрастных «классов» в старшие через инициацию был связан с актуализацией на празднике – священнодействии мифической истории
племени (что для современников было равнозначно истории человечества). В источниках реконструированы процессы обрядов,
во время которых прошлое племени становилось современностью
для участников церемонии. Именно в ходе этих совместных действий воспроизводилась история рода либо племени, устанавливалось чувство единого группового «МЫ», противостоящего
всем прочим «Они».
Фундаментом данных процессов служили некие психологические закономерности, присущие человеческому коллективу.
42
Достаточно убедительно подчеркивает это Е. Трубина [Трубина Е. 1995, С. 64]. «Родовая солидарность специфическим образом отражалась в групповом сознании, проявляясь в доминировании так называемых «коллективных представлений». Причем, в
отличие от позднейших эпох, коллективные представления людей о статусе группы в мире непосредственно связаны с глубинным, неосознаваемым, видовым пластом коллективной психики,
коллективным бессознательным» [Трубина Е. С. 67]. Именно подобный синкретизм коллективных представлений и коллективного бессознательного, считает исследователь, является одной из
характерных особенностей органичности родового солидаризма.
В более поздние культурные времена между коллективным бессознательным и коллективными представлениями появляются
опосредствующие звенья в виде символических систем более совершенного языка, религии, философии, морали и т.п. В этой же
первой фазе развития человека существует еще генетическое тождество глубинных основ групповой психики – коллективного
бессознательного и непосредственных форм их «проявления» –
коллективных представлений» [Трубина Е. С. 68].
Такого рода коллективные представления создают состояние
массового психологического возбуждения. Эти эмоциональнонапряженные состояния воспринимались как коллективное единство группы, сопричастность каждого к коллективу, и, с другой
стороны, экстатическое состояние способствовало безусловной
вере в действительность и действенность мифологических и родовых предписаний.
С позиций вышеизложенного рассмотрим место маскировки
и маски в этом процессе.
Как уже упоминалось ранее, маскировка на первых этапах
становления человеческого сообщества служила утилитарным
целям – удачной охоте, должна была скрыть все приметы человека и максимально внешне приравнять его к предмету охоты. С
этого момента в истории социума феномен маски претерпел огромную смысловую трансформацию.
В этом глобальном историческом процессе важны два фактора. Первый из них – подражание. «Человеческое подражание
есть первичная общественная форма сознания и необходимо лежащая в основе сложнейших явлений мышления и действия общественного человека» [Шерстобитов В. 1971. С. 74].
43
Вторым фактором является способность человека к переносу
признаков с объекта на объект. Каждый существенный культурный объект, как правило, выступает в двух обличиях: в своей
прямой функции, обслуживая определенный круг конкретных
потребностей, и в «метафорический», когда признаки его переносятся на широкий круг социальных фактов, моделью которых он
становится. Метафорическое значение может вести себя исключительно агрессивно, порой становясь образом всего сущего [Лотман Ю.М. 1998. С. 645–646].
Именно эти два фактора явились основой не только смысловой трансформации маскировки, которая стабильно присутствует
в каждом историческом периоде, но и технических аспектов еѐ
внешнего проявления.
Как было показано, на ранних этапах первобытнообщинного
строя маскировка от охотничьей (в еѐ утилитарном значении) перерастает в охотничьи и тотемические церемонии. Маски этого
периода продолжали оставаться приближенной копией животных, так как выполняли важнейшую функцию человеческого общества – передача знаний и опыта, прежде всего, подрастающему
поколению. По временному параметру тотемические маски можно считать дальнейшим развитием охотничьей.
И, скорее всего, именно в этот момент исторического процесса человек, нарядившись в маску животного, начинает идентифицировать себя с ним. Принимая облик животного, надев
шкуру и маску, он верит, что в действительности становится изображаемым животным.
К вере исполнителя добавляется и вера в данную подмену
всех участников церемонии. Этому обстоятельству способствуют
два важных момента. Все преображения дополняются двигательными и пантомимическими средствами, которые носят эмоциональный и часто экстатический характер, что эмоционально захватывает участников, так как люди психологически готовы к
внушению. Для подтверждения последней посылки приведем
рассуждения доктора медицинских наук Л. Гримака. Он считает,
что все нормальные люди в той или иной мере внушаемы. А что
касается периода, о котором идет речь, Л. Гримак отмечает, что
«у древнего человека» его сумеречное (термин Л. Гримака) мышление как бы растворяло его «Я» в природе и формировало чувство единения с окружающей действительностью… Поэтому для
44
древнего человека нормальным было состояние, близкое к гипнотическому (сумеречному) [Гримак Л. 2000]. Факт предрасположенности к внушению подтверждается многими исследователями
древней культуры и искусства.
Дальнейшие изменения в содержание маскировки вносит новая ступень развития общества – земледелие и скотоводство.
Именно этот период помог человеку избавиться от вечного страха перед голодом. Человеческое сообщество получило избыточные ресурсы, а так как человек по-прежнему состоял в коллективе и постоянно происходило общение, то это вселяло уверенность, придавало жизни большую стабильность.
Уходила в историю первобытная экономика, предполагавшая
справедливое распределение добычи между всеми членами группы. Именно тогда начинает складываться иерархический коллектив, который мог использовать группу в своих целях. Этой мысли
придерживается М. Великовский [Великовский М. 1993 С. 115–
116]. И в этот период начинается оформление культа предков.
Характерной особенностью маскировки в обрядах культа предков
можно считать появление наряду с образом животного образа
человека. Сначала объектом почитания были ближайшие умершие родственники, затем наряду с ними почитаются предки-родоначальники. Это вполне реальные, когда-то жившие в действительности люди, память о которых сохранилась еще среди их потомков. С течением времени в образе предка оформляется представление о каком-либо особо выдающемся человеке. И, в конце
концов, в период распада первобытного общества представление
о конкретном человеке исчезает, а образ предка приобретает все
более и более фантастические черты, пока не становится легендарным и мифическим.
Как и тотемизм, почитание предков находит свое яркое проявление в художественной деятельности первобытного общества.
В частности, именно с ним связано возникновение образа человека и появление новой формы преображения человека в иное существо – преображения в своего сородича, вызванные необходимостью «оставить человека в своей среде», сохранить его для
общественно полезной деятельности в качестве нужного для коллектива члена. Умершие, согласно архаическим воззрениям, просто переселяются, уходят в другое место, где отдельно от живых
продолжают свое существование. Многочисленные этнографиче45
ские исследования убеждают не только в том, что подобные
представления широко распространены, но и в том, что общение
с усопшими не представляет никакого затруднения – это не
сложнее, чем пойти в соседнее поселение.
К умершему человеку нет еще мистического отношения. К
нему относятся так, как относились бы и при жизни, то есть со
всем почтением и уважением, но без религиозного преклонения.
Религиозное осмысление умершего в качестве неземного существа, от которого зависит само существование людей и которого
надо умилостивлять, появляется позднее. Изображая своего
умершего родственника, человек не ограничивался надеванием
маски и костюма, он всем своим поведением старался как можно
точнее передать характерные особенности изображаемого: передавались индивидуальные черты и физические недостатки, изображались особенности его отношения к окружающим, использовались типичные для него и принадлежащие ему детали костюма и украшения, делались попытки передать его психологическую характеристику. Например, у моси, у которых довольно
длительное время проходило от момента физической смерти до
так называемого «второго погребения»**, семьей или самим умирающим назначался специальный заместитель. Он (или она) –
курита надевал на себя одежду покойного, его головной убор,
туфли, браслеты, кольца; носил на себе его пояс и ножи, ходил с
его палкой, копьем. Курита ходит походкой умершего, вообще
подражает ему во всем [Авдеев А.Д. 1959. С. 109].
Можно найти у таких авторов как: Авдеев А. Д. Происхождение
театра. – М.; Л.: Искусство, 1959; Алексеев В.П. Становление человечества. – М.: Полит. лит.ра, 1986; Бродянский Д.Л. Человек Культура Общество. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та 1985; Бродянский Д.Л.
Личины – маски каменного века: Материалы Дальневосточной научнопрактической конференции. – Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2000. –
С. 8–9, Фрезер Д. Золотая ветвь. – М.: Политическая литература, 1980,
Штернберг Л.Я. Первобытная религия. – Л.: Сборник МАЭ. Т. 6. 1927,
Элькин А. Коренное население Австралии. – М.: Наука, 1952.
**
Вторичное погребение практикуется там, где имеет место трупосожжение или воздушное погребение: оставшиеся после сожжения или
выветривания кости, спустя некоторое время, погребают в земле с соответствующими обрядами.
46
Папуасы острова Киваи (Меланезия) после смерти измеряли
умершего палками и сохраняли эти точные размеры для того,
чтобы впоследствии при изображении подобрать исполнителя,
подходящего по росту. У батаков специальный человек с удивительной точностью воспроизводил походку умершего, его манеры, речь. Для произведения большего эффекта употреблялись
особая, можно сказать, трюковая маска: в глазницах маски с
внутренней стороны помещались мешочки с мокрым мхом, при
надавливании которых из глаз текли «слезы» [Авдеев А.Д. 1959.
С. 111]. Явление участия замаскированных под предков во времена погребальных церемоний распространено широко. Известный немецкий этнограф XIX века Рихард Андре утверждал даже,
что маски при погребальных празднествах употреблялись повсеместно [Штернберг Л.Я. 1936. С. 347].
Ряженые, воспроизводящие какой-либо из указанных выше
образов, во время погребальных церемоний наглядно демонстрируют, как предки приходят за своим умершим потомком, чтобы
взять его к себе, тем самым убеждая зрителей в реальном существовании потустороннего мира. Во время этих же церемоний разыгрывались сцены эротического характера с демонстрацией и
воспроизведением полового акта. Эти сцены также разыгрывались лицами, изображающими предков, которые опять-таки наглядно демонстрировали зарождение новой жизни взамен только
что отнятой.
Изображение покойника во время погребальных церемоний
известно не только у культурно отсталых народов, но оно сохранялось и у народов, находящихся на значительно более высоком
уровне исторического развития. Покойники и предки изображались во время погребальных процессий у древних греков и римлян, в особенности у последних. Вот, например, описание римской похоронной процессии. Во главе процессии шли музыканты,
затем наемные плакальщицы… За плакальщицами следовал хор
мимистов, которые не только произносили назидательные речи и
подходящие к случаю отрывки из трагических поэтов, но также
танцевали в масках сатиров веселые танцы, один из которых
представлял фигуру и манеры покойника. Потом следовала самая
блестящая часть процессии. Восковые маски, изображающие лица предков, вынимались из шкафов в атрии, где они находились
до этого, и надевались на лица нанятых для этой цели людей, ко47
торые были одеты в платья и снабжены отличиями, принадлежавшими покойнику. Например, при похоронах римского сенатора Суллы предков представляли двести семьдесят человек
[Хрестоматия по истории Древнего Рима. 1987. С. 45].
Во время погребальной трапезы у корейцев после возвращения с кладбища появлялись «две–три шаманки (му-дань) с музыкой, они переодеты покойником, говорят от его имени, рассказывая в первом лице известные происшествия из его жизни», – отмечает в своей работе В.Л. Серашевский [Серашевский В.Л.
1909. С. 228].
У китайцев при отправлении культа предков роль покойного
исполнялась специальным переодетым мальчиком ши. Исследователи именно с этим обычаем связывают возникновение китайского традиционного театра [Малявин В.В. 2000].
Кроме участия в погребальных церемониях «умершие» и
«предки» периодически приглашались участвовать в специальных поминальных торжествах. Эти торжества устраивались в
честь предков с целью показать, что потомки их еще помнят и
заботятся о них. Во время поминок «умерших» и «предков», прежде всего, кормили, что расценивалось как основа нормальных
взаимоотношений и осмыслялось как гарантия благорасположения предков к своим потомкам. На церемонии происходил диалог
между предками и потомками, во время которого последние интересовались, как живется предкам в ином мире, а также испрашивали совета и помощи. Выступали они и во время так называемых обрядов посвящения. Известно, что перед посвящаемыми
юношами разыгрывались в лицах всевозможные мифы и сказания, относящиеся к «истории» того или иного рода, племени или
другой общественной группы.
Таким образом, посвящаемые в наглядной форме знакомились с историей общества, полноправными членами которого они
становились. Иногда эти обряды сохраняют форму тотемических
плясок, соединяя преемственно более ранние формы с формами
более поздними. «Важное значение подобных обрядов заключается в двух выполняемых ими функциях, – пишет профессор
А. Элькин, – во-первых, они сохраняют и внедряют исторические
традиции и социальные санкции. Во-вторых, они позволяют членам собравшейся группы или групп проявлять и осознавать свое
48
единство и общность жизни, которую обряды связывают как с
прошлым, так и с будущим» [Элькин А. 1952. С. 146–147].
Анализ маски данного периода позволяет прийти к выводу,
что еѐ основным содержание является интерес к самому человеку. Изображение человека, как подчеркивает А.Д. Авдеев, усиливало внимание к нему, расширяло его кругозор, укрепляло и развивало его сознание [Авдеев А.Д. 1959. С. 108].
«Движение от мира к человеку выражается в изображении
портрета в заупокойном культе, в украшениях на теле, в культовых статуэтках в захоронениях…, в масках, возлагавшихся на
лицо умершего», – пишет историк Я.В. Чеснов [Чеснов Я.В. 2004.
С. 91].
Маски, связанные с культом предков принадлежали к числу
наиболее почитаемых священных предметов (рис. 36, 37).
Развитие производительных сил, появление новых орудий
труда и улучшение их (использование металлических орудий),
возникновение новых отраслей труда (земледелие, ремесленничество, скотоводство) приводит к повышению благосостояния первобытного коллектива, но одновременно с этим возникают и условия для его распада. Появление избыточного продукта сделало
возможным обмен между отдельными племенами, а затем и между отдельными лицами. Этот обмен продуктами труда в особенности усиливается и развивается, когда произошло «второе крупное общественное разделение труда, – пишет Ф. Энгельс, – отделение ремесла от земледелия» [Энгельс Ф. 1985. С. 168].
И если раньше каждый член коллектива обязан был трудиться, прежде всего, ради поддержания существования всего коллектива, который и потреблял продукт его труда без остатка, отныне
с появлением возможности обменять продукт труда человек начинает трудиться не только ради удовлетворения своих потребностей, но и ради накопления этого продукта, ради увеличения
возможности обмена, ради извлечения личных преимуществ. Так
возникают предпосылки к разделению единого, равноправного
первобытного коллектива на богатых и бедных. Былое первобытное равенство исчезло. Расслоение общества проявляется и в содержании маски, она приобретает новые формы. С особенной
убедительностью это можно проследить в деятельности так называемых мужских или тайных союзов.
49
У народов Северо-Западной Америки, у народов Меланезии
и в особенности у народов Африки широкое распространение
получили мужские, или тайные союзы. Эти мощные общественные организации в период распада родового общества играли выдающуюся роль. Они представляли собой особые замкнутые организации, в которые первоначально могли вступать по достижении определенного возраста все мужчины той или иной общественной группы. Переход из одной возрастной группы в другую
принимал здесь определенный характер посвящения, после которого юноши становились полноправными членами общества.
Весь этот довольно-таки длительный период посвящения, а
также и все обряды и церемонии, связанные с ним, с течением
времени все более и более мистифицируются и принимают ярковыраженную религиозно-мистическую окраску, которая поддерживается и укрепляется самым жесточайшим образом, вплоть до
террора.
Начиналось посвящение с того, что юноши, которым предстояло пройти этот искус, якобы умирали и их похищали предки.
В действительности их уводили с собой замаскированные члены
тайного союза в особое место, известное только посвященным.
Ни момента похищения, ни места, где отныне будут обитать
юноши, ни вообще всей деятельности союза женщинам, детям и
непосвященным не разрешалось видеть под страхом смерти.
Прежде чем приступить к обучению, юношей подвергали
жесточайшим испытаниям и пыткам, имевшим целью испытать
их мужество и выносливость. Вступающих в союз испытывали
болью, голодом, жаждой, страхом, причем ни единым звуком, ни
единым движением они не имели права обнаруживать то, что они
в действительности чувствовали. Выдержавшие испытания проходили детально разработанный курс обучения.
После принесения страшной клятвы (под страхом смерти) об
абсолютном молчании мальчикам показывали маски предков и обучали изготавливать их, знакомили с музыкальными инструментами
(гуделкой или трещоткой), считавшимися голосом предка, обучали
песням и пляскам, которые вновь посвященные должны были исполнять впервые на празднестве возвращения. Пройдя весь курс
обучения, новые, полноправные отныне граждане общества возвращались домой, инсценируя свое «воскрешение».
50
Первоначально тайные союзы несли воспитательную функцию среди молодежи. Однако с течением времени функции тайного союза становятся все более и более обширными и разнообразными. Помимо выполнения воспитательных задач члены тайных союзов принимали самое активное участие в погребальных и
поминальных обрядах. При погребении, под видом предков, они
приходили за умершим, чтобы увести его в страну предков. На
поминках они пользовались всеми знаками внимания в качестве
поминаемых предков: их кормили, за ними ухаживали, от них
всеми способами добивались благорасположения.
В обязанности членов тайного союза стало входить с течением времени и отправление правосудия. Приговоры над правонарушителями среди племен Бельгийского Конго, например, приводил в исполнение специальный человек, член тайного союза,
переодетый леопардом и вооруженный железными когтями
(рис. 38). Его костюм состоял из особого плаща, раскрашенного
под шкуру леопарда, и соответствующей лубяной маски. Костюм
дополнялся специально изготовленными железными когтями,
представлявшими собой очень острые ножи, и жезлом, на конце
которого вырезано было изображение лапы леопарда.
Замаскированный таким образом палач глубокой ночью проскальзывал в хижину обреченного, который спал глубоким сном,
и разрывал «когтями» сонную артерию жертвы. После этого он
делал на земле отпечаток лапы леопарда и спокойно удалялся.
Наутро родственники убитого, хотя они прекрасно знали, что совершенная казнь – дело рук палача, обвиняли во всем леопарда,
опасаясь мести тайного союза.
Внезапные воинственные набеги на селение под грохот барабанов и шум трещоток – все использовалось, чтобы вызвать ужас
у не посвященных в тайны союза. По какому бы поводу ни выступали члены тайного союза, будь то «смерть» или «воскресение» посвящаемых, набег на селение с целью добывания пропитания или отправления правосудия и приведения в исполнение
приговора над провинившимся – всякое выступление производилось в облике таинственных и могущественнейших предков. Оказывать сопротивление членам союза было невозможно, именно
благодаря тому, что это действовали не люди, а предки. Предку
же нельзя противиться, чтобы не навлечь на себя еще большего
его гнева.
51
Нетрудно представить себе, какие широкие возможности для
всяческих злоупотреблений давало положение члена тайного
союза. Состав членов тайного союза регламентировался их состоятельностью, а не принадлежностью к роду, а сам союз превращался постепенно из родоплеменной организации в замкнутую организацию избранных. Ношение масок и выступления в
них благодаря этому становились как бы специальностью, своеобразным ремеслом и имел на это право только ограниченный
круг посвященных. Главная функция масок и нарядов в системе
тайных (по большей части мужских) союзов, – запугивание всех
не членов союза. Надевая маски, члены союза стараются нагнать
страх на непосвященных, на женщин, с целью либо материально
поживиться, либо закрепить свою власть. Это достигается тем,
что маски и наряды – нарочито страшные, они изображают опасных зверей (в Африке – леопардов), страшных духов, последнее
особенно характерно (например, в Меланезии духи «дука», «тамате» и др.) [Г. Райт. 1971. С. 112–120]. И это сохранилось доныне в карнавальных маскарадах стран Европы: страшные маски,
изображающие зверей, разных Перхт, Клаусов и прочих чудищ.
Правда, ими пугают теперь только детей, но, возможно, не так
давно пугали и взрослых. Нетрудно проследить и более прямую
преемственность между мужскими тайными союзами эпохи зарождения классового общества и современными праздничными
маскарадами европейских народов. Во многих случаях сама организация маскарадных шествий с их бутафорскими нарядами и
прочими параферналиями напоминает архаические союзы мужской молодежи. Таковы у болгар дружины сурвакаров и их новогодние выступления, организация масленичных кукеров, троицких русалий и пр. Таковы австрийские перхты в страшных нарядах, румынские кэлушарии, словацкие молодежно-обрядовые
союзы. На Украине ватаги колядовшиков состояли, как правило,
из мужской молодежи (рис. 39).
Трудно описать маски, применяемые в тайных обществах с
целью преображения в предков, настолько они многочисленны и
разнообразны. Здесь можно встретить и реалистическое изображение человеческого лица, как живого, так и умершего человека,
и изображение человекоподобных существ с искаженными и преувеличенными чертами, и совершенно фантастические образы,
иногда даже и в отдаленной степени не напоминающие человече52
ские черты. Объединяет их одно – желание иметь другую маску,
другую роль, выступать в таком качестве перед соплеменниками,
чтобы устрашить, заставить верить в реальность потусторонних
сил (рис. 40).
Если раньше при изображении умершего или предка старались максимально точно воспроизвести его, то в этот период члены тайных обществ стараются всячески исказить и скрыть свою
человеческую природу. Этому помимо фантастических масок
служит в значительной степени маскировочный костюм, который
всегда целиком или почти целиком скрывает очертания фигуры.
Изготовленные из самого разнообразного материала (листьев,
волокон пальмы, луба, соломы, перьев, веревки и т.д.) они чаще
всего почти ничем не напоминают человеческого одеяния, что
именно и должно было изображать «исчезнувших», то есть покойников.
Наблюдая выступление членов общества Дук-дук в Меланезии, путешественник Дайбер отмечает: «Казалось, это шли бочки
на тонких голых ногах». [Авдеев А.Д. 1959. С. 133]. Для достижения наибольшего эффекта при изменении своей внешности
члены тайных обществ прибегают к всевозможным ухищрениям,
выступают на огромных ходулях, нескольких метров длины, проявляя при этом поразительное акробатическое мастерство, удлиняют искусственно свои руки с помощью бамбуковых палок и
пучков рафии, причем благодаря хитроумному механизму эти
искусственные руки могут двигаться.
Члены тайных союзов увеличивали свой рост с помощью головного убора до трех метров высотой (союз Дук-дук), а иногда
на глазах пораженных зрителей то уменьшались, то увеличивались в росте (союз Куманг, Судан) [Громыко А. 1985].
В некоторых случаях сами маски изготовлялись таких колоссальных размеров, что уже один их вид должен был, очевидно,
внушать мысль о сверхъестественной могущественности. Некоторые из них при этом были настолько тяжелы, что носящий их
танцор время от времени должен был пить подкрепляющее питье,
чтобы не свалиться под их тяжестью от усталости.
В центре обычно находился образ-маска покровителя союза и
его вождя, всемогущественнейшего и таинственнейшего предкапокровителя, от которого якобы зависела не только судьба, но и
53
сама жизнь его потомков, и которому придавались самые фантастические черты.
Наряду с образом предка члены тайных союзов маскировались под различных животных. Союзы, носившие наименование
того или иного животного, традиционно сохраняли мастерство
его изображения. Однако назначение масок животного в деятельности тайных союзов принимает совершенно иной характер, чем
прежде. Если раньше человек относился к животному как к существу, подобному себе, и посредством маскировки старался
расположить его к себе, то в тайных обществах воссоздаваемый с
помощью маскировки образ животного преследует, прежде всего,
агрессивные цели и служит средством запугивания и поддержания власти тайного союза. Внешний вид животного передавался в
данном случае крайне условно и не преследовалась цель его реалистического изображения.
Указанные отношения, по мнению первобытного человека,
могли быть различными в зависимости от того, как вели себя по
отношению к предкам потомки. Если последние помнили о предках, заботились о них, периодически кормили их, то могли рассчитывать на полное их благорасположение и помощь. Если же
предки не будут вовремя накормлены и вообще почувствуют
невнимание и пренебрежение, да не прогневаются потомки – духи предков будут им мстить и всячески вредить.
На этой основе возникает представление о двух категориях
духов: духах благожелательных и духах злокозненных, вредоносных. Предки, забытые своими потомками, а потому всегда
голодные, над которыми не совершены погребальные обряды, а
также умершие насильственной смертью или ушедшие из жизни
неудовлетворенными (холостые, умершие от родов, самоубийцы
и т.д.), чужеземцы и чужеродцы, а в некоторых случаях лица, чья
деятельность и при жизни могла быть вредоносной (колдуны,
шаманы и др.), могли якобы проявлять свое недоброжелательное
отношение к людям и стать при соответствующих условиях злыми духами.
В этот период на празднествах перед зрителями «актеры» в
масках и костюмах изображали самых разнообразных представителей добра и зла, благожелательных и вредоносных духов (рис. 41).
И внешним видом, и всем своим поведением изображающие
этих духов старались охарактеризовать передаваемый ими персо54
наж. Подобная наглядная демонстрация в конкретно-зримом облике различных явлений природы, несмотря на мистическирелигиозную окраску, не могла не помогать коллективу разобраться в окружающей действительности, определить для себя,
какие явления, какие силы для него полезны, а какие — вредны, к
каким людям и как он должен относиться, выяснить, что ему помогает в окружающем мире и чего он должен остерегаться. Изображая различных представителей добра и зла в действии, в форме конкретно-чувственных образов, эмоционально воздействуя
на окружающих, носитель маски наполнял еѐ действенной силой.
Неживой предмет, созданный руками человека, становится вдруг
живым и загадочным. Он завораживал зрителей, заставляя верить
в свою магическую силу.
Образы всевозможных духов, как и образы предков, необычайно разнообразны. При создании маски всячески искажаются
размеры, отдельные черты преувеличиваются, но все же в первооснове образа всегда находится или животное, или человек. Неспроста же, по свидетельству Л.Я. Штернберга, человек и духов
именует людьми: лесные люди, горные люди, водяные люди, небесные люди и т.д.
Люди, оценив силу воздействия маски, начинают использовать еѐ в разных аспектах жизнедеятельности своего сообщества.
Находясь в постоянных войнах, они создавали маски не только
для поднятия боевого духа своих воинов, но и для унижения духов врагов и просто злых духов.
Народная фантазия придавала облик особой категории враждебных и опасных духов, которые изображались и сатирически.
Например, духи враждебного каянам соседнего с ними племени
пунан изображались в самом отрицательном виде: в одежде из
измочаленных старых циновок, в грязных ветхих шапках. При
них были ветхие корзинки, деревянные копья и чрезмерно большие колчаны, похожие на сосуды, из которых каяны кормят свиней. Озираясь во все стороны, они робко продвигались вперед.
Что же касается формы маскировки, – это та же самая маска,
главным образом воспроизводящая внешний фантазийный облик
духа, каким он сложился у данного народа, это костюм, закрывающий тело ряженого, и это иллюстративно-изобразительные
движения, передающие воображаемые характерные черты персо55
нажа. Одним из действующих лиц анимистического культа являлись шаманы.
В период распада первобытной общины, в период разделения
общества на эксплуатируемых и эксплуататоров общение с миром духов, а также изображение всевозможных духов с целью
якобы борьбы с вредоносными силами становится монопольной
специальностью шамана. «Шаманство – это целая система древних анимистических представлений, видоизмененных в соответствии с производственными отношениями современного общества, …определяемыми уровнем их хозяйственного развития» –
считает этнограф И.М. Суслов [Суслов И.М. 1931. С. 90]. Если
раньше многие мужчины, полноправные члены первобытного
общества, имели право изображать духов, а следовательно, и воздействовать на них, то теперь это право целиком переходит к
особому человеку, колдуну, шаману, который один якобы обладает специальным даром, позволяющим ему общаться с духами,
даром, которого лишены другие его сородичи. Уже одно это ставит шамана в исключительное, особое положение по отношению
к рядовым членам общества [Токарев С.А. 1964. С. 238].
В процессе камлания шаман, прежде всего, изображал тех
духов, которые являются его помощниками и которых он призывал во время своего священнодействия. Он передавал образ того
или иного духа, как облачаясь в соответствующий костюм и надевая соответствующую маску, так и в буквальном смысле играя
образ духа, изображая последнего средствами жестов, мимики и
слова.
Духа-покровителя, а в особенности многочисленных духовпомощников, шаман изображал также с помощью маски: одной,
если речь шла о покровителе, многих – если требовалось изобразить приходящих на сеанс помощников шамана. В последнем
случае шаман неоднократно менял различные маски, всякий раз
преображаясь в нового духа. И здесь маска помогает, как самому
шаману войти в образ, так и зрителям поверить в происходящее (рис. 42).
Шаманские ритуалы народностей Севера, Сибири и Дальнего
Востока представляют интересный период в развитии маски и
маскировки.
Первые путешественники и исследователи, проникшие на эти
территории, давая описания действий шамана и его одежды, до56
вольно редко останавливали свое внимание на маске. Возможно,
к этому времени она практически исчезла из употребления. И если у народностей Севера и Сибири этнографы все же отмечали
наличие масок [Окладников А.П., Василевский Р.С. 1976. С. 17],
то существование их в прошлом у народов Дальнего Востока вызвало дискуссию среди ученых [Березницкий С.В. 2003. С. 282]
(рис. 43).
В целом, исследователи отмечают, что маски либо изображали животных, либо косвенно указывали на них с помощью кусочков меха или перьев ритуального животного или птицы.
Интересен тот факт, что у всех народностей вышеуказанных
регионов головной убор шаманов привлек внимание исследователей. Он в большей или в меньшей степени имеет элементы,
указывающие на ритуальных животных. Это могут быть головная
повязка с маской [Басилов В.Н. 1984. С. 98–99] или железный
обруч с рогами оленя, или изображением головы животного [Басилов В.Н. 1984. С. 102–103; Спеваковский А.Б. 1988. С. 134;
Малахова М. 2005. С. 52–54].
Таким образом, функции маски частично выполняли головные уборы. Кроме того, одежда шамана не имела элементов, жестко указывающих на того или иного зверя или духа. Сущность
действия шамана заключалась в искусстве с помощью жеста и
телодвижений воссоздать образ того или иного существа. К сожалению, несмотря на то, что явлению шаманизма в этнографии
и истории религии уделялось значительное внимание, шаманским
маскам посвящены лишь отдельные упоминания. Касаясь этого
периода развития маски и маскировки, можно констатировать, с
одной стороны, сужение пространства еѐ использования как материального объекта и, с другой, усиление еѐ воздействия как магического символа. Если шаман с помощью маски, не меняя костюма, может воссоздать образ любого духа, то, следовательно, у
зрителя – участника шаманского камлания, – создается ощущение магической силы маски, которая переходит на шамана при еѐ
надевании. Сближаются понятия маски и маскировки. Последняя
получает новый смысл – превращение в другого. Говоря, что шаман маскируется тем или иным духом, имеем в виду, что он притворяется этим духом, персонажем, он играет эту роль. И костюм,
который ранее имел материальные указания на характер духа
57
(злой, добрый и т.д.), в шаманском действии не имеет этих материальных категорий. Меняя образ духа, шаман не меняет костюм.
Шаманству история уготовила долгую жизнь. До сих пор в
разных уголках земли шаманские камлания со всей атрибутикой
продолжают играть важную роль, выполнять социальные функции перед теми народностями, у которых востребованы.
И это только один путь, по которому пошло дальнейшее развитие маски, практически используя уже имеющийся арсенал
средств. Столь глобальное изобретение человечества – маскировка и маски – имело такие громадные накопления разнообразных
вариантов, многие из них перешли в разряд произведений искусств и одновременно явились истоком целых видов искусств –
театр, портретная живопись, но и на этом не закончили своего
развития. Более того, с момента появления государств, с момента
совершенствования человека как личности начинается новый
этап этого феноменального явления, которое вызревало, меняя
свои сущностные характеристики, выполняя очень важную роль,
и для человека, и для социума в целом.
Государства, которые были расположены в различных частях
света, имели свою уникальную культуру и религию, но функциональное использование маски объединяет их. Маска продолжала
использоваться в погребальных церемониях. Здесь надо отметить, что использовалась она более персонифицировано, только
для высших слоѐв общества (фараонов, императоров, царей и
лиц, приближенных к ним).
Маски в Древнем Египте предназначались для представления
человека в загробной жизни, где он должен выглядеть здоровым
и красивым. Это подтверждается археологическими находками,
например, защитные маски, закрывавшие головы египетских мумий, раскрыли секреты того, какие болезни скрывались за ними.
Американские и английские ученые исследовали 32 «живых»
маски, сравнив их с симптомами возможных нервных и мозговых
расстройств. Две маски скрывали признаки симптома Перр –
Ромберга, что означает разрушение лицевых костей человека,
еще у одной обнаружились овальные глаза, что связывают с определенной формой диабета, а три других оказались с явно выраженными нервными расстройствами (ресурсы интернет:
с[email protected]).
58
В.В. Малявин в своем труде «Китайская цивилизация» пишет, что недалеко от города Чэнду найдено большое количество
изящных бронзовых масок, использующихся в ритуальных представлениях [Малявин В.В. 1986].
Маски в этот период развития человеческого общества продолжали использовать в ритуальных, религиозных представлениях-мистериях. Например, в шестнадцати городах Древнего Египта в эпоху Среднего Царства наиболее распространенными мистериями были посвященные богу Осирису. Причем, в этих мистериях богов Древнего Египта изображали лишь с помощью специальных масок.
В храмах Шумера и Вавилонии во время нового года «загмук» разыгрывались страсти Бела-Мардука. В Древнем Иране в
качестве заступника и покровителя человечества считался божественный Митра, в честь которого исполнялись различные мистерии с обязательным использованием культовых масок [Даркевич В.П. С. 67].
В Древней Греции в местечке Элевсине справлялись великие
элевсинские мистерии в честь богини земледелия и плодородия
Деметры. Старинные рисунки на вазах сохранили изображения
хороводов ряженых в причудливых нарядах коней, птиц, медведей и других зверей. Археологические памятники, принадлежащие к крито-микенской эпохе, показывают человеческие фигуры
с львиными головами (маски-наголовники).
В античное время широко были распространены земледельческие праздники, ярмарочные гуляния, на которых повсеместно
использовались маски и диковинные костюмы. Мистериальные
представления о священных животных, а впоследствии о богах и
героях, характерные для раннего классового общества, играют
значительную роль в формировании сознания человека, а также
являются первоосновой некоторых театральных систем классового общества. Например, создание знаменитого греческого театра
с его козлиными песнями и сатирами имеет свои корни в ритуалах, посвященных богу Дионису [Варнеке Б.В. 1940]. В своей
книге «Pagan Grace» Парис прочно связывает Диониса с драмой,
театром и маской. Она говорит, что «Дионис – это не бог, скрывающийся за маской, это маска. Дионис обычно представляется
как экстравагантный и несдержанный, что, несомненно, является
существенной частью архетипа. Но это его держит в рамках кар59
навальной или трагической и сильной ситуации, исключая таким
образом, из повседневной жизни. Узнать его не значит сорвать
маску, а значит более пристально посмотреть на маску» [Драматерапия. 2002, С. 196–297]. Одним из основных празднеств, которое занимало особое место в античном мире, были сатурналии. В
римском обществе предполагалось, что в момент этого празднества на землю возвращается Сатурнов золотой век (рис. 44).
Они берут свое начало в официальных государственных церемониях, где наряду с регламентированным сюжетом включались и развлекательные элементы. Традиции сатурналий не прерывались и органически включились в средневековый карнавал.
2.2. Маска как преобразование маскировки
Ко времени появления мировых религий отношение к маске
резко изменяется. Христианские авторитеты утверждали, что ряженые, теряя созданный по образу и подобию божию человеческий образ и приобретая демонический черты, совершают вопиющее святотатство.
Однако религиозная проповедь телесной аскезы во имя здоровья духа не могла подавить у человека стремления к естественным земным корням, к его архетипам – по К. Юнгу [Юнг К.
1998]. Поэтому именно в самую религиозную из всех эпох –
Средневековье – маска становится для человека тем атрибутом
свободы, с помощью которого можно было почувствовать себя
раскрепощеным и защищеным от влияния цензора (церкви, государства).
Праздничная жизнь средневековья – часть общечеловеческого культурного наследия, явление интернациональное. Здесь, как
К. Юнг – основатель аналитической психотерапии, культуролог,
ввел понятие архетипов. Особенно значительны архетипы – «персона»,
«маска», «самость», «тень» и т.д. Архетипы представляют собой точки
зрения или позиции, управляющие нашим поведением и течением психического процесса как индивидуального, так и коллективноисторического.
Слово «persona» означало в латинском языке собственно маску актера, а отсюда – роль, разыгрываемую актером. Так и у людей, личность
есть лишь маска «коллективной психе», маска, вводящая в заблуждение,
будто она индивидуальна.
60
нигде, обнаруживается близость культур разных народов, обусловленная общностью путей их развития, а также многогранными контактами между феодальными государствами Востока и
Запада.
В 1495 году в Венеции создается ежегодный фонд для проведения карнавала. Площадь Сан Марко становится ареной, где
специально натренированные собаки сражаются с быками. После
кровавого зрелища на площадь высыпают акробаты, шуты и танцоры. Представление завершается пышным фейерверком. Поглазеть на праздник и поучаствовать в нем собирается все население
Венеции – и чернь, и дворянство. А чтобы не омрачать карнавал
сословными предрассудками и, как во времена Древнего Рима,
уравнять раба и господина, все надевают маски. Именно маски –
основные действующие лица венецианского карнавала (рис. 45).
Но наивысшего расцвета и наибольшего блеска венецианские
карнавалы достигли в XVIII веке – славном «сетеченто», как называют его итальянцы. Танцы на площадях и роскошные, шитые
золотом и драгоценными камнями карнавальные костюмы становятся истинными образцами высокой моды. Появляются сотни
игорных домов, где проигрываются огромные состояния и где
при неровном свете свечей и под покровом масок целуются, любят, изменяют законным мужьям и женам прекрасные венецианки и гордые венецианцы. (Не совершить грехопадение в карнавальные дни и ночи, когда падает бдительность суровой католической церкви, было просто неприличном). Здесь же ревнивцы
убивают соперников, и смерть во время карнавала считается особенно почетной и даже желанной. Именно тогда творит Карло
Гольдони, именно тогда персонажи итальянской «комедии дель
арте» превращаются в основных действующих лиц карнавала. На
улицы выходят сотни и тысячи Арлекинов, Пьеро, Панталоне,
прелестная Коломбина становится эмблемой карнавала. С тех пор
и по наши дни он начинается одинаково – с колокольни собора
Сан Марко слетает привязанная к тонкой нити бумажная голубка – Коломбина (рис. 46).
Празднества карнавального типа и связанные с ними смеховые действа или обряды занимали в жизни средневекового человека огромное место. Кроме карнавалов в собственном смысле с
их многодневными и сложными площадными и уличными действами и шествиями, отмечались «праздники дураков» («festa stul61
torum») и «праздник осла», существовал особый, освященный
традицией вольный «пасхальный смех» («risus paschalis»). Более
того, почти каждый церковный праздник имел свою, тоже освященную традицией народно-площадную смеховую сторону, –
отмечал М. Бахтин [Бахтин М. 1990. С. 7].
В карнавале нет разделения на зрителей и исполнителей. В
нем просто живут особой карнавальной жизнью. Все его участники лишены своих регалий, смешаны все сословия и все живут и
действуют по законам карнавальной свободы. «Праздничность
становилась формой второй жизни народа, вступавшего временно
в этическое царство всеобщей свободы, равенства и изобилия» [Бахтин М. С. 12].
Рафинированные придворные спектакли сменяются разгульными масленичными карнавалами, в которых участвует население целых городов. В отличие от выступлений потешниковскоморохов (в Западной Европе их называли гистрионами, жонглерами, шпильманами), коллективные игрища, приуроченные к
бытовым и земледельческим праздникам, не требовали профессиональной подготовки. Любой участник массового праздника –
крестьянин или ремесленник, клирик или рыцарь – легко превращался из зрителя в активное действующее лицо представления. Например, участники шаривари (кошачий концерт) – игры
ряженых, которая во Франции входила в святочно-новогоднюю
обрядность, «изгоняли старуху» – воплощение уходящего года.
Наполняя улицы беспорядочным весельем, ватаги в «косматых
сатирских харях» останавливались перед каждым домом и требовали у хозяев выкупа. Ритуальный смысл шаривари постепенно
забывался. Обряд перешел в частную форму осмеяния человека,
чьѐ поведение считали позорным, кто (так или иначе) нарушал
общепринятые моральные нормы.
У поляков святочные ряженые очень часто изображали козу,
туроня (комбинация козы и быка), оленя, медведя, волка, барана,
аиста, петуха и др. Кстати, в Польше, как и в России, нередко водили живую козу, приписывая ей магическое воздействие на
урожай. Те же или иные животные, домашние и дикие, фигурируют в святочных обрядах других народов.
Вплоть до начала XX в. в календарной обрядности европейских народов, в том числе у испанцев, разыгрывали масленичные
представления с обезглавливанием петуха или гуся. В Средние
62
века это был серьезный ритуал с магическими заклинаниями:
приносили в жертву птицу, чтобы обеспечить урожай. В Галисии
и Кастилии во время карнавальной игры – «петушиный король» –
подвешенных на веревке петухов торжественно зарубали саблей
под декламацию шуточных стихов. Последнего петуха приносили в дар земле.
В Германии, Словакии, Болгарии петуха убивали на празднике конца жатвы. В Бадене (Германия) жертва сопровождалась
танцем: плясали в сарае вокруг шеста, на котором сидел петух, на
сеновале играли музыканты. В Словакии присутствующих кропили петушиной кровью, каждый должен был отведать мясо птицы. Пережиточный обряд казни петуха или гуся местами превратился в комический спектакль с ряжением – пародию на судопроизводство. Но в его основе этнографы усматривают жертвоприношение священной птицы языческому божеству плодородия
или умерщвление одряхлевшего духа растительности [Даркевич В.П. С. 65].
Еще один пример использования языческих масок – святочная игра в покойника на Русском Севере, которая включала «отпевание» и «проводы» с шуточными песнями и причитаниями,
«захоронение», «поминки». В своих истоках этот архаичный ритуал означал изгнание старого года и зимы, враждебных человеку
и природе. Их олицетворяло антропоморфное чучело, кукла или
ряженый покойником. У восточных славян были широко распространены похороны Масленицы, Ярилы и Костромы, в Западной
Европе – погребение Карнавала. В народных обычаях ритуальный смех на похоронах, знаменуя радость жизни, был направлен
на преумножение человеческого рода, животных и урожая. Магическое попрание смерти смехом свойственно общеевропейским
похоронным и поминальным обрядам, связанным с культом
предков (рис. 48).
Рассмотрим, как изменились функции маски в этот период,
обратив внимание на то обстоятельство, что маска выявляет частности не только человеческих отношений, но и вообще природное в человеке. Для анализа сущностных характеристик маски
пронаблюдаем такие явления культуры, как карнавал и маскарад.
Средние века характеризуются отсутствием интереса к внутреннему миру человека. В.М. Розин, рассуждая о музыке этого периода, утверждает, что музыка соединяет с богом не просто от63
дельного человека, общину. Человек почти не обращал внимания
на себя, на свою внутреннюю жизнь и поэтому она была мало
развита. Более осознавалась связь с общиной и богом [Розин В.М.
С. 71]. Человек средних веков не имел переживаний и эмоций,
соответствующих современным, характеризуемым непрерывностью, динамизмом, напряжениями и их разрешениями. Личными
были только сами переживания души, все содержание и структура этих переживаний были общими, задавались религиозными
ощущениями [Розин В.М. С. 75].
Однако всеобщее – природное в человеке требовало способа
своего проявления. По мнению В.И. Красикова, даже тотальный
коллективизм первобытного общества давал определенные шансы при некоторых обстоятельствах нарушать императивность
родовых предписаний [Красиков В.И. C. 68].
Причем ориентация на нарушение нормы относится не только к сфере индивидуального поведения. И этот тип поведения
имеет глубокие корни, ярким выражением которого является
праздник. Человеку для полноценного существования необходимо окунуться в иную реальность, преодолеть некоторые ценностные барьеры [Шакуров Р.Х. С. 33]. Будучи высшим проявлением
площадной праздничной культуры позднего средневековья, синтезом ее зрелищных форм, карнавал объединял людей всех званий, состояний и возрастов, разделенных в обыденной жизни иерархическими и корпоративными барьерами. Всенародные карнавальные действа, хотя и не поощрялись высшими иерархами
церкви, обладали удивительной жизнеспособностью, являясь законной отдушиной для человека.
Сильные мира сего, в том числе духовные лица, хорошо понимали необходимость смеховой разрядки. Один из них в середине XV в. писал: «Бочки с вином лопнут, если время от времени
не открывать отверстия и не пускать в них воздуха. Поэтому мы
и разрешаем себе в определенные дни шутовство (глупость), чтобы потом с тем большим усердием вернуться к служению господу» [Даркевич В.П. С. 95].
Исследователи истории культуры неоднократно подчеркивали, что карнавалы – это конгломерат, включающий в себя черты
древних обрядов и праздников. Б.Н. Путилов, изучая обряды, ритуалы и церемонии коренного населения Новой Гвинеи, отмечал,
что каждая группа или несколько групп были свободны в выборе
64
времени для празднества. Даже если церемония еще не перешла в
разряд празднества, в какие-то моменты на площади появляются
толпы участников в масках и ритуальных нарядах, разыгрывающие пантомимы. Можно предположить, что этнограф зафиксировал тот этап культурно-обрядовой жизни аборигенов Берега Маклая, когда множество в прошлом строго регламентированных ритуалов сливались в большие церемонии, начинали превращаться
в карнавалы. Причем в этих церемониях были задействованы
маски разных культов: и культа мертвых, и плодородия и других.
Приведем еще один пример карнавала, существующего до
сих пор в Перу и Боливии. Описываемый карнавал представляет
собой причудливую смесь из традиционных обрядов и праздников с одиозной фигурой христианского пантеона – дьяволом.
Данный персонаж не имеет никого отношения к автохтонным
персонажам верований этих народов, но все они являются действующими лицами карнавала под названием «дъябладо».
С.Н. Якушенко обращает внимание на то, что, несмотря на ряд
библейских сюжетов, праздник связан, прежде всего, с культом
плодородия. Кроме того, в церемонии уделяется время посещению кладбища. Таким образом, имеют место ритуалы, посвященные культу предков. В карнавале задействовано множество масок
и разнообразных костюмов, многие из которых имеют своим
прообразом костюмы обрядов до испанского завоевания [Якушенко С.Н. С. 84–85, 92].
Эти два примера, относящиеся к разностадиальным явлениям
культуры, показывают неизменность древней традиции – присутствие маски, которая полностью скрывает лица участников и посвящена различным персонажам. Можно констатировать, что и
включение массовых сцен в некогда строгий обряд, и превращение его в карнавал преследовали важную цель для человеческого
общества, настолько важную, что карнавалы не только не исчезли
с дальнейшим развитием социума, но и продолжают своѐ существование до сих пор.
В XV–XVI вв. масленичный фестиваль вылился в блестящие
карнавальные процессии. Они отвечали вкусам эпохи «осени
средневековья», тяготевшей к пышной театрализации празднеств.
По ходу шествий исполняли комические фарсы, показывали живые картины. Судя по миниатюрам, и в позднесредневековом
карнавале явственно проступали языческие корни. В основе кар65
навальной комедии с ее характерными типами и бурлескными ситуациями лежала идея сезонных смен, извечной борьбы жизни и
смерти. Городские празднества накануне Великого поста генетически восходили к древним сельским игрищам. При этом нормативность карнавальных образов, связанная с периодическим воспроизведением мифа и магических актов, дополнялась чертами бюргерского быта. Среди крупных центров Европы масленичными играми был славен богатый имперский город Нюрнберг, где процветали ремесла и искусства; там вошли в моду маскарадные процессии под названием «Бег Шембарта» (Schembart – маска с бородой,
Schembartlaufen – шествие ряженых) [Даркевич В.П. С. 95].
На Нюрнбергском карнавале на салазках везли длиннобородого
старика-великана. Он «поедал» мальчиков, извлекаемых из сумки на
поясе. В образе масленичного Людоеда распознаваем языческий
прототип – традиционное чучело Зимы в весенних игрищах. Его
провозили по полям, а потом торжественно сжигали или топили. В
средневековой Европе карнавал как театрализованное шествие с
играми, инсценировками, забавами и фейерверками, маскированием
участников прочно вошел в праздничную культуру романских народов и наиболее точно проявил свою сущность во время проводов
зимы – весеннего народного праздника, где особое внимание уделялось искусству декоративного костюмирования.
Маскирование участников шествия, бутафорские элементы убранства, декоративные установки – все вместе в карнавальнозрелищной театрализации помогало «переворачивать» жизнь. Поведение человека в этом случае было крайне противоречиво. С одной
стороны, он, прикрываясь маской, прятался, защищаясь от нечистой
силы, с другой же, он входил с ней в диалог и даже в определенные
игровые отношения, т.к. зачастую маска имела образ самой нечистой силы, и человек как бы пародировал эту нечистую силу.
Это же относится и к одежде. Переодеваясь в чужой костюм,
в одежду странную, человек отрицал определенные правила и
выходил за границу обыденного мира в сферу нарушения запретов, пародии, а то и вовсе вступал во взаимоотношения с потусторонними силами.
Какую же роль играет маска в карнавале? Маска была средством, с помощью которого человек становился другим, приобретал новый образ. Маски чаще всего не были человекоподобными.
«Они как бы довоссоздают что-то для человека, они своими сред66
ствами помогают человеку, они обладают способностью наращивать человеку свой потенциал» [Чеснов Я.В. С. 103]. Кроме того,
играя другую роль, как бы переживая еѐ перипетии, человек «одновременно изживает определенные блокированные желания»,
«преодолевает ценностный барьер» .
Таким образом, маска теряет свое содержание как предмет
материальный и приобретает новое качество – способ, средство
обретения нового образа и новой сущности, независимо от своей
формы и характера еѐ изображения. Карнавальные маска и костюм – не просто сокрытие лица личиной, «харей», «рожей». Их
цель заключалась не столько в том, чтобы обмануть зрителя, сделать исполнителя неузнаваемым, а в том, чтобы нести определенную информацию, порой через миф, легенду и утопию прошлого, иносказательно раскрывать смысл бытия, жизни и смерти,
свободы и бессмертия духа. За карнавальным смехом стоит утверждение силы человека, его уверенность в возможности свободы, за фантасмагорией маски и одежды – миф и символ, через
подсознательное мышление и настроение – выражение идеалов,
устремлений, представлений и добре и зле, о свете и тьме, о любви и ненависти, о радости, а может быть и безотчетном страхе.
Как и любой праздник, карнавал, прежде всего, проблема человека, человеческого бытия, поведения, общения. Но не только
живое общение – признак карнавала: он одновременно игра, действо, зрелище, представление, демонстрация, т.е. в нем сохраняется
первобытный синкретизм. Карнавал – это коллективная, мифологическая, не утратившаяся связь человека с природой, которая подчеркивает единство и нерасторжимость человека и природы.
Дальнейшее изменение маски как социального явления прослеживается в маскараде, появившемся в недрах карнавальной
культуры и имеющем иную структуру и содержание.
Новое время, начиная с эпохи Возрождения, предельно усилило личностный момент человеческого бытия. Постепенно
складываются практики индивидуального воспитания, индивидуального выбора профессии, возможности строить свою жизнь,
Эти мысли мы находим у авторов: Чеснов Я.В. Человек: маска
или марионетка // Человек. – 2004. № 3. – С. 103, Розин В.М. Эмоции в
искусстве, искусство – психотехника эмоций // Мир психологии. –
2002. – С. 84, Шакуров Р.Х. Психология эмоций: новый подход // Мир
психологии. – 2002. – № 4. – С. 32.
67
думать, чувствовать, желать, следуя собственным побуждениям,
что позволило у формирующегося человека нового времени появиться представлению о самом себе как о личности [Розин В.М.
С. 75]. Появилась потребность в связях человека с человеком, а
не только с богом. Все большее значение приобретает ориентация
на других людей, социальные группы, социальную систему. Человек нового времени идентифицирует себя с другими. « Наблюдая за жизнью других людей, а также за своей собственной, он
может действовать самостоятельно и одновременно согласованно
с другими людьми. Как особые знаковые системы новая живопись, литература, наука, философия обеспечивали, с одной стороны, формирование института личности, с другой – новый тип
поведения и жизнедеятельности человека» [Розин В.М. С. 76].
Развитие маскарадной формы культуры XVI–XVII веков отвечало новым потребностям социума. Карнавал для общества
этого времени исчерпал себя, хотя естественно маскарад генетически связан с народной карнавальной культурой и ориентирован
на неѐ, но противоположен по сущностной характеристике. Если
карнавал ориентирован на коллектив, то маскарад – на отдельного человека. Общим моментом этих двух церемоний остаются
категории праздника, игры и маскировки. Но основная идея маски в маскараде – спрятать свою истинную сущность. Следует
подчеркнуть, что в это же время широкое распространение получила и бальная культура. Но бал подчинялся строгим законам. Он
предполагал определенную композицию, некоторую внутреннюю
организацию, что ограничивало свободу поведения внутри него.
Это был жесткий ритуал Нового времени и, как отметил
Ю.М. Лотман, «это вызывало необходимость еще одного элемента, который бы в этой системе играл роль «организованной дезорганизации» и предусмотренного хаоса, которым и стал маскарад» [Лотман Ю.М. 1994. С. 101] (рис. 49).
Если сравнить карнавальные и маскарадные маски, то последние чаще всего имеет целью лишь скрыть глаза и лицо. Маскируясь, человек скрывает свои побуждения и представляет себя
активной силой. Если карнавал проводится в определенное время, приуроченное к каким-либо моментам жизнедеятельности
общества, и повторяет свое присутствие ежегодно (как описанный «дъябладо», как карнавал, посвященный изгнанию злых духов, который проводится раз в семь лет у индейцев штата Кали68
форния), то маскарады назначаются по разному поводу, по желанию сообщества, хотя они могли совпадать и с определенными
праздничными датами [Фрезер Дж. С. 625].
Маскарады имели искусственную тематическую привязку.
Например, в России всегда существовали народные празднества с
ряжеными, но как увеселительное, триумфальное действо, достойное внимания почтеннейшей публики маскарад привез Петр I.
Ю.М. Лотман отмечал, что во время реформ Петра I бытовая
жизнь дворянства приобрела характер театрального действа.
Дворяне должны были носить маску просвещенного западного
этикетного представителя светского общества. И именно в это
время жизнь русского общества приобретает черты театра, где
все члены дворянского сословия вынуждены играть роль и маскироваться в угоду царским преобразованиям [Лотман Ю.М.,
1992. С. 250–251]. Но это была роль при отсутствии маски как
материально выраженного объекта. Поэтому и некоторые маскарады были празднествами, посвященными тому или иному политическому событию. В 1721 году, после завершения победой России войны со Швецией, был устроен величайший праздник –
маскарад. Когда в 1763 году Великая княгиня Екатерина Алексеевна всходила на российский престол, знаменитый русский актер
Федор Волков поставил в Москве череду маскарадов (рис. 50).
Если в карнавале маска была лишь одним из элементов костюма, позволяя, независимо от социального положения, раскрепоститься и в пространстве карнавала объединиться с коллективным, то маскарад – это привилегированное действо, где маска тоже
позволяет стать другим, измениться, но эта потребность более индивидуализирована. Маска помогает в контексте и пространстве маскарада проверить свои возможности, свой человеческий потенциал.
«Экспрессия масок …овладевает конкретным бесконечным – состояниями человека. Таким образом, маски… не знаки, за которыми
скрыта некая реалистичность, а указательный жест на то, что может
случиться, что может быть. Следовательно, маски – это переходный
механизм из виртуального мира в константный», – отмечает
Я.В. Чеснов [Чеснов Я.В. 2004. С. 101].
Со временем маскарады видоизменялись, приобретали различные формы. Так, появившись при Петре I, маскарады вначале
имели своей целью политическую пропаганду реформ, проводимых императором, а также борьбу с церковной оппозицией, высту69
павшей против нововведений. Маскарады проходили в форме уличных шествий. В этот период сословные различия, хотя и имели место, были не очень ярко выражены. При Екатерине II все еще существовала такая форма маскарадов, как уличное шествие, однако
маскарады постепенно теряли всенародность, подвергались «бытовизации» и стали превращаться в обозреваемое зрелище с преобладанием зрителей над исполнителями-участниками. Тем самым подчеркивались сословные различия общества. Однако, в отличие от
императрицы Елизаветы Петровны, Екатерина II старалась придать
карнавальным празднествам общественнозначимый характер, чтобы
подобно Петру I, укрепить свой авторитет. При ней происходили
самые большие народные гуляния с карнавалами, например «Торжествующая Миневра» или празднество в честь победы России над
Турцией и присоединения Крыма к России.
Если рассматривать проблему дальше, то в XIX веке общественные маскарады практически сошли на нет, но появилась такая
форма, как балы-маскарады, которые проводились в частных домах дворян. Это положение отразил в своей поэме М.Ю. Лермонтов «Маскарад»:
«Под маской все чины равны,
У маски ни души, ни званья нет, – есть тело.
И если маскою черты утаены,
То маску с чувств снимают смело»
Существенным отличием от предыдущих форм является то,
что теперь в маскараде отсутствовал сюжет и каждая маска вела
себя независимо от других. Хотя у маскарадов существовали свои
законы, свои запреты, все же они значительно отличались от традиционных балов с их этикетом и строгим распорядком.
Таким образом, праздничная культура Нового времени приобрела и новую семантику. Мир человека в Средние века был структурно регламентирован. В любых ситуациях его социальной повседневности проступала определенная традиционным мировоззрением символика – маска. Для человека подобной культуры мир был
обрядовым театром, а человек играл в нем определенную социальной нормой роль, которая и становилась его судьбой. Маска, которая в карнавале была, в первую очередь, средством обретения нового образа и новой сущности, выражая принципиально важную для
карнавальной культуры идею обновления, рождения, в маскараде
70
становится инструментом и способом сокрытия истинного лица и
истинной сущности средством обмана. Обрастая дополнительными
коннотациями, мотив маски трансформируется в мотив (точнее,
комплекс взаимосвязанных мотивов) утраты лица, потери своего Я,
поисков истинного лица и истинной сущности, стремления избавиться от (навсегда) приросшей к лицу маски, попытки узнать, что
скрывается под маской (вариант: своей маской) и т.д.
Карнавальная маска несет рождение, маскарадная – смерть.
Не случайно так не похожи пышные, украшающие, развлекающие, праздничные маски, которые носят участники карнавала, и
скрывающая глаза черная полумаска на бале-маскараде. Заметим,
что различие между карнавальной и маскарадной маской достаточно условно и имеет смысл только как часть более общего противопоставления; ведь обретение новой сущности, достигаемое в
карнавале с помощью маски, переодевания, предполагает или, во
всяком случае, не исключает и сокрытия собственного лица, точно так же, как и изменение лица в маскарадной культуре может
иметь целью и обретение нового.
Нельзя не согласиться с мнением А.Л. Гринштейна, что «в
маскарадной культуре маска обладает несравненно большим значением, нежели в карнавальной, где она была лишь одним из атрибутов праздника: происходит смена приоритетов, изменение парадигмы, перестройка всей ценностной иерархии различных компонентов
и атрибутов культуры, обусловленное переменами в мировосприятии и отношении к миру, которые произошли на рубеже эпохи Возрождения и Нового времени» [Гринштейн А.Л. 2006].
Постепенный процесс самопознания начался соотнесением себя
с другими в сравнении с окружающими. При этом регламентированная повседневность не позволяла познать глубинные процессы
своего «Я». И маска явилась инструментом не только самопознания,
но и способом проверки себя на другие социальные роли.
Маска постепенно меняет не только свою материальную
структуру, но и свое содержание. Более того, начиная с маскарада, теряет свое назначение как материальный объект и становится
способом самоанализа, позволяющего отделить себя от других,
вместе с тем прокладывает путь новой еѐ ипостаси, которая в современной действительности носит название «имидж».
71
Глава 3. МАСКА В СОВРЕМЕННОМ
СОЦИУМЕ
3.1. Маска и ее производные
Прежде чем перейти к анализу сущностных характеристик
новейших проявлений маски, рассмотрим другие компоненты
маскировки, которые не потеряли своего значения в новейшей
истории развития социума.
Частое использование маски не совсем удобно технически.
Однако одни народы сохранили этот атрибут перевоплощения, а
другие нашли ему замену. Например, эскимосы Аляски и Чукотки изготовляли замечательные деревянные раскрашенные маски,
изображавшие лицо, искаженное в гримасе, часто асимметричной, то угрожающей, то насмешливой, то загадочной, намекающей, символической. В музеях России и Америки хранится много
таких масок, сделанных в прошлом и позапрошлом веке. Есть и
уникальные экземпляры тысячелетней и двухтысячелетней давности, чудом сохранившиеся для археологов в линзах вечной
мерзлоты. А вот у их ближайших соседей – чукчей-оленеводов –
масок нет. Но культура гримасы есть и у них. Пожилые женщины
на общинных праздниках устраивают комические соревнования:
кто скорчит друг другу гримасу пострашнее или посмешнее. И
эти гримасы живых лиц в точности повторяют застывшие гримасы эскимосских масок [Арутюнов С. С. 58]. Кроме того, разделение людей на классы уже в далеком прошлом потребовало появления различных знаков для подчеркивания их принадлежности к
той или иной социальной группе. Сначала частичное рисуночное
изображение масок стали наносить на лицо и тело как фразу «Я
свой». Затем такие рисунки получают статус подготовки члена
племени к тому или иному событию – обряд инициации, война,
свадебная церемония, праздник. Здесь проявляется архетипное
значение маскировки – психологическая перестройка человека.
72
Линия, рисунок, татуировка, шрам для человека этого времени
имеют магическое значение и помогают обрести измененное состояние. Поэтому почти одновременно с маской появляются еѐ
производные такие, как тату, шрамирование и макияж, которые
практически несут ту же функцию, что и маска, с той лишь разницей, что татуировка и скарификация – это «маска» на всю
жизнь, а макияж можно менять в зависимости от ситуации. Развитие татуировки, скарификации и макияжа идет параллельно и
помогает идентификации индивида в обществе: принадлежность
к роду, классу или касте – (фараон, жрец, вождь или раб), цеху –
ремесленников, актеров, к определенным группировкам и т.д.
Данное явление можно толковать даже не просто как производные маски, а как начавшийся ещѐ в древнем мире способ изменения отношения к любой внешней перемене, как способ
влияния на внутреннее состояние человека, внушающего ему веру в то, что рисунки на теле, краски на лице служат маской, своеобразным способом сказать «Я – другой» или «Я – такой, как
требует данная социальная группа». Способ простого рисования
маски не всегда удобен из-за недолговечности нарисованного, и
лишь внесение частиц краски под кожу дало возможность рисункам сохранятся на протяжении всей жизни. На это суждение наталкивает как древность использования татуировки и скарификации, так и то упорство, с которым человечество изобретает краски и инструменты, а также способы их нанесения* (рис. 51).
Использование разнообразных рисунков – татуировок на
масках и лицах указывает на значимость их для преображения
человека, во время которого он «раздваивается» и общается с невидимым миром** (рис. 52).
*
Этот факт подчеркивают авторы: Алексеев Н. Разрисованные люди //
Иностранец. – 2001. – № 4; Дмитриева Н.А. Загадки мира моды: очерки о
культуре моде. – Д.: Сталкер, 1998; Егоров Р.И. Дао татуировки. – М.:
ФАИР-ПРЕСС, 2001; Кавелиус А., Вуиллимет С.. Татуировки, боди-арт,
пирсинг. – М.: АСТ-Астрель, 2001; Медведенко Н.Ю., Простакова Т.М.
Косметика Маникюр Педикюр. – Ростов-н/Д: Феникс, 1999; Сыромятникова И.С. Искусство грима и прически. – М.: Высшая школа, 1999.
**
Об этом можно встретить у Окладникова А.П.. Лики древнего Амура. – Новосибирск: Наука, 1968; Окладникова А.П.. Петроглифы Нижнего
Амура. – Л., Наука, 1971; Иванова С.В. Маски народов Сибири. – Л., 1975;
Арсеньев В.К. Шаманство у сибирских инородцев и их анимистические
воззрения на природу // Вестник Азии. – 1916. – № 38–39. Кн. 2–3.
73
О происхождении слова «tatto» существует несколько версий.
По одной версии, это – полинезийское «tatau», что значит «знак,
рисунок», по другой – таитянское «та» – картинка, «ату» – дух.
Под термином «татуировка» подразумевается процесс нанесения
на тело человека узоров и рисунков путем наколов на коже и введения под кожу особой краски. Различные виды татуировок практиковались у светлокожих народов всего мира, а у темнокожих
заменялись рубцеванием (скарификацией)* (рис. 53).
Татуировались народы Европы и Азии, индейцы Северной и
Южной Америки и, конечно, жители Океании, Новой Зеландии и
т.д. (рис. 54). Именно племена Индонезии и Полинезии, где мастерство татуировки непрерывно передается из поколения в поколение, служат лучшим антропологическим доказательством социальной значимости татуировок. Едва ли не все стороны жизни
этих людей связаны с тату – от рождения до смерти, и уж, конечно, нет такой части тела, над которой не потрудился бы местный
художник. «Существуют племена, которые не носят одежды, но
никогда еще не приходилось встречать племен, которые не украшали бы своего тела определенными знаками или
рисунками» [Ф. Ратцель. C. 877] (рис. 55).
В обычной жизни, как в прежние времена, так и теперь, человек старается четче обозначить себя с помощью определенного
языка символов. Лицо – всегда на виду, потому именно на лицо
старались нанести наиболее значимые «паспортные данные» в
виде определенных символов, но не всегда данная информация
должна быть доступна сразу всем окружающим, поэтому стали
наносить зашифрованные рисунки и на другие части тела. Исследователи древности отмечают около двадцати различных цветов
и оттенков, используемых для татуирования, среди них были:
мел, известь (белый цвет), охра (красный), сажа определенных
пальм, уголь (черный, синий) и различные красящие пигменты, в
том числе растительные**. Желание нравиться или устрашать было не единственной причиной произвольных страданий, иногда
*
Скарификация – ритуальные надрезы на коже.
Об этом см: Начало цивилизации и первобытное состояние человека. Умственное и общественное состояние дикарей / Сэра Джона Лѐббока; Под ред. Коропчевского Д.А., Издания М.М. Ледерле, 1889; Ратнер С.А. История культуры в отдельных очерках. – С-Пб, С-Петербуржская распечатка, 1902. – 448 с.
**
74
даже мук, претерпеваемых человеком при подобных операциях.
Стремление изображать каждое понятие наглядно, соответствующим ему графическим знаком (иероглифом), легшее в основу
египетской письменности, рано навело египтян на мысль обозначать татуировкой как внешним знаком не только общественное
положение, но и различные моменты внутренней жизни [Вейс Г.
С. 35].
Татуировка мумии Хауслабойха (больше известной под именем
Етци) свидетельствует о том, что орнаменты накалывались на коже
уже в бронзовом веке. Мумия египетского жреца Амунета, возраст
которой около 4000 лет, также имеет татуировку, указывающую на
еѐ особую спиритическую связь с потусторонним миром. Фараоны в
Египте татуировали все тело, включая лицо. Египетские тату включали в себя не только изображения предков, знаки сословий, но
также их богов: сфинкс, скарабей, крокодил и т.д. (Иллюстрированные чтения по культуре истории, 1910) (рис. 56).
Нанося определенный узор (топор, копье), воин не только закалял характер, но и предполагал, что этот рисунок будет служить ему защитным оберегом от оружия противника в сражении.
Причем, его не надо будет постоянно снимать и надевать, эта
«маска» всегда на нем, что было удобно. В Полинезии ловцы
акул и жемчуга татуировали на себе акулу как талисман удачи и
защиты при ловле рыбы. Ту же функцию выполняло изображение
тигра у охотников в Таиланде. Культовое животное слон часто
изображался на коже у индусов, бирманцев, малазийцев, лаосцев,
вьетнамцев.
Стили трайбал, селтик, ориентал составляют основу шаманских, целительских, магических и мистических тату. Шаманские
тату особенно практиковались в Сибири, Северной Монголии,
Северном Китае, Тибете, на Аляске, в Африке и у индейцев Южной Америки*. Татуировка лица, производимая довольно своеобразно иголкой и ниткой, встречается у эвенков, якутов, остяков.
Довольно часто татуируются руки (рис. 57).
Узор сводится к простейшим геометрическим фигурам в виде
ритмических рядов, состоящих из «арок», кружков, эллипсов,
*
Подтверждение этому находим: Н. Алексеев Разрисованные люди // Иностранец. – 2001. – № 4; Егоров Р.И. Дао татуировки. – М.:
ФАИР-ПРЕСС, 2001; Кавелиус А., Вуиллимет С. Татуировки, боди-арт,
пирсинг. – М.: АСТ-Астрель, 2001.
75
фигурок, напоминающих ушную раковину, зигзагов, и, изредка,
четырехконечных розеток [Ратцеля Ф. С. 681]. Этот же момент
отмечает Е.Р. Шнейдер в статье «Искусство туземных племен»:
«Говоря о графике, нужно отметить татуировку рук и лица, достигающую наибольшей сложности у приморских эскимосов и
чукчей, а также раскраску лица. И то и другое носит ритуальный
и магический характер» [Шнейдер Е.Р. С. 150–176]. Шаманы,
жрецы, мистики и маги использовали рисунки для целительства,
в качестве амулетов для магических операций по управлению
добрыми и защите от злых духов. Племена даяков с Борнео (ныне
Калимантан), например, верили, что, переходя в другой мир, все
приобретает иные качества. Поэтому татуировались в темные
цвета, чтобы после смерти их тату стали сияющими [Егоров Р.И.
С. 12].
Общественное положение, личные качества, звание, родословная – все выражалось посредством тату. Женщины и мужчины рассматривали тату как усиление сексуальной привлекательности и плодовитости. У некоторых племен (особенно на
островах Полинезии, Фиджи, Индонезии) наносили на лицо маскообразные тату «мокко» и это входило в обряд инициации.
Считалось, что только настоящий воин мог выдержать до
конца эту процедуру. Юноши проходят инициацию и становятся
полноправными членами племени (рис. 58).
У многих народов Африки, Азии и Америки нетатуированный мужчина не может участвовать в общественной жизни, жениться, охотиться или воевать. Иногда это касалось и женщин,
например у японских аборигенов айну. Узоры у каждого племени
были свои, с их помощью всегда можно было отличить своего от
чужака. Татуировка была признаком верности, воспроизводя особый по форме и цвету знак рода или племени. Или, наоборот, вытатуированное лицо (у чукчей) понималось как принятие другого
облика, личины, образа, как изменение самого человека [Дмитриева Н.А. С. 72]. Так, татуированный отличался от прочего мира, был другим, но таким же, как все свои. Изобилие и красота
тату всегда считались знаками благородного происхождения и
высокого социального положения (рис. 59).
Тату наносили также и для устрашения противника. Например, славянский вождь Святослав был полностью татуирован,
включая лицо. Славяне славились своей щедростью и доброжела76
тельностью при приеме гостей и исключительной свирепостью и
мужеством на поле боя. С запада приходили готы, викинги, с востока – кочевые племена татар и других степняков. Поэтому перенимались наиболее эффективные приемы боя и психологического
подавления противника, включая татуировки и намеренное обезображивание лица шрамами.
Вершин тату достигли японские мастера. Ирэдзуми («инъекция туши») – название их искусства. Тату пришло в Японию из
Китая приблизительно в 1000 году до н.э., смешавшись со стилем
коренных жителей японских островов – айнов. В японской летописи «Хоуханьшу» содержатся сведения о том, что мужчины татуировали лицо и тело, и по размеру наносимых линий можно
было отличить знатного от простолюдина [Дмитриева Н.А. C. 73]
(рис. 60)*.
В некоторых случаях тату на Востоке служило наказанием. В
Древнем Китае татуировка на лице была одним из пяти классических наказаний. В средневековой Японии в одной из провинций в
качестве кары за первое преступление виновному наносили горизонтальную линию через лоб, за второе – дугообразную, за
третье – еще одну. В итоге получался иероглиф «собака» [Уэстбрук А, Рати О. С. 54].
Отдельного внимания заслуживают татуировки преступного
мира. Для данной категории татуировок характерно также умение
передать в закодированном виде нужную информацию. По рисунку можно узнать, за что человек сидел и сколько, где, когда,
каковы его планы на будущее и взгляды на мир. Обозначим их
как клановые, ибо в криминальной среде развита иерархия и соответственно группировки делятся и объединяются по кланам. К
примеру, наколки на руках в виде перстней. По их количеству,
форме граней и рисунку сразу можно определить, что собой
представляет данный субъект. Часты татуировки надписей назидательного характера («Вот что сгубило мою молодость»), аббревиатуры («туз» – тюремный узник), религиозные изображения
(мадонна с младенцем на спине), порнографические и другие.
Несоответствующие статусу наколки были совершенно недопустимы, так же как недопустимы они для посторонних.
*
Книга японских обыкновений. – М., 1999.
77
Уголовные тату разных стран схожи. Во Франции персонаж с
синими точками у внешних уголков глаз «заставил маму плакать» – то же, что у нас «не забуду мать родную». Особо стоят
тату японских мафиози «якудза» и китайских «триад». Эти группы исторически восходят к средневековым самурайским и китайским кланам. Узоры на теле традиционны (кинжалы – жестокость, черепа – беспощадность) и не меняются столетиями. Никакое отступление от правил не допускается.
В СССР уголовная тематика стала объектом романтического
увлечения. Татуировались многие. Либо в тюрьме, либо в армии,
либо просто от желания как-нибудь выделиться – «Я – другой».
Юмор пробивался в суровые сюжеты. По материалам журналиста
Н. Алексеева, на ступнях татуировали «они устали», на веках –
«скоро засну навечно». Как пишет Л. Мильяненков, – составитель энциклопедии преступного мира – тату женщин-уголовниц
беднее мужских. Мотивом для нанесения тату им служат любовные переживания и привязанности. У женщин преобладают изображения цветов, птиц, карт или рюмок, циничных рисунков*.
Подробная классификация тату требует отдельного исследования, тем более что смысл многих символов меняется и переходит к вновь образующимся сообществам и группировкам современности, таким как байкеры, рокеры, панки, хиппи, рейверы и
т.д. Подчеркнем, что тату и здесь сохраняют свой архетип «Я –
свой», вместе с тем «Я – другой».
Какие направления может принимать и как может развиваться данный способ маскировки, можно проследить по тату современного молодежного течения байкеров. Многое зависит от личных вкусов байкера. Из материалов западных изданий (EASYRiders), русского («ДикТАТУра») становится ясно, что байкерский
стиль впитал в себя многое из стилей трайбал, традишион, реализм. В нем часто фигурируют мотоциклетные «ХарлиДэвидсоны», техасский флаг конфедератов, изображения фигуристых красоток. Присутствуют цвета клуба, отличительные символы.
На байкерское тату оказала большое влияние военная тематика. В США многие байкеры служили в армии во время войны
*
Алексеев Н. Разрисованные люди // Иностранец. – 2001. – № 4;
Мильяненков Л. По ту сторону закона: Энциклопедия преступного мира. – СПб., 1992.
78
во Вьетнаме, возвращались украшенными пестрыми наколками.
Во Франции тату распространилось в годы войны в Алжире.
В России мощный импульс для подобного явления дали боевые действия в Афганистане, Чечне. Черепа на парашюте, кинжалы, пронзающие карту Вьетнама или Афганистана, оскалившиеся
тигры, орлы – все служило самоидентификации молодых людей.
Нередко можно встретить лики суровых викингов или индейцев.
Не менее популярным является и изображение черепа с костями
как защитного амулета. Известно, что байкеры попадают в автокатастрофы и они, чтобы символически защититься, изображают
этот символ смерти: она увидит свое изображение, поймет, что
уже была здесь и пройдет мимо [Егоров Р.И. С. 99]. Военная тематика повышала статус, помогала в обыденной жизни позиционировать себя как сильную, брутальную личность.
Благодарных продолжателей своих древних традиций тату
нашло у рок-музыкантов. Расцвет тату совпал по времени с «психоделической и музыкальной революцией» 1960-х годов. Стоит
отметить, что до этого сюжеты в тату, несмотря на их изобилие,
все-таки не были особенно замысловатыми. Раскрепощение,
свойственное эпохе 60-х, пробило брешь и в стандартном наборе
сюжетов (портреты, сердца, фразы). Благодаря творческим экспериментам мастеров того времени тату перестало считаться чем-то
исключительным, одновременно обретя в своих лучших образцах
достоинства настоящего искусства.
В свою очередь, члены движения хиппи предпочитали «абстрактную» символику, навеянную длительными воздействиями
музыки и сеансами медитации с травокурением. Листики марихуаны, причудливые узоры, знаки инь и ян, выводимые на щиколотке, портреты рок-гуру, пацифики и многое другое, выполненное немыслимыми цветами и красками, – основные признаки
стиля хиппи, их способа подчеркивания неприятия законов современного мира.
На смену хиппи пришли «металлисты» и панки. Эта категория молодежи использовала самую широкую символику. Драконы, мечи, руины замков, рыцари, черепа, скелеты, чародеи, музыкальные инструменты (гитары), лешие, русалки – основа стиля
ФЭНТЕЗИ (FANTАSY), практикуемого как для устрашения, так
и для вольного полета фантазии. Панки вообще стали инициаторами тотального тату, включая лицо. Здесь татуировался какой79
нибудь рисунок типа крысы или мутанта, исходя из принципа
«делаю все, что не нравится вам», «анархия» и «DESTROY!».
Кроме наколов и надрезов тела с впусканием в них краски
употребляются швы и прижигания. Татуировка может быть рельефной, когда шрамы мучительно растравливаются, загнивают и
при заживании остаются выпуклыми. Американцы изобрели татуировки – наклейки. Применяются и псевдотатуировки или рисунки на лице и теле. На сегодняшний день Body-face art это, пожалуй, самое яркое по визуальному восприятию художественное
направление (рис. 61).
Истоки его лежат в религиозных обычаях древних африканских племен и древних традициях восточных народов. В наше
время body art особенно популярен. Он включает в себя различные направления, например, такие как татуаж, пирсинг и, конечно же, body painting, то есть художественная роспись по лицу и
телу. Body painting – стремительно развивающееся в нашей стране искусство. Области применения различны: шоу-программы,
видеоклипы, показы мод, «живые картины» художников, перфомансы, рекламные проекты и многое другое.
Интересно, что не так давно в Москве и регионах стали проводиться конкурсы по профессиональному body art. Главная идея
body painting сделать тело модели неотъемлемой частью концепции дизайна. Тело не разрисовывается, а «вылепливается». С помощью его движения и пластики достигаются дополнительные
визуальные впечатления для зрителей, акцентируется внимание
на «языке» тела, на сочетании цветовых пятен, объемов и линий.
Для работы применяются специальные материалы, созданные с учетом специфики этого направления, дающие неограниченные возможности для творчества. Body art – искусство безграничных творческих поисков и разнообразных технологических приемов, это возможность выразить себя.
Татуаж, пирсинг, скарификация, гребни-ирокезы на голове в
обществах традиционного типа повествуют о важных этапах человеческой жизни: обрезании, совершеннолетии, вступлении в
брак, зачатии и рождении ребенка, трауре. Подобные знаки использовали, чтобы «вписать» человека в общину и строго определить его место в ней. В современной городской культуре нательные метки играют другую роль. Это желание отличаться,
знак, что в обществе, которое проповедует безликость и аноним80
ность, ты не такой как все. Так обозначают принадлежность к
определенной идеологии или возрастной группе. Например, украшая себя клубной символикой, фанаты одним своим видом
стремятся поддержать с трибун любимую команду. Внешний вид,
отношение к телу является тем, что группирует людей и вызывает отношение к этой группе. По одним признакам формируется
уважительное отношение, по другим – чувство опасения, настороженности. Это особенно важно и актуально в общении с молодежными группами, каждая из которых самовыражается, создавая определенный имидж с помощью рисунков на теле.
Таким образом, тату можно считать своеобразной маской,
которая идентифицирует человека, определяет его место в обществе, служит определенным опознавательным знаком для окружающих, помогает утвердиться своей индивидуальности среди
своей группы.
Рассмотрим еще одно производное маски, которое приобрело
большое значение как современный способ маскировки.
Термин «макияж» появился сравнительно недавно. Он означает способ приукрашивания лица с помощью косметики для определенной ситуации. Между тем уже в пещерах ледникового
периода археологами были найдены карандаши губной помады,
палочки для окрашивания глаз и бровей, стержни для татуировки.
Во время празднеств, религиозных ритуальных церемоний и обрядов, военных походов первобытные люди окрашивали свое тело и лицо примитивными красителями: цветными глинами и мелками, древесным углем, соком трав и листьев. Жиром животных
натирали тело, чтобы предохранить кожу от холода и жары, а
также для того, чтобы отбить собственный запах, для более легкого проникновения в узкие переходы и для сексуальных игр.
Японские летописи содержат сведения, что в древности жители
островов натирали тело красным порошком, а лица белили. Красная киноварь, которой индейцы покрывали тело и лицо, ввела в
заблуждение европейцев, назвавших коренное население Америки краснокожими (redskins), хотя натуральный цвет кожи индейцев – желтоватый. Боевая раскраска призвана была отпугнуть
противника.
В древности и в средние века в странах Юго-Восточной Азии
были очень популярны процедуры, связанные с макияжем. В Китае, например, краска для бровей смогла стать даже женским
81
именем. В романе Цао Сюэ-циня «Сон в красном тереме» одна из
двух главных героинь носит имя Дай-юй, которое состоит из двух
иероглифов – «краска для бровей» и «нефрит». Это связано с тем,
что искусство косметики считалось возвышенным, небесным и
утонченным [Сыромятникова И.С. 1999. С. 38].
В Японии тип красоты женского лица складывался под влиянием затененности интерьера. В традиционном японском доме
имеется большой вынос крыши, который создает своеобразное
освещение; рассеянный свет и мягкий полумрак сглаживают резкие тени на лицах и смягчают яркие цвета. Толстый слой белил
превращал широкое лицо с высоким лбом и неестественно высокой линией бровей в безжизненную маску, зачерненные зубы и
темно-зеленые с металлическим отливом губы создавали таинственный и загадочный образ. Значительность бледного лица,
светящегося в полумраке комнаты, подчеркивалась густотой черных длинных волос, спускавшихся по спине, и цветными свободными одеждами, скрывавшими естественные очертания фигур. В
Японии женщины брили брови. Вместо них замужние дамы высоко на лбу тушью наносили две полоски.
Женщина Ближнего Востока выглядела в древности не менее
экзотично, чем японка: руки и ноги окрашивались желтым, ногти – кроваво-красным, губы – синим. Кожа на лице, подбородке и
губах была в наколках, которые делались один раз на всю жизнь
и тоже притирались красками. Лица ассирийских женщин покрывались белой эмалью. Как сильно ближневосточные красавицы
увлекались косметикой, подтверждает Библия: Иов назвал своих
дочерей «сосудами с сурьмой». Восток – родина пудры. Издавна
пудра была растительная и минеральная, хотя первая старше второй. Растительная пудра – это рисовый или пшеничный крахмал
или просто мука, минеральная пудра – камни, растертые в порошок. Это косметическое средство наносили на нетрущиеся участки тела, иначе под действием пота оно раздражает кожу. Шумеры
и древние египтяне пудрились красной и желтой охрой. Жители
Африки, Южной Америки и Океании, находящиеся на первобытной стадии развития, и сейчас так делают [Дмитриева Н.А. С. 79].
Например, в крохотном селении Маттанур, затерянном в джунглях Малабара, для исполнения ритуального обряда тейям специальные «гримеры» готовят танцора-шамана (рис. 62).
82
Ритуальный макияж занимает около трех часов и изменяет
актера-коморам до неузнаваемости. Подбор красок строго регламентирован. Черная – из растертого пепла – наносится вокруг
глаз, чтобы придать танцору сходство с мертвецом. Белый цвет,
как у многих других народов, символизирует смерть: эту краску
получают, смешивая протертый рис с водой или кокосовым молоком. Красный – цвет жизни – готовят из смеси куркумы с известью. А чтобы придать коже желтый оттенок, нужно сначала истолочь местный камень и развести пудру кокосовым маслом
[Шнайтер Беренис Жеффруа. С. 120–122].
Роль врачей-косметологов исполняли знахари, жрецы, шаманы, в той или иной степени владевшие искусством изготовления
всевозможных косметических средств. Татуировка ближе к древней маске по своей откровенной и порой грубой заявке. Косметика же формировалась как способ скрытого и ненавязчивого влияния на общество и изначально служила способом приближения к
идеалам красоты на том или ином историческом этапе. С развитием человеческого общества косметика постоянно видоизменялась под влиянием объективных и субъективных причин. Со сменой эпох менялись эстетические идеалы.
В Древнем мире косметическая индустрия больше всего была
развита в Египте. В пирамидах найдены туалетные ложечки для
масел, мазей и духов, сосуды для красок, ароматических средств.
Все косметические процедуры получили отражение на фресках
пирамид. Египтяне придавали блеск глазам, подкрашивая веки
зеленой краской, а для нижних век использовали ярь-медянку.
Медный силикат подсинивал белки, белой краской красили ногти. Впоследствии вместо зеленой краски стали употреблять
оранжевую, которой также красили кисти рук и ступни ног. Смывали грязь пеплом, толченым кирпичом или мелким песком.
Мужчины и женщины удлиняли и красили брови и ресницы.
Египтяне занимались не только украшением внешности, но и
применяли лечебную косметику: смягчали и дезинфицировали
кожу при помощи составов, в основу которых входили животные
и растительные жиры, знали секреты изготовления ярких неоновых красок, которые получали из раковин морских моллюсков.
Секретами мумифицирования – косметики мертвых – владели только специальные жрецы. Найдены остатки парфюмерной
фабрики Клеопатры, которая знала в этом деле толк и даже напи83
сала книгу «О лекарствах для лица»* Среди находок: ручные
жернова для растирания трав, котлы и горшки для варки составов, амфоры и флаконы с ароматическими веществами. В египетских папирусах упоминаются косметические рецепты для маскировки неблагоприятных признаков возраста (от простых смертных они хранились в тайне).
Многие рецепты раскраски лица имеют и медицинское значение. Например, краска для век (репеллент) применялась как
средство для отпугивания насекомых, малахитовая зелень служила лекарством от трахомы – вирусного заболевания глаз. Найденные в пирамидах папирусы содержали описания косметических
рецептов.
В конце 1980-х годов ученые Института прикладной технологии Национального совета научных исследований Италии восстановили около 200 древних рецептов по косметике (Сыромятникова И.С., 1999, С.13).
Наибольшего расцвета косметика достигла в Риме, где лозунг
«чистота – залог здоровья», а значит, и красоты, понимался буквально. Косметика в Древней Греции и Риме была обязательным
дополнением костюма. Сохранились изображения гречанок и
римлянок за совершением туалета. Женщины и мужчины занимались спортом, так как сильное натренированное тело являлось
необходимым признаком красоты. Греческие философы признавали красоту одной из доблестей человека, полагая, что красота и
здоровье – главные достоинства, а благосостояние относили на
третье место. Гречанки в большом количестве употребляли белила, румяна, пудру для плеч и рук, лица, порошки для ресниц и
глаз, духи. Ароматические эссенции, духи, масла помещали в керамические изящные флаконы. Полированные бронзовые зеркала
были предметом роскоши и стоили очень дорого. Косметические
средства хранились в красиво расписанных сосудах, которые часто являлись произведениями искусства.
В разные периоды развития Римского государства, особенно
во времена Империи, на косметические товары тратились баснословные суммы денег. Особенно ценились порошки и мази, при*
Упоминание об этом можно найти: Дмитриева Н.А. Загадки мира
моды: очерки о культуре моде. – Д.: Сталкер, 1998. – С. 78; Вейс Г. История цивилизации. Классическая древность до IV в. I том. – М.:
ЭКСМО-ПРЕСС, 1999.
84
везенные из Египта. Им приписывали магические свойства. В
римских парфюмерных лавочках продавались ароматические
средства, предназначавшиеся для женщин и мужчин. Для кожи
тела, лица имелись масла пальмового дерева, для рук – мятные
масла, для волос – мази из эфирно-масличного растения майорана. Римские женщины натирали лицо, спину, грудь и руки меловым порошком, смешанным со свинцовыми белилами для придания коже белизны. Румянец на щеках наводили с помощью винных дрожжей и охры. Глаза и брови подводили специальными
черными карандашами, грифелями, сажей.
С упадком Римского государства была забыта и косметика. И
в средние века о ней практически не вспоминали. Церковь считала человеческое тело греховным и всякую заботу о нем относила
к порокам. Кроме того, войны и крестовые походы привели к тому, что изысканный уход за телом постепенно отошел на второй
план.
Только в конце средних веков косметика вновь обрела право
на существование. Полчища крестоносцев, возвращаясь из аравийских земель, привезли в Европу восточные косметические
средства. Появление культа прекрасной дамы и куртуазной любви дали новый импульс макияжу.
Когда мрачные и тусклые краски средневековья сменились
яркой палитрой Возрождения, пышно расцвела и косметика. Через Египет и другие страны Востока искусство косметики проникло вначале во Францию, а затем и в остальные европейские
государства, в том числе и в Россию.
Итальянским монахом А. Фиренцуолой был составлен трактат о женской красоте. Итальянская живопись XVI в. Леонардо да
Винчи, Рафаэля, Веронезе, Тициана дает возможность любоваться красавицами, которые соответствовали идеалу красоты, описанному в трактате. В городах-государствах Италии – Неаполе,
Риме, Флоренции – возникли специальные лавочки парфюмеров.
Известно было более 300 косметических рецептов. В косметике
преобладали красный и белый цвета. Подкрашивание лица стало
большим искусством, владеть которым должна была каждая
женщина. Миланская герцогиня Екатерина Сфорца написала специальное руководство, которое знакомило с правилами наложения красок, приемами гримирования. Как у женщин, так и у мужчин красивым считался открытый высокий лоб. Поэтому прибе85
гали к выщипыванию бровей и даже ресниц, чтобы не нарушать
плавности линий, соответствуя моде.
В Европе косметические средства широко применяли разные
слои населения. В XVII в. появилась мода на пудру. Ее наносили
на кожу, смешав с яичным белком: чем толще слой, тем лучше.
Английская королева Елизавета I слегка прорисовывала на слое
пудры голубым кровеносные сосуды лица, чтобы подчеркнуть
полупрозрачность кожи. Позднее в набор косметических средств
стали входить мушки – кусочки черного или красного пластыря,
которые налепляли на лицо, чтобы скрыть оспины и бородавки –
Это считалось красивым и было модно [Сикорская С. 1988.
С. 40].
В XVIII в. модницы стали носить накладные брови, сделанные из кусочков мышиных шкурок, а за щеки закладывали шарики из пробки, чтобы таким нехитрым приемом добиться «округлости» щек. Позднее в странах Европы появились румяна и белила, которые употребляли по требованию моды. Даже нежные девичьи лица покрывали ими. Разрисовка лица в это время была так
сложна и требовала такого искусства, что дамы даже приглашали
для этого художников. Во Франции во времена правления короля
Людовика XIII раскрашенные лица придворных дам и кавалеров
были самым обычным явлением. Их внешний вид напоминал кокетливых и хрупких кукол.
В России в XVII в. вместе с европейскими костюмами стали
использовать и косметические, парфюмерные средства. Пудра и
румяна накладывались густым слоем, из-за этого лицо напоминало маску. На многочасовых увеселительных празднествах дамы
должны были поправлять грим, так как цинковые белила, пользовавшиеся большой популярностью среди модниц, подсыхая, отваливались кусками с лица. Вельможи, придворная знать приобретали краски и мази, привозимые из Европы. Особенно ценились французские, аромат которых и изящная упаковка никого не
оставляли равнодушными.
Мода в высшем свете на мушки в Россию пришла из Франции. Мушки имели форму кружочка, делались из бархата, тафты,
муара черного цвета. Их наклеивали на лицо, чтобы подчеркнуть
белизну кожи (вернее, белил или пудры). В их расположении не
допускалось никакой случайности. Существовал выработанный в
обществе «код», принятая система сигналов. Например, мушка у
86
глаза означала «неотразимость», возле уголка рта – «страсть к
поцелуям», над губой – «лукавство», на носу – «решимость», на
лбу – «величавость», на щеке – «галантность» [Сикорская С. 1988.
С. 40]. Память о красавицах того времени сохранилась в бессмертных полотнах русских художников Левицкого, Боровиковского, Рокотова, Матвеева, Аргунова, Никитина, Тропинина и др.
За время своего существования косметика часто видоизменялась, в зависимости от средств, принадлежности и самих людей.
Вносила свои коррективы и существующая мода, а также уровень
культуры, религии, общее состояние промышленности. В конце
XIX века возникло понятие «макияж». Макияж – это более современный подход к косметике, с учетом новых изобретений в
области анатомии, живописи, дизайна. Развитие косметологии,
как науки помогло осуществить новый подход к внешнему
оформлению лица [Дрибноход Ю. С. 204]. В это же время появились такие термины, как «визаж» – гармоничное сочетание макияжа, прически и всего облика человека, «визажист» – человек,
профессионально создающий облик кого-либо [Ефремова Т.Ф.
С. 13].
Таким образом, макияж и тату являются теми инструментами, благодаря которым человек может изменить себя внешне довольно быстро, становясь таким, каким хочет видеть его общество, тем самым, посылая сигнал «Я – свой». Можно предположить, что жесткие нормы поведения и весь стиль жизни общества
имеет вполне закономерное объяснение – суровая необходимость
существования и выживания вида Homo Sapiens. В зависимости
от эпохи требования к стандарту изменяются, и человек вынужден приспосабливаться, чтобы общество его не отторгало. Однако невозможно исключить и другую необходимость для человека – снять маски, навязанные стандартами, и облачиться в другие,
которые могут позволить, хотя бы на время, стать самим собой.
Доказательством этого служат маскарады и карнавалы, которые с
завидным постоянством, на протяжении всего исторического
процесса, сопутствуют человеку. В противовес диктуемому обществом стандарту «Я как все», задача данных мероприятий –
помочь человеку вернуться к себе, к своей «самости», к истокам
своей личности, к своей индивидуальности.
Исследования показывают, что человек получает информацию сразу по нескольким каналам, но наиболее эффективным
87
считается визуальный канал, так как нет необходимости информацию пояснять, она усваивается на уровне подсознания*. В связи с тем, что человечество вступило в фазу интенсивных коммуникаций, возрастает необходимость в более быстрой идентификации. Поэтому такое большое развитие и значение в последнее
время приобретают производные маски – макияж и тату.
3.2. Имидж как разновидность маскировки
Рассмотренные выше элементы маскировки ближе к повседневной жизни, чем маски обрядов и праздников. Они помогали
человеку приспособиться к требованиям общества или, особенно
в более близкое нам время, выделиться, обратить на себя внимание, придать себе новые качества.
Маска, даже в таком упрощенном виде, как маскарадная уходит на подмостки сцены, на праздничные мероприятия, связанные с обрядовыми действиями. Новое время потребовало от маскировки более глубинных изменений, обусловленных усложнением социальной жизни общества. Более того, необходимость
маски многократно усилилось. Естественно, что современные
достижения науки о человеке дали новый термин исследуемому
явлению – «имидж», «образ». Вот что пишет по этому поводу
М. Ямпольский: «…понимаете ли, лицо для нас мучительно: маска спасает наше достоинство, нашу свободу. Маска предохраняет
нашу душу от гримас. А потом, в силу целого ряда последствий,
человек в маске остро чувствует имеющиеся у него возможности
телесной экспрессивности. Дело зашло так далеко, что таким образом я вылечил молодого человека, парализованного удручающей застенчивостью. Раскрепощение тела возможно только через
элиминацию мимики. Мимика блокирует телесную динамику,
потому что она оказывается текстом, интерпретирующим еѐ в
психологических кодах. Именно обнаженное лицо способно
«сместить» интерпретацию механически движущегося тела из
сферы пластического совершенства в область, например, нелепой
неадекватности. Пока не «уничтожено» лицо, тело не обретет
свободу. Установка на маску заставляет тело брать на себя функ*
Об этом упоминают многие психологи и социологи, в частности
см.: Почепцов Г.Г. Имиджелогия. – М.: Рефл-бук, К.: Ваклер, 2000.
88
цию лица, а лицо превращается в тело» [Ямпольский М. С. 257]
(рис. 63).
Психолог В.М. Бехтерев говорит о том, что образ – это мысленная картинка, которая возникает в сознании человека в результате непосредственного или опосредованного отражения
действительности. В образе отражены не только внешние, но и
внутренние характеристики отражаемых объектов, предметов,
явлений. При этом внутренние, непосредственно ненаблюдаемые
характеристики приписываются объектам, исходя из потребностей самого человека и сложившихся стереотипов связей внешних и внутренних.
В последние десятилетия слово «образ» все чаще стали ассоциировать с английским термином – «имидж», которое близко к
понятию «персонификация», но включает в себя не только естественные свойства личности, а и специально созданные: «образ,
мотив, роль, типаж, установка, маска, фасад, репутация, лицедейство» [Горчакова В.Г. С. 12]. Кроме того, оно включает характеристики внешнего облика как психологического аспекта. Понятие
«имидж» можно трактовать как символический образ субъекта
или символическое восприятие человека другими людьми, его
публичное «я» [Перелыгина Е.Б. С. 11].
Интересна история термина. Например, древние римляне
употребляли его для обозначения посмертных восковых масок,
которые сопровождались биографическим текстом. Это слово
широко использовалось в искусстве: во Франции издавался знаменитый журнал «IMAGE», а в Англии в начале XX в. образовалось литературное течение имажинистов. Исконно русское слово,
несущее ту же смысловую нагрузку, что и имидж, – образ – существовало всегда. По В.И. Далю, «образ – это вид, внешность,
фигура, портрет, писаное лицо… и он связан со временем»
[Даль В.И. С. 58].
Это слово открыли для себя специалисты по рекламе и политике, руководители и специалисты public relations. Специалисты,
используя понятие «имидж», несомненно, ориентируются на психологическое значение слова – «неосознанный идеал». Имидж –
это знаковые характеристики, где присутствуют форма и содержание. Это цельное понятие, состоящее из отдельных компонентов, внешняя сторона которых всегда отражает внутреннее содержание.
89
Рассмотрим те глобальные процессы, которые послужили
основанием появления новых характеристик и инструментария
для маскировки личности.
Естественно, что на человека распространяется власть времени, и если раньше человек вписывал себя в основном в природную среду, то сейчас на первое место вышел процесс «вписывания» себя в социальную реальность, со всеми еѐ установками и
ограничениями. Сложности этого процесса обусловлены чрезвычайной разнородностью и множественностью характеристик этой
реальности.
Поскольку психологические аспекты этого явления остаются
за рамками исследования, отметим лишь некоторые моменты,
связанные с данной проблемой. Современному человеку все
меньше свойственно целостное восприятие и отражение мира.
Развитие общества идет по пути специализации, отчуждает от
человека те его качества, которые необходимы для создания продуктов культуры. Пресс социальных обстоятельств может быть
таким мощным, что человек в течение долгого времени вынужден ассоциировать себя как приверженца той или иной идеологии. Когда же его взгляды менялись, он мог осознать, что прежние убеждения были всего лишь поверхностными, а не затрагивали глубин души.
Человек наделен неким строением и составом, внутренними
различиями и подразделениями. Он дробен и разнообразен также
в своих проявлениях, ему присущи многие способы выражения
себя, многие варианты активности. Рассматривая это обстоятельство в данный момент времени, мы должны считаться с феноменом множественности социальных ролей. Этот изменяющийся во
времени феномен есть совокупность, набор серии временных
стадий, периодов либо этапов жизни. Можно присоединиться к
мнению А.С. Крыловой, что индивид связан тысячами звеньев с
целым обществом: он входит в социальное сообразно своему социальному положению, воспитанию, возрасту и т.п. Лишь все
человечество, взятое в совокупности индивидов и как единый
механизм, поддается логическому раскладу. Только с допущением равенства человечество=человек можно прийти к утверждению, что « идея» собирает информацию из внешнего мира и реализуется во внешнем мире. Она ведет себя властно по отношению как к ощущениям, сенсорному восприятию внешнего мира,
90
так и к реакциям и действиям: в первом случае – настраивая каналы на восприятие информации, во втором – контролируя выполнение плана «идеи» [Крылова А.С. С. 35].
Человек не оторван от окружения не только на уровне элементарных потребностей, но и в духовных устремлениях к самовыражению. Духовная жизнедеятельность также совершается в
силовом поле соотношения организм- среда, пространственновременного континуума пирамидальных соотношений. Зависимость организма от среды закреплена во внутренних (психических) процессах, индивид включен в отношения социального целого, потребность которого в своем развитии приводит к созданию духовной ценности.
Современные исследователи пришли к выводу, что психика
вырабатывает «образ мира». И этот образ личностен, конкретен,
хотя через эволюцию и историю человеческих отношений в образ
входит весь объективный мир. Душу мы связываем с такими понятиями, как счастье, горе, любовь… Она живет в своем измерении и всегда кажется неприступной с научной точки зрения. Но
если все развивается логично от внутреннего к внешнему, затем
вновь к внутреннему, но на высокой степени развития внутреннего, прошедшего этап социализации, то, исходя из образа мира,
можно предположить, что это происходит и с понятиями, связанными с жизнью души. В «образ мира» включаются все эти понятия: мир становится чувственно интериоризированным – или отрицательно (горе, страдание, ненависть), или положительно. Но
их наличие и концентрация у разных народов различны и, видимо, тоже подчиняются логике развития и зависят от постепенного
формирования общечеловеческих черт. Проявления этой исторической логики в судьбах конкретных людей очень сложны, ибо конкретный индивид является лишь каплей в океане людей – творят
историю люди вместе, передавая эстафету следующим поколениям.
И все же на третьей стадии развития психики каждый человек несет
в себе весь мир, его внутренняя гармония рождается ценою победы
внешне действующих противоречивых сил.
Как известно, у людей разные способности развиты неодинаково, и это выигрышно для развития и функционирования общества. Каждый эксплуатирует одну (сильную у него) сторону человеческих способностей, наиболее выгодно используя еѐ для
своего выживания и функционирования. Каждый член общества
91
вынужден в силу своих данных выбирать определенное занятие,
тем и определяется его место в обществе.
Критерии общественных ценностей имеют реальную объективную основу. И необходимость действовать в соответствии с
ними так очевидна, что она чаще не оспаривается. Более того, эти
нормы формируют психическую реальность. Можно с уверенностью сказать: насколько выше по моральным критериям общество, настолько нравственны отдельные его представители. Только
при устойчивом общественном обустройстве можно с наименьшим усилием сохранять внутреннее равновесное состояние между противоположными процессами. А психика основана на нервном закреплении противоположных тенденций деятельности
нервной системы, необходимом для обслуживания потребности.
При низком развитии общественных отношений отдельный индивид может сохранять равновесие душевного состояния как
форму соответствия внутреннего внешнему.
Но полная идентификация человека с обществом отсутствует. Хотя общество стремится втянуть человека в орбиту общественных отношений, поглотив в себя, но человек – индивидуальность ставит между обществом и собой защитный барьер, фильтр
в форме созданной им самоидентичности. Для гармонизации этих
процессов служит маска, маскировка, а в современном своем выражении – имидж.
Выше отмечалось, что имидж – это образ, который возникает
о человеке при общении с ним. Насколько значительно это явление, можно судить по постоянно увеличивающемуся количеству
исследований, посвященных этому феномену. Наиболее полно
анализ точек зрения на это понятие представлен в монографиях
Е.Б. Перелыгиной «Психология имиджа» (2002) и Л.Ю. Панасюка «Формирование имиджа» (2008).
Следует подчеркнуть, что смысл, заложенный в маску, для
имиджа в принципе остаѐтся тем же. Только он оброс значительными качественными изменениями, усложнился, как уже отмечалось, с усложнением человеческой жизни.
Прежде всего, материалом маскировки стал сам человек с незначительным добавлением внешней атрибутики. И наиболее выразительной его частью является лицо, именно то место в телесности человека, которое и стремились во все времена скрыть от
окружающих как наиболее уязвимое, как источник информации.
92
Сошлемся на мнение И.Г. Петрова, что распознание эмоциональности происходит по лицу, экспрессии, с учетом еѐ позитивности, силы или слабости, выразительности и активности. Эмоциональность
актуализируется реальной ситуацией или зависит от силы эмоций,
пережитых в прошлом, и значимости воспоминаний (рис. 64).
Эмоциональность правдива, и только искушенным лицедеям
удаются манипуляции с произвольными воспроизведениями эмоциональных состояний. Эмоциональная память слабо изменяется
во времени. Внешние данные информации свидетельствуют о той
или иной эмоциональной идентификации [Петров И.Г. С. 25].
Для того чтобы помочь лицу замаскировать то, что он не может скрыть, человек прибегает к помощи макияжа. Он может
подчеркнуть, усилить или сгладить некоторые эмоциональные
проявления. Кроме того, эта маска легко снимается в нужный
момент.
Следующая составляющая современной маски-имиджа – телесность. Как и лицо, пластика может выдать внутреннее состояние человека. Более того, большая часть движений инспирирована подсознанием, часто помимо желания индивидуума [Панасюк А.Ю. 1999. С. 27–31].
Желая не проявить свои личные мотивы и побуждения, человек должен найти способ маскировки этих личностных моментов.
И он придумывает для себя иную телесность, как достаточно
убедительно подчеркивает Л.Т. Ретюнских. «Человек оценивает
не свою, а чужую деятельность, (реальность, чувства и т.д.) как
искусственное и условное бытие. Полагая некое действие игрой,
человек видит себя на месте другого «Я», которое чувствует,
мыслит и оценивает себя иначе. Проецируя свою субъективную
абсолютность на другого, «Я» моделирует свое отношение к действительности в рамках иной реальности, подменяя воображаемым собой реальный субъект действия. Фактически на внешней
оценке базируется любое исследование игры, претендующее на
поиск еѐ критериев в мире эмпирического бытия факта, а не
внутреннего бытия чувства» [Ретюнских Л.Т. 1997. С. 54].
Дополнительным материалом служит одежда. Она помогает
маскировке, подчеркивая соответствие личности тем или иным
жизненным ситуациям.
Чтобы сыграть свою роль, имидж должен привлечь к себе
внимание людей, направить их активность в нужном направле93
нии, а затем осуществить управление поведением человека. Исследователь Н.В. Ленская утверждает, что 92% производимого
впечатления зависит от того, как человек выглядит и «звучит»
[Ленская Н.В. 2005]. Поэтому многие политики и менеджеры осваивают актерский ликбез, изучая искусство улыбаться, постановку голоса и технику жестов, мимики и поз.
По мнению В. Л. Музыкант, создавая новый имидж, человек,
прежде всего, определяет, что именно нужно сообщить о себе
окружающим, какие черты внутреннего мира стоит показать и
даже подчеркнуть, а какие – завуалировать [Музыкант В.Л. 1998].
Внешний вид – одежда, макияж, подтянутость, голос и поведение – могут сказать о человеке многое уже в первые секунды,
считает А. П. Марков. С помощью этих индикаторов люди примериваются друг к другу и делают вывод о личных качествах,
общественном и образовательном уровне, способностях другого
человека.
Внешний вид, манера говорить и вести себя – все это подает
живую информацию о том, кто он – носитель имиджа, добился ли
он успеха и чего можно от него ожидать в будущем. Поэтому,
объединяя все вышесказанное, можно заметить, что для формирования имиджа (современной маски, маскировки) берется 5 его
составляющих или 5 компонентов.
Первая составляющая или первый компонент на языке
имидж-дизайна – это «фактура», или внешность человека (телосложение, параметры и пропорции фигуры, черты лица, цвет кожи, фактура волос).
Второй компонент – «роль», или манеры. Это понятие
включает социальное положение человека, его темперамент, манеры, походку, речь, голос, лексику, мимику, а также эмоции.
Третий компонент – «костюм», или все, что человек носит
на себе: одежда, обувь, головной убор, макияж, прическа, загар,
татуировка и т.д.
Четвертый компонент – «антураж», мир вещей и объектов,
которыми человек себя окружает (интерьер, автомобиль, мобильный телефон, профессиональные инструменты, аксессуары).
Пятый компонент – «история», т.е. информация, которую
мы узнаем о человеке (имя, образование, возраст, черты характера, факты из его биографии, хобби, этапы профессионального
роста и т.п.).
94
Таким образом, деятельность по современной маскировке,
создание имиджа – это кропотливая работа над всеми пятью компонентами, которые должны быть скоординированы между собой, так как речь идет о визуальной гармонии. Статистика говорит о том, что от 60 до 70% людей, прежде всего, обращают внимание на внешний вид человека, 30–35% – на манеры общения и
только 5–7% – на содержание сказанного. Соответственно первый, третий и четвертый компоненты важны, как и второй, но
несут наибольшую ответственность за создание имиджа. Поэтому
не случайно появились новые технологии в производстве косметических средств, декоративной косметики, средств по уходу за
волосами, ногтями, телом и т.п. Современное производство в области индустрии красоты оснащено сложнейшим оборудованием,
использует изыскания научных лабораторий, укомплектовано
высококвалифицированными кадрами. Значительно расширился
ассортимент косметической продукции (средства татуажа, различные системы для наращивания ногтей, нейл-дизайна, пирсинг
и т.д.).
В настоящее время понятие «имидж» нередко связывают с
понятием «akme» (вершина – греч.), которое используется при
исследовании и описании высшей точки в развитии – расцвета,
зрелости, максимальной дееспособности человека как личности,
как профессионала. Человек вовлекается в те или иные события,
в решение социальных вопросов.
К социуму человек имеет двойственное отношение: с одной
стороны, он всецело зависит от него как часть его, но, с другой
стороны, он свободен или хочет быть свободным от него как активная личность, способная влиять на ход событий. Поэтому восприятие личностью социума противоречиво: человек и принимает, и отвергает его. Чтобы выжить, он приспосабливается к социальной реальности через маску. Формула «Я такой, как нужно
обществу» становится принципом его социальной активности.
Маска существует для того, чтобы играть роль и оставаться при
этом самим собой. Маской природная маскировка становится
только у человека. Маска, появившись как материальный объект
маскировки под зверя, стала социальным феноменом – «Я –
роль».
Маска сыграла определенную и очень важную роль в развитии человека. Это относится как к ранним стадиям развития че95
ловечества, так и к другим периодам развития личности. Маска в
первобытных обществах занимает столь значительное место, что
трудно разглядеть под ней лицо первобытного человека. Этот
феномен имеет место и в так называемых примитивных обществах. Обрядовой стороне жизни здесь подчиненно все так, что
трудно даже представить себе какое–то явление вне обрядовости,
которая пронизывает все стороны существования человека.
Развитие человека, особенно в самый значительный период, –
в детстве – тесным образом связано с его игровым, ролевым поведением. Именно в смене стереотипов этого поведения он учится себя осознавать. Роли же для проигрывания того или иного
сюжета задаются ему либо воспринимаемыми, либо, чаще, воображаемыми образами-масками. В этом образном восприятии и
понимании окружающего мира самый значимый, самый сильный
для ребенка образ – лицо другого человека, лицо матери в особенности. Ребенок во всем ищет носителя действия. Даже в игрушке, ничем не похожей на человека или животное, ищет он
живого деятеля. Всякое действие для детей имеет свой живой образ, от которого оно и исходит. Он постоянно олицетворяет, то
есть наделяет лицом, маской, персонифицирует все явления окружающего мира, – именно так они ему понятны и для него приемлемы. Он не знает логических обоснований; для него, если есть
ветер, значит, кто-то дует; если что-то летит, значит, кто-то переносит это по воздуху и т.д.
Ребенок не отличает театра от жизни, лица от маски, являющейся символом того или иного действия. Игровое воображение
и поведение ребенка – залог его дальнейшего жизненного творческого развития – есть следствие персонификации, олицетворения
им объективных явлений в раннем детстве. Ребенок – и взрослый
человек в последующем – будет любить мир настолько, насколько многообразна и глубока была персонификация им в раннем
детстве действующих сил в окружающем мире.
Внутренний театр раннего детства есть самый большой воспитатель человека, он учит его творчеству, то есть умению находить во всем живое и взаимодействовать с ним. Он запечатлевает
в душе человека объективный мир как неживую маску, которую
следует снять и за которую следует заглянуть, чтобы увидеть истинное живое лицо. Интересна в этой связи постановка проблемы
социализации ребенка в статье Я.В. Чеснова. Статья так и назы96
вается: «Человек: маска или марионетка» [Чеснов Я.В. С. 84–
105].
Но не только в этом великое значение внутреннего театра.
Маска, с которой он начинается и которая в природе способствует выживанию, как это имеет место у животных (мимикрия), у
человека получает новый смысл. Маска может быть использована
человеком не столько для выживания, сколько для личностного
становления. Благодаря ей он учится ощущать свою личность. А
так как для человека характерна устремленность к свободе, то
понятна теснота маски для него: маска задает действия, которые
он в своей внутренней свободе переживает как принуждающие.
На протяжении жизни каждый человек «играет» множество
социальных ролей. Одни роли он осваивает естественно, другие
требуют выбора и усилий. «Актерский» провал обычно результат
того, что роль неправильно понята или не принята. Личность существует и действует в контексте определенной культуры и, по
утверждению некоторых исследователей, то, чем человек себе
кажется, на самом деле является внедренным в его сознание образом, созданным окружающими. Люди носят маски, навязанные
обществом, социальной группой, частью которой они являются.
Ряд социологов считают, что самость личности в такой же
степени зависит от нашей личной неповторимости, в какой и от
ценностной ориентации группы. Однако полное слияние самости,
сокровенного «Я» и личности с социальными установками группы
возможно лишь в благополучных и стабильных обществах. Другие
исследователи подчеркивают, что общество стирает личностное
своеобразие человека, и в силу этого имеет место постоянный конфликт между социальной ролью индивида и его самостью.
Еще более сложно складываются эти отношения, когда происходят перемены огромные по своему масштабу, когда рушатся
культурные каноны. Наша страна за неполное столетие дважды
испытала потрясение, коснувшееся коренных основ жизни общества. Утрачена культура прошлых лет. Осуществлена попытка
создания культурных канонов с совершенно новых позиций, и
общество вновь поставлено перед проблемой социальных последствий новых экономических реформ. Нельзя не согласиться с
Х.И. Ибрагимовым, что следствием массовых нарушений идентичности Человека, которые были совершены в ходе истории нашей страны, является массовая маргинальность на уровне обще97
ственной и индивидуальной психологии, характерная для значительной части населения страны, и соответственно результатом
является нарушение идентичности на уровне российского общества, ослабление устойчивости российского общества, ослабление российской государственности.
Очевидно, что в условиях осуществляемой радикальной реформы российской государственности, реформы российского общества
и системы власти советская модель построения абстрактного человека, общества, государства, отвергающего свои истоки, должна
быть заменена на модель идентичного человека, общества, государства, которые в результате процесса становления возвращаются к
своим истокам. Таким образом, если девизом социалистического
общества было «вперед к идеалу», то для постсоветского российского общества важнейшей задачей является обретение собственной
идентичности [Ибрагимовым Х.М. С. 589].
Именно на российской культурной ситуации стало так очевидно, что маска – это и оружие защиты, и способ приспособления, и инструмент поиска себя. Как совершенно справедливо утверждает И. Гущина: «Мы живем в мире значений, которые придаем окружающим нас вещам, событиям и субъективным феноменам самосознания. Значение – всегда отношение, проекция
внутреннего на внешнее и внешнего на внутреннее. Потребность
в проекции и оценке требует непрерывной душевной работы, направляемой сверхсознанием. Интенция, направленность психики
к трансцендентному, находящемуся вне ее, – психологический,
духовный способ упорядочения психической деятельности, придания ей последовательности, целенаправленности, условие ее
продуктивности» [Гущин И. С. 143].
Продуктивно, на наш взгляд, утверждение Я.В. Чеснова, что
за визуальной красочностью любой народной культуры сокрыто
потаѐнное существование человека, опасающегося демонстрировать себя как личность [Чеснова Я.В. С. 93].
И далее он говорит о том, что человек в маске больше самого
себя. Он метонимически может быть представлен любыми маскировками, но метонимически оказывается в новом состоянии, он
получает внутреннюю относительную свободу. Эту относительную свободу человек обретает благодаря маске. И наше время
трансформировало традиционную маску в некий совершенный
инструмент приспособления человека к жизни, оснастив теорети98
ческими исследованиями, разработав технологии создания новой
маскировки термином, «имидж».
Маска или, вернее, маски – ступени развития общества, его
нравственного совершенствования. Становление через маску
происходит в том случае, если идет процесс отторжения масок и
выявление, таким образом, истинного лица человека. Смысл маски для человека в том, чтобы не отождествлять ее со своим лицом. Слово «личность» недаром сообразуется и по звучанию, и
по содержанию со словом «лицо». Чтобы жить и преуспевать в
жизни, нужно играть в условную, принятую всеми или ближайшим окружением игру. И в этой игре не обойтись без маски: маска диктует роль, а стало быть, и правила игры.
Таким образом, каким бы термином не называлась маска, –
это способ адаптации в объективно-социальной действительности.
Маска заслоняет и изображает, она защищает посредством изображения. Чтобы соответствовать маске, нужно отрешиться от себя, от
потребности своего живого, чувствующего существа быть самим
собой, нужно пожертвовать своим индивидуальным человеческим
лицом в угоду социальному заказу. Потребность казаться тем, чем
не являешься на самом деле, – это не только социальная мимикрия,
но и внутреннее обретение тайного смысла живого человеческого
лица. Я изображаю другого, я живу и действую за другого, я чувствую, как другой, но в этом моем «другом» бьется ритм моего сердца, моего дыхания, моей души, моего «Я»; в нем живет моя индивидуальность и неповторимость, моя несхожесть и самобытность, и
потому эта внешняя сценическая метаморфоза способствует тому,
что я еще отчетливее, еще сильнее, ярче и достовернее ощущаю и
переживаю присутствие во мне моего глубоко личного и тайного
существа, того существа, которое делает меня мною.
Таким образом, «инстинкт преображения» у человека есть
насущная потребность чувствовать маску маской, личиной, а не
своим лицом; это есть, по сути дела, потребность во внутреннем
отказе от маски. Живой и чувствующий, любящий и переживающий, страдающий и мыслящий творческий человек имеет множество лиц, он смотрит в мир тысячью глаз, и мир, в котором он
живет, оборачивается к нему тысячами образов, тысячами соприкосновений, тысячами ракурсов, он многообразен и нескончаем, и в
бесчисленных обращениях к миру, как в гранях алмаза, отражается,
высвечивает и сверкает существо, скрытое в глубинах человека.
99
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Осуществленное исследование показывает, что маска и маскировка возникли как инструмент социальной адаптации. Об
универсальном характере данного явления свидетельствует его
наличие практически у всех народов мира. Эволюция маски от
простой охотничьей маскировки до создания сложного образа
имиджа современного человека охватывает длительный период.
Основные изменения коснулись объекта воздействия маски, которым первоначально являлась живая природа, а затем – представители человеческого сообщества к неким сверхъестественным
существам, от которых зависело благополучие людей. Именно
жизненно важная необходимость найти способы воздействия на
окружающую действительность явилась первопричиной возникновения маски и маскировки. Усиление социально-обрядового
назначения маски привело к развитию многообразия еѐ форм, но
долгое время главной областью применения маски оставалась
праздничная культура, в том числе карнавалы и маскарады.
Как социальному существу, человеку, прежде всего, присуща
потребность в общении. Процесс самосознания начинается с соотнесения себя с другими людьми, включая себя в сравнительный
контакт с другими. Образ окружающих других – это представление о некоторых выраженных этнопсихологических особенностях других. Перенос фиксированных психологических свойств
непосредственно на себя приводит личность к осознанию степени
присутствия, проявления и развития их у самого себя.
Структура социального иерархична. Социальные силы занимают в ней разные уровни. От положения человеческой личности в
социальной пирамиде в наибольшей степени зависит ее становление. Здесь переходя от материального воплощения маски, через
термин «социальная личина» мы подходим к термину «имидж», который, включая все эти названия, признан сформировать о себе благоприятное впечатление, соответствующее социальным ожиданиям.
100
Следуя за Ю. Архиповым, отметим его правоту в том, что «расслоение» личности на маски неизбежно, если личность хотела бы
жить, приспособиться. Но при этом чрезмерная зависимость индивида от социальной маски, не-способность выйти из сложившихся
стереотипов в представлении себя другим сопровождаются чувством дискомфорта, затруднением реализации себя. Тогда необходима
другая ипостась этого феномена. Необходима другая «личина» для
подтверждения внутреннего самоощущения.
Следовательно, у маски и имиджа основными стабильными
характеристиками являются «Я – свой», то есть я такой, каким
меня хотят видеть, и « Я – тот, какой есть на самом деле».
Проверка этих характеристик на стабильность присутствия в
социуме на социокультурном срезе разных эпох доказала, что их
наличие ярко выражено, ибо именно постоянство этих характеристик в жизнедеятельности индивида способствует его сохранению и выживанию.
Анализ состояния и значения маски-имиджа в настоящее время
позволяет согласиться со следующим мнением Н.И. Никитиной:
«Постиндустриальное общество делает взаимодействие обыденного
сознания и искусство многоплановым, многофакторным и равнонаправленным. Сама социальная реальность перестает осознаваться
как нечто заданное, имеющее объективные законы и поддающееся
рациональному осмыслению. Индивиды внутри социума переживают эту реальность в качестве персонажей, участвующих в своего
рода художественном произведении, а вне данного социума – как
зрители сценического действа. Одни – участники «карнавала», а
другие – его зрители. Именно это обстоятельство вызвало к новой
жизни почти утратившее свое значение татуировки, боди-арт и другие виды имиджирования. Множество масок-имиджей делает людей
как бы персонажами различных ситуаций, где они могут выступить
в одной из констант маски-имиджа.
Современное общество достаточно широко использует основные характеристики имиджа – манипулирование людьми так,
как это делали вожди, шаманы колдуны, представители религиозных культов, но только благодаря современным информационным технологиям все представители социально-культурного пространства стали объектом манипулирования.
Таким образом, маска и имидж – явление одного порядка,
имеющее стабильные характеристики и подтверждающее жизненно-важное значение для социума.
101
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Авдеев, А.Д. Маска. Опыт типологической классификации по
этнографическим материалам: сб. / МАЭ / А.Д. Авдеев. – М.-Л,
1960. – Т. XIX.
Авдеев, А.Д. Происхождение театра / А.Д. Авдеев. – М.-Л.:
Искусство, 1959.
Алексеев, В.П. Становление человечества / В.П. Алексеев. –
М.: Полит. лит-ра, 1986.
Алексеев, Н. Разрисованные люди / Н. Алексеев // Иностранец. – 2001. – № 4 .
Андрианова-Голицина, И.А. – М.: АСТ; Астрель, 2000.
Арсеньев, В.К. Дерсу Узала / В.К. Арсеньев. – М.: Госуд. изво географ. литературы, 1960. – 236 с.
Арсеньев, В.К. Шаманство у сибирских инородцев и их анимистические воззрения на природу / В.К. Арсеньев // Вестник
Азии. – 1916. – № 38–39. Кн. 2–3.
Арутюнов, С.А. Послесловие этнографа / С.А. Арутюнов //
Человек. – 2006. – № 1. – С. 58.
Басилов, В.Н. Избранники духов / В.Н. Басилов. – М.: Полит.
лит-ра, 1984.
Бауэр, В. Энциклопедия символов / В. Бауэр, И. Дюмотц,
С. Головин. – М.: КРОН-ПРЕСС, 1995.
Бахтин, М.М.. Творчество Ф. Рабле и народная культура
средневековья и Ренессанса / М.М. Бахтин. – М.: Худ. Литература, 1990.
Белобрагины, В.Я. и В.В. Некоторые вопросы формирования
имиджелогии как науки / В.Я. и В.В. Белобрагины // PR вобразовании. – 2004. – № 2. – С. 69.
Березницкий, С.В. Этнические компоненты верований и ритуалов коренных народов Амура – Сахалинского региона /
С.В. Березницкий. – Владивосток: Дальнаука, 2003.
102
Боас, Ф. Границы сравнительного метода в антропологии //
Антология исследования в культуре. Т. 1 / Ф. Боас. – СПб.: Универ. книга, 1997.
Боас, Ф. Ум первобытного человека / Ф. Боас. – Л.: Государственное из-во «Москва», 1926. – 150 с.
Бородатова, А.А. Памятники изобразительного искусства
майя, классическая эпоха (I–IX вв.), как историкоэтнографический источник / А.А. Бородатова. – М., 1984.
Бродянский, Д.Л. Личины – маски каменного века: материалы Дальневосточной научно-практической конференции /
Д.Л. Бродянский. – Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2000.
Бродянский, Д.Л. Человек Культура Общество /
Д.Л. Бродянский. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1985.
Бронштейн, М. Многоликий Эквен / М. Бронштейн // ЗнаниеСила. – 1989. – № 8. – С. 95–99.
Варнеке, Б.В. История Античного театра / Б.В. Варнеке. – М.Л.: Искусство, 1940.
Вейс, Г. История цивилизации. Классическая древность до
IV в. – Т. I / Г. Вейс. – М.: ЭКСМО-ПРЕСС, 1999. – 737 с.
Великовский, М. Иерархия и свобода / М. Великовский. – М.:
Патент, 1993.
Виппер, Р. Древняя Европа и Восток / Р. Виппер. – М:,
1914. – 176 с.
Власов, В.Г. БЭС изобразительного искусства. – Т. 1 /
В.Г. Власов. – М., 2000. – 864 с.
Вольпе, М. Да поможет им Чи / М. Вольпе // Наука и религия. – 1984. – № 1. – С. 62–63.
Вяткин, Б.А. Интегральная индивидуальность и этнические
особенности человека / Б.А. Вяткин, В.Ю. Хотинец. – Пермь,
1997.
Гарги, Б. Театр и танец Индии / Б. Гарги. – М.: Искусство,
1963.
Гарри, Райт. Свидетель колдовства.
Гачев, А. Жизнь художественного сознания / А. Гачев. – М.:
Искусство, 1972.
Горчакова, В.Г. Имидж: розыгрыш или код доступа? /
В.Г. Горчакова. – М.: Эксмо, 2007. – 208 с.
103
Григорьев, Б.В. Праксиология, или как организовать успешную деятельность: учеб. пособие / Б.В. Григорьев, В.И. Чумакова. – М.: «Школьная пресса», 2002.
Гримак, Л. Мы грезим наяву / Л. Гримак // Техника молодежи. – 2000. – № 2.
Гринштейн, А.Л. Маскарадность и французская литература
ХХ века: дис. д-ра филологич. наук / А.Л. Гринштейн. – М., 2000.
Громыко, А. Маски и скульптура Тропической Африки /
А. Громыко. – М.: Искусство, 1985.
Гундзи, М. Японский театр кабуки / М. Гундзи. – М.: Прогресс, 1969.
Гуревич, П.С. Приключения имиджа: технология создания
телевизионного образа и парадоксы его восприятия /
П.С. Гуревич. – М.: Искусство, 1991.
Гущина, И. Дух, душа, психиатрия / И. Гущина // Человек. –
2003. – № 4. – С. 143.
Даль, В.И. Большой толковый словарь русского языка /
В.И. Даль. – СПб., 1998.
Даркевич, В.П. Празднества Средневековья // Атеистические
чтения / В.П. Даркевич. – М.: Политическая литература, 1990.
Вып. 19.
Денисов, С.Ф. Человеческое и природное в человеке /
С.Ф. Денисов, Л.В. Денисова. – Омск: ОмГПУ, 1995.
Дмитриева, Н.А. Загадки мира моды: очерки о культуре моде / Н.А. Дмитриева. – Д.: Сталкер, 1998.
Дудков, Е. Развлекательная культура России XVIII–XIX веков / Е. Дудков. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2000.
Дэвлет, Е.Г. Памятники наскального искусства: изучение, сохранение, использование / Е.Г. Дэвлет. – М.: Научный мир,
2002. – 239 с.
Дэвлет, М.А. Загадки грозной мистерии // Атеистические
чтения / М.А. Дэвлет. – М., 1990. Вып. 19.
Егоров, Р.И. Дао татуировки / Р.И. Егоров. – М.: ФАИРПРЕСС, 2001.
Еремеев, Л.Ф. Происхождение искусства / Л.Ф. Еремеев. –
М.: Молодая гвардия, 1970.
Ефремова, Т.Ф. Новый словарь русского языка – толковословообразовательный / Т.Ф. Ефремова. – М.: Русский язык,
2000.
104
Жеффруа, Шнайтер Б. Паспорт на теле / Шнайтер Б. Жеффруа // GEO. – 2006. – С. 120–122.
Журавлев, Д.В. Имидж как специфическое единство типичных признаков, управляющих индивидуальным и массовым сознанием / Д.В. Журавлев // PR в образовании. – 2004. – № 2. –
С. 54.
Забазнова, Е.М. Влияние Я-концепции на формирование конгруэнтного имиджа личности / Е.М. Забазнова. – Краснодар,
2001.
Ибрагимов, Х.М. Логика становления идентичного человека:
Периодическая система метафизических элементов / Х.М. Ибрагимов. – М.: АГАР, 2001.
Иванов, С.В. Маски народов Сибири / С.В. Иванов: – Л.,
1975.
Иллюстрированные чтения по культуре истории. Вып. 1. –
М., 1910. – 63 с.
Иллюстрированные чтения по культурной истории. Египетские боги, их храмы и изображения. – М., 1910.
Искусство стран Востока: сб. / под ред. Р.С. Васильевского. –
М.: Просвещение, 1986.
Кавелиус, А. Татуировки, боди-арт, пирсинг / А. Кавелиус,
С. Вуиллимет. – М.: АСТ-Астрель, 2001.
Кандыба, В.М. Загадки и феномены. Чудесные способности и
сверхспособности человека / В.М. Кандыба. – СПб.: Лань, 1998.
Кисляков, М. Исторические аспекты масок: материалы Дальневосточной научно-практической конференции / М. Кисляков. –
Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2000.
Ковальчук, А.С. Основы имиджелогии и делового общения:
учеб. пособие для студентов вузов. – 2-е изд., перераб. и доп. /
А.С. Ковальчук. – Ростов н/Д: Изд-во «Феникс», 2003.
Контарева, О. Карнавальные маски / О. Контарева, Т. Шиловская. – М.: АЙРИС ПРЕСС, 2002.
Красиков, В.И. Человек на пути встречи с самим собой / Красиков. – Кемерово: Кузбасвузиздат, 1994.
Крылова, А.С. Личность – к образу / А.С. Крылова. – Ижевск:
Изд-во Удмурдского ун-та, 1995.
Лебедев, В.И. Постижение личности / В.И. Лебедев. – М.:
Изд-во Моск. ун-та им. Е.Р. Дашковой, 1999.
105
Леви-Брюль, Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении / Л. Леви-Брюль. – М., 1937.
Левин, В.И. Искусство, которого не может быть… /
В.И. Левин // Человек. – 2005. – № 6. – С. 42–54.
Леви-Строс, К. Путь масок / К. Леви-Строк. – М.: Республика, 2000. – 399 с.: ил. (Мыслители XX века).
Ленская, Н.В. Несколько слов про обаяние / Н.В. Ленская
[Электронный ресурс]. Режим доступа: http:// www. enet. ru/ ~
ocean/Obayanie. Htm
Лотман, Ю.М. Беседы о русской культуре: быт и традиции
русского дворянства (XVIII – нач. XIX века) / Ю.М. Лотман. –
СПб.: «Искусство», 1994.
Лотман, Ю.М. Куклы в системе культуры / Ю.М. Лотман. –
СПб., 1998.
Лотман, Ю.М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // избр. ст.: в 3 т. Т. I / Ю.М. Лотман. – Таллинн:
Александра, 1992.
Малиновский, Б. Функциональный анализ // Антология исследования в культуре. Т. 1 / Б. Малиновский. – СПб.: Универ.
кн., 1997.
Малявин, В.В. Китайская цивилизация / В.В. Малявин. – М.:
Издательство Астрель, 2000.
Маргеттс, Б. Боди-арт. / Б. Маргеттс – М.: АСТ-Астрель,
2000.
Маркс, Э. Римляне / Э. Маркс, Г. Тинджей. – М.: РОСМЭН,
1994.
Маска // Советский энциклопедический словарь / гл. ред.
А.М. Прохоров. – 2-е изд. – М.: Сов. энциклопедия, 1982.
Маскарон // Советский энциклопедический словарь / гл. ред.
А.М. Прохоров. – 2-е изд. – М.: Сов. энциклопедия, 1982.
Медведенко, Н.Ю. Косметика Маникюр Педикюр /
Н.Ю. Медведенко, Т.М. Простакова. – Ростов-н/Д: Феникс, 1999.
Медоуз, К. Земная медицина: тайное учение шаманов /
К. Медоуз. – М.: ФАИР, 1998.
Мельников, Л. Многоликое «Я» / Л. Мельников // Техника
молодежи. –2001. – № 6. – С. 28–30.
Мельникова, Л.А. Татуировка коренных народов Дальнего
Востока // Основы этносервиса в духовной и материальной куль106
туре коренных народов Дальнего Востока / Л.А. Мельникова. –
Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2007.
Миллард, Э. Греки / Э. Миллард, С. Пич. – М.: РОСМЭН,
1994.
Мильяненков, Л. По ту сторону закона: энциклопедия преступного мира / Л. Мильяненков. – СПб., 1992.
Мириманов, В.Б. Искусство и миф. Центральный образ картины мира / В.Б. Мириманов. – М.: Согласие, 1997. – 328 с., ил.
Мифы и предания папуасов маринд-аним. – М.: Восточная
лит-ра, 1981
Музыкант, В.Л. Теория и практика современной рекламы.
Ч. II: монография / В.Л. Музыкант. – М.: Евразийский регион,
1998.
Никитина, Н.И. Маски массовой культуры / Н.И. Никитина //
Человек. – 2004. – № 6. – С. 214.
Ожегов, И.С. Словарь русского языка / И.С. Ожегов. – М.:
Советская энциклопедия, 1973.
Окладников, А.П. По Аляске и Алеутским островам /
А.П. Окладников, Р.С. Василевский. – Новосибирск: Наука, 1976.
Окладников, А.П. Лики древнего Амура / А.П. Окладников. –
Новосибирск: Наука, 1968.
Окладников, А.П. Петроглифы Нижнего Амура / А.П. Окладников. – Л., Наука, 1971.
Панасюк, А.Ю. Вам нужен имиджмейкер? Или о том, как
создать свой имидж. – 2-е изд. / А.Ю. Панасюк. – М.: Дело, 2000.
Панасюк, А.Ю. Имиджелогия в структуре наук о психологии
взрослых / А.Ю. Панасюк // Мир психологии. – 1999. – № 2.–
С. 49–52.
Панасюк, А.Ю. Формирование имиджа: стратегия, психотехнологии, психотехники / А.Ю. Панасюк. – 2-е изд., стер. – М.:
изд-во «Омега-Л», 2008. – 266 с.
Панасюк, Ю.А. Имидж: определение центрального понятия
имиджелогии / Ю.А. Панасюк // PR в образовании. – 2004. –
№ 2. – С. 49.
Перелыгина, Е.Б. Психология имиджа: учеб. пособие /
Е.Б. Перелыгина. – М.: Аспект Пресс, 2002.
Петров, И.Г. Фундаментальные функции эмоций как органа
индивида и индивидуальности / И.Г. Петров // Мир психологии. –
2002. – № 4. – С. 21.
107
Платонов, К.К. Психология религии / К.К. Платнов. – М.:
Полит. лит-ра, 1967.
Пословицы. Поговорки, Загадки / сост., авт. предисл. и коммент. А.Н. Мартынова, В.В. Митрофанова. – М.: Современник,
1986. – 512 с.
Почепцов, Г.Г. Имиджелогия / Г.Г. Почепцов. – М.: Рефлбук, Киев: Ваклер, 2000.
Почепцов, Г.Г. Профессия имиджмейкер / Г.Г. Почепцов. –
К.: ИМСО МО Украины, НВФ «Студцентр», 1998.
Путилов, Б.Н. Миф-обряд-песня Новой Гвинеи / Б.Н. Путилов. – М.: Наука, 1980. – 383 с.
Равдоникас, В.И. Наскальные изображения Белого моря /
В.И. Равдоникас. – М.: Наука, 1938.
Равдоникас, В.И. Наскальные изображения Онежского озера / В.И. Равдоникас. – М.: Наука, 1937.
Равдоникас, В.И. Следы тотемических представлений в образах наскальных изображений Онежского озера и Белого моря /
В.И. Равдоникас // Советская археология. – 1937. – № 3. – С. 20.
Райт, Г. Свидетель колдовства / Г. Райт. – М.: Молодая гвардия, 1971.
Ратнер, С.А. История культуры в отдельных очерках /
С.А. Ратнер. – СПб, С-Петербуржская распечатка, 1902. – 448 с.
Ратцель, Ф. Народоведение. – Т. 2 / Ф. Ратцель. – СПб.: Книгоиздательское товарищество «Просвещение», б.г. – 877 с.
Ретюнских, Л.Т. Игра как она есть или онтология игры /
Л.Т. Ретюнских. – М.-Липецк, 1997.
Рогинская, А. Заруат-Сай (Записки художника) / А. Рогинская. – М.: Наука, 1950.
Розин, В.М. Эмоции в искусстве, искусство-психотехника
эмоций / В.М. Розин // Мир психологии. – 2002. – № 4. – С. 71–
85.
Серашевский, В.Л. Корея / В.Л. Серашевский. – СПб.: 1909.
Сикорская, С. Самая обаятельная и привлекательная… /
С. Сикорская // Наука и религия. – 1988. – № 3. – С. 40.
Словарь иностранных слов. – М.: Русский язык, 1979.
Советский энциклопедический словарь / гл. ред.
А.М. Порохов. – 2-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1982.
Соколов, Э.В. Введение в психоанализ. Социокультурный
аспект / Э.В. Соколов. – СПб.: Лань, 1998.
108
Спеваковский, А.Б. Духи, оборотни, демоны и божества айнов / А.Б. Спеваковский. – М.: Наука, 1988.
Станиславский, К.С. Работа актера над ролью. Т. 4 / К.С.
Станиславский. – М.: Искусство, 1991.
Стиигл, М. Индейцы без томагавков / М. Стиигл. – М.: Прогресс, 1984.
Стрелер, Д. Театр для людей / Д. Стрелер. – М.: Радуга, 1984.
Суслов, И.М. Шаманство и борьба с ним / И.М. Суслов // Советский север. – 1931. – № 3–4. – С. 90.
Сыромятникова, И.С. Искусство грима и прически / И.С. Сыромятникова. – М.: Высш. шк., 1999.
Сыромятникова, И.С. Путеводитель по современной косметике / И.С. Сыромятникова. – М. Цитадель, 1998.
Сычев, Л.П. Китайский костюм. Символика. История. Трактовка в литературе и искусстве / Л.П. Сычев, В.Л. Сычев. – М.:
Наука, 1975.
Тайлор, Э.Б. Первобытная культура / Э.Б. Тайлор. – М.: Политическая литература, 1989. – 573 с.
Токарев, С.А. Ранние формы религий / С.А. Токарев. – М.:
1964.
Токарев, С.А. Маски и ряжение // Календарные обычаи и обряды в странах Зарубежной Европы / С.А. Токарев. – М.: Наука,
1983. – 218 с.
Трубина, Е. Проблема персональной идентичности в философской современности / Е. Трубина. – Екатеринбург: Изд-во
УРО РАН, 1995.
Уайт, Л.Т. Три типа интерпретации культуры. Т. 1 /
Л.Т. Уайт. – СПб., Универ. кн., 1997.
Уэстбрук, А. Секреты самураев / А. Уэстбрук, О. Ратти. –
Ростов-н/Д: Феникс, 2000.
Фадеева, Е.И. Тайны имиджа: учеб. метод. пособие / Е.И. Фадеева. – М.: ЦГЛ «РОН», 2002.
Формозов, А.А. Памятники первобытного искусства на территории СССР / А.А. Формозов. – М.: Полит. лит-ра, 1980.
Фрезер, Д. Золотая ветвь / Д. Фрезер. – М.: Политическая литература, 1980.
Фролов, И.Т. Многомерный образ человека / И.Т. Фролов. –
М.: Наука, 2001.
109
Хрестоматия по истории Древнего Рима: учеб. пособие для
вузов / под ред. В.И. Кузищина. – М.: Высш. шк., 1987
Чесноков, Я.В. Человек: маска или марионетка /
Я.В. Чесноков // Человек. – 2004. – № 3. – С. 103.
Чуприкова, Н.И. Эмоциональные сигналы, определяющие
выбор жизненного пути / Н.И. Чуприкова // Мир психологии. –
2002. – № 4. – С. 44–47.
Шакуров, Р.Х. Психология эмоций: новый подход /
Р.Х. Шакуров // Мир психологии. – 2002. – № 4. – С. 33.
Шахнович, М.И. Первобытная мифология и философия /
М.И. Шахнович. – Л.: Наука, 1971.
Шепель, В.М. Имиджелогия / В.М. Шепель. – М.: Народообразование, 2002.
Шепель, В.М. Имиджелогия: секреты личного обаяния /
В.М. Шепель. – М.: Культура и спорт, ЮНИТИ, 1997. – 381 с.
Шерстобитов, В. У истоков искусства / В. Шерстобитов. –
М.: Искусство, 1971.
Шнейдер, Е.Р. Искусство туземных племен ДВК. 03.10.31 г.,
Редакция Дальневосточной краевой энциклопедии г. Хабаровск.
1928–1931 гг. Фонд № 537, опись №. 1. С. 150–176
Штернберг, Л.Я. Первобытная религия: сб. // МАЭ. Т. 6 /
Л.Я. Штернберг. – Л., 1927. – 399 с.
Щеголев, А.. Ложная женщина. Невроз как внутренний театр
личности / А. Щеголев. – СПб.: Речь, 2001.
Элькин, А. Коренное население Австралии / А. Элькин. – М.:
Наука, 1952.
Энгельс, Ф. Происхождение семьи, частной собственности и
государства / Ф. Энгельс. – М.: Политическая литература, 1985.
Юнг, К.Г. Психологические типы / К.Г. Юнг. – М.: Университетская кн. АСТ, 1998.
Якушенко, С.Н. Дьявол на Альпано: по ту сторону добро и
зла / С.Н. Якушенко // Этнографическое обозрение. – 2003. –
№ 3. – С. 84–85, 92.
Ямпольский, М. Демон и лабиринт / М. Ямпольский. – М.:
1996.
110
ОГЛАВЛЕНИЕ
ВВЕДЕНИЕ ......................................................................................... 1
Глава 1. СУЩНОСТНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ МАСКИ
И МАСКИРОВКИ ............................................................................ 11
1.1. Проблемы генезиса и классификации ............................. 11
1.2. Сущностные характеристики маски и маскировки ........ 29
Глава 2. МАСКА И МАСКИРОВКА
В ИСТОРИЧЕСКОМ РАКУРСЕ ..................................................... 41
2.1. Трансформация маски и маскировки
к Средним векам ................................................................... 41
2.2. Маска как преобразование маскировки .......................... 60
Глава 3. МАСКА В СОВРЕМЕННОМ СОЦИУМЕ ..................... 72
3.1. Маска и ее производные ................................................... 72
3.2. Имидж как разновидность маскировки ........................... 88
ЗАКЛЮЧЕНИЕ .............................................................................. 100
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК ........................................... 102
111
Научное издание
Карабанова Светлана Федоровна
Мельникова Людмила Александровна
ОТ МАСКИ К ИМИДЖУ
Монография
Редактор Л.И. Александрова
Компьютерная верстка М.А. Портновой
Лицензия на издательскую деятельность ИД № 03816 от 22.01.2001
Подписано в печать
.07.09. Формат 60 84/16.
Бумага писчая. Печать офсетная. Усл. печ. л. .
Уч.-изд. л. . Тираж экз. Заказ
________________________________________________________
Издательство Владивостокский государственный университет
экономики и сервиса
690600, Владивосток, ул. Гоголя, 41
Отпечатано: множительный участок ВГУЭС
690600, Владивосток, ул. Державина, 57
112