2. Русско-византийские договоры первой

Русско-византийские договоры первой половины X в.
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
было крайне важно, поскольку история венгров, их быта в процессе переселений
по Восточной Европе в Паннонию еще не была изучена. Поэтому он, уже как
историк, разъяснил своим читателям: «Поход их был подобен половетскому».
Изложенная М.В. Ломоносовым история Руси, существующие в ней
княжеская династия, подати и войско не оставляли у него сомнений в том,
что Русь является государством. Поэтому, предваряя рассказ о походе огромного объединенного войска Олега на Константинополь в 907 г., он написал,
конкретизируя соотношение власти Олега и Игоря: «Уже полагая на Игоря
надежду в управлении государства, Олег принял намерение итти на греков»
[Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 221] .
Если в «Летописце» М.В. Ломоносов отметил заключение Олегом одного договора, «мирного и купеческого», то в «Истории» вслед за Радзивиловской летописью текст, помещенный под 6415 г., он назвал мирным договором,
а под 6420 — торговым. Первый из них он датировал в соответствии с современным летосчислением 907 г., а второй — 911 и 912 гг. В этих различиях
интерпретации одного договора Олега с Византийской империей или двух
Ломоносов предвосхитил дискуссию в современной исторической науке на
ту же тему — два было договора или один.
2. Русско-византийские договоры первой половины X в.
Когда в своем повествовании М.В. Ломоносов начал излагать в «Истории» статьи договоров, заключенных князьями Олегом и Игорем с Византией, перед ним встала сложная проблема — упомянуть их, кратко пересказать или обстоятельно раскрыть содержание. До него только Г.Ф. Миллер
и В.Н. Татищев предприняли опыт перевода-изложения этих сложных
историко-правовых текстов. Ломоносов, как и его предшественники, понимал особое научное значение договоров для того, чтобы показать в их информационных возможностях политическое, общественное и правовое состояние Руси того времени. Поэтому он предпринял в переводе-изложении
свой опыт разысканий о нормах русско-византийских договоров 911 и 944 гг.
Впрочем, в отличие от Татищева, Ломоносов не ввел в текст номеров статей,
раскрывая в них свое понимание их основного содержания.
Изложив события похода князя Олега с войском на Константинополь в
907 г., М.В. Ломоносов передал основной смысл статей договора 911 г., включенного в летописное повествование. По его мнению, в 907 г. Олег заключил мирный договор с императорами-соправителями Львом и Александром
[здесь и далее об этих договорах см.: Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 222–
224; текст договоров приведен по Радзивиловской летописи: ПСРЛ. 1989.
Т. 38. С. 20, 21–22; анализ норм русско-византийских договоров Х в. и их
переводы в последующей историографии: Свердлов М.Б. 2009. С. 208–311].
760
Русско-византийские договоры первой половины X в.
При изложении летописного указания о выплате Византией воинам
«на 2000 корабль по 12 гривен на ключ» М.В. Ломоносов написал, что
12 гривен получил каждый человек. В таком понимании текста он поддержал Г.Ф. Миллера в отличие от мнения В.Н. Татищева, который считал, что
12 гривен серебра были выплачены на каждый ключ, тогда как на каждом
корабле числилось по 40 человек [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. C. 36, 218].
Следуя дальнейшему летописному тексту, М.В. Ломоносов написал о
дани византийцев за каждые полгода «на российские городы: во-первых, на
Киев, потом на Чернигов, на Переяславль, на Полоцк, на Ростов, на Любеч и
на иные, в которых великие князи под Ольгом владели». Так в этой фразе он
передал текст Радзивиловской летописи «по тем бо городомъ седяху велиции
князи, под Олгом суще» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 222]. В переводеинтерпретации Ломоносова более подчеркивалась власть местных князей, которых вслед за летописным текстом он называл «великими князьями».
Первую нормативную статью договора о получении прибывшими из
Руси в Константинополь послами «слюбного» сколько они хотят, а купцами
месячного на шесть месяцев, об обеспечении их продуктами, якорями и корабельной оснасткой Ломоносов ошибочно отнес к «приходящим россиянам за
данью», но содержание этого обеспечения он раскрыл близко к тексту: «<...>
довольствовать по желанию их пищею и напитками; для возвратного пути давать довольное пропитание и потребные якори, верви и парусы <...>» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 222; здесь и далее статьи русско-византийских
договоров указаны в порядке их написания в текстах].
Статью о запрещении предоставлять месячное продовольственное обеспечение русским людям, если они прибудут в Константинополь не для торговли, Ломоносов корректно интерпретировал как запрещение появляться
без торга и товаров.
Большое значение для понимания значительности княжеской власти
на Руси начала Х в. имела статья: «Да запретить князь словом своим приходящим руси зде, да не творять пакости в селех в стране нашеи». Вслед за
В.Н. Татищевым М.В. Ломоносов понял эту норму как завершение предшествующего текста: «<...> дабы князь запрещал им словом своим в селах наносить обиды». Но и в таком ее изложении Ломоносов близко к содержанию
статьи передал значительный объем княжеской власти на Руси этого времени, способной определять нормы поведения русских людей в Византии.
Если В.Н. Татищев присоединил к ранее рассмотренной правовой норме последующий текст «и послеть царьство наше и да испишуть имена ихъ»
и перевел его близко к тексту: «<...> да пребывают у святаго Мамы, дондеже царь греческий пошлет переписать имяна их <...>» [Татищев В.Н. 1963.
Т. 2. C. 36], то М.В. Ломоносов первым выделил этот и последующий текст
о получении месячного обеспечения русскими людьми из Киева, Чернигова, Переяславля и других городов в самостоятельную статью. Он уточнил
761
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
и татищевский перевод, усиливавший византийское монархическое начало,
но изложил ее содержание сокращенно: «<...> и с приезду стоять у Святого Маманта, пока по царскому повелению всех поименно не перепишут»
[Ломоносов М.В. 1952а. Т. 6. С. 222]. Перевод Ломоносова повторялся с небольшими изменениями в последующей литературе XVIII — начала XIX в.
[Эмин Ф. 1767. С. 122; Щербатов М.М. 1901. Т. 1. Стб. 288–289; Екатерина II.
1901б. C. 33–34; Стриттер И. 1800. С. 29–30]. Он создал конструктивные
основания для последующего углубленного анализа этой статьи. А.Л. Шлёцер учел переводы Татищева и Ломоносова, рассмотрев данную правовую
норму вслед за Ломоносовым как самостоятельную и восстановив ее начальную часть в полном объеме: «Эти приходящие сюда руссы должны останавливаться у св. Мамы; затем наше царство пошлет людей, которые перепишут
их имена» [Schlözer A.L. 1805. T. 3. S. 283]. Впрочем, Н.М. Карамзин вновь
отошел от точного перевода этой статьи, изложив в литературной форме ее
содержание [Карамзин Н.М. 1989. C. 105].
Следующую статью договора, регулирующую вход русских купцов, совершавших торговые операции без уплаты пошлины, в Константинополь в
одни ворота без оружия не более 50 человек в сопровождении императорского
чиновника, В.Н. Татищев передал близко к тексту. М.В. Ломоносов опустил
указание в ней сопровождения русов «царевым мужем», но выделил в особую
статью торговлю русов без пошлины. В таком раскрытии содержания статьи
за ним последовали Ф. Эмин и Екатерина II [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6.
С. 222; Эмин Ф. 1767. С. 122; Екатерина II. 1901б. С. 34]. М.М. Щербатов и за
ним И.П. Елагин восстановили изложение статьи в полном объеме, также выделив особую статью об освобождении «купцов российских от всякой дани и
пошлины» [Щербатов М.М. 1901. T. 1. Стб. 289; Елагин И. 1803. С. 202].
Если статьи, изложенные в Радзивиловской летописи под 6415/907 г.,
М.В. Ломоносов характеризовал как мирный договор, то текст, помещенный
в летописи под 6420/912 г. — как его подтверждение и заключение купеческого договора, учитывая значительное число содержащихся в нем норм, регулировавших правовой статус в Константинополе русских людей торговых.
Такой подход к изложению двух текстов позволял показать единство договорного процесса между Русью и Византией в это время. Но в повествовании
«Истории» он же свидетельствовал, что эти тексты не дублируют, а дополняют друг друга. Это проницательно отметил Ломоносов в своих различающихся характеристиках, воспринимая их нормы как два особых договора.
Так их определяли многочисленные исследователи и в последующей почти
250-летней традиции.
В историографии были высказаны идеи о договорных статьях в летописи под 6415/907 г. как предварительных, дополненных договором 911 г., что
продолжало в интерпретации традицию М.В. Ломоносова. Но М.А. Дьяконов и А.А. Шахматов пришли к выводу, что был заключен только договор
762
Русско-византийские договоры первой половины X в.
911 г., тогда как летописный текст под 6415/907 г. появился в результате литературной деятельности летописца, который перенес под этот год отрывки
договора 911 г. [Дьяконов М. 1912. С. 17–18; Шахматов А.А. 1915. С. 16–21;
мнение Шахматова о происхождении текста договора 907 г. поддержал уже в
лекционном курсе 1915/1916 академического года А.Е. Пресняков, а позднее
и другие исследователи: Пресняков А.Е. 1993. С. 313; Бахрушин С.В. 1937а.
С. 172–173; Гейман В.Г. 1951. С. 35].
М.Д. Приселков поддержал гипотезу А.А. Шахматова о происхождении
текста договора в ПВЛ под 6415/907 г., но не как результат литературного
творчества, а как следствие плохого состояния рукописи, которой пользовался летописец [Приселков М.Д. 1940б. С. 229–230; эта гипотеза о соотношении текстов договоров 907 и 911 гг. позднее была поддержана: Мавродин В.В.
1945. С. 228; Горский А.А. 1997. С. 6–10]. Хотя большинство исследователей
считало письменный договор реальным [Сахаров А.Н. 1980. С. 84–180, 210–
257; 1982. С. 183–203; см. там же историографические очерки, посвященные
русско-византийским договорам Х в. как памятникам внешней политики
Русского государства и дипломатии этого периода], продолжение нашла и гипотеза Шахматова о договоре 907 г. как результате историко-литературного
творчества летописца [Зимин А.А. 1952. С. 66; Antoniadis-Bibicou H. 1963. P. 49,
54, 124; Кузьмин А.Г. 1969. С. 83; 1977. С. 329–331; Obolensky D. 1971. P. 186;
Творогов О.В. 1976. С. 17–21].
Поддержку в научной литературе середины — второй половины ХХ в.
нашла также гипотеза, согласно которой в 907 г. был заключен предварительный мирный договор, окончательно оформленный в 911 г. [c определенными
различиями во мнениях см.: Корнеева-Петрулан М.И. 1952. С. 280; Mikucki S.
1953. P. 37; Sorlin I. 1961. P. 353; Пашуто В.Т. 1968. С. 314; Malingoudi J. 1994;
Малингуди Я. 1995. С. 68–91; 1997. С. 58–87; и др.].
Сравнительный анализ русских средневековых и византийских грамот
позволил С.М. Каштанову характеризовать летописную запись о договоре
907 г. как сообщение о переговорах византийцев с русскими — части процедуры заключения договора 911 г. Он установил близость конкретного
протокола грамот 911, 944, 971 гг. к формуляру договоров, заключенных в
Константинополе в 992–1261 гг. без предварительных переговоров в чужой
стране. Отсюда следовало, что договоры 911 и 944 гг. представляли собой
соглашения, которые в русском и византийском экземплярах вырабатывались совместно обеими сторонами, но на основе византийской канцелярской
практики. Вместе с тем не подтверждались мнения о неподлинности договоров, о грамоте 911 г. как проекте договора, о грамоте 944 г. как акте, исходящем из текста императорского хрисовула, и т. д. [Каштанов С.М. 1972.
С. 209–215; 1975. С. 94–99; 1976. С. 69–83; 1996. С. 9, 10, 12–13].
Таким образом, наблюдения М.В. Ломоносова создали объективные
условия для определения соотношения важнейших в своем содержании
763
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
аутентичных текстов русско-византийских договоров, включенных в состав
летописных сводов, продолжавших традицию ПВЛ.
В отличие от В.Н. Татищева, который при изложении интитуляции договора 911 г. сохранил ее начальную фразу — «Мы от рода рускаго» — с последующим перечислением имен послов [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. C. 37],
М.В. Ломоносов опустил эту часть текста, в чем за ним последовали другие
авторы второй половины XVIII — первой половины XIX в. [Ломоносов М.В.
ПСС. 1952. Т. 6. С. 223; Эмин Ф. 1767. С. 125; Щербатов М.М. 1901. Т. 1.
Стб. 290; Екатерина II. 1901б. C. 34; Елагин И. 1803. С. 204–205; Полевой Н.
1829. С. 128–129; и др.]. Такой подход подчеркивал единство переговорного
процесса Руси и Византии в 907–911 гг., но он также позволял снять вопрос
об участии в нем скандинавов, хотя Русь при заключении договора представляли послы со скандинавскими именами. Ломоносов назвал их обобщающим
словом «вельможи».
Вероятно, вследствие того, что М.В. Ломоносов рассматривал договор
911 г. как торговый, он в отличие от В.Н. Татищева опустил в своем переводеинтерпретации начального протокола договора 911 г. текст Радзивиловской
летописи: «<...> от всех, иже суть под рукою его светлых и великих князь и
его великих бояр <...>» [ПСРЛ. 1989. Т. 38. С. 21; Татищев В.Н. 1963. Т. 2.
C. 37]. Данный текст обращал внимание на сложившуюся к этому времени на
Руси иерархию властей. Не рассматривая такую тему, Ломоносов мог сразу
обратиться к статьям договора о клятвенном удостоверении на суде в связи
с совершенным преступлением, о делах об убийстве, о ранениях и ударах,
о кражах и грабеже, о нормах берегового права и взаимном выкупе «греков»
и «россиян» из неволи.
М.В. Ломоносову важно было изложить содержание русско-византийских
договоров по существу. Поэтому он не останавливался на сложностях дипломатического анализа, выделяя в их статьях основное. В комплексе статей об
уголовных преступлениях Ломоносов опустил заголовок «А о главах» и сразу начал перевод-интерпретацию с краткого изложения судебной процедуры:
«<...> в судах дела между обоими народами решать по доказательствам, но
когда оных не будет, присягать челобитчикам» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952.
Т. 6. С. 223].
Особая сложность анализа первой из этих статей заключалась в том, что
в ее норме о наказании за убийство «христианина» «русином» или «русина»
«христианином», кроме возможности убийства преступника на том же месте,
указывалось его различное наказание, если он «имовит» (богат) или «неимовит», в случае его бегства. Этот первоначальный текст сохранился в текстах
договоров по Лаврентьевскому и Ипатьевскому спискам. Но в единственном
известном во времена В.Н. Татищева, Г.Ф. Миллера и М.В. Ломоносова списке Радзивиловской летописи написано ошибочное «домовит». Вследствие
этого перевод-изложение данной статьи оказался различающимся. Если
764
Русско-византийские договоры первой половины X в.
Татищев стремился передать ее текст, соблюдая его лексику, то Ломоносов
отнесся к ней активно. Он недвусмысленно указал на византийскую принадлежность «христианина» в первой части статьи, подобно Татищеву точно передавая ее правовое содержание: «Когда убьет грек россиянина или россиянин грека, за то казнить убивца смертию на месте, где учинено убивство». Но
в отличие от Татищева он устранил из своего перевода-изложения имущественно неопределенное слово «домовит». Так что раздел имущества такого
убийцы приобрел социально расширительное значение. Но имущественный
статус «неимовитого» убийцы был ясен. Поэтому в переводе-изложении статьи Ломоносовым становилось очевидным соотнесение в начале Х в. имущественного и правового статуса «имовитого» и такого «неимовитого»: «Ежели
убивец беден и скрылся, то обождать, пока сыщется, и казни предан будет»
[Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 223].
В следующей статье о судебных наказаниях за удары или битье М.В. Ломоносов не стал перечислять вслед за текстом, чем эти удары наносились. Но
он привел то, что считал основным — указание судебного штрафа в руссковизантийском договоре в соответствии с нормой «Закона Русского», а также
близко к тексту различия в наказании за одинаковое преступление человека
обычного и «неимовитого»: «За уязвление и побои платить пять литр серебра по российскому закону, но кто скуден, повинен отдать все, что может,
и то платье, кое на себе носит, и присягнуть, что чем платить больше не имеет
и никто ему не даст помощи; по сем далее не искать».
Как и В.Н. Татищев, М.В. Ломоносов близко к тексту передал содержание статьи о равном наказании за воровство «россиянина» и «грека». Так
перевел Ломоносов указанных в ней «русина» и «христианина». Если в изложении следующей нормы о покушении на грабеж и совершенном при этом
насилии Татищев осознанно заменил указанный в ней судебный штраф в
виде тройной цены похищенного возвращением вещи и ее цены, то Ломоносов учел эти основные наблюдения над содержанием статьи, но указанный
в ней тройной судебный штраф восстановил [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. С. 38;
215, примеч. 90; Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 223].
Сложным было понимание реалий юридических норм берегового права
в следующей статье о кораблекрушениях и содержащихся на таких «лодьях»
товарах. В кратком изложении ее обстоятельного содержания М.В. Ломоносов выделил, по его мнению, основное — взаимную помощь «россиян» и «греков» по отношению к судам, которые вынуждены пристать к берегу, а также
преследование по установленным нормам договора в случае «убийства или
насилия» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 223–224].
Столь же кратким было изложение М.В. Ломоносовым основного содержания следующих статей о взаимном выкупе обеими сторонами пленных,
«русинов» и «гречинов»: если «греки» и «россияне» видят их в чужой земле,
следует их выкупить и «отпустить в свою землю», получив данную за него
765
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
цену или «цену вменить в дань», т. е. с последующей выплатой выкупа на
родине. Статьи договора о взятых в плен во время военных действий Ломоносов в своем пересказе-изложении обобщил: следует выкупать военнопленных и возвращать их в свою землю, получая за них сумму выкупа, тогда как
пленных из вспомогательного войска «коего бы они государства ни были» —
выкупать по 20 золотых [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 224].
В сравнении с предшественниками М.В. Ломоносов расширил возможности анализа сложного по социальному и правовому содержанию последующего текста о «челядине», который был украден, бежал или «по нужи
продан» и о котором по жалобе «руси», т. е. русских людей, были начаты в
Византии следственные действия, включая показания этого «челядина». Он
продолжил использование предложенной В.Н. Татищевым интерпретации
«челядина» как «раба», в чем определяющее значение приобретало указание
правового, а не социально-экономического статуса [Татищев В.Н. 1963. Т. 2.
C. 38], но понимание правовой нормы существенно уточнил: «россиянам»
следует брать от купцов «по челобитью и по признанию рабскому» своих беглых, украденных и насильно проданных рабов; купцам — искать и брать «по
челобитью» своих беглых рабов, а тот, «кто у себя не даст обыскивать» — виноват [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 224]. Этот перевод-интерпретация
стал началом творческой дискуссии во второй половине XVIII — начале
XIX в. относительно содержания данной статьи. М.М. Щербатов устранил из него социальный термин «раб», в ней не содержащийся, и раскрыл
смысл статьи иначе: если слуга «россиянина» украден, увезен или сам уйдет
«и о том сам покажет по сыскании его», а его не отдадут, то такое же число
греков будет удержано невольниками на Руси [Щербатов М.М. 1901. T. 1.
Стб. 292]. Последнего утверждения в статье не содержится, что было отмечено И.Н. Болтиным. Он предложил свое понимание этой нормы, ближе к
М.В. Ломоносову: если кто опознает своего беглого, украденного и проданного раба и будет просить о его возвращении, то после показаний этого раба
его отдают господину без выкупа; если истец не докажет своей правоты, ему
отказывают [Болтин И. 1793. Т. 1. С. 226]. В связи с переводом данной статьи
показательна скрытая борьба за терминологическую точность в содержании
смысла статьи. Если А.Л. Шлёцер перевел слово «челядин» как «раб» —
Sklave, то переводчик его труда Д. Языков использовал для него более широкий и нейтральный по содержанию эквивалент — «невольник» [Schlözer A.L.
1805. T. 3. S. 329; Шлёцер А.Л. 1816. Ч. 2. C. 737]. Именно так и приближенно
к тексту, но сокращенно, передал содержание статьи Н.М. Карамзин: «Ежели невольник Русский уйдет, будет украден или отнят под видом купли, то
хозяин может везде искать и взять его; а кто противится обыску, считается
виновным» [Карамзин Н.М. 1989. Т. 1. С. 108, примеч. 324]. Дискуссия о правовом и социальном содержании данной договорной статьи продолжается до
наших дней [историографию см.: Свердлов М.Б. 2009. С. 250–253].
766
Русско-византийские договоры первой половины X в.
При изложении статьи с заголовком «О работающих бо грекох Руси,
у христианьскаго царя» (текст приведен по Радзивиловской летописи)
М.В. Ломоносов встретился со сложностями историографическими. Дело в
том, что В.Н. Татищев изложил ее содержание с комментирующими дополнениями: если кто из русов, «служащих» у «христианского царя» «и купечества ради живут», дополнил он к тексту, умер, не завещав своего «имения»,
а «ближних» с ним нет, все его «имение» возвращается наследникам на Руси.
Если он составил «духовную» (грамоту. — М. С.), то все передать тому, кому
завещано [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. C. 38]. Татищев точно передал основное
содержание статьи. Но его конкретизация представляла собой творчество
историка: он указал «купечество» в дополнение или в раскрытие смысла
слова «работающие», тогда как «духовная» подразумевала привычную для
XVIII в. форму письменного завещания.
М.В. Ломоносов поддержал понимание В.Н. Татищевым слова «работающие» как «служащие», но устранил его дополнения, так что ломоносовский перевод-изложение раскрыл правоотношения в связи с наследованием
и указал названные в статье юридические лица: «Когда кто из россиян, греческому царю служащих, умрет, не расположив (т. е. не завещав. — М. С.)
своих пожитков и не имея ближних сродников, то отдать оное в Россию дальним родственникам, буде ж при смерти назначит наследников, тем отдать его
имение» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 224].
Такое понимание основного содержания статьи обсуждалось в последующей научной литературе, хотя участники дискуссии не учитывали, что оно
было разъяснено уже Ломоносовым [историографию см.: Свердлов М.Б. 2009.
С. 253–257]. В новейшей литературе перевод данной статьи Д.С. Лихачевым
отмечал свободный статус «работающего» в Византии русского и его родственные связи с наследниками [ПВЛ. 1996. С. 156; данный перевод был впервые опубликован с редакционными отличиями: ПВЛ. 1950. Ч. 1. С. 225; Ч. 2.
С. 278; такой же перевод с незначительными редакционными отличиями см.:
Творогов О.В. 1997. С. 89]. А.А. Зимин понимал «службу» как «услужение».
Содержание этой статьи являлось для Зимина определяющим при определении социально-экономического статуса «работающих» как людей лично
несвободных [Зимин А.А. 1952. С. 13, 23; 1973. С. 30–33]. Для Л.В. Черепнина основным являлся анализ правоотношений по наследованию свободных
людей: тех, в пользу кого составлено завещание, а при их отсутствии — ближайших родственников, которые, в частности, осуществляли опеку несовершеннолетних детей [Черепнин Л.В. 1965. С. 142]. Аналогично рассматривал
содержание статьи М.Б. Свердлов, для которого основным в ней являлись
отношения наследования в случае отсутствия завещания у «работающего»
в Византии руса, когда с ним не было «своих», т. е. родственников. Указание передачи «имения» умершего на Русь «малым ближикам» — близким
кровным родственникам, братьям, сыновьям, дочерям — свидетельствовало,
767
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
по его мнению, о распаде к этому времени патриархальных большесемейных
отношений и о формировании самостоятельной малой семьи, а также неразделенных семей, отцовской и братской, как основных форм семейной организации, что соответствовало информации письменных и археологических
материалов [Свердлов М.Б. 1983. С. 94–97].
В отличие от предшественников С.Л. Никольский предположил, что
статья косвенно доказывает существование у лица, служившего в Византии
(«работающего»), людей, ему близких, но не его родственников. Они входили в состав таких торгово-военных объединений как félag [Никольский С.Л.
1995. С. 62]. Но в новейшей литературе была продолжена традиция, намеченная еще М.В. Ломоносовым. Г.Г. Литаврин конкретизировал происхождение
слова «работающие» в качестве эквивалента греческого δουλεύοντες, которое
обычно («если не чаще всего», уточнил он) означает «служащие» — те, кто
находится на службе, прежде всего военной, у императора. По мнению Литаврина, смысл статьи заключался в обеспечении имущественных прав русов, которые умирали и особенно погибали в Византии. В случае смерти без
завещания такого руса его имущество должно было быть доставлено на Русь
его ближайшим родственником (видимо, прежде всего, вдове и детям — «малым ближникам») [Литаврин Г.Г. 1991. С. 68–70; 2000. С. 90–92]. Свободный
статус «работающего», характер его занятий отражены и в новейших переводах. Его основная форма деятельности определялась как dienen — «служить»
[Hellmann M. 1987. S. 660] или geschäftlich tätigen — «быть занятым по делам»
[Müller L. 2001. S. 38–39]. Новая тема при изучении нормативного содержания статьи начата Литавриным. Ссылаясь на исследование Е.Э. Липшиц,
он отметил издание императором Львом VI накануне заключения договора
911 г. 38-й новеллы о предоставлении рабам и попавшим в плен права завещать свое имущество родственникам и другим лицам, проживающим в империи [Липшиц Е.Э. 1981. С. 102–103; Литаврин Г.Г. 2000. С. 91].
Статья, являющаяся нормативным текстом, завершавшим договор, представляла значительные трудности как в композиционном выделении в нерасчлененном на статьи летописном повествовании, так и в раскрытии ее
содержания. С этими сложными задачами блестяще справился уже В.Н. Татищев, в частности потому, что он в отличие от многочисленных исследователей XIX–XX вв. пользовался исправным чтением данной статьи Радзивиловской летописи, а не Лаврентьевской, смысл данного текста которой без
конъектур непонятен.
В соответствии с изложением ее содержания В.Н. Татищевым, если кто
из русов, торгующих в Византии, одолжает или «уйдет» туда, совершив злодейство, его следует вернуть на Русь, даже против его воли, если на него будет «челобитье» царю и его судьям от русских. Так же эта норма действует
и по отношению к грекам [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. С. 38]. М.В. Ломоносов,
учитывая чтение статьи в Радзивиловской летописи, а также опыт Татищева,
768
Русско-византийские договоры первой половины X в.
изложил ее основное содержание обобщенно: «Злодеев, убегших из Греции
в Россию или из России в Грецию, возвращать в свою землю неволею» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 224].
После дискуссий в XIX в. о тексте данной статьи в связи с дефектными чтениями в Лаврентьевской летописи, к ее тексту в Радзивиловской и, таким образом, к традиции В.Н. Татищева и М.В. Ломоносова вернулся Д.Я. Самоквасов
[Самоквасов Д.Я. 1908. С. 160]. Опыт ее изучения по Лаврентьевской летописи обобщил Д.С. Лихачев. Он ввел в текст предложенную еще И.И. Срезневским конъектуру не. Поэтому содержание статьи в его переводе раскрывалось
так: «О различных людях, ходящих в Греческую землю и остающихся в долгу.
Если злодей не возвратится на Русь, то пусть жалуются русские греческому
царству, и будет он схвачен и возвращен насильно на Русь. То же самое пусть
сделают и русские грекам, если случится такое же» [ПВЛ. 1950. Ч. 1. С. 225;
Ч. 2. С. 279; такой перевод позднее был поддержан: Hellmann M. 1987. S. 660;
Творогов О.В. 1997. С. 89; Л. Мюллер особо отметил в своем переводе, что долг
ходящих в Грецию людей совершен на Руси: Müller L. 2001. S. 39–40]. То есть,
новейшие переводы статьи соответствуют такой ее интерпретации, которая
была предложена еще Татищевым и Ломоносовым.
М.В. Ломоносов анализировал русско-византийский договор 944 г. столь
же конструктивно, но, по-прежнему, выделяя в своем переводе-изложении
то, что было для него как историка основным [здесь и далее см.: Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 227–229].
Вероятно, исходя из определяющего значения князя и княжеской власти
в содержании статей договора, М.В. Ломоносов обобщил указание в нем равных формулировок русской и византийской договаривающихся сторон «великий князь нашь Игорь, и князи, и бояре его, и люди вси рустии» и «с самеми цари, и со всеми боярьством, и со всеми людми грецкими»: «Великому
князю российскому Игорю и всем, стоящим под его рукою, быть в мире непоколебимом с цари греческими <…>» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6.
С. 227]. Тем самым он обозначил верховную власть Игоря на Руси.
М.В. Ломоносов адекватно перевел завершающую фразу начального протокола о том, что великий князь Игорь и его бояре могут «отпускать в Грецию
судов сколько угодно с послами и с купцами», при этом «послам носить печати золотые, а купцам серебряные». Его последующий перевод-изложение
передавал основное содержание договора в полной мере точно о задержании
тех, кто прибыл без грамоты, «до уведомления российскому князю», тех, кто
сопротивлялся, можно было без опасения убивать, «а о беглецах отписывать
князю, с коими поступать ему по своей воле» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а.
Т. 6. С. 228].
Перевод-интерпретация последующих статей М.В. Ломоносовым существенно отличался от того, как его выполнил В.Н. Татищев. Последний
обоснованно написал, что «россияне», которые «придут без купечества»,
769
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
не должны «брать помесячных сборов», но отнес это к «запрещению княжескому». Между тем это запрещение соотносилось с другой ситуацией — как
близко к тексту перевел Ломоносов норму договора, «не бесчинствовать в селах страны Греческой».
Поскольку В.Н. Татищев обоснованно определил указанное в договоре место размещения прибывающих в Константинополь русских послов и
купцов — «Святаго Маму» — как пригородный константинопольский монастырь Св. Маманта, М.В. Ломоносов учел этот опыт и написал, что им разрешено «жить в приходе Святого Маманта». Он адекватно передал содержание
следующей статьи о получении русскими купцами помесячного обеспечения после их переписи «поименно». Впрочем, Ломоносов опустил запись
о получении русскими послами «слебного», а порядок получения купцами
«месячинного» (так в Радзивиловской летописи) в зависимости от городов,
откуда они прибыли — «первое от города Киева и паки из Чернигова, и ис
Переаславля, и ис прочих городов», — как получение послами дани этим городам, что не соответствует тексту договора. Но происхождение такой интерпретации Ломоносовым текста понятно. В начале изложения содержания
договоров он написал, что эти города получали дань от Византии. Впрочем,
как могла взиматься такая дань, оставалось неясным. Так что данное указание Ломоносов соединил с обеспечением купцов в порядке значимости их
городов. Это соединение стало первым в литературе опытом объяснения механизма взимания Русью византийской дани.
Последующий перевод-изложение М.В. Ломоносовым статей договора
сообщал читателям об организации константинопольской торговли русских
купцов, которые имели право проходить в одни ворота по пятьдесят человек
в сопровождении «царских приставов» (он использовал более поздний термин «пристав», известный по древнерусской письменности для обозначения
княжеского должностного лица). Они должны были «давать управу», если
«россиянин или грек учинит неправду». «Россиянин» не должен был совершать «обиды», а «паволок», т. е. шелковых и, шире, драгоценных тканей [Литаврин Г.Г. 2000. С. 79–80; см. там же литературу вопроса], покупать не более чем на пятьдесят «золотых». Так Ломоносов передал слово «золотники»,
и такое их отождествление с золотыми монетами, которые в Византии назывались «номисма», как показали исследования, было обоснованным [Литаврин Г.Г. 2000. С. 132 и след.]. Указание договора на предоставление «цареву
мужу» «паволок» Ломоносов понял расширительно как предоставление «купленных товаров», но применение пломбирования он изложил адекватно.
В соответствии с текстом договора М.В. Ломоносов написал в своем
переводе-изложении о византийском обеспечении «россиян» на обратный
путь продуктами и снастями для судов. Но он предложил конструктивный
подход и к объяснению сложного для современного понимания текста статьи «и да возъвращаются съ спасениемъ въ страну свою». Если В.Н. Татищев
770
Русско-византийские договоры первой половины X в.
перевел в данной фразе слово «спасение» как «письмо» [Татищев В.Н. 1963.
Т. 2. C. 42], то Ломоносов отметил другую возможность понимания этой
фразы как «провожать их с прикрытием греческим». Такая интерпретация
текста как «с охранением» [Карамзин Н.М. 1989. Т. 1. C. 115], «с сопровождением, прикрытием» [Лавровский Н. 1853. С. 143–144] была поддержана
в последующей литературе. Впрочем, данный текст стал переводиться также
как возвращение русов «счастливо» [Rakowiecki I.B. 1822. S. 12], «благополучно» [Беляев И.Д. 1851. С. 93] «в безопасности» [ПВЛ. 1950. Ч. 1. С. 233;
1996. С. 161 (перевод Д.С. Лихачева); так же: Творогов О.В. 1997. С. 99; аналогично: Hellmann M. 1987. S. 663]. А.А. Зимин перевел близко, но со смысловым отличием: «<...> и пусть возвратятся невредимыми в страну свою <...>»
[Зимин А.А. 1952. С. 37; близко: Müller L. 2001. S. 60]. Отметил Ломоносов
в данной статье и запрещение «россиянам» зимовать «у святого Маманта»
[Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 228].
В.Н. Татищев раскрыл содержание статьи близко к тексту, заменив слово
«челядин» широким обозначением зависимых людей — «холоп»: русы могут
свободно взять бежавшего «от Руси» и найденного холопа, но бегство холопа
и прибытие в Византию Руси он воспринял как раздельные во времени события. Использование Татищевым также понятий «раб», «подозрение» и «подозрительный» не изменили верного понимания второй части статьи: после
утверждения клятвой факта бегства челядина, если тот не пойман, Византия
платит русам за него две паволоки [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. C. 42]. В отличие
от Татищева М.В. Ломоносов изложил содержание статьи коротко и верно,
заменив, впрочем, термин «челядин» на «раб»: если тот бежал от «россиян»
к «грекам», взять его обратно, но если он не сыщется — платить за него «по
присяге» две паволоки, как установлено прежде [Ломоносов М.В. 1952а. Т. 6.
С. 228]. Н.М. Карамзин обобщил предшествующий опыт в переводе и интерпретации данной статьи, использовав широкое и неопределенное понятие
«невольник» как эквивалент слова «челядин»: «Когда уйдет невольник из
Руси в Грецию, или от гостей, живущих у св. Мамы, Русские да ищут и возьмут его. Если он не будет сыскан, да клянутся в бегстве его по Вере своей,
Христиане и язычники. Тогда Греки дадут им, как прежде установлено, по
две ткани за невольника» [Карамзин Н.М. 1989. Т. 1. C. 115; курсив Н.М. Карамзина; историографию изучения данной статьи см.: Свердлов М.Б. 2009.
С. 266–268]. Как продолжение этой статьи Ломоносов рассмотрел следующую норму договора о бегстве челядина с украденным.
В.Н. Татищев обоснованно выделил дальнейший текст о покушении на кражу в особую правовую норму. Он раскрыл ее содержание, не уточняя вид покушения на имущество людей противоположной договаривающейся стороны:
если кто «дерзнет» взять что, он будет наказан «без пощады», а что взял, должен
вернуть «сугубо» — «вдвойне» [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. C. 42]. М.В. Ломоносов
уточнил такое понимание статьи как попытку насильственного похищения
771
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
имущества. Он раскрыл значение штрафа «сугубо» как возвращение похищенного и его стоимости в деньгах. Адекватно Ломоносов раскрыл и содержание
юридической нормы в связи с продажей украденного: возмещение в виде его
двойной цены, а вора наказать «по законам российским и греческим», как он
передал формулировку текста договора «по закону грецкому и по уставу грецкому, и по закону русскому» (по Радзивиловской летописи) [Ломоносов М.В. ПСС.
1952а. Т. 6. С. 228; дальнейшую исследовательскую традицию см.: Свердлов М.Б.
2009. С. 270–273].
М.В. Ломоносов передал содержание двух статей о выкупе пленных, русских и византийских. Но он заменил слово «работающе» (по Радзивиловской летописи) понятием «в рабстве» и опустил указание на клятву «гречина» относительно цены пленного «россиянина» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а.
Т. 6. С. 229]. Эти коррективы не были поддержаны в последующих работах
историков XVIII — начала XIX в. [Эмин Ф. 1767. С. 165; Елагин И. 1803. Кн. 1.
С. 235–236; Schlözer A.L. 1805. T. 4. S. 75]. Устойчивая традиция адекватного перевода этой статьи в литературной форме современного русского языка
отразилась в труде Н.М. Карамзина: «Когда же Русские найдутся в неволе
у Греков, то за всякого пленного давать выкупу десять золотников, а за купленного цену его, которую хозяин объявит под крестом (или присягою)»
[Карамзин Н.М. 1989. Т. 1. C. 115].
Если Г.Ф. Миллер кратко изложил содержание следующей статьи как
запрещение руссам нападать на Корсунскую область и на греческие прибрежные города, то В.Н. Татищев близко к тексту перевел первую половину
статьи как запрещение русским князьям воевать против городов Корсунской
страны и их завоевывать. Последующий текст он понял как действия этих
городов, вызывающие вражду, и требования русского князя на них управы,
которую византийская сторона учиняет, послав войско [Татищев В.Н. 1963.
Т. 2. C. 43]. Этот недостаток перевода второй части статьи был исправлен
М.В. Ломоносовым: «А когда российские князи воюют другие страны, тогда
греки должны вспомогать потребным числом войска» [Ломоносов М.В. ПСС.
1952а. Т. 6. С. 229]. Таким образом, Ломоносов раскрыл равные обязательства Руси и Византии во взаимной военной помощи.
В переводе-интерпретации статьи, содержащей нормы берегового права,
М.В. Ломоносов в полной мере передал их содержание, защищавшее найденный «россиянами» греческий корабль, все находившееся на нем, а также его
людей. Показательно указание Ломоносовым источников права, по которым
будут судить таких преступников: «да будеть винен закону руску и грецку»
(по Радзивиловской летописи). Ломоносов, не называя стран, обобщил их
как две равные договаривающиеся стороны: «тот повинен наказан быть по
обеих сторон законам» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 229].
Статья о запрещении русским людям причинять вред корсунцам, которые
ловят рыбу в устье Днепра, и запрещавшая им зимовать там, в Белобережье
772
Русско-византийские договоры первой половины X в.
и на острове Св. Елферия, не представляла трудностей уже для Г.Ф. Миллера и В.Н. Татищева, хотя последний и отождествил «Беловежу» с Ольвией.
Поэтому, когда М.В. Ломоносов изложил ранее указанное основное содержание статьи, не определяя локализацию приведенных в ней топонимов, тем
самым он обозначил, видимо, необходимость дополнительных доказательств
[Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 229].
Сложность понимания следующей статьи, обязывавшей русского князя
не допускать черных болгар воевать в «стране Корсунской», т. е. в византийской феме Херсон, заключалась в прочтении этнонима «чернии болгари»,
а также формулировки «и велим князю рускому» (по Радзивиловской летописи). В отличие от ошибочного и сокращенного изложения ее содержания
Г.Ф. Миллером, В.Н. Татищев передал в своем переводе-интерпретации повелительное наклонение текста «великому князю рускому их не допусчать».
Но название народа он передал как «чернии или болгори» [Татищев В.Н.
1963. Т. 2. C. 43]. В отличие от Татищева М.В. Ломоносов разделил «черней и
болгаров» как два этноса, опустив завершающую часть статьи, но сохранил в
своем изложении основного содержания статьи повелительную интонацию:
«приходящих черней и болгаров воевать страну Корсунскую не допускать
князям российским» [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 229]. Лишь во второй половине XVIII — первой половине XIX в. содержание этой статьи было
в определенной мере разъяснено. Некий анонимный автор впервые прочитал
и сохранил в переводе этноним «Черные Болгары», впрочем, менее точно,
чем Татищев, изложив завершающую часть статьи: «чтобы они не беспокоили этой (Корсунской) земли». За этим переводом последовал А.Л. Шлёцер,
тогда как Н.М. Карамзин, сохранив «Черных Болгар», кратко изложил содержание данной статьи близко к Татищеву [Schlözer A.L. 1805. T. 4. S. 85–87;
Карамзин Н.М. 1989. Т. 1. C. 116]. Лишь И.Д. Беляев обощенно раскрыл
основное содержание текста в переводе: «А когда Черные Болгары пойдут
воевать в Корсунской стране, то мы повелеваем, чтобы Русский Князь не пускал их вредить той стране» [Беляев И.Д. 1851. С. 96].
Исследователей смущала необычная для договора повелительная форма
обращения византийской стороны по отношению к русскому князю, вследствие чего использованный в договоре глагол «велим» обычно опускался.
Н.А. Лавровский отметил повелительное значение в «юридическом византийском языке» производных слов от глагола βούλομαι, которые имели значения
«желания, воли императоров по отношению к подданным, требования, повеления». Но он предположил, что в договоре могло быть использовано и другое
распространенное греческое слово с юридическим значением κελεύειν — «побуждать, призывать, желать», и привел примеры такого значения глаголов
«повелети, велити» в древнерусском языке. Поэтому он предложил переводить глагол «велим» «в данном случае» в менее повелительном значении, не
заключающем в себе понятия приказания [Лавровский Н. 1853. С. 151–152].
773
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
Следующая группа статей договора относится к преступлениям против
личности в связи с убийством и ударами.
Содержание первой из них, о наказании «греков» только по византийскому суду, было передано Г.Ф. Миллером как запрещение «руссам» наказывать «греков», которые причинили вред, с представлением решения
«Греческому Правительству» [Sammlung. 2. Stuck. 1732. S. 25]. В.Н. Татищев
перевел статью близко к тексту, подобно Миллеру включив конкретное указание «руссов», которым запрещено «наказывать» «греков». Добавил он и
разъяснение, отсутствующее в договоре, о наказании «русского по закону
русскому» [Татищев В.Н. 1963. Т. 2. C. 43]. В отличие от предшественников М.В. Ломоносов передал смысл статьи адекватно, персонифицировав
русскую и византийскую судебные власти главами государств, обладавших
верховными правовыми функциями, что было свойственно средневековой
государственно-правовой системе: «Греков-преступников казнить российские князи не имеют власти, но их оставлять на истязание царям греческим»
[Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 229].
Статью, утверждавшую право кровной мести и выкупа за убийство, различие наказания убийцы с «имением» и «неимовитого», М.В. Ломоносов в
отличие от Г.Ф. Миллера и В.Н. Татищева не стал рассматривать, лишь отослав читателей к близкой по содержанию статье договора 911 г.: «О убийствах
судить, как положено было в прежнем договоре с Ольгом». Такая авторская
отсылка свидетельствует о большой предварительной работе Ломоносова по
сопоставлению текстов договоров 911 и 944 гг. Их содержательная близость
была для него достаточной, чтобы не отвлекать внимание читателей на статьи, содержащие наказания за уголовные преступления.
Поэтому М.В. Ломоносов следующую правовую норму договора 944 г. об
ударах оружием не упомянул, сразу обратившись к статье, в которой фиксировалось право византийских императоров «написать» русскому «великому
князю» с «пожеланием» прислать им определенное число воинов. Здесь же
указаны в договоре и ожидаемые международные последствия таких союзных отношений: «<…> оттоле уведять и иныя страны, какую любовь имеют
Греци с Русью» (по Радзивиловской летописи).
В отличие от Г.Ф. Миллера и В.Н. Татищева, которые излагали содержание
этой статьи близко к тексту, но с разъясняющими подробностями, отсутствовавшими в договоре, для М.В. Ломоносова определяющим стал текст статьи, которую он перевел так: «Когда случится нужда Греческому царству в войске против
сопостатов, то великий князь российский посылать имеет по грамоте требуемое
число, из чего уведают иные страны, какую любовь имеют с Россиею греки».
Удостоверительную часть конечного протокола грамоты М.В. Ломоносов
также опустил, написав в соответствии с летописным текстом о подтверждении договора «российскими» и «греческими» послами, «царем греческим»
и князем Игорем [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а. Т. 6. С. 329].
774
Русско-византийские договоры первой половины X в.
Анализ перевода-изложения русско-византийских договоров первой половины Х в. М.В. Ломоносовым свидетельствует о том, что он значительно
развил в нем предшествующий опыт Г.Ф. Миллера и В.Н. Татищева. Их совместный накопленный опыт стал началом научного перевода и анализа этих
договоров, продолжающихся до нашего времени. Впрочем, прослеживаются
определенные различия в подходах этих исследователей. Если Миллер наметил в своем переводе-интерпретации изучение содержания договоров, Татищев преследовал цели научного анализа и полноты изложения, то Ломоносов
стремился более точно раскрыть их содержание, чтобы установить экономическое, политическое и правовое состояние Российского государства.
Договоры позволили М.В. Ломоносову показать Византию и Русь как государства, в которых верховной властью, военной, политической и судебной,
обладают император и великий князь русский. Ломоносов отметил правовое
и политическое равенство русской и византийской договаривающихся сторон, сложность их межгосударственных отношений.
Из перевода-изложения М.В. Ломоносовым норм договоров становилась
очевидной особая значимость на Руси в первой половине Х в. княжеской власти, которая являлась гарантом поведения русских людей в Византии, соблюдения ими условий договора с империей. Их содержание свидетельствовало
о существующих на Руси сложных отношениях собственности, о социальных
и имущественных различиях. Они позволяли установить на Руси первой половины Х в. развитое правовое мышление, предполагавшее использование
при заключении межгосударственных договоров норм Правды Русской, названной при обратном переводе с греческого «Закон Русский», византийского права, а также международных юридических норм [см.: Свердлов М.Б.
1988; 2005. С. 109–117; Литаврин Г.Г. 2000. С. 80–81; см. там же литературу
проблемы].
Подход М.В. Ломоносова к изложению текстов договора 907 г. как мирного и 911 г. как торгового позволил ему показать единство договорного процесса между Русью и Византией после похода князя Олега на Константинополь в 907 г. и создавал условия для их понимания как единого договора, в
котором был разделен лишь его текст, приведенный в летописях, продолжавших традицию ПВЛ.
Процесс анализа и перевода текстов договоров М.В. Ломоносовым был
сложным, с открытиями и ошибочными толкованиями. Но это — обычное содержание накопления научного опыта. Он критически учитывал опыт предшественников, постоянно предлагая собственные переводы-интерпретации
статей договоров. Ломоносов раскрыл содержание многих реалий договоров,
их юридических норм, в частности, определявших правовой статус в Константинополе русских людей.
Такие сведения русско-византийских договоров существенно дополняли
хорошо известные М.В. Ломоносову нарративные источники. Так что при
775
От Игоря Рюриковича до Ярослава Мудрого: Русь периода единства
Идеи и исторические факты в «Древней Российской истории»…
изложении в «Истории» военно-политических и династических событий в
Х в. он исходил из фактов существования Руси как самодостаточно развитого государства, в котором имелись обычные для того времени политическая
власть, социально и имущественно разделенное общество, а также юридическая система.
3. От Игоря Рюриковича до Ярослава Мудрого: Русь периода единства
В «Истории» М.В. Ломоносов обстоятельно изложил по Петровской копии Радзивиловской летописи летописные предания о гибели князя Игоря
и о мести древлянам его вдовы княгини Ольги. Кроме исторического содержания в них присутствовали занимательность и назидательность. Так что
эти повествования, изложенные прекрасным литературным слогом, делали
доступными для широких слоев читателей сведения о значительных эпизодах отечественной истории. Не случайно тему взятия Искоростеня, главного
города древлян, Ломоносов предложил для живописной картины, которая
должна была украшать императорские покои [Ломоносов М.В. ПСС. 1952а.
Т. 6. С. 367]. Но основной для Ломоносова являлась государственная деятельность Ольги. Он перечислил предпринятые ею меры государственного
управления в формулировках, отличающихся от Радзивиловской и ранее
прочитанных им других летописей, а также Степенной книги, и расширяющих виды ее деятельности: в земле Древлянской она «учредила перевозы,
пристани, ловли, положила новые о всем законы», в Новгородской земле по
Мсте и по Луге «поселила славенских переведенцев, построив погосты; предписала ловли и другие прибыточные учреждения и наложила оброки по всей
области; перевозы по Днепру и по Суле». Результатом ее правления было, по
словам Ломоносова, «цветущее состояние отечества» [Ломоносов М.В. ПСС.
1952а. Т. 6. С. 235].
Особо М.В. Ломоносов рассмотрел предание о крещении княгини Ольги в Константинополе, восходившее к ПВЛ и широко распространенное в
русской письменности XII–XVII вв. Он написал об этом событии в обеих
своих книгах. Человек, продолжавший идеи Петровского времени, которому
были близки просветительские идеи, Ломоносов указал в «Истории» гуманистические начала в крещении Ольги: она «единственно обратила мысли к
христианскому закону, в котором больше человечества и просвещения усмотрела, нежели в варварском прежнем невежестве». Но обстоятельства крещения Ольги, распространения христианства на Руси в середине Х в. не стали
темой его специального изучения.
Вслед за летописным повествованием, соединившим историческое предание и фольклор, М.В. Ломоносов написал о предложении «греческого
царя», плененного красотой Ольги, жениться на ней. Ломоносов назвал изложенные в этом рассказе события «маловероятным обстоятельством». Как
776