античный интертекст и романтическая мифопоэтика".

Жужгина-Аллахвердян Т.Н.
(Днепропетровск, НГУ)
«Ламия» Джона Китса в русских переводах:
античный интертекст и романтическая мифопоэтика
Последние полстолетия отмечены возросшим интересом русскоязычных
читателей и переводчиков к творчеству выдающегося английского поэта XIX в.
Джона Китса (1795–1821). Личность и поэзия Китса находились в поле зрения
филологов
Н.Я.
Дьяконовой,
Н.А.
Соловьевой,
Г.Г.
Подольской,
М.М.Морозовой, Е. Халтрин-Халтуриной, Е. Витковского и др. Начиная с 1960х гг. одна за другой были защищены посвященные творчеству Д. Китса
диссертации – И.В. Викторовской [1], Т.С. Рыжовой [2], Г.Г. Подольской [3],
Н.Ю.Колтаевской [4] и др. Е. Витковский в предисловии к книге стихотворений
и поэм Китса представил историю и краткий анализ переводов английского
поэта в России, начиная с нелестного отзыва Е.Г. Эткинда о переложениях
К.Чуковского в 1908 г. Среди переводчиков Китса Е. Витковский назвал
Б.Пастернака, В. Левика, С. Маршака, И. Ивановского, М. Талова,
В.Микушевича,
А. Парина [3, с. 5–30]. За последние полтора десятилетия
интерес в творчеству Джона Китса не ослабел. Появились новые издания
произведений английского поэта, диссертации А.Зиновьевой [8] и А. Ивановой
[9], опубликованы новые переводы, среди них – «Ламия» С. Сухарева [10],
«Оттон Великий» и «Король Стефан» Е.Д. Фельдмана [11, с. 206–276].
Особое
внимание
мифопоэтические
литературоведов
произведения
Джона
и
переводчиков
Китса
на
привлекали
античные
сюжеты.
А.Зиновьева увидела в творчестве английского поэта проблему античности в ее
связи с романтической иронией, выделив различные этапы китсовского
восприятия древнегреческой поэзии, развития творческой интуиции как
источника вдохновения. Однако вывод А. Зиновьевой о том, что в
произведениях «La Belle Dame Sans Merci», «Канун Св. Агнесы», «Ламия»
2
скептицизм романтика возобладал над творческим энтузиазмом, не оставив
стимула для новых творений, представляется поспешным, как и заключение об
одностороннем воздействии романтической иронии, усилившей сомнения и
приведшей к разрушению «цельности произведений», потере связи с
«объективной
универсальностью».
Спорным
представляется
и
мнение
АЗиновьевой о том, что в творчестве Д. Китса античный идеал не
компенсировал «метафизическую неуверенность», которую пробуждала в поэте
«всевластная романтическая ирония» [8].
Между тем, «Ламия» (1821) признана самой совершенной из поэм Джона
Китса [7, с. 403]. Написанная незадолго до смерти поэта, она принесла автору
огромное удовлетворение. В письме к Джорджу и Джорджиане Китсам 17–27
сентября 1819 г. поэт поставил «Ламию» выше других своих поэм: «Я уверен,
что в ней есть тот огонь, который должен так или иначе захватить людей: дайте
им либо приятное, либо неприятное переживание – они именно и хотят какогото переживания». В условиях реформирования поэтического языка, жанровых и
стилистических трансформаций Китс сделал сознательный творческий выбор в
пользу воображения и интуиции в своей готовности передать прозорливому
читателю сложные творческие переживания. «Ламия», как и многие
стихотворения Джона Китса, среди них «Ode on Melancholy», переведенная на
русский язык И.А. Лихачевым [17, c. 392–395], «Ode to Psyche» в переводе Г.М.
Кружкова [17, c. 394–399], свидетельствует об интересе поэта к вопросам
психики, иррационального и способам его воплощения в художественном
творчестве. В «Ламии», этом удивительном по замыслу произведении
английский поэт показал пагубное влияние страстей, смешав аркадийский
интертекст и средневековые готические символы неистовых явлений. Китс
изобразил реальность чувства в единстве с творческим вымыслом и представил
мистическую картину волшебных преткновений как яркое сновидение, «чудеса
взаимосвязи человека и стихий» (выражение Ж. де Сталь). Поэт-романтик
наполнил мифологическую матрицу романтической иронией, не скрывая, не
вуалируя, а, наоборот, подчеркивая интертекстуальную связь поэмы с
3
прототекстом – античным, средневековым, библейским. Романтическая ирония
значительно расширила спектр метафорических значений красоты, не
ограничиваясь «стержневыми смыслами» античного мифа.
Образы Ламии в разных культурах и традициях имели общую
мифологическую основу. Сакральный миф об умирающем и воскресающем
божестве был увиден Дж. Фрэзером уже в сюжетах Нового Завета, в
христианской мистериальной обрядности, совпадающей с архаической, в
которой был озвучен голос любви к природе и воплощена естественная вера в
циклическое круговращение. В некоторых древнегреческих мифах ламия
представала как хтоническое существо с головой собаки и змеиной нижней
частью тела, в других – как полуженщина-полузмея. Древнейшее греческое
предание гласило, что Ламия – царица Ливии, коварно соблазненная Зевсом,
была превращена его мстительной и ревнивой женой Герой в чудище, с тех пор
не знавшее сна. В европейском средневековом фольклоре ламии пережили
метаморфозу, превратившись в соблазнительных вампирш с прекрасными
длинными косами. Они заманивали колдовскими чарами впечатлительных
юношей к себе во дворец и, обретя над ними власть, выпивали их кровь. В
мифопоэтике романтизма ламии часто отождествлялись с ночными фуриями,
мтительными «страшными женщинами», пожирательницами детей. Таковы
ламии в сновидческой новелле Шарля Нодье «Смарра» [12, с.183–201].
«Ламия» Китса не является механическим копированием или подражанием
античным историям. Поэт-романтик отсек кровожадный мотив в своей
интерпретации
сконцентрировал
мифического
внимание
образа
на
женщины-змеи
идеях
[13,
антропоморфизма,
с.
689]
и
творческой
уникальности и неповторимости красоты. «Поиск постоянства» [14] привел
романтического автора к созданию уникального образа как «поэтической
достоверности» и необычного сюжета как «источник истины» в викианскошлегелевской традиции 15, с. 360 – 386].
Среди источников китсовской
«Ламии», известной русскоязычному читателю в прекрасных переводческих
интерпретациях С. Александровского [16, с. 331–358] и С. Сухарева,
4
исследователи называют трактат английского моралиста Роберта Бертона
«Анатомия Меланхолии» («Anatomy of Melancholy», 1621), в котором приведен
фрагмент из Филострата [13, с. 689]. В четвертой книге «Жизни Аполлония»
Филострат изложил свою версию мифа, в котором Ламия-змея, воплотившись с
помощью Гермеса в прекрасную женщину, соблазнила коринфского юношу
Ликия. Влюбленные счастливо зажили в роскошном дворце, пока философ
Аполлоний не раскрыл обман и тайну превращения. История у Филострата
заканчивается трагически: после исчезновения возлюбленной, Ликий умирает.
В самом начале поэмы Китс заявил о своем намерении передать
избранным двусмысленную историю «волшебной страны»: «That is a doubtful
tale from faery land, Hard for the non-elect to understand». В имагинативных
переходах от эллинского мотива к средневековому, от сказочной тональности к
онирической английский поэт утверждал характерные для романтической
мифопоэтики
конструктивно-деструктивные
интенции
избранности,
по-
разному переданные переводчиками. С. Сухарев оказался очень близок к
смыслу
китсовского
изречения:
«Сказания
из
призрачной
страны
/
Непосвященным чужды и темны». С. Александровский внес свое понимание
этих строк, почти исключив влюбленных из числа посвященных: «Но любящие,
избранных опричь, / Не в силах эту истину постичь». Мифопоэтическая
семантика
«Ламии»,
подчас
замысловатая,
во
многом
определяется
парадоксальностью высказывания на грани алогизма. Алогизм – кирпичик
романтической «логики», недосказанности, суггестивности,смыслообразующий
элемент аллюзии, загадки в структуре изреченного и неизреченного, известного
и неизвестного, доступного и недоступного.
Однако китсовская история превращений, возникнув из античной
аллегорико-символической
культуры,
логично
вписалась
в
смысловую
парадигму «мировой скорби», вселенского одиночества: «What canst thou say or
do of charm enough to dull the nice remembrance of my home? / «Thou canst not ask
me with thee here to roam / Over these hills and vales, where no joy is, Empty of
immortality and bliss!» ( «Что сможешь молвить или сделать ты, Дабы забыла я
5
свой горний дом? /О, не проси бродить с тобой вдвоем / В безрадостной глуши:
сия страна Бессмертной благодати лишена!», перевод С. Александровского; «В
твоей ли власти заменить мне дом, Тоску умерить сладкую о нем? / Как мне
бродить с тобою по долинам / Безрадостным, холодным и пустынным, / Как
мне забыть бессмертия удел?», перевод С. Сухарева). Магический смысл
истории любви отчужен и противопоставлен всем знакомым смыслам.
Воспринятая Китсом как «маленький миф» атропоморфная метафора Ламии
включала трансцендентную модель знания и картину внутреннего мира зеркального отражения внешнего мирообраза.
Таинство
рождения
и
перевоплощения
как
процесс
бесконечных
трансформаций «живой» хтонической сущности оказался в центре творимой
поэтом романтической иллюзии. Сосредоточенность на имагинативных
переходах дала поэту возможность создать мифопоэтическое пространство для
бытия в магических метаморфозах любви. В переводе С.Л. Сухарева обращает
на
себя
внимание
обширный
мифопоэтический
и
цветовой
фантастического превращения и круговращения природы:
Свиваясь в кольца яркие, змея
Пред ним трепещет, муки не тая.
Казалось: узел Гордиев пятнистый
Переливался радугой огнистой,
Пестрел как зебра, как павлин сверкал
Лазурью, чернью, пурпуром играл.
Сто лун серебряных на теле гибком
То растворялись вдруг в мерцанье зыбком,
То вспыхивали искрами, сплетясь
В причудливо изменчивую вязь.
Была она сильфидою злосчастной,
Возлюбленною демона прекрасной
Иль демоном самим?
спектр
6
Ламия проявляется то в контурах духа, то в облике животных, то в
явлениях, в стихии огня, в архетипе луны, супруги Солнца, символизировавшей
в древних мифах женскую энергию и изменчивые состояния психе. Все
ипостаси Ламии вписываются в характерный романтический интертекст,
который схематически можно выразить через текстуальную парадигму
«рождение – текучее – мгновение – смерть – вечность». Эта романтическая
парадигма сохранила символизм архаического ритуального действа, связанного
с магическим свойством божества рождаться, умирать и перевоплощаться.
Мифопоэтика природных стихий, по Г. Башляру, дает ключ к расшифровке
символики «стихии чувств» и «закодированного» в ярком зоо-антропоморфном
метафорическом тексте неуловимых преобразований, настроений и движений
природных стихий, создает возможность экспликации произведения как
романтического «неподражания» античному прототексту.
Едва ли не главной движущей силой в «Ламии» является символика
очищающего огня, всепожирающего пламени: «And, as the lava ravishes the
mead, spoilt all her silver mail, and golden brede; Made gloom of all her frecklings,
streaks and bars» (И тело многоцветное горело, и в адской муке извивалось тело:
Чешуйчатую радужную бронь окутал вулканический огонь и, как под ярой
лавой гибнут нивы, исчезли краски, блестки, переливы; погасли разом полосы и
пятна», перевод С. Александровского; «Изогнутое тело запылало окраской
огненной, зловеще-алой; Орнамент прихотливый скрылся вдруг – так лава
затопляет пестрый луг, перевод С. Сухарева). Архетип огня, извергающегося
вулкана
(страсти),
необычайно
привлекательный
для
Китса-романтика,
проявился в разнообразных мифопоэтических вариациях.
Поэт
соединил
архаический
миф
с
эллинской
нимфоманией,
средневековую символику колдовства с готическими «ужасами», выделил
онирическое пространство для мифических сил, погрузив своих героев, а
вместе с ними читателя, в атмосферу волшебства и «сладостной мечты»: «A
haunting music, sole perhaps and lone Supportress of the faery-roof, made moan
Throughout, as fearful the whole charm might fade» («И тихий стон таинственного
7
хора – Единственная, может быть, опора Волшебным сводам – полнил дома
недра», перевод С. Александровского; «Томительная музыка – она, Казалось,
держит в воздухе одна, Стеная от мучительной тревоги, Воздвигнутые
волшебством чертоги», перевод С. Сухарева).
Буколические аллегоризмы дополнили и уточнили, а в какой-то мере
упростили смысл таинства и перевоплощений, близких к мифотворческой
парадигме «природа – чувство – воображение – совершенство – идеал – любовь
– творчество». Узнаваемый аркадийский элегический интертекст сочетался с
оборотами высокого стиля из английской поэзии: «Fast by the springs where she
to bathe was wont, And in those meads where sometime she might haunt, were
strewn rich gifts, unknown to any Muse, though Fancy's casket were unlock’d to
choose» («Тритон, покинув хляби, нимфе клал поклон и перлы сыпал; критские
луга усеивали часто жемчуга такие, что не грезились и Музе, хотя богиня с
Выдумкой в союзе», перевод С. Александровского; «У ног ее, вдали от волн,
тритоны жемчужины роняли истомленно. По тайным тропам, близ её ручья, где
плещется прохладная струя, столь щедрые являлись приношенья, что равных
нет в ларце воображенья», перевод С. Сухарева).
Идеал и совершенство отозвались чарующим «изреченным женским
словом», одним из ключевых составляющих магии любви: «And every word she
spake entic’d him on to unperplex’d delight and pleasure known» («И всяким
изреченным женским словом Манило юношу к отрадам новым», перевод
С.Александровского; «Он женщину, себе не веря сам, Зрел пред собою – и
мечтой влюбленной / Летел к восторгам, страстью окрыленный», перевод
С.Сухарева). Но мотив колдовской любви имеет и библейские корни: «… but
the words she spake / Came, as through bubbling honey, for Love's sake» («Из алых
губ исторгнутая гадом, речь заструилась медом, а не ядом», перевод
С.Александровского; «Отверзся зев змеи – но речи, словно сквозь мед, звучали
сладостью любовной», перевод С. Сухарева). Сходный мотив томящего,
навевающего
сон,
завораживающего,
очаровывающего,
сладкоголосого
8
магического слова можно найти во всех мифологиях и эпосах, включая
средневековые источники.
Романтизируя античное предание, Китс еще более приблизился к
мистической идее прекрасного и идеалу красоты, афористично выраженных в
«Оде к греческой вазе»: «Beauty is truth, truth deauty» – that is all / Ye know on
eath, and all ye need to know» («Красота есть правда, правда – красота; это все,
что известно на земле и что каждый должен знать»). В переводе И.А. Лихачева
эти строки прозвучали следующим образом: «Краса – где правда, правда – где
краса! – / Вот знанье все и все, что надо знать» [17; 387–389]. В этом изречении
выкристаллизовалась эстетическая, точнее, утонченная, эллинско-эстетская
парадигма китсовской поэзии. Такой взгляд на красоту поставил Китса,
причисленного критиками к «Cockney School» Ли Хента, в один ряд с теми
романтиками, которые в упорной дискуссии с классицистами отстаивали
народную идею «правды искусства». «Означающим» красоты для Китса, как и
для
многих
значительных
авторов
романтической
эпохи,
является
многоцветный, многозначный и многогранный символ любви. Грани любви –
это благородное сердце, чарующие звуки, печаль и сострадание, магия слова,
любовное томление и другие элегические и драматические составляющие: «He
heard a mournful voice, such as once heard, in gentle heart, destroys / all pain but
pity: thus the lone voice spake» («И вдруг он внял отчаяннейший глас – из тех,
что в сердце добром гасят враз все, кроме состраданья; глас изрек», перевод
С.Александровского; «Донесся до него из темной чащи печальный голос,
жалостью томящей отзывчивое сердце поразив», перевод С. Сухарева).
Наследуя элегическую традицию в романтизме, Китс развивал стиль
вольной обработки эллинизмов. В «Ламии» мелькают образы нереид, сатиров,
фавнов, прекрасной нимфы, античных божеств, встречается буколическая
пейзажная
атрибутика. Меж собой соперничают мифологическая архаика,
первобытное дионисийство и наивная эллинская эротика. При этом античные
образы имеют преимущественно книжный характер: «For thou didst not hear The
soft, lute-finger'd Muses chaunting clear» («…душевный тяжкий груз Тебя глухим
9
соделал к пенью Муз», перевод С. Александровского; «Задумчиво сидел ты, не
внимая напевам Муз», перевод С. Сухарева). Буколический интертекст несет
печать романтической литературности: «Upon a time, before the faery broods
Drove Nymph and Satyr from the prosperous woods» («Давно: еще не выгнали с
лужайки
Сатира
с
Нимфой
эльфов
резвых
стайки»,
перевод
С.Александровского; «В те дни, когда крылатых фей отряды Еще не
возмутили мир Эллады», перевод С. Сухарева). Однако мотив Змеи и ее
метаморфоз наделен глубоким психологическим и, во многих аспектах,
философским смыслом.
Мифопоэтические приемы позволили автору развить замысел и воплотить
свое понимание женской красоты в символах «ускользающей в бесконечность
мечты», в изменчивой и недосягаемой идее преобразования в рождении, любви
и смерти, идее, указующей на внутреннюю, глубинную, хтоническую и
одновременно божественную сущность прекрасного как смысла бытия: «He
answer’d, bending to her open eyes, where he was mirror’d small in paradise, my
silver planet, both of eve and morn!» («Но юноша, любовной полон жажды, в
зрачках девичьих отражался дважды, и рек: «Звездою светишь для меня на
склоне дня и на восходе дня!», перевод С.Александровского; «Воскликнул он:
«В твоих зрачках, богиня, себя я созерцаю как в раю; мечтаю страстно, чтоб
любовь свою воспламенить рубиновым гореньем», перевод С. Сухарева).
«Творимая искорка метафоры» (выражение Ж. Лакана), возникнув между
буколическими образами нимфы, прекрасной возлюбленной, утра и вечера, а
также средневековыми сказочными и мистическими образами, определила их
место в ассоциативной цепочке мотивов, обозначила пространство для их
присутствия
в
метафорической
связи
с
остальными
означающими
и
означаемыми «любви-в-смерти».
Интуитивно ориентируясь в интенциональных измерениях, Китс создал
свой собственный синтетический миф о любви бессмертного духа к смертному:
«Her spirit went; whether to faint Elysium, or where Down through tress-lifting
waves the Nereids fair wind into Thetis’ bower by many a pearly stair» («Как дух ее
10
летал свободно всюду – и к Елисейским уносился теням, и к Нереидам, что
нисходят с пеньем в чертог Тефиды по коралловым ступеням», перевод
С.Александровского; «То ей Элизий представал туманный; то как спускается к
богине океана Сонм нереид по волнам утром рано», перевод С. Сухарева).
Обширная означающая символика женской сущности указует на то, что
«Ламию» следует видеть как текст о любви поэта ко всему идеальному,
совершенному и, одновременно, как эстетскую экзистенцию смятения перед
идеальным, совершенным, обладающим магической соблазняющей силой
преобразования и перевоплощения. Стремиткльная смена мифопоэтических
ориентиров, на наш взгляд, свидетельствует об интуитивном прочтении поэтом
сакрального мифа как источника многоликого и многозначного символического
творчества.
При
интравертном
отношении
субъект
утверждает
свои
сознательные намерения, экстравертность же подчеркивает субъективные
требования, реализует бессознательные творческие импульсы [18, c.18].
Сославшись на этот вывод К.Г.Юнга, подведем некоторый итог:
Китс,
романтик и экстраверт, по сути, анализировал собственные переживания,
трансформировал эти переживания в красивые аллегории и готические
символы и, найдя точки соприкосновения, уточнил свою позицию.
В этом смысле важна китсовская характеристика Ликия как тщеславного
глупца, хвастающегося своим счастьем. Поглотившая юношу гордыня,
отзеркаливая, разбилась о закованную в броню стихию грубых человеческих
чувств. Исследователи обратили внимание на вольную интерпретацию истории
мудреца Аполлония, в которой отпечатался протест Китса против софистики
[13, с. 691]. В «Ламии» взгляд старца отражает агрессивность и ярость, а не
мудрость как в филостратовой легенде. Враждебность колдуна порождает
беспомощность и отверженность Ламии и, возвращая ее в тело змеи, разбивает
прекрасную иллюзию счастливой экзистенции-в-любви как аффективной
фантазии,
напитавшейся
юношеским
нарциссизмом.
Разрушенные
аффективные фантазии, являясь типичными проявлениями «экзистенциальной
11
негативности», будят в молодом человеке инстинкт (само)разрушения [19,
с. 12], который влечет за собой смерть.
Передавая атмосферу античной старины, Китс наследовал в духе времени
традицию английской поэзии XVI в. [7, с. 18−19]. Этим объясняется обилие
архаизмов, слов и выражений, еще хранящих приметы высокого поэтического
стиля, но уже вышедших в XIX в. из широкого употребления. «Ламия» пестрит
устаревшими формами, пиетизмами, историзмами, обычными в старой
английской поэзии и часто встречающимися в романтических произведениях, в
частности, в поэзии П.Б. Шелли и Д.Г. Байрона [20, с. 34−52]. В посвящении «К
Спенсеру» поэт-романтик восторженно писал о своем ученичестве:
О Спенсер! Обожатель твой лесник,
Пройдя твой лес, вчера с улыбкой милой
Просил, чтоб я, твоей подвигнут силой,
Впредь очищал английский мой язык.
Сказитель эльфов! Кто ж из нас достиг –
Из нас, живущих средь зимы постылой,
Таких высот, как Феб золотокрылый,
Чтоб разливать веселье утра вмиг?
Кто может без упорного труда
Живить, как ты, свои произведенья?
Цветок из почвы долго пьет всегда,
Пока придет пора его цветенья.
Явись весной: из кожи буду лезть,
Ему на радость, а тебе на честь.
(Перевод В. Левика)
Поэтические и граматические архаизмы повлияли на античный интертекст,
представляя определенную трудность для переводчиков в поисках эквивалента
и соответствующего слова в родном языке. Большое количество архаизмов
сделали китсовский текст непонятным для неподготовленного читателя: «Thou
shalt behold her, Hermes, thou alone, If thou wilt, as thou swearest, grant my boon!»;
12
«let me breathe upon thy brow, аnd thou shalt see thy sweet nymph even now»; «that
if thou shouldst fade Thy memory will waste me to a shade» и др. Е.И. Клименко
уточнила: «Современники часто принимали архаизмы Гента и Китса за
неологизмы. Некоторые из этих слов могут быть довольно легко прослежены до
своих вероятных источников, например, возведены к Шекспиру или к Спенсеру,
любимым авторам обоих поэтов. Редкостный характер этих архаизмов
увеличивает степень вероятия, хотя, конечно, не может быть полной
уверенности в том, что Китс или Гент встречали эти слова в «Королеве фей»
или только у Шекспира» [20, с. 47–48]. Так Шелли утверждал, что большинство
редких слов у Хента и Китса никогда не существовали в английском языке, но
он был совершенно прав, считает Е.И. Клименко, в том, что эти необычные
слова «не всегда гармонируют с тенденциями современного словообразования в
общенародном языке» (например: pantingly, to passion, lightsome, clipsome,
needment, глагол fever и др.) [20, с. 48]. Переводчик не может игнорировать
такие особенности поэтического текста, потому как «умело применяемые
авторами архаизмы и создают ощущение эпохи» [21, с. 69]. Работа с архаизмами
и пиетизмами – одна из наиболее сложных задач переводчика, которая, прежде
всего, заключается в том, чтобы облегчить читателю его участь, подобрав
эквиваленты перевода, не затрудняющие понимание текста и не искажающие
его смысл.
В поэтическом произведении пиетизмы выполняют важные стилистические
функции не только для воссоздания исторического колорита и характеристики
героя, но и для придания желаемого художественного эффекта, например,
торжественного пафоса − повествованию, лирической патетики − диалогам. В
«Ламии» пиетизмы естественно, точно и ярко передают атмосферу старины,
вовлекая
в
эту
атмосферу
читателя,
заставляя
его
погрузиться
в
мифологическую древность, пережить психические волнения, свойственные
героям и прошлого, и романтической современности.
Литература
13
1.Викторовская И.В. Поэзия Джона Китса: Автореф. дисс. канд. филол. наук. −
Л.: Ленингр. гос. ун-т, 1963. – 16 с.
2. Рыжова Т.С. Эллинизм в творчестве Гёльдерлина и Китса: Автореф. дисс.
канд. филол. наук. − Л.: ЛГУ, 1985. – 25 с.
3. Подольская Г.Г. Поэзия Джона Китса в России. Автореф. дисс. канд. филол.
наук. − М.: МГПИ им. В.И. Ленина, 1986. − 17 с.
4. Колтаевская Н. Ю. Контекстуальная интерпретация форманта в переводе (на
материале лирики Джона Китса и её русских переводов): Автореф. дисс. канд.
филол. наук. − Алматы, 1996. – 25 с.
5. Дьяконова Н.Я. Английский романтизм. Проблемы эстетики. − М.: Наука,
1978. − 208 с.; Дьяконова Н.Я. Джон Китс: Стихи и проза // Китс Д.
Стихотворения: Ламия, Изабелла, Канун св. Агнесы и другие стихи. Издание
подготовили: Н.Я. Дьяконова, Э.Л. Линецкая, С.Л. Сухарев / Литературные
памятники. − Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1986. − С. 286−310.
6. Дьяконова Н.Я. Китс и его современники. − М.: Наука, 1973. − 198 с.; Redpath
T. The Young Romantics and Critical Opinion. 1807–1824. Poetry of Byron, Shelley,
and Keats as seen by their contemporary critics. L.: Harrap, 1973; Richardson J. The
Everlasting Spell. A Study of Keats and His Friends. L.: Cape, 1963.
7. Витковский Е. Восход Эндимиона // Джон Китс. Стихотворения. Поэмы.
Джон Китс. Стихотворения. Поэмы. Бессмертная библиотека. − М.: Рипол
классик, 1998. − С. 5−30.
8.Зиновьева А. Творчество Джона Китса и философия романтической поэзии:
Автореф. дисс. канд. филол. наук. − М.: МГУ, 2001. − 26 с.
9. Иванова А.И. Проблема передачи индивидуального стиля в художественном
переводе (на материале русских переводов поэзии Джона Китса): Автореферат
дис. ... канд. филол. наук. – М.: МГУ, 2012. – 27 с.
10. Китс Д. Стихотворения: Ламия, Изабелла, Канун св. Агнесы и другие стихи.
Издание подготовили: Н.Я. Дьяконова, Э.Л. Линецкая, С.Л. Сухарев /
Литературные памятники. − Л.: Наука, Ленингр. отделение, 1986. − 399 с.
14
11. Художественный перевод и сравнительное литературоведение. – М. :
Флинта, Наука, 1213. – С. 206–276.
12. Жужгина-Аллахвердян Т.М. Французский романтизм 1820-х гг.: структура
мифопоэтического текста: Монография. – Д.: изд-во НГУ, 2008. – 279 с.
13. Keats J. The Complete Poems. Edited by J. Barnard. Third edition. – Penguin
books, 1988. – 754 p.
14. Perkins D. The Quest for Permance. The Symbolism of Wordsworth, Shelley and
Keats. Cambridge (Mass.): Harvard UP, 1959. – 350 p.
15. Шлегель Ф. Философия языка и слова // Шлегель Ф. Эстетика.
Философия. Критика: В 2-х т. – М.: Искусство, 1983. – Т. 2. – С. 360 – 386.
16. Китс Д. Стихотворения. Поэмы. Джон Китс. Стихотворения. Поэмы.
Бессмертная библиотека. − М.: Рипол классик, 1998. − 416 с.
17. Английская поэзия в русских переводах. 14−19 вв. − М.: Прогресс, 1981. −
687 с.
18. Юнг К. Г. Либидо, его метаморфозы и символы. − СПб: ВосточноЕвропейский Институт Психоанализа, 1994. − 415 с.
19. Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном или Судьба разума после
Фрейда. – М.: Логос. Русское феноменологическое общество, 1997. − 183 с.
20. Клименко Е.И. Проблемы стиля в английской литературе первой трети XIX
века. – М.: Изд-во ЛГУ, 1959. – 302 с.
21. Гальперин И.Р. Очерки по стилистике английского языка. − М.:
Издательство литературы на иностранных языках, 1958 г. − 459 с.