close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
СТРУКТУРНЫЙ ФУНКЦИОНАЛИЗМ
Э. Дюркгейм
О РАЗДЕЛЕНИИ ОБЩЕСТВЕННОГО ТРУДА
Какие причины вызывают прогресс разделения труда?
Дело, конечно, не в том, чтобы найти единую формулу, которая объяснила бы все возможные
разновидности разделения груда. Такой формулы не существует. Каждый частный случай зависит
от частных причин, которые могут быть определены только специальным исследованием. Задача,
поставленная нами, менее масштабна. Если пренебречь разнообразными формами, которые
принимает разделение труда в соответствии с обстоятельствами места и времени, то остается тот
общий факт, что оно постоянно развивается вместе с историческим развитием. Этот факт зависит,
несомненно, от столь же постоянных причин, к исследованию которых мы и приступим.
Конечно, дело не может заключаться в том, что заранее представляют себе следствия, которые
производит разделение труда, способствуя поддержанию равновесия обществ. Эти следствия
слишком отдаленны, что бы быть понятыми всеми; большинство не имеет о них никакого
представления. Во всяком случае, они могли стать заметными только тогда, когда разделение
труда продвинулось уже очень далеко.
Согласно наиболее распространенной теории, причина разделения труда коренится
исключительно в непрерывно растущем стремлении к счастью, присущем человеку. Известно, в
самом деле, что чем больше разделяется труд, тем выше его производительность.
Представляемые им в наше распоряжение ресурсы становятся изобильнее и лучшею качества.
Наука развивается лучше и быстрее, произведения искусства - многочисленнее и утонченнее,
промышленность производит больше и продукты ее совершеннее. Но человек испытывает
потребность во всех этих вещах; он, по-видимому, должен быть тем счастливее, чем больше он их
имеет, и, естественно, он старается их приобрести.
Предположив это, легко объяснить постоянство, с которым прогрессирует разделение труда.
Достаточно, говорят, чтобы стечение обстоятельств, которое легко себе вообразить, дало людям
знать о некоторых его преимуществах; тогда они сами будут стремиться постоянно развивать его
как можно шире с целью извлечь из него всю возможную пользу. Оно, стало быть, прогрессирует
под влиянием исключительно индивидуальных, психологических причин. Чтобы создать теорию
разделения труда, не обязательно наблюдать общества и их структуру: достаточно простейшего и
основного инстинкта человеческой природы, чтобы объяснить это разделение. Именно
потребность в счастье заставляет индивида все более специализироваться. Конечно,
посколькувсякаяспециализацияпредполагает одновременное присутствие многих индивидов н их
сотрудничество, она невозможна без общества. Но общество, вместо того чтобы быть
определяющей причиной ее, является только средством, благодаря которому она осуществляется;
только материалом, необходимым для организации разделенного труда. Оно скорее даже
следствие этого явления, нежели причина его. Разве не повторяют беспрестанно, что именно
потребность в кооперации дала начало обществам? Значит, последние образовались для того,
чтобы труд мог разделиться, а не труд разделился благодаря социальным основаниям?
Это классическое объяснение в политической экономии. Оно, кроме того, кажется столь простым и
очевидным, что допускается бессознательно массой мыслителей, подрывая их концепцию. Вот
почему прежде всего необходимо его исследовать.
I
Нет ничего более бездоказательною, чем мнимая аксиома, на которой основывается это
объяснение.
Невозможно указать никакой рациональной границы производительной силе труда. Несомненно,
она зависит от состояния техники, капиталов и т. д. Но, как доказывает опыт, эти препятствия
всегда носят временный характер, и каждое поколение отодвигает границу, на которой
остановилось предыдущее. Даже если бы она когда-нибудь дотла до максимума, которого не
могла бы превзойти (а это совершенно необоснованное предположение), то по крайней мере за
собой она имеет необъятное поле развития. Если, стало быть, счастье, как это полагают,
постоянно увеличивается вместе с ней, то нужно допустить, что оно также способно увеличиваться
безгранично или по крайней мере что прирост, на который оно способно, пропорционален
приросту производительной силы труда. Если оно увеличивается по мере тою, как приятные
возбуждения становятся все многочисленней и интенсивней, то вполне естественно, что человек
старается производить больше, чтобы больше наслаждаться. Но в действительности наша
способность к счастью весьма ограниченна.
В самом деле, теперь общепринята истина, что удовольствие не сопровождает ни слишком
интенсивные, ни слишком слабые состояния сознания. Если функциональная деятельность
недостаточна, то возникает страдание; но чрезмерная деятельность производит то же действие.
Некоторые физиологи думают даже, что страдание связано со слишком сильной вибрацией
нервов. Удовольствие, стало быть, лежит между этими двумя крайностями. Это положение,
впрочем, следует из закона Вебера и Фехнера. Если точность математической формулы,в
которойпредставилиего экспериментаторы, сомнительна, то, во всяком случае, они поставили вне
сомнения, что изменения интенсивности, которые может проходить ощущение, заключены между
двумя пределами. Если раздражение слишком слабо, оно не чувствуется, но если оно переходит
известную границу, то получаемый им прирост производит все меньшее воздействие, пока совсем
не перестает ощущаться. Но этот закон верен также относительно того рода ощущений, который
называется удовольствием. Он даже был сформулирован применительно к удовольствию и
страданию задолго до того, как был применен к другим элементам ощущения. Бернулли применил
его к сложным ощущениям, а Лаплас, толкуя его в том же смысле, придал ему форму отношения
между физическим счастьем и моральным. Значит, поле изменений, которые может проходить
интенсивность удовольствия, ограниченно.
Но это не все. Если состояния сознания, интенсивность которых умеренна, обычно приятны, то не
все они представляют одинаково благоприятные условия для создания удовольствия. Около
низшего порога те изменения, через которые проходит приятная деятельность, слишком малы по
абсолютной величине, чтобы вызвать ощущения удовольствия большой энергии. Наоборот, когда
она приближается к пункту безразличия, т. е. к своему максимуму, то величины, на которые она
прирастает, относительно слишком малы. Человек, имеющий небольшой капитал, не может легко
увеличить его в размерах, которые могут заметно изменить его положение. Вот почему первые
сбережения приносят с собой так мало радости: они слишком малы, чтобы улучшить положение.
Незначительные доставляемые ими преимущества не вознаграждают лишений, которых они
стоили. Точно так же человек, богатство которого громадно, находит удовольствие только в
исключительно крупных барышах, ибо он измеряет их значение по тому, чем уже обладает. Не то
мы видим в случае среднего богатства. Здесь и абсолютная, и относительная величина изменений
находятся в лучших для возникновенияудовольствияусловиях,ибоонилегко приобретают важное
значение, и при этом для того, чтобы высоко оцениваться, они не должны быть огромными.
Начальная точка, служащая для их измерения, еще недостаточно высока, чтобы сильно
обесценивать их. Интенсивность приятного возбуждения может, таким образом, с пользой
увеличиваться только в пределах, еще более тесных, чем мы это вначале сказали, так как свое
действие оно производит только в промежутке, соответствующем средней области приятной
деятельности. По ту и по эту сторону удовольствие также существует, но оно не связано с
порождающей ею причиной, между тем как в этой умеренной зоне малейшие колебания
оцениваются и ощущаются. Ничто не теряется из энергии раздражения, которая и превращается
целиком в удовольствие.
То, что мы сказали об интенсивности каждого возбуждения, можно повторить об их числе. Они
перестают быть приятными, когда их слишком много или слишком мало, точно так, как и тогда,
когда они переходят или не достигают известной степени интенсивности. Не без основания
человеческий опыт в aurea mediocrilаs видит условие счастья.
Итак, если бы разделение труда прогрессировало только для приращения нашего счастья, то оно
бы давно уже пришло к своему крайнему пределу имеете с основанной на нем цивилизацией и оба
остановились бы. Чтобы человек оказался в состоянии вести то скромное существование, которое
наиболее благоприятно для удовольствия, не было нужды в бесконечном накоплении всяческих
возбуждений. Достаточно было бы умеренного развития, чтобы обеспечить индивидам всю сумму
наслаждений, на которую они способны. Человечество быстро пришло бы к неподвижному
состоянию, из которого оно бы уже не вышло. Это и случилось с животными: большая часть их не
изменяется уже веками, потому что они пришли к этому состоянию равновесия.
Другие соображения также приводят к тому же заключению.
Нельзя утверждать абсолютно дocтoвернo, что всякое приятное состояние полезно, что
удовольствие и польза всегда изменяются в одном и том же направлении и отношении. Однако
организм, который вообще находил бы удовольствие во вредных для себя вещах, не мог бы,
очевидно, существовать. Значит, можно принять как весьма общую истину, что удовольствие не
связано с вредными состояниями, т. е. что в общих чертах счастье совпадает с состоянием
здоровья. Только существа, пораженные каким-нибудь физиологическимили психологическим
извращением, находят удовольствие в болезненных состояниях. Но здоровье состоит в
усредненной деятельности. Оно предполагает гармоническое развитие всех функций, а функции
могут развиваться гармонически только при условии взаимного умеряющего действия, т. е.
взаимного удерживания в известных границах, за которыми начинается болезнь и прекращается
удовольствие. Что касается одновременного приращения всех способностей, то оно возможно для
данного существа только в ограниченной мере, обозначенной природой индивида.
Понятно, таким образом, что ограничивает человеческое счастье: это само устройство человека в
определенный исторический момент. Его темперамент, степень достигнутого им физического и
морального развития определяют тот факт, что существует максимум счастья, как и максимум
деятельности, которые он не может переступить. Положение это не оспаривается, пока речь идет
об организме: всякий знает, что телесные потребности ограниченны и что, следовательно,
физическое удовольствие не может безгранично увеличиваться. Но утверждают, что духовные
функции составляют исключение. "Нет такого страдания, которое могло бы покарать и подавить...
самые
энергичные
порывы
самопожертвования
и
милосердия,
страстноеивосторженноеисследованиеистинногои
прекрасного.
Голод
удовлетворяют
определенным количеством пищи;разумневозможноудовлетворить определенным количеством
знания".
Это значит забывать, что сознание, как и организм, представляет собой систему уравновешенных
функций и что, кроме того, оно связано с органическим субстратом, от состояния которого оно
зависит. Говорят, что если есть известная степень света, которую глаз не в состоянии переносить,
то для разума не бывает никогда слишком сильного света. Однако излишнее количество знания
может быть приобретено только благодаря чрезмерному развитию высших нервных центров,
которое, в свою очередь, не может происходить без болезненных потрясений. Значит, есть
максимальная граница, которую невозможно перейти безнаказанно, и поскольку она изменяется со
средней величиной мозга, то она была особенно низка в начале человеческой истории;
следовательно, она должна была бы быть скоро достигнута. Кроме того, ум - только одна из наших
способностей. Значит, за известными пределами он может развиваться только в ущерб
практическим способностям, нарушая чувства, верования, привычки, которыми мы живем, а такое
нарушение равновесия не может быть безболезненным. Последователи даже грубейшей религии
находят в своих зачаточных космогонических и философских представлениях удовольствие,
которое мы отняли бы у них без достаточного вознаграждения, если бы нам удалось внезапно
пропитать их нашими научными теориями, как бы неоспоримо ни было превосходство последних.
В каждый исторический момент в сознании каждого индивида для ясных идей, для обдуманных
мнений - словом, для знания - существует определенное место, вне которого оно не может
распространяться в нормальном состоянии.
Так же и с нравственностью. Каждый народ имеет свою нравственность, определяемую
условиями, в которых он живет. Невозможно поэтому навязывать ему другую нравственность -как
бы высока она ни была, - не дезорганизуя его; а такие потрясения не могут не ощущаться
болезненно отдельными людьми. Но разве нравственность каждого общества, взятая сама по
себе, не допускает безграничного развития предписываемых ею добродетелей? Никоим образом.
Поступать морально - значит исполнять свой долг, а всякий долг конечен. Он ограничен другими
обязанностями, невозможно жертвовать собой ради других, не забывая самого себя; невозможно
безгранично развивать свою личность, не впадая в эгоизм. С другой стороны, совокупность наших
обязанностей сама по себе ограничена другими потребностями нашей природы. Если необходимо,
чтобы известные формы поведения были подчинены действенной регламентации,
характеризующейнравственность, то существуют, наоборот, другие, которые естественно
противятся этому и которые, однако, имеют существенное значение. Нравственность не может
повелевать сверх меры промышленными, торговыми и тому подобными функциями, не парализуя
их, а они, между тем, имеют жизненное значение. Так, считать богатство безнравственным - не
менее гибельная ошибка, чем видеть в нем благо по преимуществу. Итак, могут быть
нравственные излишества, от которых, впрочем, нравственность первая же и страдает, ибо, имея
непосредственной целью регулирование нашей здешней жизни, она не может отвратить нас от
нее, не истощая того предмета, к которому она применяется.
Правда, эстетико-моральная деятельность, поскольку она не регулируется, кажется свободной от
всякой узды и всякого ограничения. Но в действительности она тесно ограничена деятельностью
собственно моральной, ибо она не может преступать известной меры, не вредя нравственности.
Если мы тратим много сил на излишнее, то их не остается для необходимого. Когда в
нравственности отводят слишком много места воображению, то неизбежно пренебрегают
обязательными задачами. Всякая дисциплина кажется нестерпимой, когда привыкли действовать
исключительно по тем правилам, которые себе создают сами. Избыток идеализма и моральной
возвышенности часто приводит к тому, что человек не имеет склонности исполнять свои
повседневные обязанности.
То же можно сказать о всякой эстетической деятельности вообще; она здорова, пока умеренна.
Потребность играть, действовать без цели, просто из удовольствия, не может быть развита далее
известных границ без забвения серьезной стороны жизни. Слишком сильная художественная
чувствительность представляет собой болезненное явление, которое не может стать всеобщим,
не угрожая обществу. Впрочем, граница, за которой начинается излишество, изменяется в
зависимости от народа или социальной среды; она начинается тем раньше, чем менее
продвинулось вперед общество или чем менее культурна среда. Земледелец, если он находится в
гармонии с условиями своего существования, недоступен (и должен быть таковым) дня
эстетических удовольствий, которые естественны для образованного человека. Точно в таком же
отношении стоит дикарь к цивилизованному человеку.
Если так обстоит дело с духовной роскошью, то тем более верно это относительно материальной
роскоши. Существует, следовательно, нормальная интенсивность всех наших потребностей интеллектуальных, моральных, физических, пределы которой невозможно преступить. В любой
исторический момент наша жажда знания, искусства, благосостояния ограничена так же, как и наш
аппетит, и все, что переходит эту границу, оставляет нас равнодушными или заставляет страдать.
Вот что часто забывают, когда сравнивают счастье наших отцов с нашим. Рассуждают так, как
будто все наши удовольствия могли быть их удовольствиями; тогда, размышляя о всех тех
утонченностях цивилизации, которыми мы пользуемся и которых они не знали, испытывают
склонность сожалеть об их участи. Забывают только, что они не были способны наслаждаться
ими. Значит, если они так маялись ради увеличения производительной силы труда, то не для того,
чтобы овладеть благами, которые не имели для них ценности. Чтобы оценивать их, им нужно было
бы сначала усвоить вкусы и привычки, которых у них не было, т. е. изменить свою природу.
Это они действительно сделали, как показывает история преобразований, через которые прошло
человечество. Чтобы потребность в большем счастье могла объяснить развитие разделения
труда, нужно было бы, чтобы она была также причиной изменений, поступательно происходивших
в человеческой природе, нужно было бы, чтобы люди изменились с целью стать более
счастливыми.
Но, предполагая даже, что эти преобразования имели в конечном счете такой результат,
невозможно предположить, чтобы они производились с таким именно намерением.
Следовательно, они зависят от другой причины.
Действительно, изменение существования, и внезапное, и подготовленное, всегда составляет
болезненный кризис, ибо оно насилует устойчивые инстинкты и вызывает их сопротивление. Все
прошлое тянет нас назад даже тогда, когда прекраснейшие перспективы влекут вперед. Всегда
трудно вырвать с корнем привычки, которые укрепило и организовало в нас время. Возможно, что
оседлая жизнь предоставляет больше шансов на счастье, чем кочевая; но когда в течение веков
ведут только последнюю, то нелегко от нее избавиться. К тому же, как бы незначительны ни были
такие преобразования, для их исполнения недостаточно индивидуальной жизни. Недостаточно
одного поколения, чтобы разрушить дело ряда поколений, чтобы на место прежнего человека
поставить нового. При теперешнем состоянии наших обществ труд не только полезен - он
необходим; все это хорошо знают, и необходимость эта давно уже чувствуется. Однако еще
относительно малочисленны те, кто находит удовольствие в упорном и постоянном труде. Для
большинства людей это все еще невыносимая повинность; праздность первобытных времен не
потеряла еще для нас всей прежней прелести. Значит, эти метаморфозы очень долго обходятся
дорого, ничего не давая. Поколения, вводящие их, не пожинают плодов (если только они имеются),
потому что они появляются слишком поздно. Этим поколениям остается только труд, потраченный
на них. Следовательно, не ожидание большего счастья вовлекает их в такие предприятия.
Но правда ли, что счастье индивида возрастает по мере того, как он прогрессирует? Нет ничего
более сомнительного.
II
Конечно, есть много удовольствий, которые теперь нам доступны и которых не знают более
простые существа. Но зато мы подвержены многим страданиям, от которых они избавлены, и
нельзя быть уверенным, что баланс складывается в нашу пользу. Мысль, без сомнения, является
источником радостей, которые могут быть весьма сильными; но в то же время сколько радостей
нарушает она! На одну решенную задачу сколько поднятых и оставшихся без ответов вопросов!
На одно разрешенное сомнение сколько смущающих нас тайн! Точно так же, если дикарь не знает
удовольствий, доставляемых активной жизнью, то зато он не подвержен скуке, этому мучению
культурных людей. Он предоставляет спокойно течь своей жизни, не испытывая постоянной
потребности торопливо наполнять ее слишком короткие мгновения многочисленными и
неотложными делами. Не будем забывать, кроме того, что для большинства людей труд является
до сих пор наказанием и бременем.
Нам возразят, что у цивилизованных народов жизнь разнообразнее и что разнообразие
необходимо для удовольствия. Но цивилизация вместе с большей подвижностью вносит и
большее однообразие, ибо она навязала человеку монотонный, непрерывный труд. Дикарь
переходит от одного занятия к другому сообразно побуждающим его потребностями
обстоятельствам; цивилизованный человек целиком отдается всегда одному и тому же занятию,
которое предоставляет тем менее разнообразия, чем оно ограниченнее. Организация необходимо
предполагает абсолютную регулярность в привычках, ибо изменение в способе функционирования
органа не может иметь места, не затрагивая всего организма. С этой сторонынаша
жизньоставляетменьшеместа для непредвиденного и в то же время благодаря своей большей
неустойчивости она отнимает у наслаждения часть безопасности, в которой оно нуждается.
Правда, наша нервная система, став более тонкой, доступна слабым возбуждениям, не
затрагивавшим наших предков, у которых она была весьма груба. Но в то же время многие
возбуждения, бывшие прежде приятными, стали слишком сильными и, следовательно,
болезненными для нас. Если мы чувствительны к большему количеству удовольствий, то так же
обстоит дело и со страданиями. С другой стороны, если верно, что, как правило, страдание
производит в организме большее потрясение, чем удовольствие7, что неприятное возбуждение
доставляет
нам
больше
страдания,
чем
приятное
наслаждения,
тоэтабольшаячувствительностьмогла быскорее препятствовать счастью, чем благоприятствовать
ему. Действительно, весьма утонченные нервные системы живут в страдании и в конце концов
даже привязываются к нему. Не примечательно ли, что основной культ самых цивилизованных
религий - это культ человеческого страдания? Несомненно, для продолжения жизни теперь, как и
прежде, необходимо, чтобы в среднем удовольствия преобладали над страданиями. Но нельзя
утверждать, что это преобладание стало значительней.
Наконец, и это особенно важно, не доказано, чтобы этот излишек вообще служил когда-нибудь
мерой счастья. Конечно, в этих темных и еще плохо изученных вопросах ничего нельзя утверждать
наверняка; представляется, однако, что счастье и сумма удовольствий - не одно и то же. Это общее и постоянное состояние, сопровождающее регулярную деятельность всех наших
органических и психических функций. Такие непрерывные виды деятельности, как дыханиеили
циркуляция крови, не доставляют положительных наслаждений; однако от них главным образом
зависит наше хорошее расположение духа и настроение. Всякое удовольствие - своего рода
кризис: оно рождается, длится какой-то момент и умирает; жизнь же, наоборот, непрерывна. То,
что составляет ее основную прелесть, должно быть непрерывно, как и она. Удовольствие
локально: это - аффект, ограниченный какой-нибудь точкой организмаили сознания; жизнь не
находится ни здесь, ни там: она повсюду. Наша привязанность к ней должна, значит, зависеть от
столь же общей причины. Словом, счастье выражает не мгновенное состояние какой-нибудь
частной функции, но здоровье физической и моральной жизни в целом. Поскольку удовольствие
сопровождает нормальное осуществление перемежающихся функций, то оно, конечно, элемент
счастья, тем более важный, чем более места в жизни занимают эти функции. Но оно не счастье;
даже уровень его оно может изменять только в ограниченных пределах, ибо оно зависит от
мимолетных причин, счастье же - нечто постоянное. Для того чтобы локальные ощущения могли
глубоко затронуть это основание нашей чувственной сферы, нужно, чтобы они повторялись с
исключительной частотой и постоянством. Чаще всего, наоборот, удовольствие зависит от
счастья: сообразно с тем, счастливы мы или нет, все улыбается нам или печалит нас. Не зря было
сказано, что мы носим наше счастье в самих себе.
Но если это так, то незачем задаваться вопросом, возрастает ли счастье с цивилизацией. Счастье
- указатель состояния здоровья. Но здоровье какого-нибудь вида не полнее оттого, что вид этот
высшего типа. Здоровое млекопитающее не чувствует себя лучше, чем столь же здоровое
одноклеточное. Так же должно быть и со счастьем. Оно не становится больше там, где
деятельность богаче; оно одинаково повсюду, где она здорова. Самое простое и самое сложное
существа наслаждаются одинаковым счастьем, если они одинаково реализуют свою природу.
Нормальный дикарь может быть так же счастлив, как и нормальный цивилизованный человек.
Поэтому дикари столь же довольны своей судьбой, как мы - своей. Это полное довольство
является даже одной из отличительных черт их характера. Они не желают более того, что имеют,
и не имеют никакого желания изменить свое положение. "Житель Севера, - говорит Вайц, - не
стремится к Югу для улучшения своего положения, а житель теплой и нездоровой страны не
думает покинуть ее ради благоприятного климата. Несмотря на многочисленные болезни и
всяческие бедствия, которым подвержен обитатель Дарфура, он любит свое отечество и не хочет
эмигрировать из него, но рвется домой, если он на чужбине... Вообще, какова бы ни была
материальная нищета, в которой живет народ, он не перестает считать свою страну лучшей в
мире, свой образ жизни - самым богатым наслаждениям, а на себя он смотрит как на первый
народ на свете. Это убеждение, по-видимому, господствует у всех негрских народов. Точно так же
в странах, которые, подобно многим областям Америки, эксплуатировались европейцами, туземцы
твердо уверены, что белые оставили свою страну только для того, чтобы искать счастья в
Америке. Приводят примеры молодых дикарей, которых болезненное беспокойство погнало из
дому в поисках счастья; но это весьма редкие исключения".
Правда, наблюдатели иногда рисовали нам жизнь низших обществ в совсем другом виде, но
только потому, что они приняли свои собственные впечатления за впечатления дикарей. Однако
существование, кажущееся нам невыносимым, может быть приятным для людей другого
физического и морального склада. Что такое, например, смерть, когда с детства привык рисковать
жизнью на каждом шагу и, следовательно, ставить ее ни во что? Чтобы заставить нас сожалеть об
участи первобытных народов, недостаточно указать, что там скверно соблюдается гигиена, что не
обеспечена безопасность. Только индивид компетентен в оценке своего счастья: он счастлив, если
чувствует себя таким. Но "от обитателя Огненной Земли до готтентота человек в естественном
состоянии живет довольный собой и своей участью". Как редко это довольство в Европе! Эти
факты объясняют, почему один опытный человек мог сказать: "Бывают положения, когда
мыслящий человек чувствует себя ниже того, кого воспитала одна природа, когда он себя
спрашивает, стоят ли его самые твердые убеждения больше, чем узкие, но милые сердцу
предрассудки".
Но вот более объективное доказательство. Единственный опытный факт, доказывающий, что
жизнь вообще хороша, - это то, что громадное большинство людей предпочитает ее смерти. Для
этого необходимо, чтобы в среднем счастье брало верх над несчастьем. Если бы отношение было
обратным, то непонятно было бы, откуда появляется привязанность людей к жизни, а особенно как
она может продолжаться, постоянно разрушаемая фактами. Правда, пессимисты объясняют это
явление иллюзиями надежды. По их мнению, если мы, несмотря на разочарования опыта, еще
держимся за жизнь, то потому, что мы ошибочно надеемся, будто будущее выкупит прошедшее.
Но даже если допустить, что надежда достаточно объясняет любовь к жизни, она не объясняется
сама собой. Она не свалилась чудом с неба, но, как и всякое чувство, должна была образоваться
под действием фактов. Значит, если люди научились надеяться, если под ударами несчастья они
привыкли обращать свои взоры к будущему и ожидать от него вознаграждения за их теперешние
страдания, то потому, что они заметили, что эти вознаграждения часты, что человеческий
организм слишком гибок и вынослив, чтобы быть легко сраженным, что моменты, когда одолевало
несчастье, были редкиичтовообщевконцеконцов равновесие восстанавливалось. Следовательно,
какова бы ни была роль надежды в генезисе инстинкта самосохранения, этот последний
представляет убедительное свидетельство относительной ценности жизни. На этом же основании
там, где он утрачивает свою энергию или свою распространенность, можно быть уверенным, что
жизнь сама теряет свою прелесть, что зло увеличивается, потому ли, что умножаются причины
страдания, или потому, что уменьшается сила сопротивления индивидов. Если бы, таким образом,
мы обладали объективным и доступным измерению фактом, выражающим изменения
интенсивности этого чувства в различных обществах, то мы могли бы вместе с тем измерять
изменения среднего несчастья в тех же обществах. Этот факт - число самоубийств. Подобно тому
как редкость добровольных смертей в первобытных обществах - лучшее доказательство
могущества и универсальности инстинкта самосохранения, факт увеличения их количества
доказывает, что он теряет почву.
Самоубийство появляется только с цивилизацией. Оно очень редко в низших обществах; по
крайней мере единственный вид его, который в них постоянно наблюдают, содержит особые
черты, делающие из него специфический тип, имеющий другое значение. Это акт не отчаяния, а
самоотречения. Если у древних датчан, кельтов, фракийцев старик, доживший до престарелого
возраста, кончал с собой, то потому, что его долг - освободить своих сотоварищей от бесполезного
рта. Если вдова индуса не переживает своего мужа, а галл - вождя клана, если буддист бросается
под колеса колесницы, везущей его идола, то потому, что моральные или религиозные
предписания принуждают их к этому. Во всех этих случаях человек убивает себя не потому, что он
считает жизнь дурной, но потому, что идеал его требует этой жертвы. Эти случаи добровольной
смерти в такой же мере могут считаться самоубийствами в обычном смысле слова, как смерть
солдата или медика, которые сознательно подвергают себя гибели, чтобы исполнить свой долг.
Наоборот, настоящее самоубийство,самоубийство печальное, находится в эндемическом
состоянии у цивилизованных народов. Оно распределяется даже географически, как и
цивилизация. На картах самоубийств видно, что вся центральная область Европы занята
обширным мрачным пятном, которое расположено между 47 и 57 градусами широты и между 20 и
40 градусами долготы. Это излюбленное место самоубийства; по выражению Морзелли, это
суицидогенная зона Европы. Именно здесь находятся страны, где научная, художественная,
экономическая деятельность достигли максимума; это Германия и Франция. Наоборот, Испания,
Португалия, Россия, южнославянские народы относительно не затронуты. Италия, возникшая
недавно, еще несколько защищена, но она теряет свой иммунитет по мере того, как прогрессирует.
Одна Англия составляет исключение; но мы еще мало знаем о точной степени ее готовности к
самоубийству. Внутри каждой страны мы констатируем ту же связь. Повсюду самоубийство
свирепствует в городах сильнее, чем в деревнях. Цивилизация концентрируется в больших
городах; самоубийство тоже. В нем даже видели иногда своего рода заразную болезнь, имеющую
очагом распространения столицы и крупные города, откуда они распространяются по всей стране.
Наконец, во всей Европе, исключая Норвегию, число самоубийств постоянно возрастает в течение
целого века. По одному вычислению оно увеличилось втрое с 1821 по 1880 г. Ход цивилизации не
может быть измерен с той же точностью, но известно, каким быстрым он был за это время.
Можно было бы увеличить число доказательств. Различные классы населения доставляют для
самоубийства контингент пропорционально степени их цивилизованности. Повсюду свободные
профессии поражены более других, а земледелие наиболее пощажено. То же самое и с полами.
Женщина менее, чем мужчина, втянута в движение цивилизации; она меньше участвует в нем и
извлекает из него меньше выгоды. Она более напоминает некоторые черты первобытных натур,
поэтому она убивает себя вчетверо реже мужчины.
Но, возразят нам, если восходящее движение самоубийств указывает, что несчастье
прогрессирует в некоторых пунктах, то не возможно ли, что в то же время счастье увеличивается в
других? В этом случае положительное приращение, может быть, могло бы возместить нехватки в
другом месте. Так, в некоторых обществах число бедняков увеличивается. Оно концентрируется
только в меньшем числе рук.
Но эта гипотеза мало применима к нашей цивилизации. Ибо, предполагая, что существует
подобное возмещение, из этого можно было бы вывести только то, что среднее счастье осталось
почти неизменным, или же если оно увеличилось, то на весьма незначительную величину,
которая, не будучи пропорциональна величине усилия, затраченного на прогресс, не могла бы
объяснить его. Но и сама гипотеза не имеет основания.
Действительно, когда говорят об обществе, что оно более или менее счастливо по сравнению с
другим, то говорят о среднем счастье, т. е. о том, которым наслаждаются члены этого общества в
среднем. Так как они находятся в одинаковых условиях существования, поскольку подвержены
действию одной и той же социальной и физической среды, то непременно существует
известныйобщий для нихспособсуществованияи, следовательно, общий способ быть счастливым.
Если из индивидуального счастья вычесть все то, что происходит от индивидуальных и местных
причин, и оставить только продукт общих причин, то полученный таким образом остаток
составляет именно то, что мы называем средним счастьем. Это, следовательно, величина
абстрактная, но абсолютно единственная, не могущая изменяться в двух противоположных
направлениях одновременно. Она может возрастать или уменьшаться, но невозможно, чтобы она
одновременно и возрастала и уменьшалась. Она имеет то же единство и ту же реальность, что
средний тип общества, средний человек Кетле, ибо она представляет счастье, которым, как
считается, пользуется это идеальное существо. Следовательно, подобно тому как он не может
одновременно стать большим и меньшим, более нравственным и менее нравственным, он не
может также в одно время стать и счастливее и несчастнее.
Но причины, от которых зависит увеличение числа самоубийств у цивилизованных народов, имеют
некоторые общие черты. Действительно, самоубийства не происходят в отдельных местах, в
некоторых частях общества, обходя другие; их наблюдают повсюду. В одних странах восходящее
их движение быстрее, в других - медленнее, но оно существует повсюду без исключения.
Земледельческие области менее подвержены самоубийству, чем промышленные, но
доставляемый ими контингент все возрастает. Мы, стало быть, имеем дело с явлением,
связанным не с какими-то местными и особыми обстоятельствами, но с общим состоянием
социальной среды. Это состояниепо-разномуотражаетсяотдельнымисредами (провинции,
профессии, религиозные исповедания и т. д.); поэтому его действие не везде даст себя знать с
одинаковой интенсивностью; но природа его от этого не изменяется.
Это значит, что счастье,орегрессе которого свидетельствует развитие самоубийств, есть среднее
счастье. Возрастающее число добровольных смертейне только доказывает, что имеется большое
число индивидов, слишком несчастных, чтобы выносить жизнь, - это ничего бы не говорило о
других, составляющих, однако, большинство, - но что общее счастье общества уменьшается.
Следовательно, так как это счастье не может увеличиваться и уменьшаться одновременно, то
увеличение его невозможно, раз увеличиваются самоубийства; другими словами, дефицит,
существование которого они обнаруживают, не возмещается ничем. Причины, от которых они
зависят, только часть своей энергии расходуют в форме самоубийств; оказываемое ими влияние
гораздо обширнее. Там, где они не приводят человека к самоубийству, подавляя окончательно
счастье, там они по меньшей мере сокращают в различных пропорциях нормальный избыток
удовольствий над страданиями. Конечно, благодаря особой комбинации обстоятельств, может
случиться, что в известных случаях их действие нейтрализуется, делая даже возможным
приращение счастья; но эти случайные и частные изменения не влияют на социальное счастье.
Какой статистик, впрочем, не увидит в росте общей смертности в определенном обществе
признаки ослабления общественного здоровья?
Значит ли это, что нужно приписать самому прогрессу и составляющему его условие разделению
труда эти грустные результаты? Это обескураживающее заключение не вытекает с
необходимостью из предыдущих фактов. Наоборот, весьма вероятно, что оба эти разряда фактов
просто сопутствуют друг другу. Но это сопутствие достаточно доказывает, что прогресс не
особенно увеличивает наше счастье, так как последнее уменьшается - и даже в весьма серьезных
размерах - в то самое время, когда разделение труда развивается с неведомой до сих пор
энергией и быстротой. Если нет основания допускать, что оно уменьшило нашу способность к
наслаждению, то тем более невозможно думать, что оно увеличило ее.
В конечном счете все, что мы сказали, есть только частное применение той общей истины, что
удовольствие, как и страдание, явление главным образом относительное. Нет абсолютного,
определяемого объективно счастья, к которому люди приближаются по мере того, как
прогрессируют. Но, подобно тому как, по словам Паскаля, счастье мужчины не то же, что счастье
женщины, счастье низших обществ не может быть нашим, и наоборот. Однако одно не больше
другого. Относительную интенсивность его можно измерять только той силой, с которой оно
привязывает нас к жизни вообще и нашему образу жизни в частности. Но самые первобытные
народы столь же привязаны к существованию, и в частности к своему, как мы к своему. Они даже
менее легко отказываются от него. Итак, но никакого пропорционального отношения между
изменением счастья и прогрессом разделения труда.
Это положение весьма важно. Из него следует, что для объяснения превращений, испытанных
обществами, не нужно выяснять, какое влияние они оказывают на счастье людей, так как не это
влияние вызвало их. Социальная наука должна решительно отказаться от тех утилитарных
сравнений, которыми она слишком часто пользовалась. Кроме того, такие соображения по
необходимости субъективны, ибо всякий раз, когда сравнивают удовольствия или интересы, то за
неимением объективного критерия невозможно не бросить на весы свои собственные мнения и
вкусы и не выдавать за научную истину то, что является только личным чувством. Это принцип,
который уже Конт сформулировал весьма ясно. "По существу, относительный дух, - говорит он, - в
котором необходимо трактовать любые понятия положительной политики, должен сначала
заставить нас удалить, как тщетное и пустое, метафизическое рассуждение о приращении
человеческого счастья в различные эпохи цивилизации... Так как счастье каждого требует
достаточной гармонии между совокупностью развития различных его способностей и особой
системой обстоятельств, управляющих его жизнью, и так как, с другой стороны, такое равновесие
постоянно и самопроизвольно стремится к некоторой степени, то невозможно, говоря об
индивидуальном счастье, сравнить положительно каким-нибудь непосредственным чувством или
рациональным путем социальные ситуации, полное приближение к которым абсолютно
невозможно".
Ножеланиестатьсчастливее-единственный индивидуальный двигатель, могущий объяснить
прогресс; по удалении его не остается другого. На каком основании индивид сам по себе станет
вызывать изменения, постоянно требующие от него усилий, если он не извлекает из них большего
счастья? Следовательно, определяющие причины социальной эволюции находятся вне его, т. е. в
окружающей его среде. Если и он и общества изменяются, то потому, что изменяется эта среда. С
другой стороны, так как физическая среда относительно постоянна, то она не может объяснить
этот непрерывный ряд изменений. Поэтому исходные условия надо искать в социальной среде.
Происходящие в ней изменения вызывают те, через проходят общества и индивиды. Таково
методологическое правило, которое мы будем иметь случай применить и подтвердить в
дальнейшем.
III
Однако можно было бы спросить, не вызывают ли некоторыеизменения, которым подвергается
удовольствие (всилу уже самого факта длительности его существования), и самопроизвольные
изменения в человеке и нельзя ли объяснить таким образом прогресс разделения труда? Вот как
можно было бы представить это объяснение.
Если удовольствие не есть счастье, то, во всяком случае, оно элемент его. Но оно теряет свою
интенсивность от повторения; если же оно становится непрерывным, то совершенно исчезает.
Время может нарушить равновесие, которое стремится установиться, и создать новые условия
существования, к которым человек может приспособиться, только изменяясь. По мере того как мы
привыкаем к известному счастью, оно убегает от нас, и мы вынуждены пуститься в новые поиски,
чтобы его обнаружить. Нам нужно оживить это потухающее удовольствие более энергичными
возбуждениями, т. е. умножить или сделать интенсивнее те, которыми мы располагаем. Но это
возможно только тогда, когда труд становится более производительным и, следовательно, более
разделенным. Таким образом, всякий прогресс, осуществленный в науке, в искусстве, в
промышленности, вынуждает нас к новому прогрессу для того только, чтобы не потерять плоды
предыдущего. Значит, можнообъяснить развитие разделения труда игрою чистоиндивидуальных
факторов, не вводя никакой социальной причины. Словом, если мы специализируемся, то не для
приобретения новых удовольствий, но чтобы возместить разрушающее влияние, оказываемое
временем на приобретенные удовольствия.
Но как бы реальны ни были эти изменения удовольствия, они не могут играть той роли, которую
им приписывают. Действительно, они происходят повсюду, где есть удовольствие, т.е. повсюду,
где имеются люди. Нет общества, к которому не приложимэтот психологический закон, но есть
такие общества, в которыхразделение труда не прогрессирует. Мы видели действительно, что
весьма большое число первобытных народов живет внеподвижном состоянии, из которого они
даже недумают выйти. Они не стремятся ни к чему новому. Однако их счастье подчинено общему
закону. Точно так же обстоит дело с деревней у цивилизованных народов. Разделение труда
прогрессирует тут очень медленно и склонность к изменениям весьма слаба. Наконец, внутри
одного и того же общества разделение труда развивается более или менее быстро в разные
эпохи; влияние же времени на удовольствие всегда одно и то же. Значит, не оно вызывает
развитие.
Действительно, непонятно, как бы оно могло иметь такой результат. Невозможно восстановить
равновесие, уничтоженное временем, и удержать счастье на постоянном уровне без усилий, тем
более тягостных, чем более мы приближаемся к высшему пределу удовольствия; ибо в области,
близкой к максимальному пункту, приращения, получаемые удовольствием, все ниже и ниже
приращений соответствующего раздражения. Нужно больше работать за то же вознаграждение.
Что выигрывают с одной стороны, то теряют - с другой, и избегают потери только путем новых
издержек. Следовательно, чтобы эта операция была выгодна, нужно по крайней мере, чтобы
потеря эта. была важна, а потребность возместить ее - очень сильна.
Но в действительности она имеет только весьма посредственную энергию, так как повторение не
отнимает ничего существенного у удовольствия. Не надо, в самом деле, смешивать прелесть
разнообразия с прелестью новизны. Первое -необходимое условие удовольствия, так как
непрерывное наслаждение исчезает или превращается в страдание. Но время само по себе ire
уничтожает разнообразия; необходима к этому еще непрерывность. Состояние, повторяющееся
часто, но с перерывами, может оставаться приятным, ибо если непрерывность разрушает
удовольствие, то или потому, что она делает его бессознательным, или потому, что выполнение
всякой функции требует издержек, которые, продолжаясь непрерывно, истощают организм и
становятся болезненными. Значит, если действие, будучи привычным, повторяется только через
достаточно большие промежутки времени, оно все-таки будет ощущаться, и произведенные
расходы смогут быть возмещены за это время. Вот почему здоровый взрослый человек всегда
испытывает одинаковое удовольствие, когда пьет, ест, спит, хотя он это делает каждый день. То
же происходит и с духовными потребностями, которые так же периодичны, как и психические
функции, которым они соответствуют. Удовольствия, доставляемые нам музыкой, искусством,
наукой, сохраняются в целостности, лишь бы они чередовались.
Если непрерывность и может нечто, чего не может повторение, то она все же не внушает нам
потребности в новых и непредвиденных возбуждениях. Ибо если онацеликом уничтожает сознание
приятного состояния, то мы не можем заметить, что удовольствие, которое было связано с
последним, также одновременно исчезло; оно, кроме того, заменяется тем общим ощущением
благополучия, которое сопровождает регулярное выполнение функций, непрерывных в
нормальном состоянии, и которое имеет не меньшую цену. Поэтому мы ни о чем не сожалеем. Кто
из нас имел когда-либо желание чувствовать биение своего сердца или функционирование
легких? Если же, наоборот, имеется страдание, то мы просто стремимся к состоянию, которое
отличается от причиняющего нам боль. Но, чтобы прекратить это страдание, нет необходимости в
особых ухищрениях. Известный предмет, к которому мы обыкновенно равнодушны, может в этом
случае причинить нам большое удовольствие, если он составляет контраст с тем, что вызывает в
нас страдание. Следовательно, в способе, каким время затрагивает основной элемент
удовольствия, нет ничего, что могло бы побудить нас к какому-нибудь прогрессу. Правда, не так
обстоит дело с новизной, привлекательность которой непродолжительна. Но если она и
доставляет больше свежести удовольствию, то она не создает его. Это только второстепенное и
преходящее качество, без которого оно может отлично существовать, хотя рискует быть тогда
менее приятным. Поэтому, когда новизна исчезает, происходящая от этого пустота не слишком
чувствительна, а потребность ее заполнить не очень интенсивна.
Интенсивность ее уменьшает еще то, что она нейтрализуется противоположным, более сильным и
более укоренившимся в нас чувством, а именно - потребностью устойчивости в наших
наслаждениях и регулярности в наших удовольствиях. Мы любим перемену, но и то же время
привязываемся к тому, что любим, и не можем без боли расстаться с ним. Кроме того, это
необходимо для поддержания жизни, ибо если она невозможна без перемены, если гибкость ее
увеличивается вместе со сложностью, то прежде всего, однако, она представляет собой целую
систему устойчивых и регулярных функций. Есть, правда, индивиды, у которых потребность
новизны достигает исключительной интенсивности. Ничто из существующего не удовлетворяет их;
они жаждут невозможных вещей; они хотели бы установить новую действительность на месте
имеющейся. Но эти неисправимые недовольные - больные, и патологический характер этого
случая только подтверждает сказанное нами.
Наконец, не нужно терять из виду, что эта потребность по природе своей весьма неопределенна.
Она нас не привязывает ни к чему определенному, так как это потребность в чем-то, чего нет. Она,
стало быть, только наполовину сформирована; ибо полная потребность включает два элемента:
напряжение воли и определенный объект. Поскольку объект не дан извне, то он не может иметь
другой действительности, кроме приданной ему воображением. Этот процесс - наполовину из
области представлений. Он состоит, скорее, в комбинациях образов, в своего рода внутренней
поэзии, чем в действительном движении воли. Он нас не заставляет выйти из самих себя; он
только внутреннее возбуждение, которое ищет путь наружу, но еще не нашло его. Мы мечтаем о
новых ощущениях, но это -неопределенное стремление, исчезающее, не найдя воплощения.
Следовательно, даже там, где оно наиболее энергично, оно не может иметь силы твердых и
определенных потребностей, которые, постоянно устремляя волю в одном и том же направлении и
по проложенным путям, стимулируют ее тем повелительнее, чем менее оставляют места
колебаниям, обсуждениям.
Невозможно допустить, что прогресс - это только следствие скуки. Эта периодическая и в чем-то
непрерывная переплавка человеческой природы была делом трудным, осуществлявшимся в
муках. Невозможно, чтобы человечество вынесло столько страданий единственно с целью иметь
возможность несколько разнообразить свои удовольствия и сохранить их первоначальную
свежесть.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Теперь мы можем разрешить практическую задачу, которую мы перед собой поставили в начале
этого труда.
Если есть правило поведения, моральный характер которого неоспорим, так это то, которое
повелевает нам осуществить в себе существенные черты коллективного типа. Оно достигает
максимальной строгости в низших обществах. Там первая обязанность - это походить на всех, не
иметь ничего личного ни в верованиях, ни в обычаях. В более развитых обществах требуемые
сходства менее многочисленны; однако, как мы видели, и здесь есть такие сходства, отсутствие
которых представляет собой моральный проступок. Преступление здесь имеет, без сомнения,
меньшее число различных категорий; но теперь, как и прежде, если преступник - предмет
осуждения, то потому, что он не подобен нам. Точно так же на низшей ступени просто
безнравственные и запрещенные поступки суть те, которые свидетельствуют о несходствах менее
глубоких, хотя и также серьезных. Впрочем, разве - не то же самое правило выражает
общепринятая нравственность, хотя и несколько иным языком, когда она повелевает человеку
быть человеком в полном смысле слова, т. е. иметь все идеи и чувства, составляющие
человеческое сознание? Конечно, если понимать эту формулу буквально, то человек, которым она
нам предписывает быть, это человек вообще, а не человек такого-то и такого-то социального типа.
Но в действительности это человеческое сознание, которое мы должны полностью осуществить в
себе, есть не что иное, как коллективное сознание группы, к которой мы принадлежим. Из чего, в
самом деле, может оно состоять, как не из идей и чувств, к которым мы более всего привязаны?
Где будем мы искать черты нашей модели, как не в нас и вокруг нас? Если мы думаем, что этот
коллективный идеал есть идеал всего человечества, то это потому, что он стал довольно общим и
абстрактным, чтобы оказаться подходящим ко всем людям без различия. Но на деле каждый
народ создает себе из этого так называемою человеческою типа частное представление,
зависящее от его собственного темперамента. Каждый представляет его себе по своему образу.
Даже моралист, воображающий, что он в состоянии силой мысли избавиться от влияния
окружающих идей, не сможет достигнуть этого, ибо он проникнут ими насквозь, и, что бы он ни
делал,: именно их он найдет в результате своих дедукций. Вот почему всякий народ имеет свою
школу моральной философии, зависящую от его характера.
С другой стороны, мы показали, что это правило имеет функцией предупредить всякое потрясение
общего сознания и, следовательно, социальной солидарности и что оно может исполнить эту роль
только тогда, когда оно обладает- моральным характером. Если оскорбления наиболее
фундаментальных коллективных чувств будут терпимы, то общество неизбежно подвергнется
дезинтеграции; необходимо, чтобы с ними боролись посредством той особенно энергичной
реакции, которая связана с моральными правилами.
Нообратноеправило,повелевающеенам специализироваться, имеет ту же самую функцию. Оно
также необходимо для сплоченности обществ, по крайней мере начиная с известного момента их
эволюции. Без сомнения, обусловленная им солидарность отличается от предыдущей; но если
она и иная, то все же не менее необходимая. Высшие общества могут удерживаться в состоянии
равновесия, только если труд в них разделен; притяжения подобною подобным все менее
достаточно для достижения этого результата. Если, стало быть, моральный характер для первою
из этих правил необходим, чтобы оно могло играть свою роль, то он не менее необходим и для
второго. Оба они отвечают одной и той же социальной потребности и различаются только
способом удовлетворения ее, потому что самые условия существования обществ тоже различны.
Следовательно, не вдаваясь в спекулятивные соображения о первооснове этики, мы можем
заключить о моральной ценности одного по ценности другого. Если с некоторых точек зрения
между ними существует настоящий антагонизм, то не потому, что они служат различным целям, но
потому, наоборот, что они ведут к одной цели, но противоположнымипутями. Следовательно, нет
необходимости ни выбирать между ними раз навсегда, ни осуждать одно во имя другого; нужно в
каждый исторический момент уделять каждому подобающее ему место.
Вероятно, можно позволить себе дальнейшее обобщение.
Предмет нашего исследования заставил нас классифицировать моральные правила и обозреть
главные их виды. Благодаря этому мы теперь в состоянии составить себе представление или, по
крайней мере, строить предположение не только о внешнем признаке моральных правил, но и о
внутренней черте, общей всем им и могущей служить для их определения. Мы разделили их на
два рода: правила с репрессивной санкцией - как диффузивной, так и организованной - и правила
с реститутивной санкцией. Мы видели, что первые выражают условия той солидарности sui
generis, которая вытекает из сходств и которой мы дали название механической; вторые выражают
условия отрицательной и органической солидарности. Мы можем, таким образом, сказать вообще,
что характерная черта моральных правил заключается в том, что они выражают основные условия
социальной солидарности. Право и нравственность - это совокупность уз, привязывающих нас друг
к другу и к обществу, создающих из массы индивидов единый связный агрегат. Морально, можно
сказать, все то, что служит источником солидарности, все, что заставляет человека считаться
сдругими,регулироватьсвоидвижениянетолько эгоистическими побуждениями. И нравственность
тем прочнее, чем сильнее и многочисленнее эти узы. Неточно, очевидно, определять се (как это
часто делали) через свободу; она состоит скорее в состоянии зависимости. Она не только не
служит освобождению индивида, выделению его из окружающей среды, но, наоборот, имеет
существенной функцией сделать из него неотъемлемую часть целого и, следовательно, отнять у
него кое-что из свободы его действий.
Иногда встречаются, правда,умы, не лишенные благородства, которые, однако, находят
нестерпимой мысль об этой зависимости. Но они не замечают источников, откуда вытекает их
собственная нравственность, так как эти источники слишком глубоки. Сознание - плохой судья
того, что происходит в глубине бытия, потому что оно туда не проникает.
Общество, стало быть, не чуждый, как часто думали, нравственности или же имеющий на нее
только второстепенное влияние фактор. Наоборот, оно - необходимое условие ее. Ононепростая
сумма индивидов, которые приносят, вступая в него, какую-то внутреннюю нравственность;
человек моральное существо только потому, что он живет в обществе, ибо нравственность состоит
в том, чтобы быть солидарным с группой, и она изменяется вместе с этой солидарностью. Пусть
исчезнет социальная жизнь, и тотчас же, не имея точки опоры, исчезнет жизнь моральная.
Естественное состояние у философов XVIII в. если не безнравственно, то, по меньшей мере, не
нравственно; это признавал еще сам Руссо. Впрочем, мы вследствие этого не возвращаемся к
формуле, которая выражает нравственность как функцию общественной пользы. Общество, без
сомнения, не может существовать, если части его несолидарны; но солидарность - только одно из
условий его существования. Есть много других, которые не менее необходимы и неморальны.
Кроме того, может случиться, что в этой сети уз, составляющих нравственность, есть такие,
которые неполезны или имеют силу, непропорциональную степени их полезности. Таким образом,
понятие полезного не входит в качестве существенного элемента в наше определение.
Что касается того, что называется индивидуальной нравственностью, то, если под этим понимать
совокупность обязанностей, одновременно субъектом и объектом которых был бы индивид,
обязанностей, которые связывали бы его только с самим собой и которые, следовательно,
существовали бы даже тогда, когда он был бы, один, - это абстрактная концепция, не
соответствующая ничему в действительности. Нравственность во всех своих степенях встречается
только в общественном состоянии и изменяется только как функция социальных условий.
Спрашивать себя, чем бы она могла быть, если бы общество не существовало, значило бы выйти
из области фактов и вступить в область неосновательных гипотез и фантазий, которые
невозможно проверить. Обязанности индивида по отношению к самому себе суть в
действительности обязанности по отношению к обществу; они соответствуют известным
коллективным чувствам, которые не позволено более оскорблять, составляют ли оскорбитель и
оскорбленный одно или два различных лица. Теперь; например, во всех здоровых сознаниях
существует очень живое чувство уважения человеческому достоинству, чувство, с которым мы
должны сообразовывать наше поведение как в наших отношениях с самим собой, так и в
отношениях с другими; и этом и заключается вся сущность так называемой индивидуальной
нравственности. Всякий нарушающий ее поступок порицается даже тогда, когда преступник и его
жертва составляют одно лицо. Вот почему, согласно кантовской формуле, мы должны уважать
человеческую личность повсюду, где она встречается, т. е. как у себя, так и у себе подобных.
Чувство, объектом которого она является, в одном случае оскорбленоне менее, чем в другом.
Разделение труда не только содержит в себе черту, по которой мы определяем нравственность;
оно стремится вес более и более стать существенным условием социальной солидарности. По
мере продолжения в процессе эволюции ослабляются узы, связывающие индивида с его семьей, с
родной землей, с завещанными прошлым традициями, с коллективными обычаями группы.
Становясь более подвижным, он легче меняет среду, покидает родных, с тем чтобы жить в другом
месте более автономной жизнью, более самостоятельно формирует свои идеи и чувства. Без
сомнения, от этого не исчезает всякое общее сознание; всегда остается, по крайней мере, тот
культ личности, индивидуального достоинства, о котором мы сейчас говорили и который теперь
является единственным объединяющим центром стольких умов. Но как мало этого, особенно
когда думаешь о все возрастающем объеме социальной жизни и вследствие этого индивидуальных сознании! Ибо так как они становятся объемистее, так как интеллект становится
богаче, деятельность разнообразнее, то, чтобы нравственность стала постоянной, т. е. чтобы
индивид остался прикрепленным к группе с силой, хотя бы равной прежней, необходимо, чтобы
связывающие его с ней узы стали сильнее и многочисленнее. Значит, если бы не образовалось
других уз, помимо тех, которые происходят от сходств, то исчезновение сегментарного типа
сопровождалось бы регулярным понижением уровня нравственности. Человек бы не испытывал
достаточного умеряющего воздействия; он не чувствовал бы более вокруг себя и над собой того
здорового давления общества, которое умеряет его эгоизм и делает из него нравственное
существо. Вот что создает моральную ценность разделения труда. Благодаря ему индивид
начинает сознавать свое состояние зависимости по отношению к обществу; именно от него
происходят сдерживающие и ограничивающие его силы. Словом, так как разделение труда
становится важным источником социальной солидарности, то оно вместе с тем становится
основанием морального порядка.
Можно, стало быть, в буквальном смысле сказать, что в высших обществах обязанность состоит
не в том, чтоб расширять нашу деятельность, но в том, чтобы концентрировать и
специализировать ее. Мы должны ограничить свой горизонт, выбрать определенное занятие и
отдаться ему целиком, вместо того чтобы делать из своего существа какое-то законченное,
совершенное произведение искусства, которое извлекает всю свою ценность из самого себя, а не
из оказываемых им услуг. Наконец, эта специализация должна быть продвинута тем далее, чем к
более высокому виду принадлежит общество. И другого предела ей поставить нельзя. Без
сомнения, мы должны также работать для того, чтобы осуществить в себе коллективный тип,
поскольку он существует. Есть общие чувства, идеи, без которых, как говорится, человек не
человек. Правило, повелевающее нам специализироваться, остается ограниченным
противоположным правилом. Наше заключение состоит не в том, что хорошо продвигать
специализацию, насколько только это возможно, но насколько это необходимо. Что касается
относительной доли каждой из этих противоположных обязанностей, то они определяются опытом
и не могут быть вычислены a priori. Для нас было достаточно показать, что вторая не отличается
по природе от первой, что она так же моральна и что, кроме того, эта обязанность становится все
важней и настоятельней, потому что общие качества, о которых шла речь; все менее способны
социализировать индивида.
Не без основания, значит,общественное мнение испытывает все более явную антипатию к
дилетанту и даже к тем людям, которые, увлекаясь исключительно общим культурным развитием,
не хотят отдаваться целиком какому-нибудь профессиональному занятию. Действительно, они
слабо связаны с обществом, или, если угодно, общество мало привязывает их; они ускользают от
него, и именно потому, что они не чувствуют его ни с должной живостью, и с должным
постоянством. Они не сознают всех обязанностей, которые возлагает на них их положение
социальных существ. Так как общий идеал, к которому они привязаны, по вышеизложенным
основаниям носит формальный и неопределенный характер, то он не может далеко вывести их из
них самих. Когда не имеешь определенной цели, не многим дорожишь и, следовательно, не
намного можешь подняться над более или менее утонченным эгоизмом. Наоборот, тот, кто
отдался определенному занятию, каждое мгновение слышит зов общей солидарности, исходящий
от тысячи обязанностей профессиональной морали.
Но разве разделение труда, делая из каждого из нас неполное существо, не влечет за собою
умаления индивидуальной личности? Вот упрек, часто ему адресуемый.
Заметим прежде всего, что трудно понять, почему сообразнее с логикой человеческой природы
развиваться вширь, а не вглубь. Почему более обширная, но более разбросанная деятельность
выше деятельности более концентрированной, но ограниченной? Почему достойнее быть полным
и посредственным, чем жить более специальной, но более интенсивной жизнью, особенно если у
нас есть возможность найти то, что мы таким образом теряем благодаря ассоциации с другими
существами, обладающими тем, чего нам недостает, и дополняющими нас? Исходя из принципа,
что человек должен осуществить свое, как говорит Аристотель. Но эта природа не остается
постоянной в различные моменты истории; она изменяется вместе с обществами. У низших
народов собственно человеческое действие - это походить на своих товарищей, осуществлять в
себе все черты коллективного типа, который тогда еще более, чем теперь, смешивают с
человеческим типом. Но в более развитых обществах его природа в значительной мере - это быть
органом общества и его подлинное действие, следовательно, это играть свою роль органа.
Более того: индивидуальная личность не только не уменьшается благодаря прогрессу
специализации, но развивается вместе с разделением труда.
Действительно, быть личностью - это значит быть самостоятельным источником действия.
Человек приобретает это качество только постольку, поскольку в нем есть нечто, принадлежащее
лично ему и индивидуализирующее его, поскольку он - более чем простое воплощение родового
типа его расы и группы. Скажут, что во всяком случае он одарен свободной волей и что этого
достаточно для основания его личности. Но, как бы дело ни обстояло с этой свободой, предметом
стольких споров, не этот метафизический, безличный, неизменный атрибут может служить
единственной основой конкретной; эмпирической и изменчивой личности индивида.
Последняя не может быть установлена абстрактной властью выбирать между двумя
противоположностями; нужно еще, чтоб эта способность проявлялась в целях и мотивах,
свойственных именно действующему лицу. Другими словами, необходимо, чтобы сами материалы
сознания имели личностный характер. Но мы видели во второй книге этого сочинения, что такой
результат происходит прогрессивно, по мере того как прогрессирует само разделение труда.
Исчезновение сегментарного типа, обусловливал большую специализацию, выделяет в то же
время отчасти индивидуальное сознание из поддерживающей его органической среды и
облекающей его социальной среды, и вследствие этого двойного освобождения индивид все
более
становится
независимымфакторомсвоегособственного
поведения.Разделение
трудасамоспособствует этому освобождению, ибо индивидуальные натуры, специализируясь,
становятся сложнее и в силу этого отчасти избавлены от коллективного воздействия и от
наследственных влияний, которые могут действовать только на простые и общие вещи.
Только благодаря какой-то иллюзии можно было думать, что личность была более цельной до
проникновения в нее разделения труда. Без .сомнения, рассматривая с внешней стороны
разнообразие охватываемых тогда индивидом занятий, можно подумать, что он развивается более
свободным и полным образом. Но в действительности эта демонстрируемая им деятельность - не
его деятельность. Это общество, раса, действующая в нем и через него; он только посредник,
через которого они осуществляются. Его свобода только кажущаяся, а его личность заимствована.
Так как жизнь этих обществ в некоторых отношениях менее регулярна, то думают, что
оригинальные таланты могут проявляться там легче, что всякому легче следовать собственным
вкусам, что более широкое место оставлено для свободной фантазии. Но это значит забывать, что
личные чувства тогда весьма редки. Если движущие силы, управляющие поведением, не
возвращаются с той же периодичностью, как теперь, то тем не менее они коллективны,
следовательно, безличны, и то же самое с внушаемыми ими действиями. С другой стороны, мы
выше показали, как деятельность становится богаче и интенсивнее, по мере того как она
специализируется.
Таким образом, прогресс индивидуальной личности и прогресс разделения труда зависят от одной
и той же причины. Невозможно хотеть одного, не желая другого. Но никто теперь не оспаривает
повелительного характераправила, приказывающего нам быть - быть все более и более личностью.
Еще одно последнее соображение покажет, насколько разделение труда связано со всей
нашейморальной жизнью.
Давно уже люди лелеют мечту об осуществлении наконец на деле идеала человеческого
братства. Народы взывают к состоянию, когда война не будет законом международных отношений,
когда отношения между обществами будут мирно регулироваться, как регулируются уже
отношения индивидов между собой, когда все люди будут сотрудничать в одном деле и
житьоднойжизнью.Хотяэтистремленияотчасти нейтрализуются другими, направленными на то
отдельное общество, часть которого мы составляем, тем не менее они весьма живы и все более и
более усиливаются. Но они могут быть удовлетворены только тогда, когда все люди образуют
одно общество, подчиненное одним законам. Точно так, как частные конфликты могут
сдерживаться только регулирующим действием общества, заключающеговсебеиндивидов,так и
интерсоциальные конфликты могут сдерживаться только регулирующим действием одного
общества, заключающего внутри себя все другие. Единственная сила, способная умерить
индивидуальный эгоизм, - это сила группы; единственная сила, способная умерять эгоизм групп, это сила другой охватывающей их группы.
Если поставить задачу в таком виде, то нужно признаться, что этот идеал еще далек от своего
полного осуществления, ибо имеется слишком много интеллектуальных и моральных различий
между социальными типами, сосуществующими на земле, чтоб они могли жить по-братски внутри
одного общества. Но зато возможно соединение обществ одного и того же вида, и в этом
направлении, по-видимому, движется наша эволюция. Мы уже видели, что над европейскими
народами стремится образоваться самопроизвольным движением европейское общество,
обладающее отныне некоторым самосознанием и первоначальной организацией. Если
образование единого человеческого общества вообще невозможно (что, однако, не доказано), то,
по крайней мере, образование все более обширных обществ бесконечно приближает нас к цели.
Этот факт, впрочем, ни в чем не противоречит данному нами определению нравственности, так
как, если мы связаны с человечеством и должны быть с ним связаны, то потому, что оно общество, которое находится в процессе самореализации и с которым мы солидарны.
Но мы знаем, что более обширные общества не могут формироваться без развития разделения
труда, ибо они не могут удерживаться в равновесии без большей специализации функций; но и
одного увеличения числа конкурентов было бы достаточно; чтобы произвести механически этот
результат; и это тем более, что приращение объема обычно не совершается без приращения
плотности. Можно, стало быть, сформулировать следующее положение: идеал человеческого
братства может осуществляться только в той мере, в какой прогрессирует разделение труда.
Нужно сделать выбор: или отказаться от своей мечты, или мы откажемся далее сужать свою
деятельность, или же продолжать ее осуществление, но при указанном нами условии.
Но если разделение труда производит солидарность, то не потому только, что оно делает из
каждого индивида обменщика (echangiste), как говорят экономисты, а потому, что создает между
людьми целую систему прав и обязанностей, надолго связывающих их друг с другом. Точно так
же, как социальные сходства дают начало праву и нравственности, защищающим их, разделение
труда дает начало правилам, обеспечивающим мирное и регулярное сотрудничество разделенных
функций. Если экономисты думали,чтоонопорождаетдостаточную солидарность, каким бы образом
она ни совершалась, и если, следовательно, они утверждали, что человеческие общества могут и
должны распадаться на чисто экономические ассоциации, то это потому, что они считали, будто
оно затрагивает только индивидуальные и временные интересы. По этой теории, следовательно,
только индивиды правомочны судить о конфликтующих интересах и о способе, каким они должны
уравновешиваться, т. е. именно они правомочны определять условия, при которых должен
происходить обмен. А так как эти интересы находятся в беспрерывном становлении, то, ни для
какой постоянной регламентации нет места. Но такая концепция во всех отношениях не
соответствует фактам. Разделение труда ставит друг против друга не индивидов, а социальные
функции. Но общество заинтересовано в деятельности последних: сообразно тому, сотрудничают
они правильно или нет, оно будет здоровым или больным. Его существование, таким образом,
зависит от них, и тем теснее, чем они более разделены. Вот почему оно не может оставить их в
состоянии неопределенности; да, впрочем, они определяются сами собой. Так образуются эти
правила, число которых возрастает по мере того, как труд разделяется, и отсутствие которых
делает органическую солидарность или невозможной, или несовершенной.
Но недостаточно, чтоб были правила, необходимо еще, чтоб они были справедливы, а для этого
необходимо, чтобы внешние условия конкуренции были равны. Если, с другой стороны, вспомнить,
что коллективное сознание все более и более сводится к культу индивида, то мы увидим, что
нравственность организованных обществ сравнительно с нравственностью сегментарных обществ
характеризуется тем, что она имеет нечто более человеческое, следовательно, более
рациональное. Она не связывает нашу деятельность с целями, которые прямо не затрагивают нас;
она не делает из нас служителей идеальных сил, по природе совершенно отличных от нашей силы
и следующих собственным путем, не занимаясь человеческими интересами. Она требует от нас
только быть гуманными и справедливыми к нам подобным, хорошо делать свое дело, работать
над тем, чтобы каждый был призван к функции, которую он может лучше всего исполнять, и
получал настоящую цену за свои усилия. Составляющие ее правила не имеют принудительной
силы, подавляющей всякое исследование; так как они сделаны для нас и, в известном случае,
нами, то мы более свободны по отношению к ним. Мы хотим понять их и меньше боимся их
изменять. Нужно, впрочем, остерегаться считать такой идеал недостаточно основательным под
предлогом, что он слишком земной и слишком достижимый. Идеал бывает выше не оттого, что он
трансцендентное, но оттого, что раскрывает перед нами более обширные перспективы. Важно,
чтобы он не парил над нами высоко, рискуя стать для нас чуждым, но открывал для нашей
деятельности достаточно обширное поприще, а пока до осуществления нашего идеала еще
далеко: Мы слишком хорошо чувствуем, какое это трудное дело - создать общество, где каждый
индивид будет занимать то место, которого он заслуживает, и будет вознаграждаться так, как он
заслуживает; где, следовательно, все будут сотрудничать для блага всех и каждого. Точно так же
одна нравственная система не выше другой оттого, что она повелевает более жестко и
авторитарно, оттого, что она избавлена от рефлексии. Несомненно, требуется, чтобы она
привязывала нас к чему-то иному, нежели мы сами, но она не обязательно должна привязывать
нас до такой степени, чтобы делать нас неподвижными.
Справедливо было сказано, что мораль, а под ней следует понимать не только учения, но и нравы,
испытывает опасный кризис. Предшествующее изложение может помочь нам понять природу и
причины этого болезненного состояния. За небольшой промежуток времени в структуре наших
обществ произошли глубокие изменения; они освободились от сегментарного типа со скоростью и
в масштабах, подобных которым нельзя найти в истории. Поэтому нравственность,
соответствующая этому типу, испытала регресс, но другая не развилась достаточно быстро,
чтобызаполнить пустоту, оставленную прежней нравственностью в наших сознаниях. Наша вера
поколеблена; традиция потеряла свою власть; индивидуальное суждение освободилось от
коллективного. Но, с другой стороны, у функций, разъединившихся в ходе переворота, еще не
было времени для взаимного приспособления, новая жизнь, как бы сразу вырвавшаяся наружу,
еще не смогла полностью организоваться, причем организоваться прежде всего так, чтобы
удовлетворить потребность в справедливости, овладевшую нашими сердцами. Если это так, то
лекарство от зла состоит не в том, чтобы стараться во что бы то ни стало воскресить традиции и
обычаи, которые, не отвечая более теперешним социальным условиям, смогут жить лишь
искусственной и кажущейся жизнью. Что необходимо - так это прекратить аномию, найти средства
заставить гармонически сотрудничать органы, которые еще сталкиваются в беспорядочных
движениях, внести в их отношения больше справедливости, все более ослабляя источник зла разного рода внешнее неравенство. Наше болезненное состояние не носит интеллектуального
характера, как иногда думают; оно зависит от более глубоких причин. Мы страдаем не потому, что
уже не знаем, на каком теоретическом понятии основывать нравственность, практиковавшуюся до
сих пор, но потому, что в некоторых своих элементах эта нравственность необратимо потрясена, а
та, которая нам необходима, находится еще в процессе формирования. Наше беспокойство
происходит не оттого, что критика ученых разрушила традиционное объяснение наших
обязанностей; следовательно, никакая новая система не сможет его рассеять. Но из того, что
некоторые из этих обязанностей не основаны на действительном положении вещей, следует
ослабление связи, которое будет исчезать только вместе с установлением и упрочением новой
дисциплины. Словом, наш первейший долг в настоящее время - создать себе нравственность.
Такое дело невозможно осуществить посредством импровизации в тиши кабинета; оно может
возникнуть только самопроизвольно, постепенно, под давлением внутренних причин, благодаря
которым оно становится необходимым. Рефлексия же может и должна послужить тому, чтобы
наметить цель, которую надо достигнуть. Именно это мы и попытались сделать.
Т. Парсонс
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОРИЕНТИРЫ
Системы действия и социальные системы
Мы рассматриваемсоциальныеподсистемыкак составную часть более общей системы действия,
другими составляющими которой являются культурные подсистемы, личностные подсистемы и
поведенческие организмы, — все это абстракции, аналитически вычленяемые из реального потока
социального взаимодействия. В нашем подходе три только что перечисленные подсистемы общей
системы действия трактуются по отношению к социальной подсистеме как компоненты ее
окружающей среды. Такое толкование не вполне обычно, особенно в том, что касается
представлений о личностных свойствах индивидов. Полностью обоснования такого подхода
представлены в других моих работах, здесь же для понимания последующего изложения важно
помнить, что ни социальная, ни личностная подсистемы не являют собой нечто реально
существующее.
Различение четырех указанных подсистем действия носит функциональный характер. Оно
проводится на основе четырех первичных функций, присущих, по нашим представлениям, любым
системам действия, — это функции воспроизводства образца, интеграции, целедостижения и
адаптации.
Первичная интегративная проблема любой системы действия состоит в координации
составляющих ее элементов, прежде всего человеческих индивидов, хотя в определенных целях в
качестве субъектов действия можно рассматривать и коллективы. Интегративная функция
приписывается здесь преимущественно социальной системе.
За культурной системой закрепляется в основном функция сохранения и воспроизводства
образца, равно как и творческого его преобразования. Если в социальных системах на первом
месте стоят проблемы социального взаимодействия, то культурные системы складываются вокруг
комплексов символических значений—кодов, на основе которых они структурируются, особых
сочетаний символов, в них используемых, условий их использования, сохранения и изменения как
частей систем действия.
Личностииндивида отводитсяглавным образом исполнение целедостиженческой функции.
Личностная система — это главный исполнитель процессов действия и, значит, воплощения
культурных принципов и предписаний. На уровне вознаграждения, в смысле мотивации, главной
целью действия являетсяобеспечениеличныхпотребностейили удовлетворенность личности.
Поведенческий организм трактуется как адаптивная подсистема, как сосредоточение основных
возможностей человека, на которые опираются остальные системы. В нем содержатся условия, с
которыми должно сообразовываться действие, и основные механизмы взаимодействия с
физической средой, в частности механизм получения и обработки информации в центральной
нервной системе и механизм двигательной реакции на требования физической среды. Все эти
взаимосвязи схематично представлены в таблице 1.
Таблица 1
Действие*
*Затемненная
Подсистемы
Преимущественные функции
Социальная
Интеграция
Культурная
Воспроизводство образца
Личностная
Целедостижение
Поведенческий организм
Адаптация
часть таблицы представляет собой окружающую среду социальной подсистемы.
В этой таблице представлено самое примитивное схематическое описание основных подсистем и
соответствующих им функций, присущих общей системе действия, в которой социальная
подсистема является одной из четырех подсистем, которая специализируется на выполнении
интегративной функции. Несколько более развернутая схема дана в таблице 1 в кн. "Societies..."
(p. 26), а общее обоснование схемы представлено в работе: Some problems of general theory in
sociolo-gy //Theoretical Sociology/Ed, by J.C. McKinney, E.Tyriakian. N. Y.: Appleton-Century-Crofts,
1970.
Есть две системы реальности, которые по отношению к системе действия являются ее средой, а
не составляющими в принятом нами аналитическом контексте. Первая из них — это физическая
среда, которая включает в себя не только явления, описываемые в терминах физики и химии, но и
мир живых организмов, если только они не интегрированы в систему действия. Вторую систему,
которую мы представляем независимой как от физической среды, так и от самих систем действия,
назовем в русле философских традиций "высшей реальностью". Это касается того, что М. Вебер29
называл "проблемой смысла" человеческих действий и что она связана с системой действия
посредством структурирования в культурной системе смысловых ориентации, которые включают в
себя познавательные "ответы", отнюдь не ограничиваясь ими30.
При анализевзаимоотношений между четырьмя подсистемами действия, а также между ними и
средой действия важно не упускать из виду явление взаимопроникновения. Возможно, наиболее
известным примером взаимопроникновения может служить интернализация социальных объектов
и культурных норм в личности индивида. Другим примером является приобретаемое путем
обучения содержание опыта, которое систематизируется и хранится в аппарате памяти индивида.
Можно упомянуть также институционализацию нормативных компонентов культурных систем в
качестве конститутивных структур социальных систем. По нашему мнению, граница между любой
парой систем действия представляет собой некую "зону" структурных компонентов или
образований, которые могут теоретически рассматриваться как принадлежащие обеим системам,
а не просто относимые к какой-то одной из них. Так, например, было бы неверно утверждать, что
извлекаемые из социального опыта нормы поведения, которые и 3. Фрейд (в понятии суперэго), и
Э. Дюркгейм (в понятии коллективного сознания) рассматривали как составную часть личности
индивида, должны считаться либо таковой, либо частью социальной системы.
Именно благодаря зонам взаимопроникновения может осуществляться процесс взаимообмена
между системами. Это особенно верно в отношении уровней символических значений и
обобщенныхмотиваций. Чтобыбытьспособнымик символической "коммуникации", индивиды
должны располагать общими для них культурно организованными кодами (например, языком),
которые одновременно интегрированы и в системы их социальных взаимодействий. Чтобы
личность могла пользоваться хранящейся в центральной нервной системе информацией,
поведенческий организм должен иметь механизмы мобилизации и поиска, которые посредством
интерпретации обслуживают мотивации, организованные на личностном уровне.
Таким образом, социальные системы предстают как системы "открытые", находящиеся в
состоянии постоянного взаимообмена на входах и выходах в окружающую среду. Кроме того, они
изначально дифференцированы на различные подсистемы, которые также постоянно вовлечены в
процессы взаимообмена.
Социальные системы — это системы, образуемые состояниями и процессами социального
взаимодействия между действующими субъектами. Если бы свойства взаимодействия можно
было вывести из свойств действующих субъектов, то социальные системы были бы
эпифеноменом, на чем настаивают "индивидуалистские" социальные теории. Наша позиция здесь
резко противоположна. Она исходит, в частности, из утверждения Дюркгейма, согласно которому
общество — и другие социальные системы — есть реальность sui generis.
Структуру социальных систем можно анализировать, применяя четыре типа независимых
переменных: ценности, нормы, коллективы и роли. Ценности занимают ведущее место в том, что
касается исполнения социальными системами функции по сохранению и воспроизводству
образца, так как они суть не что иное, как представления о желаемом типе социальной системы,
которые регулируют процессы принятия субъектами действия определенных обязательств.
Нормы, основная функция которых — интегрировать социальные системы, конкретны и
специализированы применительно к отдельным социальным функциям и типам социальных
ситуаций. Они не только включают элементы ценностной системы, конкретизированные
применительно к соответствующим уровням в структуре социальной системы, но и содержат
конкретные способы ориентации для действия в функциональных и ситуационных условиях,
специфичных для определенных коллективов и ролей. Коллективы принадлежат к числу тех
структурных компонентов, для которых наиболее важна целедостиженческая функция.
Отбрасывая многочисленные случаи крайне неустойчивых групповых систем, таких, как толпа, мы
считаем коллективом только такие, которые отвечают двум критериям. Во-первых, они должны
иметь определенный статус членства, так что в целом может быть проведено четкое различение
членов и не членов данного коллектива — критерий, применимый в широчайшем спектре случаев
— от элементарной семьи до политических сообществ. Во-вторых, внутри коллектива должна
наличествовать дифференциация его членов по статусам и функциям, так что от некоторых
членов ожидается, что они будут делать нечто определенное, то — чего не ожидают от других.
Роль - это такой структурный компонент, который в первую очередь выполняет адаптивную
функцию. С ее помощью определяется класс индивидов, которые посредством взаимных
ожиданий включаются в тот или иной коллектив. Поэтому роли охватывают основные зоны
взаимопроникновения социальной системы и личности индивида. Какая-то отдельно взятая роль,
однако, никогда не составляет отличительную особенность конкретного индивида. Отец является
особенным отцом только дня своих детей, с точки же зрения ролевой структуры своего общества
он всего лишь один из категории отцов. Одновременно он также участвует во множестве других
видов взаимодействия, например выполняет свою роль в профессиональной структуре.
То, что социальные системы представляют собой реальность sui generis, в частности, означает,
что все перечисленные типы их структурных компонентов являются по отношению друг к другу
независимыми переменными. Так, например, высокоабстрактные ценностные образцы вовсе не
всегда узаконивают одни и те же нормы, коллективы и роли при любых обстоятельствах. Точно так
же многие нормы регулируют действия бесчисленного множества коллективов и ролей, но лишь в
определенной части их действий. Поэтому коллектив обычно функционирует под контролем
большого числа специальных норм. В нем всегда наличествует множество ролей, хотя почти
каждая значительная роль исполняется во множестве конкретных коллективов. Тем не менее
социальные системы состоят из комбинаций этих структурных компонентов. Чтобы достичь
стабильной институционализации, коллективы и роли должны "руководствоваться" конкретными
ценностями и нормами, а сами ценности и нормы институционализируются только постольку,
поскольку они "воплощаются в жизнь" конкретными коллективами и ролями.
ПОНЯТИЕ ОБЩЕСТВА
Мы определяем общество как такой тип социальной системы,которыйобладай наивысшей
степенью самодостаточности относительно своей среды, включающей и другие социальные
системы. Полная самодостаточность, однако, была бы несовместима со статусом общества как
подсистемы системы действия. Любое общество для сохранения себя в качестве системы зависит
от того, что оно получает в порядке взаимообмена с окружающими системами. И, значит,
самодостаточность в отношении среды означает стабильность отношений взаимообмена и
способность контролировать взаимообмен в интересах своего функционирования. Этот контроль
может варьироваться от способности предотвратить или "пресечь" какие-то нарушения до
способности благоприятным для себя образом формировать отношения со средой.
Физическая среда имеет для общества адаптивное значение в том смысле, что она является
непосредственным источником материальных ресурсов, которыеиспользуютсяобществом
посредством своих производственных, технологических и экономических механизмов.
Распределение доступа к материальным ресурсам, будучи связано с системой разделения труда
через экологический аспект жизни общества, требует решения вопросов территориального
размещения различных подгрупп населения, а также закрепления за ними различных
экономических интересов. У физической среды есть и второй значимый для общества аспект
(ввиду важности физической силы для сдерживания нежелательных действий), в соответствии с
которым эффективное социетальное целедостижение нуждается в контроле за действиями в
пределах определенной территории. Поэтому мы имеем дело с двумя проявлениями
самодостаточности общества, которые относятся, соответственно, к экономическому и
политическому функционированию в отношениях с физическим окружением — через технологию и
организованное использование силы при исполнении военных и полицейских функций.
Третье проявление социетальной самодостаточности относится к личностным системам
индивидуальных членов общества, находящихся в особого рода взаимопроникновении с
егоорганизмами.Организмнепосредственносвязанс территориальным комплексом по той простой
причине, что действия всегда свершаются в каком-то месте. Но его основная связь с социальной
системой осуществляется через личность; главная зона взаимопроникновения — это статус
членства. Общество может быть самодостаточным только в той мере, в какой оно может
"полагаться" на то, что деяния его членов будут служить адекватным "вкладом" в его социетальное
функционирование. В случае взаимоотношений личности и общества их абсолютная интеграция
необходима не более, чем в других случаях взаимообмена, предполагающих самодостаточность.
Но если подавляющее большинство членов какого-то общества испытывает крайнее "отчуждение",
то говорить об этом обществе как самодостаточном нельзя.
Интеграция в общество его членов подразумевает наличие юны взаимопроникновения между
социальной и личностной системами. Однако отношение здесь в основном трехстороннее,
поскольку части культурной системы, так же как и части социальной структуры, интернализованы в
личностях, но в то же время части культурной системы институционализированы в обществе.
На социальномуровнеинституционализированные ценностные образцы выступают в виде
"коллективных представлений", которые определяютжелаемый тип социальной системы. Эти
представления соотносятся с концепциями типов социальных систем, с помощью которых
индивиды ориентируются при реализации себя в качестве членов общества. Следовательно,
именно консенсус членов общества по поводу ценностной ориентации их собственного общества
означает институционализацию ценностного образца. Безусловно, такого рода консенсус
достигается в разной степени. И в этом контексте самодостаточность определяется степенью, в
которой институты общеспалегитимизированы согласованными ценностными приверженностями
его членов.
На уровне культуры социальные” ценности составляют лишь часть более обширной системы
ценностей, поскольку оценке подлежат и псе иные классы объектов, входящие в систему действия.
Ценности также находятся в определенных отношениях с другими компонентами культурной
системы --- эмпирическим знанием, системами экспрессивных символов и конститутивными
символическими структурами, образующими ядро религиозных систем.
В конечном счете ценности легитимизируются главным образом в религиозных терминах. В
контексте культурной легитимизации, таким образом, общество является самодостаточным в той
мере, в какой его институты легитимизированы ценностями, которые разделяются его членами с
относительным согласием и которые в свою очередь легитимизированы благодаря соответствию
членов общества другим компонентам культурной системы, в особенности ее конститутивному
символизму.
Важно помнить, что культурные системы не полностью совпадают с социальными системами,
включая и общества, Наиболее значительные культурные системы обычно бывают, в различных
вариантах, институционализированы во множестве обществ, в которых наличествуют и
субкультуры. Например, культурнаясистема,сложившаясяна базезападного христианства,
является общей, со множеством оговорок и вариантов, для всей европейской системы
модернизованных обществ. Далее в книге обсуждаются два способа отношений одного общества к
другим. Во-первых, все общества, о которых можно говорить как о "политически организованных",
находятся с другими обществами в различного типа "международных отношениях", дружественных
или враждебных. Мы расширим это представление, полагая, что такие отношения сами образуют
некую социальную систему, которую можно анализировать с помощью тех же общих понятий, что и
другие типы социальных систем. Во-вторых, какая-то социальная система может быть образована
из социальных структур, членов и культур, принадлежащих двум или более обществам. Такие
социальные системы многочисленны и многообразны. Американские иммигрантские семьи часто
сохраняют действенные связи с родственниками на "старой родине", так что их системы родства
имеют американское и иностранное "ответвления". Нечто подобное можно сказать и относительно
многих деловых компаний, профессиональных ассоциаций и религиозных объединений. Хотя,
например, римско-католическая церковь и представляет собой социальную систему, совершенно
очевидно, что она не является обществом, поскольку по нашим критериям ее самодостаточность
очень низка. Минимален ее контроль над экономическими ресурсами через организацию
производства; у нее нет автономного политического контроля над территориями; во многих
обществах ее члены представляют собой меньшинство. Таким образом, мы принимаем в расчет
социальные системы, имеющие "наднациональный" характер, так как в их составе
наличествуетмножествообществ, и имеющие "межнациональный" характер, члены которых
принадлежат многим обществам.
ПОДСИСТЕМЫ ОБЩЕСТВА
В соответствии с нашей четырехфункциональной схемой, предназначенной для анализа систем
действия, мы аналитически делим общество на четыре основные подсистемы (как показано в
таблице 2). Так, подсистема сохранения и воспроизводства образца преимущественно касается
отношений общества с культурной системой и через нее с высшей реальностью;
целедостиженческая, или политическая, подсистема — отношений с личностными системами
индивидов; адаптивная, или экономическая, подсистема — отношений с поведенческим
организмом и через него с материальным миром. Эти различения носят наиболее явственный и
наиболее важный характер применительно к обществам, далеко продвинутым по шкале
модернизации. Однако сама сложность отношений как между подсистемами системы действия,
так и между подсистемами общества мешает четко проводить эти различения. Например,
структуры родства могут быть помещены в каждую из трех упомянутых подсистем. Через свое
отношение к питанию, сексу, биологическому происхождению и месту обитания они замыкаются на
организм и физическую среду. Как первичный источник начального приобщения к ценностям,
нормам и средствам коммуникации они теснейшим образом связаны с системой воспроизводства
образца. Как первичный источник социализации они выходят на политическую подсистему.
В
рамках
такого
рассмотрения
ядром
общества
как
разновидностисоциальнойсистемыявляетсячетвертый
компонент
—
его
интегративная
подсистема. Поскольку мы интерпретируем социальную систему как интегративную для систем
действия в целом, то особое внимание надо уделять тому, как она обеспечивает или, наоборот, не
обеспечивает различные порядки и уровни внутренней интеграции. Эта интегративная подсистема
общества будет называться социетальным сообществом.
Возможно,самойобщейфункциейсоциетального сообщества является сочленение системы норм с
коллективной организацией, обладающей единством и внутренней логикой. Следуя Веберу, мы
называем нормативный аспект системы легитимным порядком37 , а коллективный аспект
предлагаем
именовать
социетальным
сообществом,
обладающим
свойствами
единого,имеющегоопределенныеграницыколлектива. Социетальный порядок требует ясной
иопределенной интеграции в смысле последовательности нормативного строя, с одной стороны,
исоциетальной"гармонии"и "координированности" -с другой. Более того, необходимо, чтобы
нормативно определенные обязательства были усвоены, и то время как коллективы при
выполнении своих функций и для отстаивания своих законных интересов должны иметь в своем
распоряжениинормативнуюсанкцию.Таким образом, нормативный порядок на социетальном
уровне содержит "решение" поставленной Т. Гоббсом проблемы — как уберечь человеческие
отношения от вырождения и "войну всех против всех".
В таблице предпринята попытка представить в несколько более развернутом виде
четырехфункциональную парадигму применительно к обществу или любой другой разновидности
социальной системы, играющей роль интегративной подсистемы в общей системе действия.
Таблица 2
Общество (или более обобщенно-социальная система)
Подсистемы
Структурные
компоненты
Аспекты процесса
развития
Основная функция
Социетальное
общество
Нормы
Включение
Интеграция
Воспроизводство
образца или
фидуциарная система
Ценности
Генерализация ценностей
Воспроизводство
образца
Политика
Аспекты
Дифференциация
Целедостижение
Экономика
Роли
Повышение адаптивного
потенциала
Адаптация
Социетальное сообщество, занимающее в данном анализе место главной подсистемы, помещено
в левую колонку; остальные три следуют за ней. Во второй колонке этому набору соответствуют
выделенные по тем же функциональным критериям четыре основных структурных компонента
социальных систем. Третья колонка содержит соответствующую классификацию аспектов
динамических процессов, происходящих в социальных системах; эти категории будут широко
использованы в последующем анализе. Наконец, в четвертой колонке повторены обозначения
основных функций.
За исключением парадигмы, относящейся к развитию, эта схема была полностью представлена в
более ранней работе "Theories of society" в разделе "General introduction, Part II: An outline of the
social system". Для лучшего понимания таблиц 1 и 2 данной книги обратитесь также к таблицам 1 и
2 в книге "Societies..." (p. 28, 29) и к сопровождающим их пояснениям.
Важно не допускать трактовку структуры социетальных норм как монолитной целостности.
Поэтому мы аналитически различаем четыре се составляющих, хотя в конкретной реальности они
в высшей степени перемешаны между собой. Наши различения касаются оснований обязанностей
и прав, а также характера санкций за нарушение норм и вознаграждений за их соблюдение или за
высокий уровень их исполнения.
Ядро: социетальное сообщество
Наше центральное понятие — социетальное сообщество звучит несколько непривычно, вероятно
из-за того, что проблемы, охватываемые им, обычно обсуждаются в терминах политики или
религии, а не в социальном плане. На наш взгляд, основная функция этой интегративной
подсистемы состоит в том, чтобы определять обязательства, вытекающие из лояльности по
отношению к социетальному коллективу, как для его членов в целом, так и для различных
категорий дифференцированных статусов и ролей внутри общества. Так, в большинстве
современных обществ готовность к военной службе является проверкой лояльности для мужчин,
но не для женщин. Лояльность состоит в готовности откликнуться на должным образом
"обоснованный" призыв, сделанный от лица коллектива или во имя "общественного" интереса или
потребности. Нормативная проблема состоит в определении тех случаев, когда подобный отклик
устанавливает обязанность. В принципе в лояльности нуждается любой коллектив, но особую
важность она имеет для социетального сообщества. Обычно отимени и в интересах социетальной
лояльности выступают государственные органы, они же следят за выполнением соответствующих
норм. Однако существуют и другие общественные инстанции, пользующиеся таким же правом, как
государство, но не являющиеся просто разновидностями его структур.
Особую важность представляют отношения между лояльностями подгрупп и индивидов по
отношению к социетальному коллективу, то есть всему обществу, и по отношению к другим
коллективам, членами которых они являются. Фундаментальной чертой всех человеческих
обществ является ролевой плюрализм, участие одних и тех же людей в ряде коллективов. Не
вдаваясь в подробности, можно сказать, что расширение ролевого плюрализма является важной
составляющей процессов дифференциации, ведущих к становлению общества современного
типа. Поэтому одной из значительных проблем интеграции, стоящих перед социетальным
сообществом, является проблема регулирования лояльностей его членов по отношению к нему
самому и к другим различным коллективам.
Индивидуалистскаясоциальнаятеория настойчиво преувеличивала значимость индивидуального
"личного интереса", в его психологическом смысле, как препятствия, стоящего перед интеграцией
социальных систем. В целом же личные мотивы индивидов эффективно канализируются в
социальную систему через лояльность и членство в различных по отношению к ним коллективах.
Непосредственной
проблемой
для
большинстваиндивидовявляетсяпроблемавыбораи
уравновешивания своих обязательств в случаях конфликта конкурирующих междусобой
лояльностей. Например, нормальный взрослый мужчина в обществах современного типа
одновременно является работником и членом семьи. И хотя требования, предъявляемые этими
двумя ролями, часто находятся в конфликте, большинство мужчин жизненно заинтересованы в
сохранении лояльности обеим ролям.
Социетальное
сообщество
представляет
собой
сложную
сетьвзаимопроникающих
коллективовиколлективных лояльностей, систему, для которой характерны дифференциация и
сегментация. Так, семейные ячейки, деловые фирмы, церкви, правительственные учреждения,
учебные заведения и т.п. отделены друг от друга (дифференцированы). К тому же каждый такой
тип коллектива состоит из множества конкретных коллективов, например из множества семей,
каждая из которых насчитывает лишь несколько человек, и из многих локальных сообществ.
Лояльность по отношению к социетальному сообществу должна занимать высокое место в любой
устойчивой иерархии лояльностей и потому является предметом особой заботы всего общества. И
все-таки высшее место в этой иерархии принадлежит не ей. Следует подчеркнуть значимость
культурной легитимизации нормативного порядка общества, поскольку именно ей принадлежит
наивысшая позиция. В первую очередь она действует через институционализацию системы
ценностей, которая является составной частью и социетальной, и культурной систем. Затем
выборочные ценности, являющиеся конкретизациями общих ценностных образцов, становятся
частью каждой конкретной нормы, интегрированной в легитимный порядок. В системе норм,
которые управляют лояльностями, следовательно, права и обязанности различных коллективов
должны быть согласованы не только между собой, но и с легитимными основаниями порядка в
целом.
С иерархической точки зрения нормативное упорядочение социетального сообщества в терминах
членства подразумевает существование стратификационной шкалы — шкалы признаваемого и
легитимизированного (в той мере, в какой усвоены нормы и ценности) престижа входящих в это
сообщество в качестве его членов коллективов, отдельных лиц, а также статусов и ролей,
распространенных в этом сообществе. Оно должно быть скоординировано как с универсальными
нормами, определяющими статус членства, так и с определенным разделением функций
коллективов, статусов и ролей, которое в общем-то не обязательно предполагает наличие
иерархии. Конкретная стратификационная система, таким образом, представляет собой сложную
функцию всех этих составляющих.
Ввиду существования ролевого плюрализма возникает особосложнаяпроблемастатусаиндивидовв
стратификационной системе. Стратификационные механизмы исторически имели обыкновение
рассматривать индивидов прежде всего с точки зрения их принадлежности к большим
коллективным системам, членство в которых определяло их статус. Подобную роль играли
родовые коллективы, этнические группы, сословия, социальные классы. Однако современное
общество требует высвобождения индивидуальных статусов из такого рода коллективных уз, с
чем и связан особый характер современных систем стратификации .
Положение коллектива или индивида в стратификационной системе измеряется уровнем его
престижа или способностью оказывать влияние. Последнеемы рассматриваем как одно из
обобщенных символических средств социетального взаимообмена, наряду с деньгами и властью.
Оно состоит в способности добиваться от других социальных агентов желаемых решений, не
предъявляя им в качестве соблазна какого-то ценного quid pro quo и не угрожая им какими-либо
пагубными последствиями. Это влияние должно действовать через убеждение объекта
воздействия в том, что то решение, которое внушает ему субъект влияния, означает действие в
интересах коллективной системы, с которой оба они солидарны. Оно прежде всего апеллирует к
коллективному интересу, но обычно исходит из того, что обе стороны, обеспечивая коллективный
интерес и взаимную солидарность, удовлетворяют и свои частные интересы. Типичным случаем
использования влияния является уговаривание вступить в контрактные отношения, основанные на
"честном слове", или проголосовать за определенного политического кандидата. Влияние может
обмениваться на какие-то подходящие случаю блага или на другие формы влияния в том смысле,
в каком денежные ресурсы могут использоваться для покупки товаров, а могут накапливаться или
обмениваться на другую валюту. Влияние может обмениваться и на другие обобщенные средства
обмена, такие, как деньги или власть.
Социетальное сообщество и воспроизводство образца
Основания культурной легитимизации трансцендентны по отношению к конкретному и случайному
характеру интересов, влияния и солидарности, выступая на социетальном уровне в виде
ценностных приверженностей. В противоположность лояльности, проявляемой к коллективу,
отличительной чертой ценностных приверженностей при исполнении обязательств является их
большая независимость от соображений цены, выгоды или убытков, от текущих потребностей
социума или окружающей среды. Нарушение ценностных обязательств определяется как
совершение нелегитимного деяния; наоборот, следование долгу является делом чести и совести,
которые, в свою очередь, не могут быть представлены без понятий бесчестья и вины.
Хотя подобные формулировки могут звучать чрезмерно запретительно, на самом деле именно
таковыми и бывают ценностные обязательства, а вид и степень воздействия их свойства
накладывать запреты зависят от целого ряда факторов. Какправило,приверженностьценностям
предполагает обязанность совершать конкретные действия по их реализации. Особенно если
ценностная система имеет "активистский" характер, что в большинстве случаев присуще
современным обществам, то это предполагает реалистическое признание вполне определенных
условий для коллективного действия. Так, ценностные системы включают в себя категорию
обязательств перед "ценностно-обоснованными объединениями", солидарность в рамках
легитимных коллективных взаимодействий и предприятий. Какие объединения являются
ценностно-обоснованными, это по-разному решается в конкретных обществах.Редко бывает
возможнообеспечить легитимность ассоциации, связывая легитимизацию с вполне конкретными
действиями, поскольку субъекты действия, чтобы иметь возможность реализовать свои ценности в
меняющихся обстоятельствах, должны обладать достаточной свободой принятия решений. Одним
из факторов, обусловливающих такую свободу, является высокий уровень генерализации
ценностей, на основе которых осуществляется легитимизация объединения. Например, запрет на
эксплуатацию человека человеком в экономических взаимодействиях весьма отличается от
конкретного запрещения ссужения денег под проценты. Генерализация ценностных систем до
такой степени, когда они становятся способными эффективно управлять социальным действием
без опоры на подробно расписанные запрещения, является одним из центральных факторов в
процессе модернизации.
На уровне культуры в качестве соответствующего аспекта ценностей выступает то, что принято
называть моралью. Мораль предполагает оценку объектов опыта в контексте социальных
отношений. Моральный поступок есть реализация культурной ценности в социальной ситуации,
включающей взаимодействия с другими субъектами. Коль скоро речь идет о взаимодействии,
здесь должны присутствовать стандарты, взаимно обязательные для его участников.
Моральные ценности — не единственный компонент ценностного содержимого культурной
системы. Существуют другие, например эстетические, познавательные или собственно
религиозные ценности. Культуры дифференцируются не только по линии морали; религия,
искусство как область экспрессивной символизации, эмпирическое знание (в конечном счете
наука) тоже становятся независимыми дифференцированными культурными системами. Наличие
высокодифференцированной культурной системы со сложной сетью взаимосвязей является
отличительной чертой современных, модернизованных обществ.
Социетальное сообщество и политика
Рассмотрев аспекты социетального нормативного порядка, сосредоточенные вокруг проблем
членства и лояльности и вокруг культурной легитимизации, перейдем к третьему аспекту. Влияние
и ценностные приверженности действуют по принципу добровольности, через убеждение и
апелляцию к чести и совести. Однако ни одна крупная и сложная социальная система не сможет
выжить, если согласие с большей частью ее нормативных оснований не будет носить
обязательного характера, то есть если к непослушанию не будут применяться по ситуации
негативные санкции. Такие санкции отчасти и предупреждают непослушание тем, что
"напоминают" добропорядочным гражданам об их обязанностях и служат наказанием для
нарушителей. Социально организованное и управляемое применение негативных санкций,
включая угрозу их применения в случаях, когда подозревается наличие намерения ослушаться,
называется функцией принуждения. Чем более дифференцировано общество, тем скорее можно
ожидать, что принуждение осуществляется специальными органами, такими, как полиция и
военизированные службы.
Управляемое принуждение требует существования определенных способов установления
действительного факта, субъекта и обстоятельств нарушения норм. Среди специальных органов,
действующих в этом направлении, важное место принадлежит судам и юридической
гильдии.Сложный нормативный порядок, однако, нуждается не только в принуждении, но и в
авторитетной интерпретации. Очень часто судебные системы вынуждены сочетать в особых
случаях определение обязательств, наказаний и пр. с интерпретацией значения норм, что подчас
является довольно значительной проблемой. В менее развитых обществах эта последняя
функция имеет обыкновение оставаться в ведении религиозных инстанций, в обществах же
современного типа она во все большей мере переходит в компетенцию светских судебных
учреждений.
Все эти проблемы ставят вопросы об отношениях между социетальным сообществом и
политической подсистемой. В терминах принятой нами аналитической схемы политика включает
не только основные функции правительства в его отношениях с социетальным сообществом, но и
соответствующие аспекты любого коллектива. Мы рассматриваем какое-то явление как
политическое в той мере, в какой оно связано с организацией и мобилизацией ресурсов для
достижения каким-либо коллективом его целей. Политические аспекты деятельности существуют у
деловых компаний, университетов, церквей. В развитии современных обществ, однако,
государство все более дифференцируется от социетального сообщества как специализированный
орган общества, составляющий ядро его политической подсистемы.
Дифференцируясь, государство имеет тенденцию сосредоточиватьсянадвух основных
функциональных комплексах. Первый охватывает ответственность за поддержание целостности
социетального сообщества перед лицом глобальных угроз, с особым, но не исключительным
акцентом на его легитимном нормативном порядке. Сюда же относится функция принуждения и, по
крайней мере, некоторая доля участия в осуществлении интерпретации. К тому же общий процесс
дифференциации сферы управления ведет к обособлению областей, в которых допускается
открытое формулирование и узаконение новых норм, так что частью этого функционального
комплекса становится законодательная деятельность. Второй комплекс включает все виды
исполнительной деятельности государства, которая связана с коллективными действиями в любых
ситуациях, указывающих на необходимость каких-то мер в "общественных" интересах. Границы
этой ответственности простираются от безусловно значимых дел, таких, как защита
территориальных пределов или поддержание общественного порядка, до почти что любого
вопроса, который считается "затрагивающим общественные интересы".
Основные отношения между государством и социетальным сообществом могут носить
аскриптивный характер. Даже н обществах ранней стадии модернизации простые люди
рассматривались как "подданные" монарха, которым традицией предписано подчинение его
власти. Однако при достижении уровней дифференциации, соответствующих модернизованному
обществу, власть политических лидеров имеет обыкновение становиться зависимой от поддержки
очень широких слоев населения. В той мере, в какой это справедливо, мы будем различать роли
политических лидеров и властные позиции в более общем смысле.
Дифференциация лидерства и авторитета предполагает особый уровень обобщенности того
средства социального взаимообмена, который мы называем властью. Мы определяем власть как
способность принимать и "навязывать" решения, которые обязательны для соответствующих
коллективов и их членов постольку, поскольку их статусы подпадают под обязательства,
предполагаемые такими решениями. Власть следует отличать от влияния, гак как издание
обязывающих решений совсем не похоже на меры убеждения. В соответствии с нашим
определением, гражданин, отдавая свой голос на выборах, осуществляет власть, поскольку
совокупность таких голосов обязующим образом определяет исход выборов. Маленькая порция
власти — все равно власть, подобно тому как один доллар — небольшие деньги, но все равно
деньги.
Социетальное сообщество и экономика
Четвертый компонент нормативного порядка сопряжен с областью практического. Наиболее
очевидными сферами его приложения являются экономика и технология, а его
руководящийпринцип— желательностьэффективного управления ресурсами. Даже в тех случаях,
когда не затронуты вопросы лояльности, выполнения обязательных постановлений или морали,
действия индивида или коллектива будут осуждаться, если они без необходимости расточительны
или небрежны. В современных обществах этот нормативный аспект особенно ясен там, где речь
идет о регулировании трудовых ресурсов как фактора производства в экономическом смысле этою
слова. Сознательное включение н рабочую силу предполагает обязательство эффективно
трудиться в соответствии с легитимными условиями найма. Как отмечал Вебер, в этом
обязательстве имеется решающий моральный элемент. Но и без этого акцента на морали
повсеместно одобряется рациональное экономическое и технологическое действие и не
одобряется отклонение от соответствующих стандартов рациональности.
Дифференциация автономных структур делает необходимым развитие обобщенного монетарного
средства обмена в сочетании с рыночной системой. Деньги и рынок действуют там, где
существует довольно широкое разделение труда и где область экономического действия
достаточно отделена от политических, общинных и моральных императивов. Из всех
обобщенных механизмов социетального взаимообмена деньги и рынки менее всего связаны с
нормативным порядком, воплощенным в социетальном сообществе. Соответственно,
практическая рациональность регулируется главным образом институциональными нормами,
прежде всего институтами собственности и контракта, которые имеют другие основания для
санкций.
Р. К. Мертон
ЯВНЫЕ И ЛАТЕНТНЫЕ ФУНКЦИИ
Функциональный анализ является как самым перспективным,так,по-видимому, инаименее
систематизированным направлением среди современных социологических теорий. Развиваясь
одновременно на многих интеллектуальных фронтах, он рос скорее вширь, чем вглубь.
Достижения функционального анализа таковы, что можно с полным основанием утверждать, что
те большие ожидания, которые были с ним связаны, будут постепенно осуществлены.
Современные же слабости функционального анализа говорят о необходимости периодически
пересматривать прошлое, чтобы лучше строить будущее.
Эти периодические переоценки полезны уже хотя бы потому, что они выявляют многие трудности,
которые в противном случае оставались бы невысказанными и не рассмотренными в открытой
дискуссии.
Как и все схемы интерпретации, функциональный анализ основывается на тройственном союзе
теории, метода и фактов. Из этих трех союзников метод, несомненно, является самым слабым.
Многие крупные исследователи, работающие в области функционального анализа, занимались
созданием его теоретических положений, равно как и прояснением его основных категорий;
некоторые обращались к фактам, имеющим прямое отношение к функциональной теоретической
схеме; и лишь очень немногие высказывались по вопросу о том, как должен осуществляться
функциональный анализ. Однако само обилие и разнообразие работ, проводимых в рамках
данного направления, с необходимостью приводит к заключению, что исследователи пользуются
какими-то методами, а это в свою очередь пробуждает надежду, что, наблюдая их работу, мы
сможем многому научиться.
Хотя методы и могут весьма плодотворно рассматриваться без обращения к теории или к
основополагающим фактам - это, собственно, и составляет задачу методологии или логики
научного исследования, - все же для эмпирических дисциплин более плодотворными будут такие
исследования метода, которые учитывают должным образом как теоретические проблемы, так и
основные данные, ибо использование "метода" включает в себя не только логику, но также и
практические проблемы согласования данных с требованиями теории, может быть, к сожалению
тех, кто должен преодолевать трудности исследования. Такова по крайней мере наша
предпосылка.
Поэтому наше изложение будет сопровождаться систематическим обзором некоторых из основных
положений функциональной теории.
Терминологическая путаница в функциональном анализе
С самого момента возникновения в функциональный метод в социологии проникла
терминологическая путаница. Очень часто один и тот же термин используется для
обозначения различных понятий, точно так же как одно и то же понятие обозначается
различными терминами. Как ясность анализа, так и адекватность научной коммуникации
становятся жертвами этого легкомысленного употребления слов. Зачастую функциональный
анализ страдает от непреднамеренного изменения концептуального содержания некоторого
термина, а коммуникация с другими блокируется, когда тождественный, в сущности,характер
мыслимогосодержаниязатемняется применением для его обозначения целого ряда различных
терминов.
Для
того
чтобы
убедиться,
как
сильно
конфликтующие
словари
функциональногоанализазатемняютею
концептуальную
ясность
и
блокируют
научную
коммуникацию,
намдостаточнопроследитьхотябынекоторыеиз
многочисленныхипричудливыхупотребленийпонятия "функция".
Один термин, различные понятия
Термин "функция" до его распространения в социологии употребляется как в научных
дисциплинах, так и в повседневной речи. Естественным результатом этого является то, что
значение данного термина в социологии в собственном смысле слова зачастую становится
неясным. Ограничивая наше рассмотрение только пятью значениями, обычно приписываемыми
данному термину, мы игнорируем большое количество других.
Во-первых, существует обиходное употребление, согласно которому функцией называют
некоторое публичное собрание или праздничное мероприятие, обычно включающее какие-то
церемониальные моменты. Следует считать, что в газетном заголовке термин "функция"
употребляется именно в этом смысле: "Мэр Тобин не поддерживает общественную функцию", так
как в тексте сообщения разъясняется, что "Мэр Тобин объявил сегодня, что он не интересуется
никакой общественной функцией и не уполномочивал кого бы то ни было продавать билеты или
распространять объявления о каком бы то ни было мероприятии". Как ни распространено
подобное употребление термина, оно слишком редко попадает в научную литературу, для того
чтобы можно было считать, что оно вносит какой-то весомый вклад в хаос, господствующий в
терминологии. Очевидно, что данное значение термина "функция" полностью чуждо
функциональному анализу в социологии.
Во втором значении термин "функция" фактически эквивалентен термину "профессия". Макс
Вебер, например, определяет профессию как "способ специализации, спецификации и комбинации
функций индивидуума в той мере, в какой этот способ обеспечивает ему постоянную возможность
получения дохода или прибыли". Это употребление термина является частым, почти типичным
для некоторых экономистов, которые говорят о "функциональном анализе группы", когда они
описывают функциональное распределение занятий в этой группе. Так как здесь имеет место его
отождествление, то было бы целесообразно последовать предложениюСарджента Флоренса,
который считает, что описательное выражение "анализ профессий" более точно передает
характер такого рода исследований.
Третье значение представляет собой частный случай второго и распространено как в
повседневном языке, так и в политической науке. Термин "функция" часто употребляется для
обозначения деятельности, входящей в круг обязанностей человека, занимающего некоторое
социальное положение, или, более конкретно, для обозначения круга обязанностей, связанных с
некоторой должностью или политической позицией. Отсюда возникает термин "функционер", или
"официальное лицо". Хотя функция в этом смысле частично совпадает с более широким
значением, которое приписывается данному термину в социологии и антропологии, все же лучше
исключить и это понимание функции, так как оно отвлекает наше понимание от того
обстоятельства, что функции осуществляются не только лицами, занимающими определенные
положения, но и широким кругомстандартизированныхдеятельностей, социальных процессов,
культурных стандартов и систем верований, обнаруживаемых в некотором обществе.
С того момента, как Лейбниц ввел понятие "функция", оно имеет самое точное значение в
математике, .где оно обозначает переменную, рассматриваемую в отношении к одной или
большему числу других переменных, через которые она может быть выражена и от значения
которых зависит се собственное значение. Это понимание термина, хотя и в более широком (и
часто менее точном) смысле, выражается в таких фразах, как "функциональная
взаимозависимость" и "функциональные отношения", которые столь часто применяются
исследователями в области общественных наук. Так, когда Мангейм утверждает, что "каждый
социальный факт есть функция места и времени, в которых он происходит", или когда демограф
заявляет, то "величина рождаемости есть функция экономического статуса", оба они явно
пользуются термином "функция" в его математическом значении, хотя и не употребляют при этом
уравнений, с помощью которых выражается последнее. Как правило, вопрос о том, употребляется
ли термин "функция" в этом математическом смысле, становится ясным из контекста. Однако
исследователи в области общественных наук нередко мечутся между математическим и другим,
связанным, хотя и отличным от него, значением, которое также включает в себя понятия
взаимозависимости, взаимного отношения или же взаимосвязанных изменений.
Именно это пятое значение слова и является главным в функциональном анализе в том его виде,
в
котором
он
применялся
в
социологии
и
социальной
антропологии.
Данное
значение,хотячастичноивозниклопод влиянием математического понимания этого термина, однако
в большей степени оно обязано своим происхождением биологическим наукам, где термином
"функция" обознаются "жизненные или органические процессы, рассматриваемые с точки зрения
того, какой вклад они вносят в сохранение организма". При внесении в данное понимание
соответствующих поправок, связанных с тем, что речь идет об исследовании человеческого
общества, оно оказывается весьма близким тому ключевому понятию функции, которое было
принято как чистыми, так и умеренными антропологами-функционалистами.
Рэдклифф-Браун очень часто и совершенно недвусмысленно прослеживает происхождение своей
рабочей концепции социальной функции из аналогичной модели в биологических науках. Как и
Дюркгейм, он утверждает, что "функцией повторяющегося физиологического процесса является
некоторое соответствие между ним и потребностями (т. с. необходимыми условиями
существования) организма". И в социальной сфере, где отдельные человеческие существа,
"основные элементы", связаны сетью социальных отношений в единое целое, "функцией любой
повторяющейся деятельности, такой, как наказание за преступление или церемония похорон,
является та роль, которую она играет в социальной жизни как в целом, и, следовательно, тот
вклад, который она вносит в сохранение структурной преемственности". Малиновский, несмотря
на некоторые отличия в формулировках, присоединяется к Рэдклифф-Брауну, делая стержнем
функционального анализа изучение "той роли, которую социальные или культурные явления
играют в обществе". "Этот тип теории, - поясняет Малиновский в одной из своих ранних
деклараций о целях функционализма, - стремится к объяснению антропологических фактов на
всех уровнях развития их функцией, тойролью, которуюонииграют внутри интегрированной
системы культуры, способом их взаимосвязи внутри системы...".
Как мы вскоре увидим, такого рода часто повторяющиеся фразы, как "роль, играемая в социальной
или культурной системе", имеют тенденцию затемнять важное различие между понятием функции
как взаимозависимости и понятием функции как процесса. Точно так же в этом разделе нашей
работы нам не следует обращать внимание на то, что постулат, утверждающий, что каждое
культурное явление имеет некоторые устойчивые отношения к другим явлениям, что оно имеет
некоторое определенное место в культуре, взятой как целое, едва ли даст наблюдателю или
аналитику конкретные ориентиры метода исследования. Обо всем этом речь будет впереди.
Сейчас мы только должны обратить внимание на то, что более поздние формулировки прояснили
и расширили это понятие функции, подвергнув его целому ряду последовательных уточнений. Так,
например, Клакхон пишет: "...рассматриваемый феномен культуры "функционален" в той мере, в
какой он определяет способ реакции, являющейся адаптивной (adaptive) с точки зрения общества
и регулятивной (adjuslive) с точки зрения индивида".
Из этих словоупотреблений термина "функция", - а мы коснулись лишь нескольких из большого
числа имеющихся - становится ясным, что многие понятия охватываются одним и тем же
термином. Здесь начало путаницы. И если окажется, что одно и то же понятие выражается при
помощи многих различающихся терминов, то путаница только усугубится.
Одно понятие, различные термины
Среди большого количества терминов, используемых в настоящее время равнозначно и почти
синонимично с термином "функция", мы находим следующие: "применение", "полезность", "цель",
"мотив", "намерение", "стремление", "следствие". Если бы эти и аналогичные термины
употреблялись для того, чтобы обозначить одно и то же строго определенное понятие, то,
безусловно, в нашем перечислении их большого разнообразия было бы мало смысла. Но дело
заключается в том, что небрежное употребление этих терминов при кажущемся подобии их
значений приводит ко все возрастающим отступлениям от последовательного и строгого
функционального анализа. Те аспекты значения каждого из этих терминов, которые скорее
различают, чем отождествляют их, делаются (непреднамеренной) основой для выводов, которые
становятся все более сомнительными по мере того, как они все дальше отходят от центрального
понятия функции. Один или два примера подтвердят нашу мысль о том, что неустойчивая
терминология приводит к возрастанию недоразумений.
В нижеследующем отрывке, взятом, из наиболее содержательных исследований по социологии
преступности, можно обнаружить эти смещения значения формально синонимичных терминов и
сомнительные выводы, которые основываются на этих смещениях (ключевые термины выделены
курсивом для того, чтобы облегчить анализ ходаэтого рассуждения).
"Цель наказания. Делаются попытки определить цель или функцию наказания в различных группах
в разное время. Многие исследователи подхватывают один из мотивов и объявляют его главным
и единственным мотивом наказания. С одной стороны, подчеркивается функция наказания в
восстановлении солидарности группы, которая была ослаблена преступлением. Томас и
Знанецкий указали, что назначение наказания за преступление у польских крестьян состоит
прежде всего в том, чтобы восстановить то положение, которое существовало до этого
преступления, и возродить солидарность группы, в то время как соображения мести являются
вторичными. С данной точки зрения наказание прежде всего озабочено группой, и только после
этого преступником. С другой стороны, искупление и предотвращение преступления, возмездие
занего, преобразование преступника, доход дня государства и многое другое постулируются в
качестве функций наказания. Как в прошлом, так и в настоящем нельзя было бы сделать вывод,
что один из таких мотивов является определяющим мотивом; наказание, по-видимому,
вырастает из многих мотивов и выполняет много функций. Это верно как с точки зрения
отдельных жертв преступления, так и с точки зрения государства. Представляется безусловным,
что современные законы не являются строго последовательными с точки зрения целей или
мотивов; по-видимому, те же самые условия существовали в предшествующих обществах".
Обратим прежде всего внимание на совокупность терминов, якобы выражающих одно и то же
понятие: цель, функция, мотив, предназначение, вторичные соображения, главная забота, задача.
При рассмотрении этих терминов становится ясно, что они могут быть сгруппированы по
совершенно отличным концептуальным системам координат. Иногда некоторые из этих
терминов - мотив, назначение, цель и задача - совершенно недвусмысленно относятся к целям
наказания. открыто провозглашаемым представителями государства. Другие же термины мотив, вторичные соображения - относятся к целям жертв преступления. И обе группы этих
терминов оказываются схожими в том плане, что они относятся к субъективным предположениям
о результатах наказания. Понятие функции включает в себя точку зрения наблюдателя, но не
обязательно участника. Социальные функции обозначают наблюдаемые объективные следствия,
а не субъективные намерения (цели, задачи, мотивы). А неумение разграничить объективные
социологические последствия и субъективные намерения неизбежно приводит к путанице в
функциональном анализе, что можно видеть из нижеследующего отрывка (и здесь ключевые
термины выделены курсивом).
"Дискуссия о так называемых "функциях" семьи приобрела чрезвычайно нереалистический
характер. Семья, говорят нам, выполняет важные функции в обществе; она обеспечивает
продолжение рода и воспитание подрастающего поколения; она выполняет экономические и
религиозные функции и т. д. Нам едва ли не стараются внушить, что люди женятся ч завидят
детей потому, что они стремятся исполнить "ли необходимые общественные функции.
Фактически же люди женятся питому, что они любят друг друга, либо по не менее романтичным,
но не менее личным причинам. Функция семьи, с точки зрения индивидуумов, как раз и состоит в
том, чтобы удовлетворить их желания. Функция семьи или любого иного общественного института
заключается всего лишь в тех целях, в которых они используются людьми. Социальные
"функции" в большинстве случаев представляют собой рационализацию установившейся
практики, сначала мы действуем, а уже потом объясняем наши действия; мы действуем по
личным основаниям, но оправдываем наше поведение, исходя из общественных или этических
принципов. В той мере, в какой эти функции общественных институтов основываются на чем-то
реальном, они представляют собой выражение социальных процессов, в которые люди вступают,
стремясь удовлетворить спои желания, функции возникают из взаимодействия конкретных
человеческих существ и конкретных целей ".
Данный отрывок представляет собой любопытную смесь небольших островков ясного мышления,
окруженных морем путаницы. Всякий раз, как в нем ошибочно отождествляются (субъективные)
мотивы с (объективной) функцией, ясный функциональный подход оказывается отброшенным, ибо
отнюдь не обязательно предполагать, как мы увидим вскоре, что мотивы вступления в брак
("любовь", "личные основания") тождественны функциям, осуществляемым семьей (социализация
детей), И опять же не обязательно предполагать, что основания, выдвигаемые людьми для
объяснения своего поведения ("мы действуем по личным основаниям"), являются теми же
самыми, что и наблюдаемые последствия этих стандартов поведения. Субъективное намерение
может совпадать с объективным следствием, но этого, опять же, может и не произойти. Эти два
фактора изменяются независимо друг от друга. Но если, однако, утверждается, что
мотивированное поведение людей может привести к (необязательно предполагавшимся)
функциям (объективным следствиям. - Прим. перев.), то здесь перед нами открывается выход из
моря путаницы.
Краткий обзор соперничающих терминологий и их печальных результатов может рассматриваться
в качестве своеобразного ориентира для последующих попыток систематизации понятий
функционального анализа. При этой систематизации нам, очевидно, представляется случай
ограничить применение социологического понятия функции, и возникнет необходимость четкого
разграничения субъективных категорий намерения и объективных категорий наблюдаемого
следствия. В противном случае сущность функционального подхода может затеряться в тумане
расплывчатых определений.
Основные постулаты функционального анализа
Главным образом в антропологии, но не только в ней, функциональные аналитики повсеместно
применяли три взаимосвязанных постулата, которые, как мы постараемся показать, оказались
спорными и ненужными для функциональной теории.
В сжатом виде эти постулаты утверждают, во-первых, что стандартизированные социальные
деятельности или же элементы культуры являются функциональными для всей социальной или
культурной системы; во-вторых, что все эти социальные и культурные элементы выполняют
социальные функции; и, в-третьих, что они тем самым являются необходимыми. Хотя все эти три
догмата веры обычно встречаются в исследованиях рядом друг с другом, все же представляется
более целесообразным рассмотреть их в отдельности, так как с каждым из них связаны свои
специфические трудности.
Постулат функционального единства общества
Типичная формулировка этого постулата принадлежит Рэдклифф-Брауну: "Функцией отдельного
социального обычая является его вклад в совокупную социальную жизнь, которая представляет
собой функционирование социальной системы в целом. Такой взгляд предполагает, что
социальная система (социальная структура общества в целом вместе со всеми социальными
обычаями, в которых эта структура проявляется и от которых зависит ее существование) имеет
определенный тип единства, который мы можем назвать "функциональным единством". Мы можем
определить его как состояние, в котором все части социальной системы работают совместно с
достаточной гармоничностью или внутренней согласованностью, т. е. не порождая устойчивых
конфликтов, которые не могут быть ни разрешены, ни урегулированы".
Важно заметить, однако, что Рэдклифф-Браун в ходе дальнейшего изложения рассматривает это
понятие функционального единства как гипотезу, которая требует дальнейшей проверки.
На первый взгляд представляется, что Малиновский ставит под сомнение эмпирическую
приемлемость этого постулата, когда он замечает, что "социологическая школа" (куда он относит
Рэдклифф-Брауна) "преувеличивает социальную солидарность примитивного человека" и
"игнорирует личность".
Однако становится очевидным, что Малиновский не столько отбрасывает это сомнительное
положение, сколько добавляетк немудругое. Он продолжает считать стандартизованные
деятельности и верования функциональными ' "для культуры в целом" и, развивая эту мысль,
предполагает, что они точно так же функциональны и для каждого члена общества. Так,
обращаясь к вопросу о примитивных .верованиях в сверхъестественное, он пишет: "Здесь
функциональная точка зрения подвергается серьезной проверке... Она должна показать, каким
образом верования и ритуалы способствуют социальной интеграции, технической и экономической
эффективности, каким образом они оказывают влияние на культуру в целом - и косвенно,
следовательно, на биологическое и духовное благосостояние каждого индивидуального члена
этой культуры".
Если ничем не ограниченная гипотеза о функциональном единстве общества в целом сама по
себя является сомнительной, то сомнительность данного предположения увеличивается вдвое.
Вопрос о том, выполняют ли элементы культуры функции для общества, рассматриваемого в
качестве некоторой системы, равно как и для всех членов этого общества, по-видимому, скорее
представляет собой эмпирический вопрос фактов, чем аксиому.
Клакхон, очевидно, отдает себе отчет- в существовании этой проблемы, поскольку он расширяет
данную альтернативу, включая в нее возможности того, что "культурные формы являются
регулятивными или адаптивными... для членов общества или для общества, рассматриваемого в
качестве продолжающегося целого". Это первый и необходимый шаг к признанию того, что
структурные единицы, обслуживаемые анализируемой функцией, могут быть различными.
Побуждаемый силой эмпирических наблюдений, мы будем иметь возможность в последующем
изложении еще более расширить диапазон вариаций этих единиц.
Кажется достаточно ясным, что понятие функционального единства не является постулатом,
недоступным эмпирической проверке. Напротив, степень интеграции является эмпирической
переменной, изменяющейся во времени в одном и том же обществе и являющейся различной в
разных обществах. То, что все человеческие общества должны иметь некоторую степень
интеграции, есть вопрос определения и постулируется нами в качестве истинного положения. Но
не
все
они
имеют
ту
высокую
степеньинтеграции,прикоторойкаждаякультурно
стандартизированная деятельность или убеждение являются функциональными для всего
общества как целого, или одинаково функциональными для людей, живущих в нем. Для того чтобы
усомниться в истинности своего предположения о функциональном единстве, Рэдклифф-Брауну
достаточно было бы только взглянуть на свою излюбленную область аналогий. Здесь мы находим
значительные вариации в степени интеграции даже среди индивидуальных биологических
организмов, хотя с точки зрения здравого смысла именно здесь все части организма работают во
имя "единой" цели. Рассмотрим хотя бы этот отрывок.
"Легко можно видеть, что имеются высокоинтегрированные организмы, находящиеся под
постоянным контролем нервной системы или гормонов. В этих организмах утрата какой-нибудь
значительной части оказывает сильное воздействие на всю систему и зачастую приводит к смерти.
Однако, с другой стороны, существуют низшие организмы со значительно меньшей степенью
корреляции, в которых потеря даже большей части тела вызывает только временное неудобство
до регенерации восстановления тканей. Многие из этих более свободно организованных животных
оказываются столь слабо интегрированными, что их различные части могут находиться в
активной оппозиции друг к другу. Например, когда обыкновенная морская звезда
переворачивается на спину, то часть ее лучей стремится перевернуть животное в одном
направлении, в то время как другая часть стремится перевернуть его в противоположном
направлении... Благодаря своей слабой интеграции морской анемон может сдвинуться, оставив
часть своей ножки, прилипшей к скале, так что животное разрывается на части".
Если все это истинно применительно к отдельному организму, то это представляется тем более
истинным, кош. скоро речь идет о сложных социальных системах.
Не надо ходить слишком далеко, чтобы показать, что положение о полном функциональном
единстве человеческого общества неоднократно противоречило фактам. В одном и том же
обществе социальные обычаи или чувства могут- быть функциональными для одних групп и
дисфункциональными для других. Антропологи часто говорят о "возросшей солидарности общины"
и "возросшей семейной гордости" как примерах функционально приспособительных чувств.
Однако, как указывали Бейгсон и другие, возрастание гордости среди индивидуальных семей
может приводить к разрушению солидарности небольших местных общин. Постулат
функционального единства не только часто противоречит фактам, но он имеет также небольшую
эвристическую ценность, поскольку он отвлекает внимание аналитика от возможных, в корне
отличных последствий данного социального или культурного явления (обычаи, убеждения,
стандарта поведения, института) для различныхсоциальных группидля индивидуальных членов
этих групп.
Если совокупность фактов и наблюдений, противоречащих положению о функциональном
единстве, столь многочисленна и легко, как мы уже указывали, доступна, то интересно поставить
вопрос: как могло случиться, что Рэдклифф-Браун и его последователи продолжали
придерживаться этого положения? Одним из возможных ответов на него является то
обстоятельство, что данная концепция в ее новейшей форме была разработана социальными
антропологами, т. е. людьми, имеющими дело прежде всею с изучением дописьменных обществ.
Учитывая
то,
чтоРадин
назвал
"высокоинтегрированнымхарактером
большинствааборигенныхцивилизаций",гипотеза
функционального
единства
может
быть
относительно приемлемой для некоторых, если не всех, дописьменных обществ. Но мы очень
дорого расплачиваемся за перенос этой, возможно, полезной гипотезы из области небольших
дописьменных обществ в область больших, сложных и высокодифференцированных письменных
обществ. Нигде, по всей видимости, опасности подобного переноса этой гипотезы не являются
столь наглядными, как в функциональном анализе религии. Этот вопрос заслуживает краткого
рассмотрения хотя бы только потому, что здесь становятся весьма рельефными все ошибки,
связанные с некритическим принятием данной гипотезы.
Функциональная интерпретация религии
При исследовании той цены, которую приходится платить за перенос молчаливо принимаемой
гипотезы о функциональном единстве общества из области относительно небольших и
относительно хорошо объединенных дописьменных групп на область более дифференцированных
и, может быть, менее объединенных обществ, целесообразно рассмотреть труды социологов, в
особенности тех из них, которые весьма щепетильныпоотношениюктемметодологическим
предпосылкам, на которых они основываются. Рассматриваемый нами вопрос имеет некоторое
значение и в более широком смысле, имея в виду распространение попытки применять к изучению
развитых обществ без соответствующих модификаций понятия, сложившиеся при изучении
дописьменных культур (этот же вопрос возникает при оценке переноса методов и техники
исследования, но этой проблемы мы не будем здесь касаться).
Широкие внепространственные ивневедомственные обобщения относительно "интегративных
функций религии" в значительной степени были получены из наблюдений, сделанных в
дописьменных обществах, хотя, безусловно, и не только в них. Нередко случается, что ученые в
области социальных наук молчаливо принимают результаты анализарелигий дописьменных
обществ и, экстраполируя их, приписывают интегральной функции религии вообще. А отсюда уже
совсем недалеко до нижеследующих утверждений: "Причина, по которой религия является
необходимой, по-видимому, заключается в том, что человеческое общество приобретает свое
единство прежде всего благодаря тому, что некоторые высшие ценности и цели оказываются
общими у членов этого общества. Хотя эти цели и ценности являются субъективными, они влияют
на поведение, и их интегрированность делает возможным функционирование данного общества
как единой системы".
В очень развитых обществах, построенных на базе научной технологии, священники постепенно
теряют свой статус, так как священная традиция и сверхъестественное отодвигаются на задний
план... (но) ни однообщество не оказалось секуляризованным до такой степени, чтобы полностью
устранить веру в трансцендентальные цели и сверхъестественные сущности. Даже в
секуляризованном обществе должна существовать некоторая система, служащая для интеграции
высших ценностей, для их ритуалистического выражения и для эмоционального приспособления
индивида, связанного с разочарованием, смертью или несчастьем.
Исходя из дюркгеймовского подхода к религии, который у него основывался прежде всего на
изучении дописьменных обществ, эти авторы стремятся выделить только явно интегрированные
следствия религии и игнорируют ее возможные дезинтегративные следствия в определенных
типах социальных структур. Однако рассмотрим следующие хорошо известные факты и
зададим несколько вопросов данной теории.
1. Когда в одном и том же обществе существуют различные религии, в обществе часто имеет
место глубокий конфликт между различными религиозными группами (достаточно только
рассмотреть громадную литературу о религиозных конфликтах в европейских обществах). В каком
же смысле тогда религия вносит свой вклад в интеграцию тех многочисленных обществ, где
существуют различные религии?
2. Очевидно, что "человеческое общество достигает своего единства" (коль скоро оно
обнаруживает это единство) прежде всего благодаря тому, что основные ценности и цели
оказываются общими для его членов. Но где доказательство того, что нерелигиозные люди,
скажем, в американском обществе, в меньшей мере разделяют общие "ценности и цели", чем
люди, преданные религиозным доктринам?
3. В каком смысле религия вносит свой вклад в интеграцию больших обществ, если содержание ее
доктрины и ценностей противоречит содержанию других, нерелигиозных, ценностей, которых
придерживаются многие люди в том же самом обществе? Укажем, например, на конфликт между
католической церковью, выступившей против законодательной регламентации детского труда, и
светскими ценностями, препятствующими эксплуатации труда подростков. Можно указать также на
резко отличные оценки контроля рождаемости, которые имеются у различных групп в нашем
обществе.
Этот список весьма банальных фактов относительно роли религии в современных
цивилизованных обществах мог бы быть сильно увеличен, и все эти факты, безусловно, хорошо
известны тем антропологам и социологам-функционалистам, которые описывают религию в
качестве интегративной силы, никак не ограничивая при этом диапазон социальных структур, для
которого данное положение является справедливым. Вполне возможно, что теоретическая
ориентация, вынесенная из исследований дописьменных обществ, помешала этим
исследователям видеть столь наглядные во всех иных случаях факты о функциональной роли
религии в полирелигиозных обществах. Может быть, именно этот перенос гипотезы
функционального единства привел к зачеркиванию всей истории религиозных войн, инквизиции
(которая разъединяла людей в одном обществе вслед за другим), смертельных конфликтов между
религиозными группами. Как бы там ни было, фактом остается то, что защитники данной точки
зрения игнорируют весь этот превосходно известный материал и предпочитают ему примеры,
взятые из исследования религии в дописьменных обществах. Вторым поразительным фактом
является то, что d статье, цитированной нами выше, в которой говорится о "религии, создающей
интеграцию общества с помощью чувств, верований и ритуала", в то же самое время ни слова не
упоминается о возможной разделяющей роли религии.
Тезис об интегративной функциирелигии мог бы, конечно, означать, что религия обеспечивает
интеграцию тех, кто верит в те же самые религиозные ценности. Однако маловероятно, что
защитники этого тезиса исходят из такого его толкования, так как это было бы просто равносильно
утверждению, что интеграция общества обеспечивается любой формой единодушия по любым
совокупностям ценностей.
Все это еще раз иллюстрирует опасность принятия гипотезы функционального единства, которая
может быть вполне разумным приближением при описании некоторых дописьменных обществ, в
качестве составной части некоторой прямо не формулируемой модели обобщенного
функционального анализа. Как правило, в дописьменных обществах имеется только
однагосподствующаярелигиознаясистема,такчто,
абстрагируясь
от
отдельных
лиц
с
отклоняющимся поведением, количество членов данного общества и количество членов
религиозной общины фактически совпадают. Очевидно, что в социальной структуре этого типа
общая совокупность религиозных ценностей в качестве одного из своих следствий может иметь
усиление общих чувств и социальной интеграции. Но распространить данное положение на другие
типы общества было бы весьма затруднительно.
Мы еще будем иметь возможность вернуться к другим теоретическим следствиям современного
функционального анализа религии, но сейчас и вышеизложенного достаточно, чтобы показать,
какую опасность таит в себе принятие никак не ограниченного постулата функционального
единства. Вопрос о единстве в обществе в целом не может решаться априорно. Это вопрос
фактов, а не мнений. К основным положениям теории функционального анализа следуетотнести
требование определения социальных единиц, для которых данное социальное или культурное
явление оказывается функциональным. В ней должна быть специально предусмотрена
возможность того, что некоторое социальное явление можетиметь различные последствия,
функциональные и дисфункциональные, для индивидов, подгрупп и для более широкой
социальной структуры и культуры.
Постулат универсального функционализма
Взятый в наиболее сжатой форме, данный постулат утверждает, что все стандартизированные
социальные или культурные формы имеют позитивные функции. Точно так же, как и в случае с
другими аспектами функциональной теории, наиболее крайняя формулировка этого постулата
была выдвинута Малиновским: "Функциональный взгляд на культуру поэтому настаивает на
принципе, согласно которому в каждом типе цивилизации каждый обычай, материальный
объект, идея и верование выполняют некоторую жизненную функцию...".
Хотя, как мы уже это видели, Клакхон допускает, что социальные единицы, обслуживаемые
некоторой культурной формой,могут быть разными,онприсоединяется к Малиновскому, постулируя
функциональную ценность всех сохраняющихся форм культуры. ("Моим основным постулатом...
является то, что ни одно культурное явление не сохранится, если оно не представляет собой в
некотором смысле регулятивной или адаптивной реакции..."). Этот принцип универсального
функционализма может иметь и может не иметь эвристического значения; это еще следует
выяснить. Но мы должны быть готовы к тому, что и он, так же как и предыдущий постулат,
отвлекает наше критическое внимание в сторону от целого ряда нефункциональных последствий
существующих культурных форм.
Ив самомделе, когда Клакхон стремится проиллюстрировать данное положение обнаружением
"функций" у якобы бесполезных явлений, то он выдвигает такой тип функции, который по
определению, а не в результате фактического исследования может быть обнаружен у всех
сохраняющихся явлений культуры. Так, он утверждает, что "в настоящее время не используемые
пуговицы на рукавах пиджака европейского костюма выполняют "функцию" сохранения
привычного, поддержания традиций. Люди, как правило, чувствуют себя более уютно, если они
ощущают непрерывность поведения, если они чувствуют, что они следуют ортодоксальным и
социально одобренным формам поведения".
Здесь, по-видимому, перед нами тот крайний случай, в котором приписываемая функция очень
мало или вообще ничего не прибавляет к прямому описанию стандарта культуры или формы
поведения. Мы вполне вправе предположить, что все установившиеся элементы культуры
(которые могут не очень определенно быть охарактеризованы как "традиции") обладают
этойминимальнойфункцией"сохраненияпривычного, поддержания традиций", хотя и не только ею.
Это все равно, что сказать, что "функция" конформности с любой установившейся практикой
заключается в том, чтобы избежать санкций, вызываемых поведением, отклоняющимся от прямой
практики. Все это, несомненно, правильно, но вряд ли очень поучительно. Однако это напоминает
нам о необходимости заняться в будущем" исследованием типов функций, которые социологи
приписывают явлениям культуры. В настоящий момент на основании вышеизложенного можно
выдвинуть предварительное предположение, согласно которому любое явление культуры или
социальной структуры, хотя и может иметь функции, однако было бы преждевременным
категорически заявлять, что любое такое явление должно быть функциональным.
Постулат универсального функционализма, безусловно, является историческим результатом
ожесточенной, бесплодной и длительной дискуссии о "пережитках", которая развернулась среди
антропологов в начале этого столетия. Понятие социального пережитка, т. с., словами Риверса,
"обычая... (который) не может быть объяснен его современной полезностью, но становится
понятным, если мы проследим его историю", восходит по крайней мере ко временам Фукидида. Но
когда эволюционные теории культуры стали господствующими, понятие социального пережитка
стало приобретать все большее и большее стратегическое значение для реконструкции стадий
развития
культур,
в
особенности
для
дописьменных
обществ,
не
обладавшихникакимиписьменнымиисточниками.Для функционалистов, которые стремились отойти
от того, что они считали фрагментарной и зачастую спекулятивной "историей" дописьменных
обществ, атака на понятие социального пережитка приняла форму атаки на всю интеллектуально
отталкивающуюся систему эволюционной мысли. По-видимому, в результате этого их нападки на
данное понятие, являющееся центральным для эволюционной теории, оказались чрезмерно
утрированными, а сформулированный ими "постулат", согласно которому "каждый обычай
(повсюду) ... выполняет какую-то жизненную функцию", не менее преувеличенным.
Было бы весьма прискорбно, если бы полемике прошлого было позволено создаватьявно
утрированные теоретические положения в настоящем. Коль скоро мы обнаружим, обозначим и
исследуем социальный пережиток, он не может быть уничтожен магической силой какого бы тони
было постулата. А если мы не можем указать ни одного примера этих пережитков, то спор
прекращается сам собою. К тому же можно сказать, что даже в том случае, когда пережитки такого
рода выявляются в современном цивилизованном обществе, они, как нам кажется, мало что
добавляют к нашему пониманию человеческого поведения или же динамики социального
изменения. Социолог-исследователь современного общества, не требующий того, чтобы эти
пережитки выступали в сомнительной роли плохих заменителей письменной истории, может их.
просто игнорировать безо всякого заметного ущерба. Устаревшая и не имеющая значения
дискуссия отнюдь не должна побуждать его к принятию весьма общего постулата, согласно
которому любое явление культуры должно выполнять жизненные функции. И в данном случае
перед нами проблема для эмпирического исследования, а не для априорного решения.
Вопрос о том, являются ли последствия того или иного культурного явления функциональными,
решается не априорно, а в процессе исследования. Более плодотворным методологическим
принципом можно было бы считать некоторую предварительную гипотезу, согласно которой
устойчивые культурные формы имеют чистый баланс функциональных последствий или для
общества, рассматриваемого как единое целое, или для подгрупп, достаточно сильных, чтобы
сохранить эти формы нетронутыми; путем прямого принуждения или же опосредованно с
помощью убеждений. Такая формулировка одновременно помогает избежать тенденции
функционального анализа сосредоточивать внимание на положительных функциях и обращает
внимание исследователя также на другие типы последствий.
Постулат необходимости
Последнийизэтого трио постулатов,
общественных наук, в некотором
широко принимаемых
отношении является
функционалистами в области
самым двусмысленным. Эта
двусмысленность отчетливо видна в вышеприведенном манифесте Малиновского, который
утверждает что "в любом типе цивилизации любой обычай, материальный объект, идея и
верования выполняют некоторую жизненную функцию, решают некоторую задачу, представляют
собою необходимую часть внутри действующего целого".
Из этого отрывка вообще неясно, утверждает ли он необходимость функции или же явления
(обычай, объект, идея, верование), которые выполняют эту функцию, либо же он утверждает
необходимость и того и другого.
Эта двусмысленность весьма распространена в литературе.Так, например, в уже цитировавшихся
нами описанных роли религии, данных Дэвисом и Муром, на первый взгляд кажется, что
необходимым считается институт: "Причина того, почему необходима религия..."; "...религия...
играет уникальную и необходимую роль в обществе". Однако оказывается, что авторы считают
необходимым не столько институт религии, сколько те функции, которые, как предполагается,
выполняет религия, ибо они считают религию необходимой постольку,поскольку она заставляет
членов общества принять "некоторые общие высшие ценности и цели". Эти ценности и цели, как
ониутверждают, "должны... представляться членам этого общества как обладающие какой-то
реальностью, а роль религиозных верований и ритуала и состоит именно в том, чтобы создатьи
усилить эту видимость реальности. С помощьюритуала и веры общие цели и ценности
связываются с воображаемым миром, символизируемым конкретными священными предметами, а
этот мир в свою очередь оказывается в связи с фактами и испытаниями жизни индивидуума. С
помощью поклонения священным предметам и тем существам, которые они символизируют, и с
помощью принятия сверхъестественных предписаний, являющихся одновременно и кодексами
поведения, осуществляется эффективный контроль над поведением людей,так что последнее
оказывается поведением, направленным на поддержание институционной структуры и
конформным со всеобщими целями и ценностями".
Пресловутая необходимость религии тогда основывается на гипотезе о том, что только через
"поклонение" и"сверхъестественные предписания" может быть достигнут необходимый минимум
"контроля над человеческим поведением " и "интеграции посредством верований и чувств".
Короче говоря, постулат незаменимости, как он обычно излагается, содержит два связанных
между собой и одновременно различных утверждения.
Во-первых, предполагается, что существуют определенные функции, которые являются
незаменимыми в том смысле,что если или они не будут выполняться, то общество (или группа,
или
индивид)
прекратит
существование.Это,следовательно,
выдвигает
понятие
функциональныхпредпосылок или предварительных условий, функционально необходимых для
общества, и нам представляется случай проанализировать это понятие более детально.
Во-вторых, и это совсем другое дело, предполагается, что определенные культурные или
социальные формы являются необходимыми для выполнения каждой из этих функций. Второе
утверждение связано с понятием специализированных и незаменимых структур и порождает
самые разнообразные теоретические трудности, ибо можно показать, что оно не только явно
противоречит фактам, но и включает в себя ряд дополнительныхпредположений, которые мучили
функциональный анализ с самого начала. Оно отвлекает наше внимание от того факта, что одни и
те же функции, необходимые для существования групп, выполнялись в условиях, которые
подлежат исследованию различными социальными структурами и культурными формами.
Развивая это положение, следует сформулировать основную теорему функциональною анализа:
точно так же как одно и то же явление может иметь многочисленные функции, так и одна и
та же функция может по-разному выполняться различными явлениями. Потребности
удовлетворения той или иной жизненной функции скорее рекомендуют, чем предписывают
принятие определенной социальной структуры по этой теореме; иными словами, имеется
некоторый диапазон вариаций структур, удовлетворяющих данную функцию (предел этой
вариабельности устанавливается с помощью понятия об ограничениях, накладываемых
структурой, о чем мы будем говорить ниже).
Таким образом, в противоположность этому понятию незаменимыхкультурныхформ(институтов,
стандартизированной деятельности, систем убеждений и т. д.), существует понятие
функциональных альтернатив,
функциональных эквивалентов или функциональных
заменителей. Это понятие многими признается и широко применяется; однако следует отметить,
что оно не может без противоречия входить в ту теоретическую систему, которая содержит
постулат незаменимости конкретных культурных форм. Так, после рассмотрения теории
Малиновского о "функциональной необходимости таких институтов, как магия", Парсонс делает
следующее осторожное замечание: "...во всех тех случаях, когда элементы неуверенности
включаются в преследование эмоционально важных целей, мы вправе ожидать появления если не
магии, то по крайней мере, явлений, которые функционально эквивалентны ем". Это положение
весьма далеко от собственной теории Малиновского, согласно которой магия выполняет
необходимую функцию внутри культуры. Она удовлетворяет некоторую определенную
потребность, которая не может быть удовлетворена ни одним другим факторам примитивных
цивилизаций.
Это удвоенное понятие необходимой функциии незаменимого типа взаимосвязи определенного
верования с действием полностью исключает понятие функциональных альтернатив.
Фактически понятие функциональных альтернатив, или эквивалентов, неоднократно возникало во
всякой научной дисциплине, принимавшей точку зрения функционального анализа. Оно, например,
широко используется в психологии, как великолепно показывает статья Инглиша. В неврологии, на
основании экспериментальных и клинических данных Лешли опроверг "предположение о том, что
индивидуальные нейроны специализируются для выполнения конкретных функций", и вместо
этого выдвинул положение о том, что отдельная функция может быть выполнена некоторым
множеством альтернативных структур.
У социологии и социальной антропологии еще больше оснований для того, чтобы стремиться
избегать постулата необходимости данных структур, и для того, чтобы систематически
пользоватьсяпонятием функциональных альтернатив и функциональных заменителей. Аналогично
тому как неискушенные в науке люди в течение длительного времени ошибочно считали, что
"странные" обычаи и верования других обществ являются"простымипредрассудками",таки
функционалисты в области общественных наук рискуют совершить ошибку, хотя и
противоположного рода, излишне быстро, во-первых,устанавливая функциональное или
адаптационное значение этих обычаев и верований, и, во-вторых, не видя того, какие иные
способы действий исключаются этой приверженностью к данным методам удовлетворения тех или
иных функций. Так, например, часто некоторые функционалисты с большой легкостью делают
вывод о том, что магические или религиозные ритуальныеактыиверованияявляются
функциональными, потому что они благотворно влияют на душевное состояние и чувство
уверенности верующего. Однако в целом ряде случаев вполне может быть, что эта магическая
практика мешает нам увидеть и принять светскую и значительно более адаптивную практику. Как
заметил Ф. Л. Уэллс: "Прибитая подкова над дверьми во время эпидемии оспы хотя и может
поднять дух домочадцев, но, безусловно, не остановит оспу. Такие верования и обряды не
выдерживают тех светских гестов, которым их подвергают, и чувство уверенности, даваемое ими,
сохраняется лишь постольку, поскольку избегают этих действительных тестов".
Те из функционалистов, которые, следуя своей теории, обнаруживаютпоследствия подобных
символических ритуальных действий только в состояниях сознания индивидуума и которые таким
образом приходят к заключению о функциональности магической практики, игнорируют то
обстоятельство, что подчас именно эта практика может осуществляться вместо значительно более
эффективных
видов
деятельности.
И
те
теоретики,
которые
обосновывают
необходимостьстандартизированных практикилигосподствующих институтов их положительным
влияниемнарост эмоциональной солидарности, должны прежде всего обратить вниманиена
возможные функциональные заменители этих практик и институтов, а уже потом делать
вышеуказанный вывод, ибо факты значительно чаще опровергают, чем подтверждают его.
Итак, из рассмотрения трех функциональных постулатов вытекает несколько основных положений,
которыми следует руководствоваться в нашей попытке кодифицировать данный метод анализа.
Во-первых, при разборе постулата функционального единства мы обнаруживаем, что нельзя
предполагать полную интеграцию всех обществ. Вопрос об интегрированности общества - это
вопрос эмпирического исследования, и решая его, мы должны быть готовыми к тому, что общества
обнаружат различные степени интеграции. При рассмотрении особого случая функциональной
интерпретации религии мы обратили внимание на то обстоятельство, что, хотя природа человека
и может быть исключительно цельной, отсюда не следует, что структура дописьменных
обществаналогичнаструктуре высокодифференцированных "письменных" обществ. Различие
степени их однородности - скажем, наличие нескольких различных религий в одном и их
отсутствие в другом, - может сделать весьма рискованными переносы выводов с одного на другое.
Из критического рассмотрения этого постулата следует, что теория функционального анализа
должна включать в себя требование спецификации той социальной единицы, которая
обслуживается данной социальной функцией, равно как и признание того, что явления культуры
имеют множество следствий, некоторые из которых являются функциональными, а другие могут
быть и дисфункциональными.
Рассмотрение второгопостулатауниверсального функционализма, который утверждает, что все
устойчивые формы культуры обязательно являются функциональными, привел нас к раду других
соображений, которые необходимо учесть при систематизации метода функционализма. При этом
рассмотрении выявилось, что мы не только должны быть готовыми обнаружить
дисфункциональные, равно как и функциональные, последствия этих форм, но и то, что перед
теоретиком обязательно встанет трудная проблема разработки метода определения чистого
балансового итога последствий того или иного социального явления, если он хочет, чтобы его
исследование имело практический характер. Совершенно очевидно, что заключение экспертасоциолога, основывающееся на оценке ограниченного и, может быть, произвольно подобранного
ряда возможных последствий того или иного планируемого действия, будет подвержено частым
ошибкам и совершенно справедливо будет рассматриваться как имеющее небольшую ценность.
Мы
обнаружили,
что
постулат
необходимости
содержит
дваразличныхположения:одноизнихутверждает необходимость определенных функций, и отсюда
возникает понятие функциональной необходимости или необходимых функциональных
предпосылок; второе говорит о необходимости существующих социальных институтов, культурных
форм и ч ому подобное. На основании критического анализа последнего положения нами было
сформулировано понятие функциональных альтернатив, эквивалентов или заменителей.
Кроме того, распространенность этих трех постулатов, как порознь, так и вместе, является
источником
часто
раздающегося
обвинения,согласнокоторому
функциональныйанализ
необходимо связан сопределенными идеологическими обязательствами. Так как этот вопрос
неоднократно будет возникать перед нами при исследовании других аспектов функционального
анализа, лучше будет рассмотреть его сейчас, если мы не хотим, чтобы наше внимание постоянно
отвлекалось от аналитических проблем, подлежащих разрешению, призраком некой социальной
науки, зараженной идеологией.
Функциональный анализ как идеология
Консервативность функционального анализа
Многие критики с возрастающей резкостью обвиняли функциональный анализ в том, ,что какова
бы ни была его интеллектуальная ценность, он неизбежно связан с "консервативной" (даже
"реакционной") ориентацией. Для некоторых критиков функциональный анализ представляет
собой не более чем современную версию доктрины XVII века о принципиальной и неизменной
тождественности общественных и личных интересов. Он рассматривается как секуляризованная
версия доктрины, выдвинутой Адамом Смитом, который в своей "Теории морального чувства",
например, писал о "гармоническом порядке природы, направляемом божественной силой, который
обеспечивает благосостояние человека, приводя в действие его индивидуальные склонности".
Р.К. Мертон
СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА И АНОМИЯ
Теперь перейдем к анализу типов приспособлений индивидов в обществе, в котором имеют место
рассмотренные
выше
образцы
культурных целей и норм.
Продолжая
изучение
культурныхисоциальныхисточниковотклоняющегося
поведения,мыпереносимнашевниманиенатипы приспособления к чтим культурным целям и
нормам лиц, занимающих различное положение в социальной структуре.
Мы рассматриваем здесь пять типов приспособления, которые схематично представлены в
таблице ("+" обозначает "принятие", "-" - "отвержение", а "+-" - "отвержение" господствующих
ценностей и замена их новыми").
Прежде чем коснуться способов влияния социальной структуры на выбор индивидом того или
иного поведения, заметим, что люди могут переходить от одной альтернативы к другой по мере
того, как они вовлекаются в различные виды социальной деятельности. Эти категории относятся к
ролевому поведению в специфических ситуациях, а не к личности в целом. Они являются
разновидностями более или менее терпеливого реагирования, а не формами организации
личности. Рассмотреть типы приспособления применительно к нескольким сферам поведения в
рамках одной главы не представляется возможным. Поэтому мы ограничимся изучением прежде
всего экономической деятельности в широком смысле слова, т.е. производством, обменом,
распределением и потреблением товаров и услуг в обществе конкуренции, в котором богатство
занимает весьма знаменательное место.
I. Конформность
Чембольшестабильностиобщества,темшире распространен этот тип приспособления
соответствие и культурным целям, и институционализированным средствам. Если бы дело
обстояло иначе, было бы невозможно поддерживать стабильность и преемственность общества.
Сеть ожиданий,составляющая каждый социальныйпорядок, основывается на желательном
поведении членов общества, соответствующих установленным и, возможно, постоянно
меняющимся культурным образцам. Именно вследствие всеобщей ориентации поведения на
основные культурные ценности мы можем говорить о массе людей как об обществе. Помимо
ценностей, разделяемых взаимодействующими индивидами, существуют также общественные
отношения, если так можно назвать беспорядочные взаимодействия индивидов, но не общество.
Точно так же в средние века можно было обратиться к Обществу Наций, прежде всего как к
риторической фигуре или вымышленной цели, но отнюдь не как к социологической реальности.
Поскольку нас особенно интересуют источники отклоняющегося поведения, и мы уже вкратце
проанализировали механизмы, делающие конформность желательной в американском обществе,
нет необходимости более подробно останавливаться на этом типе приспособления.
Типология форм индивидуального приспособления
Формы Приспособления
Определяемые культурой
цели
Институцианализирован.
Средства
Конфортность
+
+
Инновация
+
-
Ритуализм
-
+
Ретритизм
-
-
Мятеж
+-
+-
II. Инновация
Эта форма приспособления вызывается значительным культурным акцентированием цели-успеха
и заключается в использовании институционально запрещаемых, но часто бывающих
эффективными средств достижения богатства и власти, или хотя бы их подобия. Такая реакция
возникает, когда индивид ассимилировал акцентирование цели без равнозначного усвоения
институциональных норм, регулирующих пути и средства ее достижения.
С психологической точки зрения, сильное эмоциональное восприятие цели может вызвать
установку на готовность рисковать применяемую представителями всех слоев общества. С точки
зрения социологии, возникает вопрос, какие особенности нашей социальной структуры
располагают к этому типу приспособления, вызывая более частое отклоняющееся поведение в
одном социальном слое и менее частое в другом.
На верхних этажах экономики интонация довольно часто вызывает несоответствие "нравственных"
деловых стремлений и их "безнравственной" практической реализации. Как отмечал Веблен, "в
каждом конкретном случае нелегко, а порой и совершенно невозможно отличить торговлю,
достойную похвалы, от непростительного преступления". Как хорошо показал Роббер Бэронс,
история крупных американских состояний переполнена весьма сомнительными инновациями.
Вынужденное частное, а нередко и публичное восхищение "хитрыми, умными и успешными
людьми" является продуктом культуры, в которой "священная" цель фактически объявляет
священными и средства. Этот феномен не нов. Не утверждая, что Чарльз Диккенс был
совершенно точным наблюдателем американской жизни и сознавая его беспристрастность, мы
цитируем его познавательные заметки об американской склонности "ловко обделывать дела",
которая золотит многих мошенников и создает грубейшие злоупотребления доверием,
вызываетмногочисленные растраты, произведенные как общественными деятелями, так и
частными лицами, и позволяет многим плутам, которых стоило бы вздернуть на виселицу, высоко
держать голову наравне с лучшими людьми... Нарушение условий сделки, банкротство или
удачное мошенничество расцениваются не с точки зрения золотого правила "поступай так, как ты
хотел бы, чтобы поступали с тобой", а в зависимости от того, насколько ловко это было
проделано...
"Хороший американец, как правило, довольно жестко относится к мошенничеству. Однако эта
жесткость часто соседствует с любезной терпимостью. Единственное требование - знать
мошенников лично. Все мы громко осуждаем "воров", не будучи знакомы с ними. Но если же мы
удостоились такой чести, то наше отношение становится другим, несмотря на веющий от них
аромат трущоб и тюрем. Мы можем знать, что они виновны, что они при встрече пожимаем им
руку, выпиваем с ними, а если они богаты или чем-то замечательны - приглашаем в гости и
считаем за честь встречаться с ними. Мы "не одобряем их методы" (допустим, что это так) и, таким
образом, они достаточно наказаны. Вообразить, что мошенника хоть немного волнует, что думает
о его методах тот, кто с ним вежлив и дружелюбен, может только юморист. На сцене варьете
Марса это, вероятно, принесло бы ему целое состояние.
Еслибыобщественноесознаниенепринимало мошенников, их было бы намного меньше. Некоторые
стали бы еще более старательно заметать следы своих темных дел, другие -стремились бы
подавить свои побуждения, отказываясь от неудобств мошенничества ради неудобств честной
жизни. Ведь недостойный человек больше всего на свете боится быть остановленным честной
рукой и холодным презирающим взглядом честного человека.
У нас есть богатые мошенники, так как существуют "уважаемые" люди, которых нельзя
пристыдить, взяв их за руку и открыто сказав всем, кто они такие. Именно такое "предательство"
должно осудить их. Во всеуслышание объявить об их грабительских действиях - значит выдать
сообщников и стать свидетелем обвинения.
Можно мило улыбаться мошеннику (а большинство из нас делает это много раз в день), если вы
не знаете, что он мошенник и если вам не сказали бы об этом. Но можно точно знать обо всем и,
тем не менее, продолжать улыбаться ему, становясь лицемером или же лицемером-подхалимом,
в зависимости от общественного статуса мошенника. Лицемеров первого типа больше, так как
больше мошенников небогатых и неизвестных. Каждому из них отпускается меньше улыбок.
Американцы будут подвергаться ограблениям и расхищениям до тех пор, пока характер нации
будет оставаться прежним, пока они будут терпимы к преуспевающим негодяям и пока
американская изобретательность не будет проводить границу между общественным и частным,
коммерческим и личным поведением человека. Американцы будут терпеть расхищение, пока они
этого заслуживают. Ни один человеческий закон не может, да и не должен, остановить это, так как
невозможно отменить действие более высокого и благотворного закона "что посеешь, то и
пожнешь".
Живя в эпоху процветания крупных американских мошенников, Бирс не мог пренебречь изучением
феномена, позже ставшего известным, как преступление "белых воротничков". Тем не менее, он
понимал, что известны не все крупные и драматические отступления от институциональных норм в
высших экономических кругах, и что в большей степени изучены отклонения в среде средних
классов. Сазерлэнд неоднократно доказывал, что преступность "белых воротничков" преобладает
среди бизнесменов. Он отмечал также, что многим из них не было предъявлено обвинений
вследствие нераскрытости их преступлений и "тенденции ненаказуемости и сравнительно
неорганизованного возмущения общества против такого рода преступников". Изучение 1700
представителей среднего класса показало, что в число совершивших зарегистрированные
преступления вошли и "вполне уважаемые" члены общества. 99% опрошенных подтвердили, что
совершили, как минимум, одно из сорока девяти нарушений уголовного законодательства штата
Нью-Йорка, каждое из которых было достаточно серьезным для того, чтобы получить срок
заключения не менее года. Число нарушений законодательства среди взрослых (старше
шестнадцати лет) составило 18 для мужчин и 11 для женщин. 64% мужчин и 29% женщин
полностью признали свою вину по одному или более пунктам уголовного преступления, по законам
штага Нью-Йорк достаточным для лишения их всех гражданских прав. Одна из основных идей этих
находок выражена d следующих совах министра, давшего ложные сведения о
проданномимтоваре: "Сначала я пробовал говорить правду. Но она не всегда приносит успех". На
основе своих данных авторы весьма сдержанно заключили, что "число действий, с юридической
точки зрения преступных, сильно превосходит число преступлений, о которых официально
сообщается. Противозаконное поведение, далее не являющееся следствием каких-либо
социально-психологических аномалий, встречается поистине очень часто".
Но как бы ни были различны масштабы отклоняющегося поведения в разных социальных слоях
(из множества источников мы знаем, что официальная статистика часто завышает уровень
преступности в нижних социальных слоях, что недостаточно полно и недостаточно надежно
отражает действительное положение дел), из нашего анализа видно, что наиболее сильному
побуждению к отклоняющемуся поведению подвергаются нижние социальные страты. Примеры
позволяют нам выявить социологические механизмы возникновения этих побуждений. В ряде
исследований показано, что порок и преступление -"нормальная" реакция на ситуацию, когда
усвоено культурное акцентирование денежного успеха, но доступ к общепризнанным
изаконнымсредствам,
обеспечивающимэтот
успех,
недостаточен.
Профессиональные
возможности представителей нижних социальных страт ограничиваются преимущественно ручным
трудом и в меньшей степени работой "белых воротничков". Нелюбовь к ручному труду почти в
равной степени присуща всем социальным классам американского общества, и результатом
отсутствия практических возможностей для продвижения за этот уровень является отмеченная
тенденция к отклоняющемуся поведению. С точки зрения существующих стандартовуспеха,
общественное положение неквалифицированного труда с соответствующим ему низким доходом
никак не может конкурировать с силой и высоким доходом организованного зла, рэкета и
преступности. Подобные ситуации имеют две выдающиеся особенности. Во-первых, стремление к
успеху вызывается установленными в культуре ценностями и, во-вторых, возможные пути
движения к этой цели в значительной степени сведены классовой структурой к
отклоняющемусяповедению.Именнотакоесоединение культурных приоритетов и социальной
структуры производит сильное побуждение к отклонению. Обращение к законным способам
"добывания денег" ограничено классовой структурой, на всех уровнях не полностью открытой для
способных людей". Несмотря на нашу широко распространенную идеологию"открытых классов",
продвижение к цели -успеху является сравнительно режим и значительно затруднено для
имеющих формально низкое образование и незначительные экономические ресурсы.
Господствующее в культуре побуждение к успеху ведет к постепенному уменьшению законных, но
в целом неэффективных усилий и увеличивающемуся использованию приемов незаконных, но
более или менее эффективных.
К представителям нижних социальных слоев культура предъявляет несовместимые между собой
требования. С одной стороны, представители низов ориентируют свое поведение на большое
богатство ("Каждый человек - король", - говорили Марден, Карнеги и Лонг). С другой же стороны,
они в значительной мере лишены возможности достичь его законным путем. Эта структурная
несовместимость приводит к высокой степени отклоняющегося поведения. Равновесие
установленных культурой целей и средств становится весьма нестабильным по мере увеличения
акцентирования достижения престижных целей любыми средствами. Это позволило Аль-Капоне
говорить о торжествеаморальнойразумностинадморально предписываемой "неудачей" в случае,
когда каналы вертикальной мобильности закрыты или сильно сужены в обществе, интенсивно
поощряющем экономическое изобилие и социальное восхождение для всех его членов.
Это последнее определение является исключительно важным. Оно показывает, что при изучении
социальных корней отклоняющегося поведения следует учитывать и другие аспекты социальной
структуры: высокая частота отклоняющегося поведения вызывается не просто отсутствием
возможностей, и не просто преувеличенным акцентированием денежного успеха в культуре. Более
жесткая, по сравнению с американской, кастовая социальная структура может в значительно
большей степени ограничивать возможности достижения целей, не вызывая при этом
отклоняющегося поведения. Но когда система культурных ценностей, фактически ни с чем не
считаясь, превозносит определенные, общие для всего населения цели успеха, и при этом
социальная структура строго ограничивает или полностью закрывает доступ к одобряемым
способам достижения этих целей для значительной части того же самого населения, - это
приводит к увеличению масштабов отклоняющегося поведения. Иными словами, наша идеология
равенства косвенно отрицает существование неконкурирующих индивидов и групп в погоне за
денежным успехом. Напротив, все имеют одинаковые символы успеха. Цели не связываются
классовыми границами и могут выходить за их пределы. А существующий социальный порядок
накладывает классовые ограничения на их доступность. Вот почему основная американская
добродетель, "честолюбие", превращается в главный американский порок - "отклоняющееся
поведение".
Этот
теоретический
анализ
может
быть
полезен
при
объясненииизменяющегосявзаимоотношениямежду преступностью и бедностью. "Бедность" - это
не изолированная переменная, предстающая в одной и той же форме независимо от контекста
употребления, а лишь одна из переменных величин в системе определенным образом
взаимосвязанных социальных и культурных показателей. Одной только бедности и
сопутствующего ей ограничения возможностей недостаточно для того, чтобы вызвать
значительный уровень преступности. Даже пресловутая "нищета среди роскоши" не обязательно
ведет к этому результату. Но высокая степень преступности становится обычным явлением, когда
бедность и невзгоды в борьбе за одобряемые всеми членами общества культурные ценности
соединяются с культурным акцентированием денежного успеха, какдоминирующей цели. Так, по
данным весьма приблизительной и, возможно, не совсем надежной статистики преступности, в
юго-восточной Европе бедность в меньшей степени связана с преступностью, чем в Соединенных
Штатах. "Жизненные шансы" бедноты в этих европейских районах представляются даже еще
значительными, чем в Америке. Поэтому ни бедность, ни обусловленные ею ограниченные
возможности, недостаточны для объяснения этих изменяющихся взаимоотношений между
преступностью и бедностью. И только при рассмотрении полного комплекса переменных бедности, ограниченных возможностей и роли культурных целей, -появляется основание для
объяснения большей взаимосвязи между бедностью и преступностью в нашем обществе, по
сравнению с другими, в которых более жесткая классовая структура соединена с различными для
каждого класса символами успеха.
Жертвы этого противоречия между культурным акцентированием денежных притязаний и
общественным ограничением возможностей не всегда осознают структурные источники своих
неудач. Разумеется, они часто замечают несоответствие между индивидуальной ценностью и
общественным вознаграждением. Но они могут и не представлять себе, как возникает это
несоответствие. Те, кто склонны видеть его источник в социальной структуре, могут стать
отчужденными от нее. Они становятся готовыми кандидатами на проявление пятой формы
приспособления - мятежа. Другие же, и их большинство, объясняют свои проблемы в большей
степени мистическими, чем социологическими причинами. Выдающийся классицист и социолог
Гилберт Муррей отмечал в этой связи: "Лучшая почва для суеверий - общество, в котором успех
человека практически не зависит от его достоинств и усилий. Стабильное и хорошо управляемое
общество поистине способствует тому, чтобы достойный и усердный ученик преуспел в жизни, а
недостойный и ленивый - нет. В таком обществе люди склонны придавать наибольшее значение
разумным и очевидным звеньям причинных связей. Но в (обществе, страдающем от аномии)...,
обычные добродетели старательности, честности и доброты представляются недостаточно
пригодными". В таком обществе люди впадают в мистицизм, все объясняя действиями "судьбы",
"случая", "удачи".
Действительно, в нашем обществе и крупные "успехи", и явные "промахи" довольно часто
приписываются "удаче". Так, процветающий бизнесмен Юлиус Розенвальд отмечал, что
"благодаря удаче" получены 95% больших состояний, а один из ведущих деловых журналов,
приводя в редакционной статье доказательства общественной полезности большого личного
богатства, считает необходимымприбавить к"удаче" "мудрость", как фактор, способствующий
накоплению больших капиталов: "когда человек,осуществляя мудрые капиталовложения - и здесь
ему действительно во многом помогает удача, - накапливает несколько миллионов, он ничего
больше не отнимает от остальных". Рабочий также часто объясняет свое экономическое
положение "случаем". "Рабочий видит вокруг себя опытных и квалифицированных людей без
работы. Если у него есть работа - он чувствует себя "удачливым", нет - он жертва "неудачи".
Рабочий почти не видит взаимосвязи между заслугами и вознаграждением".
Однако эти ссылки на "случай" и "удачу" выполняют различные функции в зависимости от того,
делаются ли они теми, кто достиг акцентируемых культурой целей, или же теми, кто не достиг их.
Для первых, с психологической точки зрения, они являются обезоруживающим выражением
скромности. Утверждение о том, что один был более удачлив, чем остальные, столь же
заслуживающие счастливой случайности, действительно, далеко от какого-либо подобия
бахвальства. С социологической точки зрения, объяснение преуспевающими людьми своих
достижений с помощью понятия "удача" выполняет двойственную функцию - "проливает свет" на
причины частого несоответствия заслуг и вознаграждений, и таким образом предохраняет
социальную структуру от критики, что способствует еще большему увеличению этого
несоответствия. Если успех есть прежде всего дело "случая", слепой природы вещей, если в
определенный момент он врывается в твою жизнь, и ты не знаешь, откуда он приходит и куда он
идет, то, очевидно, он неподвластен контролю и степень его влияния одна и та же, какова бы ни
была социальная структура.
Для тех, кто не достиг акцентируемых культурой целей и особенно для тех, кто не получил
достаточного вознаграждения за свои усилия и заслуги, идея "случая" выполняет психологическую
функцию сохранения самоуважения перед лицом неудач. Она также может привести к
исчезновению мотивации, поддерживающей длительные усилия по достижению цели. С
социологической точки зрения, как предполагал Бакке, эта идея может отражать недостаточное
понимание
социальной
и
экономической
систем,
а
также
может
оказаться
дисфункциональной,отвергаярациональныйподходк осуществлению структурных изменений в
сторону более справедливого распределения возможностей и вознаграждений.
Эта ориентация на случай и риск, акцентируемая напряжением от нереализованности стремлений,
позволяет объяснить отмеченный выше интерес представителей определенных социальных слоев
к рискованным предприятиям -институционально запрещенным, не предписываемым и не
предпочитаемым способам действий.
У
тех
же,
кто
не
использует
идею
"удачи"
для
объяснения
колоссального
разрывамеждузаслугами,усилиямии вознаграждением, может развиваться индивидуалистическое
и циничное отношение к социальной структуре. Ярким примером последнего является широко
распространенный афоризм: "Ценно не то, что ты знаешь, а то, кого ты знаешь".
В обществах, подобных нашему, культурное акцентирование денежного успеха для всех и
социальная структура, слишком сильно ограничивающая практическое использование одобряемых
средств большинством, вызывают побуждение к инновативной деятельности, отступающей от
институциональных норм. Но такая форма приспособления возможна только при несовершенстве
социализации индивидов, позволяющейим пренебрегать институциональными средствами,
сохраняя при этом устремленность к успеху. Тех же, кто прочно интернализовал
институциональные ценности, аналогичная ситуация, скорее всего, приведет к противоположной
реакции отверженияцелиисохранениясоответствиянравам. Остановимся на ней более подробно.
III. Ритуализм
Этот тип приспособления можно легко определить. Он предполагает оставление или понижение
слишком высоких культурных целей большого денежного успеха и быструю социальную
мобильность там, где эти устремления могут быть удовлетворены. Несмотря на то, что культурное
предписание"стараться преуспеть в этом мире" отвергается и, таким образом, горизонты
сокращаются, продолжается почти безусловное соблюдение институциональных норм.
Рассуждение о том, действительно ли в данном случае речь идет об отклоняющемся поведении,
представляется мудрствованием вокруг слои. Этот тип приспособления в общем не является
социальной проблемой, ведь в сущности он представляет собой внутреннее решение, а внешнее
его проявление, хотя и не является предпочтительным в культуре, все же институционально
разрешено. Ритуалисты могут выносить суждения на основе господствующих культурных
приоритетов и могут "сожалеть о них". В индивидуальном случае, они могут переживать, что
"дружище Джоунси явно попал в полосу невезения". Считается ли такое поведение
отклоняющимся или нет, оно, во всяком случае, представляет собой отступление от культурного
эталона, предписывающего обязательность активного стремления вперед и вверх в общественной
иерархии, желательно посредством институционализированного поведения.
Следует ожидать, что этот тип приспособления будет весьма распространенным в обществе, в
котором социальный статус индивидов в значительной степени определяется их достижениями.
Как часто отмечается, непрекращающаяся конкурентная борьба вызывает острое беспокойство
индивидов по поводу своего статуса. Один из способов уменьшения этого беспокойства постоянное снижение уровня притязаний. Страх вызывает бездействие или, точнее, действие
строго в рамках заведенного порядка.
Симптомы социального ритуализма известны и поучительны. Его внутренняя философия
выражается в следующих имеющихся в культуре высказываниях: "Я стараюсь не высовываться",
"Я играю осторожно", "Я всем доволен", "Не ставьте высоких целей - не будет и разочарований".
Эти установки пронизаны мыслью, что большие притязания влекут за собой разочарование и
опасность, а малые - удовлетворенность и спокойствие. Такова реакция на ситуацию,
представляющуюся угрожающей и сомнительной. Такая установка характерна для рабочих,
которые
опасаясь
увольнения
и внезапных перемен
к худшему,
замораживают
производительность своего труда на определенном, не уменьшающемся и не увеличивающемся,
уровне". Так ведут себя и напуганный увольнением служащий, и бюрократ, усердствующий в
своем конформизме в окошке кассы частного банка или в канцелярии предприятия общественного
труда. Это тип приспособления индивида, лично стремящегося избежать опасностей и неудач
посредством отказа от основных культурных целей и приверженности любому обещающему
безопасность рутинному распорядку и институциональным нормам.
Если
"инновация"
(второй
тип
приспособления)
возникает
средиамериканцев
нижнегокласса,какреакцияна
фрустрирующеенесоответствиемалыхвозможностейи
господствующего акцентирования больших культурных целей, то "ритуализм" должен иметь место
преимущественно среди американцев нижнего среднего класса. Ведь именно в нижнем среднем
классе родители обычно оказывают продолжительное давление на своих детей в сторону
прочного усвоения ими моральных наказов общества. Да и успешный общественный рост там
менее вероятен, чем в верхнем среднем классе. Сильное дисциплинирующее воздействие,
побуждающее к соответствию нравам, уменьшает вероятность "инновации" и увеличивает
вероятность "ритуализма". Строгое воспитание многих приводит к появлению тяжелого бремени
обеспокоенности. Таким образом, сам процесс социализации нижнего среднего класса создает
максимально предрасположенную к ритуализму структуру характера. А потому именно в этом
социальном слое наиболее часто встречается ритуалистический тип приспособления.
Следует еще раз подчеркнуть, что мы рассматриваем лишь формы приспособления к
противоречиям культурной и социальной структур и не останавливаемся на характеристике типов
личности. Индивиды, подверженные влиянию этих противоречий, могут переходить от одного типа
приспособления к другому. Можно предположить, например, что некоторые ритуалисты,
безоговорочно соответствующие институциональным правилам, превратились в бюрократических
виртуозов и проявляют чрезмерную конформность, стремясь таким образом загладить чувство
вины за свою прежнюю нонконформность (т.е. инновативное приспособление). А иногда
случающийся переход от ритуализма к драматическим разновидностям незаконного
приспособления хорошо описан в клинических историях болезни и излагается в проникновенных
романах. Вспышки открытого неповиновения сменяются продолжительными периодами
сверхуступчивости. Однако, несмотрянадовольновысокуюобусловленность психодинамических
механизмов ритуализма характером социализации индивида в семье, многие социологические
исследования все еще не могут объяснить, почему в одних социальных слоях и группах этот тип
приспособления встречается чаще, чем в других. Мы же просто обозначили один из возможных
подходов к социологическому изучению этой проблемы.
IV. Ретритизм
Если приспособление типа I (конформность) является наиболее частым, то приспособление типа
IV (отвержение культурных целей и институциональных средств) встречается реже всего. Люди,
которые "приспособлены"(или не приспособлены) в этом смысле, находятся, строго говоря, в
обществе, однако не принадлежат к нему. В социологическом смысле они являются подлинными
"чужаками". Как не разделяющие общую ценностную ориентацию, они могут быть отнесены к числу
членов общества (в отличие от "населения") чисто фиктивно.
Под эту категориюподпадаютнекоторые виды адаптационной активности страдающих психозами,
лиц, ушедших от реального мира в свой внутренний болезненный мир, отверженных, изгнанных,
праздношатающихся бродяг, хронических алкоголиков и наркоманов. Они отказались от
предписанных культурой целей, и их поведение не соответствует институциональным нормам. Это
вовсе не означает, что в каких-то случаях источником данного типа приспособления является не
сама отвергаемая ими социальная структура, и что их существование не представляет собой
проблему для членов общества.
С точки зрения социально-структурных источников этого типа приспособления, последний часто
встречается, когда и культурные цели, и институциональные способы их достижения полностью
усвоены, горячо одобряются и высоко ценятся индивидом, но доступные институциональные
средства не приводят к успеху. Возникает конфликт: интериоризованное моральное обязательство
использовать для достижения целей только институциональные средства противостоит внешнему
побуждению прибегнуть к средствам недозволенным, но эффективным. Это приводит к тому, что
индивид лишается возможности использовать средства, которые были бы и законными, и
эффективными. Конкурентный порядок поддерживается индивидом,но,испытываянеудачии
затруднения, индивид выбрасывается из него. Процесс постепенного отстранения, в конце концов
приводящий индивида к "бегству" от требований общества, характеризуется пораженчеством,
успокоенностью и смирением. Это результат постоянных неудач в стремлении достигнуть цели
законными средствами и неспособности прибегнуть к незаконным способам вследствие запрета.
Этот процесс продолжается до тех пор, пока высшая ценность цели-успеха еще не отвергнута.
Конфликт разрешается путем устранения обоих воздействующих элементов - как целей, так и
средств. Бегство завершено, конфликт устранен, индивид выключен из общества.
В общественной и официальной жизни этот вид отклоняющегося поведения наиболее неистово
осуждается традиционно-типичными представителями общества. В противоположность
непрерывно следующим за социальными изменениями конформистам, ретритисты становятся
помехой на их пути. В отличие от инноваторов, по меньшей мере ловко и активно стремящихся к
цели, ретритисты вообще не признают ценность "успеха", столь высоко превозносимую в культуре.
В отличие от ритуалистов, по меньшей мере соблюдающих нравственные нормы, ретритисты
почти не обращают внимания на установленные порядки.
Нельзя сказать, что общество, настаивающее на всеобщем стремлении к успеху, с легкостью
принимает ретритистское отречение. Напротив, оно не допускает посягательств на свои ценности
и неумолимо преследует тех, кто отказывается от борьбы за успех. Так, в районах обитания
чикагских бродяг есть книжные ларьки, заполненные товарами, предназначенными для
воскрешения утраченных устремлений.
"Книжная лавка Золотого Берега, расположенная- в подвале старого жилища вдали от улицы,
сейчас зажата между двумя деловыми кварталами. Пространство перед ней заполнено ларьками,
забастовочными плакатами и афишами.
Эти афиши рекламируют книги, приковывающие внимание неудачников. "... Тысячи людей
ежедневно проходят этот уголок, а большинство из них далеки от финансового благополучия. Они
никогда не обгоняют хозяйских вышибал более чем на два шага. Вместо этого, им следовало бы
быть более дерзкими и смелыми". "Преуспевание в игре" - до тех пор, пока старость не настигнет
их и не превратит в груду человеческих развалин. Если ты хочешь избежать этой печальной
участи - участи большинства людей -приди и получи текст "Закона о финансовом успехе". Он
внесет несколько новых идей в твою голову и выведет тебя на прямую дорогу к успеху 35 центов.
Всегда есть люди, останавливающиеся перед этими ларьками. Но они редко покупают
предлагаемый текст. Успех -это слишком много для бездомного рабочего. Даже за тридцать пять
центов".
Образ ретритиста, осуждаемый в реальной жизни, может стать источником удовлетворения в
жизни вымышленной. Так, Кардинер высказал идею, что фигура ретритиста в современном
фольклоре и популярной культуре помогает поддерживать "моральное состояние и самоуважение
посредством изображения человека, отвергающего господствующие идеалы и выражающего к ним
презрение". Ярким примером такого героя в фильмах, конечно же, является бездельник Чарли
Чаплин.
"Он есть г-н Никто и хорошо сознаёт собственную незначительность. Он всегда представляет
собой мишень для насмешек безумного и запутанного мира, в котором ему нет места и из которых
постоянно бежит в удовлетворяющее ничего-не-деланье. Он свободен от конфликта потому, что
оказался от поиска безопасности, престижа и каких бы то ни было притязаний на достоинства и
отличительные признав. (Точная характеристика ретритистского приспособления.)Он всегда
попадает в мир случайно. Там он сталкивается со злом и агрессией против слабых и
беспомощных, и у него нет сил с этим бороться. Но, тем не менее, он всегда становится
защитником обиженных и угнетенных - не в силу великих организаторских способностей,
аблагодаря своейпростой и дерзкой находчивости, с помощью которой он выискивает слабые
стороны обидчика. Он всегда остается скромным, бедным и одиноким, но высокомерным
поотношению к этому непостижимому миру и его ценностям. Он, следовательно, типичен для
нашего времени с его дилеммой - быть раздавленным в борьбе за достижение социально
одобряемых целей успеха и власти (он достигает этого лишь однажды - в "Золотой лихорадке")
или же уступить безнадежности и удадимся от них. Бездельник Чарли замечателен своей
способностью при желании перехитрить противостоящие ему злые силы, что приносит каждому
человеку удовлетворение, ведь окончательное бегство от социальных целей в одиночество, таким
образом, предстает как акт выбора, а не как симптом поражения. Микки Маус в этом смысле
является продолжением Чаплина".
Ретритистское приспособление также характерно для лиц, которые, несмотря на свою
обделенность при распределении общественных богатств и вознаграждений, продолжают поиск
этих вознаграждений и почти не испытывают на этом пути разочарований и неудач. Кроме того,
этот тип приспособления является скорее индивидуальным, чем коллективным. Несмотря на то,
что ретритисты могут тяготеть к контактам с представителями других форм отклоняющегося
поведения
и
даже
доходитьдонепосредственногоучастиявгрупповых
субкультурах,
их
приспособления в значительно большей степени являются индивидуальными и изолированными,
чем способными к объединению в рамках нового культурного кодекса. Осталось рассмотреть тип
коллективного приспособления.
V. Мятеж
Этот тип приспособления выводит людей за пределы окружающей социальной структуры и
побуждает их создавать новую, то есть сильно видоизмененную социальную структуру. Это
предполагает отчуждение от господствующих целей и стандартов.Последниеначинают
считатьсячисто произвольными, а их претензия на законность и приверженность индивидов —
несостоятельной, поскольку и цели, и стандарты вполне могли бы быть другими. В нашем
обществе движение организованногосопротивлениястремитсяквведению социальной структуры с
сильно видоизмененными культурными нормами "успеха" и более тесным соответствием между
заслугами и вознаграждением.
Но прежде чем рассмотреть "мятеж" в качестве типа приспособления, мы должны отделить его от
другого типа — внешне весьма похожего, но в сущности отличного от него - ressentiment'a.
Введенное Ницше в качестве специального термина, данное понятие было принято и разработано
социологически Максом Шелером. Это сложное отношение содержит три взаимосвязанных
компонента: 1) смешанное чувство ненависти, злобы и враждебности; 2) ощущение собственного
бессилия активно выразить эти чувства против человека или социального слоя, их вызывающих; 3)
периодически возобновляющееся переживание бесполезной враждебности. Если в случае
"мятежа" желаемое, но недостижимое в сущности перестает быть желаемым и ценным, то
"ressentiment" напротив, не сопровождается подлинными ценностными изменениями; в этом
заключается их основное отличие. Так, Лис в басне не говорит, что он вообще потерял вкус к
сладкому винограду, а только утверждает, что именно этот особенный виноград не сладок.
"Мятеж", напротив, характеризуется полной переоценкой ценностей. Прямой или опосредованный
опыт неудач ведет к полному осуждению ценностей: Лис - "бунтовщик" легко отказывается от
своего пристрастия к сладкому винограду. В случае ressentiment's осуждается то, что втайне
желается. В случае "мятежа" осуждается желание само по себе. Однако несмотря на различие
этих понятий, организованный мятеж может сопровождаться наличием великого множества
возмущенных и недовольных усилением дезорганизации существующей системы.
Мятеж, как реакция приспособления, возникает, когда существующая система представляется
препятствием на пути достижения целей, признанных законными. Для участия в организованной
политической деятельности необходимо не толькоотказатьсяотприверженностигосподствующей
социальной структуре, но и перевести ее в новые социальные слои, обладающие новым мифом.
Функция мифа заключается в определении социально-структурногоисточникамассовых
разочарований и в изображении альтернативной структуры, которая не должна привести к
разочарованию достойных. Таков устав деятельности. В этом смысле становится понятным
предназначение контрмифа консерваторов, коротко очерченное в одной из предыдущих частей
настоящей главы: каков бы ни был источник массовых разочарований, его не следует видеть в
существующем общественном строе. Консервативный миф, таким образом, предполагает, что
разочарования заключены в самой природе вещей и присущи любой социальной системе:
"Циклическая безработица и временные спады деловых успехов так же неизбежны, как и
ежедневные изменения самочувствия человека". Мысль о неизбежности дополняется идеей о
постепенном и легком приспособлении: "Немного изменений, и дела пойдут насколько возможно
хорошо". Характерной для консервативного мифа кроме того является идея, переносящая
недовольство из социальной структуры на индивида-неудачника: "Каждый человек действительно
получает то, что в этой стране выпадает на его долю".
И миф мятежа, и миф консерватизма направлены на "монополизацию воображения". Они
стремятся повлиять на недовольных таким образом, чтобы приобщить, или же наоборот, отвлечь
их от мятежного приспособления. Так, отвержение преуспевающим товарищем господствующих
ценностей становится предметом величайшей враждебности мятежников. Ведь, "предатель" не
только подвергает эти ценности сомнению, как делает вся группа, но своей успешностью
обозначает разрушение ее единства. Однако, как уже часто отмечалось, возмущенных и
бунтующих организовывают в революционныегруппыименно представители класса, набирающего
в обществе силу, а отнюдь не самых угнетенных слоев.
КОНФЛИКТНЫЕ ПАРАДИГМЫ
Работа К. Маркса "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта" (1852 г.) развивает ранее
высказанные положения в трудах "Классовая борьба во Франции" и "Манифест коммунистической
партии". Исходный ее тезис состоит в том, что вся история человечества является историей
борьбы
классов
как
следствие
антагонистическогохарактераихвзаимоотношений,
противоположности интересов. Вместе с тем, Маркс более обстоятельно анализирует социальную
структуру буржуазного общества Франции середины XIX века, показывая, что в целом в
мелкобуржуазной стране противостоят не в "чистом" виде буржуа и пролетарии, в революционных
событиях 1848-1951 г.г. принимают активное участие крестьянство, мелкая буржуазия, люмпенпролетариат. Реакционность мелкого, "парцеллярного" крестьянства, по мнению Маркса,
определила поражение пролетариата и приход к власти сначала в виде президента, затем
императора авантюриста Луи Бонапарта - племянника.
Первая часть работыМаркса, представленнаяв хрестоматии, посвящена анализу классовых
взаимоотношений во Франции после Великой французской революции 1789-1795 гг., а в центре
анализа находятся события Февральской революции 1848 г. Здесь Маркс дает сравнительный
анализ двух типов революций - буржуазной и пролетарской, показывая слабости, незрелость
пролетариата в данной революции, позорное предательство буржуазной демократии. Главная
идея Маркса заключается в том, что в мелкобуржуазной стране выступление пролетариата как
революционного класса было обречено и что "ад буржуазной монархией Луи-Филиппа может
следовать только буржуазная республика, т.е. если, прикрываясь именем короля, господствовала
небольшая часть буржуазии, то отныне будет господствовать, прикрываясь именем народа, вся
буржуазия в целом".
В работе Ф. Энгельса "Анти-Дюринг", изданной в 1878 г., систематически ицелостноизложены
основы материалистического понимания истории, т.е. фундаментальные положения марксистской
социологической парадигмы.В хрестоматии полностью воспроизведен тот раздел - "Очерки
теории", в котором автор специально ставит данную проблему. Разумеется, Энгельс хорошо знает
и опирается на известные работы К. Маркса, в частности "К критике политической экономии
(Предисловие)", но здесь он ставит задачу дать общую картинуисторической необходимости и
неизбежности социализма, обоснованную материалистически, детерминированную социальноэкономическими императивами.
Характерно, что в данном фрагменте Энгельс не просто провозглашает истины, общие положения,
но дает их развернутый анализ, подчеркивая, что классовый конфликт формируется на базе
конфликта между производительными тми и способом производства. Энгельс подробно и
предметно анализирует сущность, происхождение и развитие данного конфликта в буржуазном
обществе. Он приходит к выводу, что "противоречие между общественным производством и
капиталистическимприсвоениемвыступаетнаружукак антагонизм между пролетариатом и
буржуазией". С другой стороны, данное противоречие как глобальное общественное противоречие
воспроизводится как противоположность между организацией производства на отдельных
фабриках и анархией производства во всём обществе.
Энгельс, как и Маркс, отвергает идею автоматического краха буржуазного общества вследствие
"работы" данных конфликтов, антагонизмов, экономических кризисов и т.д. Он с
материалистических позиций объясняет формирование рабочего класса, его классовую борьбу и
историческую миссию. При этом автор делает вывод о том, что исторические процессы неизбежно
ведут к социализму, заявляя в конце изложения, что сама идея социализма является
"теоретическим выражением пролетарского движения.
М. О. Мнацаканян
К. Маркс
ВОСЕМНАДЦАТОЕ БРЮМЕРА ЛУИ БОНАПАРТА
Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются,
так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса.
Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Гора 1848—1851 гг. вместо Горы 1793
1795 гг., племянник вместо дяди. И та же самая карикатура в обстоятельствах,сопровождающих
второе издание восемнадцатого брюмера!
Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при
обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо,
даны им и перешли от прошлого. Традиции всех мертвых поколении тяготеют, как кошмар, над
умами живых. И как раз тогда, когда люди как будто только тем и заняты, что переделывают себя и
окружающее и создают нечто еще небывалое, как раз в такие эпохи революционных кризисов они
боязливо прибегают к заклинаниям, вызывая к себе на помощь духов прошлого, заимствуют у них
имена, боевые лозунги, костюмы, чтобы в этом освященном древностью наряде, на этом
заимствованном языке разыгрывать новую сцену всемирной истории. Так, Лютер переодевался
апостолом Павлом, резолюции 1789—1814 гг. драпировалась поочередно то в костюм Римской
республики, то в костюм Римской империи, а революция 1848 г. не нашла ничего лучшего, как
пародировать то 1789 год, то революционные традиции 1793—1795 годов: Так, новичок,
изучивший иностранный язык, всегда переводит его мысленно на свой родной язык; дух же нового
языка он до тех пор себе не усвоил и до тех пор не владеет им свободно, пока он не может
обойтись без мысленного перевода, пока он в новом языке не забывает родной.
При рассмотрении этих всемирно-исторических заклинаний мертвых тотчас же бросается в глаза
резкое различие между ними. Камилль Демулен, Дантон, Робеспьер, Сен-Жюст, Наполеон, как
герои, так и партии и народные массы старой французской революции осуществляли в римском
костюме и с римскими фразами на устах задачу своего времени — освобождение от оков и
установление современного буржуазного общества. Одни, вдребезги разбили основы феодализма
и скосили произраставши на его почве феодальные головы. Другой создал внутри Франции
условия, при которых только и стало возможным развитие свободной конкуренции, эксплуатация
парцеллированнойземельной собственности, применение освобожденных от оков промышленных
производительных сил нации, а за пределами Франции он всюду разрушал феодальные формы в
той мере, в какой это было необходимо, чтобы создать для буржуазного общества во Франции
соответственное, отвечающее потребностям времени окружение на европейском континенте. Но
как только новая общественная формация сложилась, исчезли допотопные гиганты и с ними вся
воскресшая из мертвых римская старина — все эти Бруты, Гракхи, Публиколы, трибуны, сенаторы
и сам Цезарь. Трезво-практическое буржуазное общество нашло себе истинных истолкователей и
глашатаев в Сэях, Кузенах, Руайе-Колларах, Бенжа-менах Констанах и Гизо;его настоящие
полководцы сидели за конторскими столами, его политическим главой был жирно-головый
Людовик XVIII. Всецело поглощенное созиданием богатства и мирной конкурентной борьбой, оно
уже не вспоминало, что его колыбель охраняли древнеримские призраки. Однако как ни мало
героично буржуазное общество, для его появления на свет понадобились героизм,
самопожертвование, террор, гражданская война и битвы народов. В классически строгих
традициях Римской республики гладиаторы буржуазногообщества нашли идеалы и
художественные формы, иллюзии, необходимые им для того, чтобы скрыть от самих себя
буржуазно-ограниченное содержание своей борьбы, чтобы удержать свое воодушевление на
высоте великой исторической трагедии. Так, одним столетием раньше, на другой ступени
развития, Кромвель и английский народ воспользовались для своей буржуазной революции
языком, страстями и иллюзиями, заимствованными из Ветхого завета. Когда же действительная
цель была достигнута, когда буржуазное преобразование английского общества совершилось,
Локк вытеснил пророка Аввакума.
Таким образом, в этих революциях воскрешение мертвых служило для возвеличения новой
борьбы, а не для пародирования старой, служило для того, чтобы возвеличить данную задачу в
воображении, а не для того, чтобы увильнуть от ее разрешения в действительности, — для того,
чтобы найти снова дух революции, а не для того, чтобы заставить снова бродить ее призрак.
В 1848—1851 гг. бродил только призрак старой революции, начиная с Марраста, этого re'publicain
en gants jaunes, переодетого в костюм старого Байи, и кончая авантюристом, скрывающим свое
пошло-отвратительное лицо под железной маской мертвого Наполеона. Целый народ,
полагавший, что он посредством революции ускорил свое поступательное движение, вдруг
оказывается перенесенным назад, в умершую эпоху. А чтобы на этот счет не было никакого
сомнения, вновь воскресают старые даты, старое летоисчисление, старые имена, старые эдикты,
сделавшиеся давно достоянием ученых антикваров, и старорежимные, казалось, давно
истлевшие, жандармы. Нация чувствует себя так же, как тот рехнувшийся англичанин в Бедламе,
который мнил себя современником древних фараонов и ежедневно горько жаловался на тяжкий
труд рудокопа, который он должен выполнять в золотых рудниках Эфиопии, в этой подземной
тюрьме, куда он заточен, при свете тусклой лампы, укрепленной на его собственной голове, под
надзором надсмотрщика за рабами с длинным бичом в руке и толпящихся у выходов варваровсолдат, не понимающих ни каторжников-рудокопов, ни друг друга, потому что все говорят на
разных языках. "И все это приходится выносить мне, свободнорожденному бритту",— вздыхает
рехнувшийся англичанин, — "чтобы добывать золото для древних фараонов". "Чтобы платить
долги семейства Бонапарта", — вздыхает французская нация. Англичанин, пока он находился в
здравом уме, не мог отделаться от навязчивой идеи добывания золота. Французы, пока они
занимались революцией, не могли избавиться от воспоминаний о Наполеоне, как это доказали
выборы 10 декабря. От опасностей революции их потянуло назад к египетским котлам с мясом,—и
ответом явилось 2 декабря 1851 года. Они получили не только карикатуру на старого
Наполеона,— они получили самого старого Наполеона в карикатурном виде, получили его таким,
каким он должен выглядеть в середине XIX века.
Социальная революция XIX века может черпать свою поэзию только из будущего, а не из
прошлого. Она не может начать осуществлять свою собственную задачу прежде, чем она не
покончит со всяким суеверным почитанием старицы. Прежние революции нуждались в
воспоминаниях о всемирно-исторических событиях прошлого, чтобы обмануть себя насчет своего
собственного содержания. Революция XIX века должна предоставить мертвецам хоронить своих
мертвых, чтобы уяснить себе собственное содержание. Там фраза была выше содержания, здесь
содержание выше фразы.
Февральская революция была неожиданностью для старого общества, она застигла его врасплох,
и народ провозгласил этот внезапный удар всемирно-историческим событием, открывающим
новую эру. 2 декабря февральская революция исчезает в руках ловкого шулера, и в результате
уничтоженной оказывается уже не монархия, а те либеральные уступки, которые были отвоеваны
у нее вековой борьбой. Вместо того чтобы само общество завоевало себе новое содержание,
лишь государство как бы оказывается возвращенным к своей древнейшей форме, к бесстыднопримитивному господству мечаи рясы.На февральский coup dе main 1848 года отвечает
декабрьский соuр coup de te'te 1851 года. Как нажито, так и прожито. Однако протекшее между
этими событиями время не прошло даром. В течение 1848—1851 гг. французское общество
усвоило, — по способу сокращенному, потому что он был революционным, — уроки и опыт,
которые при правильном, так сказать методическом, ходе развития должны были бы
предшествовать февральской революции, будь она чем-то более серьезным, чем простое
сотрясение поверхности. Кажется, что общество очутилось теперь позади своего исходного
пункта, на самом же деле ему приходится еще только создавать себе исходный пункт для
революции, создавать положение, отношения, условия, при которых современная революция
только и может принять серьезный характер.
Буржуазные революции, как, например, революции XVIII века, стремительно несутся от успеха к
успеху, в них драматические эффекты один ослепительнее другого, люди и вещи как бы озарены
бенгальским огнем, каждый день дышит экстазом, но они скоропроходящи, быстро достигают
своего апогея, и общество охватывает длительное похмелье, прежде чем оно успеет трезво
освоить результаты своего периода бури и натиска. Напротив, пролетарские революции,
революции XIX века, постоянно критикуют сами себя, то и дело останавливаются в своем
движении, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным, чтобы еще раз начать это
сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и
негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того,
чтобы тот из земли впитал свежие, силы и снова встал во весь рост против них еще более
могущественный, чем прежде, все снова и снова отступают перед неопределенной громадностью
своих собственных цепей, пока не создается положение, отрезывающее всякий путь к
отступлению, пока сама жизнь не заявит властно:
Hie
Rhodus,
Здесь роза, здесь танцуй!
hie
salta!
Впрочем, всякий мало-мальски наблюдательный человек, даже и не следивший шаг за шагом за
развитием событий во Франции, должен был предчувствовать, что этой революции предстоит
неслыханный позор. Достаточно было послушать самодовольное победное тявканье господ
демократов, поздравлявших друг друга с благодатными последствиями, ожидаемыми от второго
воскресенья мая 1852 года. Второе воскресенье мая 1852 г. стало в их головах навязчивой идеей,
догматом, подобно дню второго пришествия Христа и наступления тысячелетнего царства у
хилиастов. Слабость всегда спасалась верой в чудеса; она считала врага побежденным, если ей
удавалось одолеть его в своем воображении посредством заклинаний, и утрачивала всякое
чувство реальности из-за бездейственного превознесения до небес ожидающего ее будущего и
подвигов, которые она намерена совершить, но сообщать о которых она считает пока
преждевременным. Эти герои, старающиеся опровергнуть мнение о своей явной бездарности тем,
что они взаимно выражают друг другу свое сочувствие и сплачиваются в особую группу, уже
собрали свои пожитки и, захватив авансом свои лавровые венки, как раз собирались учесть на
бирже свои республики in partibus, правительственный персонал для которых втихомолку, со
свойственнойим невзыскательностью, был уже ими предусмотрительно организован. 2 декабря
поразило их, как удар грома среди ясного неба. И народы, которые в периоды малодушия охотно
дают заглушить свой внутренний страх самым громким крикунам, на этот раз, быть может,
убедились в том, что прошли те времена, когда гоготание гусей могло спасти Капитолий.
Конституция, Национальное собрание, династические партии, синие и красные республиканцы,
африканские герои, гром трибуны, зарницы прессы, вся литература, политические имена и ученые
репутации, гражданский закон и уголовное право, liberte', e'galite, fratemitc' и второе воскресенье
мая 1852 г. — все исчезло, как фантасмагория, перед магической формулой человека, которого
даже его враги не считают чародеем. Всеобщее избирательное право, казалось, продержалось
еще одно мгновение только для того, чтобы перед глазами всего мира составить собственноручно
свое завещание и заявить от имени самого народа: "Все, что возникает, достойно гибели".
Недостаточно сказать, по примеру французов, что их нация была застигнута врасплох. Нации, как
и женщине, не прощается минута оплошности, когда первый встречный авантюрист может
совершить над ней насилие. Подобные фразы не разрешают загадки, а только иначе ее
формулируют. Ведь надо еще объяснить, каким образом три проходимца могут застигнуть
врасплох и без сопротивления захватить в плен 36-миллионную нацию.
Резюмируем в общих чертах фазы, через которые прошла французская революция от 24 февраля
1848 до декабря 1851 года.
Вот три несомненных главных периода: февральский период: от 4 мая 1848 до 28 мая 1849 г. —
период учреждения республики, или Учредительного национального собрания; от 28 мая 1849 до
2 декабря 1851 г. — период конституционной республики, или Законодательного национального
собрания.
Первый период, от 24 февраля, т. е. от падения Луи-Филиппа, до 4 мая 1848 г., т.е. до открытия
заседаний Учредительного собрания, — февральский период в собственном смысле слова,—
можно назвать прологом революции. Характер этого периода выразился официально в том, что
созданное им экспромтом правительство само объявило себя временным. Подобно
правительству, все, что было предпринято, испробовано и высказано в этот период, выдавало
себя лишь за нечто временное. Никто и ничто не дерзало признать за собой право на постоянное
существование и на действительное дело. Вес элементы, подготовившие или определившие
собой революцию: династическая оппозиция, республиканская буржуазия, демократическореспубликанскаямелкая буржуазия, социалистическо-демократические рабочие — все эти
элементы временно получили место в февральском правительстве.
Иначе и быть не могло. Февральские дни первоначально имели целью добиться избирательной
реформы, которая расширила бы круг политически привилегированных внутри самих имущих
классов и свергла бы исключительное господство финансовой аристократии. Но когда дело дошло
до действительного столкновения, когда народ поднялся на баррикады, когда национальная
гвардия заняла позицию пассивного выжидания, армия не оказала серьезного сопротивления и
монархия была обращена в бегство, то учреждение республики стало подразумеваться как бы
само собой. Каждая партия истолковывала ее по-своему. Пролетариат, завоевавший республику с
оружием в руках, наложил на нее свою печать и провозгласил ее социальной республикой. Так
намечено было общее содержание современной революции — содержание, находившееся в
самом удивительном противоречии со всем тем, что возможно было осуществить сразу,
непосредственно, из данного материала, на достигнутой массой ступени развития, при данных
обстоятельствах и условиях. С другой стороны, притязания всех остальных элементов,
содействовавших успеху февральской революции, были удовлетворены предоставлением им
львиной доли в правительстве. Вот почему ни в каком другом периоде нельзя найти более пестрой
смеси напыщенных фраз и фактической неуверенности и беспомощности, болеевосторженного
стремления к новшествам и более прочного господства старой рутины, более обманчивой
видимости гармонии общества в целом и более глубокой отчужденности его элементов. В то
время как парижский пролетариат еще был в упоении от открывшейся ему великой перспективы и
всерьез предавался дискуссиям по социальным проблемам,старые общественныесилы
сгруппировались, сомкнулись, опомнились и нашли неожиданную опору в массе нации — в
крестьянах и мелких буржуа, устремившихся разом на политическую сцену, после того как пали
преграды, существовавшие при Июльской монархии.
Второй период — от 4 мая 1848 до конца мая 1849 г. — это периодучреждения, основания
буржуазной республики. Непосредственно после февральских дней не только династическая
оппозиция была застигнута врасплох республиканцами, а республиканцы — социалистами, но и
вся Франция была застигнута врасплох Парижем. Открывшее свои заседания 4 мая 1848 г.
Национальное собрание, которое было избрано нацией, представляло нацию. Это Собрание было
живым протестом против притязаний февральских дней и должно было низвести результаты
революции до буржуазных масштабов. Тщетно пытался парижский пролетариат, сразу
разгадавший характер этого Национального собрания, через несколько дней после его открытия,
15 мая, силой прекратить его существование, разогнать его, снова разложить на составные части
органическую форму, в которой ему угрожал оказывающий противодействие дух нации. День 15
мая, как известно, привел лишь к удалению с общественной арены, на все время
рассматриваемого нами цикла. Бланки и его единомышленников, т. е. действительных вождей
пролетарской партии.
За буржуазной монархией Луи-Филиппа может следовать только буржуазная республика, т. е.
если, прикрываясь именем короля, господствовала небольшая часть буржуазии, то отныне будет
господствовать, прикрываясь именем народа, вся буржуазия в целом. Требования парижского
пролетариата, это — вздорные утопии, которым надо положить конец. На это заявление
Учредительного национального собрания парижский пролетариат ответил июньским
восстанием,этим грандиознейшим событием в истории европейских гражданских войн.
Победительницей осталась буржуазная республика. На ее стороне стояли финансовая
аристократия, промышленная буржуазия, средние слои, мелкие буржуа, армия, организованный в
мобильную гвардию люмпен-пролетариат, интеллигенция, попы и сельское население. Парижский
пролетариат имел на своей стороне только самого себя. После победы над ним свыше трех тысяч
повстанцев было убито, пятнадцать тысяч сослано без суда. Со времени этого поражения
пролетариат отходит на задний план революционной сцены. Он снова пытается пробиться вперед
каждый раз, когда кажется, что в движении наступил новый подъем, но эти попытки становятся все
слабее и приносят все более ничтожные результаты. Как только какой-нибудь из стоящих выше
него общественных слоенприходит в революционное брожение, пролетариат вступает с ним в
союз и таким образом разделяет вес поражения, последовательно претерпеваемые различными
партиями. Но эти последующие удары становятся все слабее по мере того, как они
распределяются по все большей поверхности общества. Более выдающиеся вожди пролетариата
в Собрании и в прессе один за другим делаются жертвoй суда, и их место занимают все более
сомнительные личности. Часть пролетариата пускается на доктринерские эксперименты,
создание меновых банков и рабочих ассоциаций — другими словами, в такое движение, в
котором он отказывается от мысли произвести переворот в старом мире, пользуясь
совокупностью заложенных в самом старом мире могучих средств, а пытается осуществить
свое освобождение за спиной общества, частным путем, в пределах ограниченных условий
своего существования и потому неизбежно терпит неудачу.
Пролетариат, по-видимому, не в состоянии ни обрести свое прежнее революционное величие в
самом себе, ни почерпнуть новую энергию из вновь заключенных союзов, пока все классы, с
которыми он боролся в июне, не будут так же повергнуты, как и он сам. Но пролетариат, по
крайней мере, пал с честью, достойной великой всемирно-исторической борьбы; не только
Франция — вся Европа дрожит от июньского землетрясения, между тем как последующие
поражения вышестоящих классов покупаются такой дешевой ценой, что побеждающей партии
приходится прибегать к наглым преувеличениям, чтобы вообще придать им характер событий,
причем эти поражения становятся тем позорнее, чем дальше побежденная партия отстоит от
пролетарской.
Поражение июньских повстанцев, правда, подготовило, расчистило почву, на которой могло быть
возведено здание буржуазной республики, но в то же время оно показало, что в Европе дело идет
не о споре на тему: "республика или монархия", а о чем-то другом. Это поражение обнаружило, что
буржуазная республика означает здесь неограниченное деспотическое господство одного класса
над другими. Оно показало, что в странах старой цивилизации с развитым разделением на классы,
с современными условиями производства и с духовным сознанием, в котором благодаря вековой
работе растворились все унаследованные по традиции идеи, что в таких странах республика
означает вообще только политическую форму революционного преобразования буржуазного
общества,а не консервативную форму его существования, как, например, в Соединенных
Штатах Северной Америки, где классы хотя уже существуют, но еще не отстоялись и в
беспрерывном движении постоянно обновляют свои составные части и передают их друг другу,
где современные средства производства не только не сочетаются с хроническим перенаселением,
а, наоборот, восполняют относительный недостаток в головах и руках и где, наконец,
лихорадочное, полное юношеских сил движение материального производства, которое должно
освоить новый мир, не дало ни времени, ни случая покончить со старым миром призраков.
Все классы и партии во время июньских дней сплотились в партию порядка против класса
пролетариев — партии анархии. социализма, коммунизма. Они "спасли" общество от "врагов
общества". Они избрали паролем для своих войск девиз старого общества: "Собственность,
семья, религия, порядок", и ободряли контрреволюционных крестоносцев словами: "Сим
победиши!". Начиная с этого момента, как только одна из многочисленных партий, сплотившихся
под этим знаменем против июньских повстанцев, пытается в своих собственных классовых
интересах
удержаться на революционной арене, ей наносят поражение под лозунгом: "Собственность, семья,
религия, порядок!". Общество оказывается спасенным каждый раз, когда суживается круг его
повелителей, когда более узкие интересы одерживают верх над более общими интересами.
Всякое
требование
самой
простой
буржуазнойфинансовойреформы,самогошаблонного
либерализма,
самого
формального
республиканизма,
самого
плоского
демократизмаодновременно наказывается как "покушение на общество" и клеймится как
"социализм". Под конец самих верховных жрецов "религии и порядка" пинками сгоняют с их
пифийских треножников, среди ночи стаскивают с постели, впихивают в арестантскую карсту,
бросают в тюрьму или отправляют в изгнание, их храм сравнивают с землей, им затыкают рот,
ломают их перья, рвут их закон — во имя религии, собственности, семьи и порядка. Пьяные толпы
солдат расстреливают стоящих на своих балконах буржуа — фанатиков порядка, оскверняют их
семейную святыню, бомбардируют для забавы их дома — во имя собственности, семьи, религии и
порядка. В довершение всего подонки буржуазного общества образуют священную фалангу
порядка и герой Крагполинский вступает в Тюильрийский дворец в качестве "спасителя общества
".
Ф. Энгельс
АНТИ-ДЮРИНГ
II Очерки теории
Материалистическое понимание истории исходит из того положения, что производство, а вслед за
производством обмен его продуктов, составляет основу всякого общественного строя: что в
каждом выступающем в истории обществе распределение продуктов, а вместе с ним и разделение
общества на классы или сословия, определяется тем, что и как производится, и как эти продукты
производства обмениваются. Таким образом, конечных причин всехобщественных изменений и
политических переворотов надо искать в головах людей, не в возрастающем понимании ими
вечной истины и справедливости, а в изменениях способа производства и обмена; их надо искать
не в философии, а в экономикесоответствующей эпохи. Пробуждающееся понимание того, что
существующие общественные установления неразумны и несправедливы, что "разумное стало
бессмысленным, благо стало мучением",— является лишь симптомом того, что в методах
производства и в формах обмена незаметно произошли такие изменения, которым уже не
соответствует общественный строй, скроенный по старым экономическим условиям. Отсюда
вытекает также и то, что средства для устранения обнаруженных зол должны быть тоже налицо в
более или менее развитом виде — в самих изменившихся производственных отношениях. Надо не
изобретать эти средства из головы, а открывать их при помощи головы в наличных
материальных фактах производства,
Итак, как же, в связи с этим, обстоит дело с современным социализмом?
Всеми уже, пожалуй, признано, что существующий общественный строй создан господствующим
теперь классом — буржуазией. Свойственный буржуазии способ производства, называемый со
времени Маркса капиталистическим способом производства, был несовместим с местными и
сословными привилегиями, равно как и с взаимными личными узами феодального строя:
буржуазия разрушила феодальный строй и воздвигла на его развалинах буржуазный
общественный строй, царство свободной конкуренции, свободы передвижения, равноправия
товаровладельцев,— словом, всех буржуазных прелестей. Капиталистический способ
производства мог теперь развиваться свободно. С тех пор как пар и новые рабочие машины
превратили старую мануфактуру в крупную промышленность, созданные под управлением
буржуазии производительные силы стали развиваться с неслыханной прежде быстротой и в
небывалых размерах. Но точно так же, как в свое время мануфактура и усовершенствовавшиеся
под ее влиянием ремесла пришли в конфликт с феодальными оковами цехов, так и крупная
промышленность в своем более полном развитии приходит в конфликт с теми узкими рамками, в
которые ее втискивает капиталистический способ производства. Новые производительные силы
уже переросли буржуазную форму их использования. И этот конфликт между производительными
силами и способом производства вовсе не такой конфликт, который возник только в головах людей
— подобно конфликту между человеческим первородным грехом и божественной
справедливостью,— а существует в действительности, объективно, вне нас, независимо от ноли
или поведения даже тех людей, деятельностью которых он создан. Современный социализм есть
не что иное, как отражение к мышлении этого фактического конфликта, идеальное отражение его в
головах прежде всего того класса, который страдает от него непосредственно,— рабочего класса.
В чем же состоит этот конфликт? До появления капиталистического производства, т. е. в средние
века, всюду существовало мелкое производство, основой которого была частная собственность
работников на их средства производства: в деревне — земледелие мелких крестьян, свободных
или крепостных, в городе — ремесло.
Средства труда — земля, земледельческие орудия, мастерские, ремесленные инструменты —
были средствами труда отдельных лиц, рассчитанными лишь на единоличное употребление, и,
следовательно,понеобходимостиоставались мелкими, карликовыми, ограниченными. Но потому-то
они, как правило, и принадлежали самому производителю. Сконцентрировать, укрупнить эти
раздробленные, мелкие средства производства, превратить их в современные могучие рычаги
производства — такова как раз и была историческая роль капиталистического способа
производства и его носительницы — буржуазии. Как она исторически выполнила эту роль, начиная
с
XV
века,
на
трех
различных
ступенях
производства:
простой
кооперации,
мануфактурыикрупнойпромышленности,—подробно изображено Марксом в IV отделе "Капитала".
Но
буржуазия,
как
установил
Маркс
там
же,
она
могла
превратить
эти
ограниченныесредствапроизводствавмощные производительные силы, не превращая их из
средств производства, применяемых отдельными лицами, в общественные средства
производства, применяемые лишь совместно массой людей. Вместо самопрялки, ручного
ткацкого станка, кузнечного молота появились прядильная машина, механический ткацкий, станок,
паровой молот: вместо отдельной мастерской — фабрика, требующая совместною труда сотен и
тысяч рабочих. Подобно средствам производства, и само производство превратилось из ряда
разрозненных действий в ряд общественных действий, а продукты — из продуктов отдельных лиц
в продукты общественные. Пряжа, ткани, металлические товары, выходящие теперь из фабрик и
заводов, представляют собой продукт совместного труда множества рабочих, через руки которых
они должны были последовательно пройти, прежде чем стали готовыми. Никто в отдельности не
может сказать о них: "Это сделал я, это мой продукт".
Но там, где основной формой производства является стихийно сложившееся разделение труда в
обществе, там это разделение труда неизбежно придает продуктам форму товаров, взаимный
обмен которых, купля и продажа, дает возможность отдельным производителям удовлетворять
свои разнообразные потребности. Так и было в средние века. Крестьянин, например, продавал
ремесленнику земледельческие продукты и покупал у него ремесленные изделия. И это общество
отдельных производителей, товаропроизводителей, и вклинился новый способ производства.
Среди стихийно сложившегося, беспланового разделения труда, господствующего во всем
обществе, он установил планомерное разделение труда, организованное на каждой отдельной
фабрике: рядом с производствомотдельных производителей появилось общественное
производство. Продукты того и другого продавались на одном и том же рынке, а следовательно, но
ценам, но крайней мере, приблизительно одинаковым. Но планомерная организация оказалась
могущественнее стихийно сложившегося разделения труда; на фабриках, применявших
общественный труд, изготовление продуктов обходилось дешевле, чем у разрозненных мелких
производителей. Производство отдельных производителей побивалось в одной области за другой,
общественное производство революционизировало весь старый способ производства. Однако
этот революционный характер общественного производства так мало сознавался, что оно,
напротив, вводилось именно ради усиления и расширения товарного производства. Оно возникло
в непосредственной связи с определенными, уже до него существовавшими рычагами
производства и обмена товаров: купеческим капиталом, ремеслом и наемным трудом. Ввиду того
что оно само выступало как новая форма товарного производства, свойственные товарному
производству формы присвоения сохраняли свою полную силу также и для него.
При той форме товарного производства, которая развивалась в средние века, вопрос о том, кому
должен принадлежать продукт труда, не мог даже и возникнуть. Он изготовлялся отдельным
производителем обыкновенно из собственного сырья, часто им же самим произведенного, при
помощи собственных средств труда и собственными руками или руками семьи. Такому
производителю незачем было присваивать себе этот продукт, он принадлежал ему но самому
существу дела. Следовательно, право собственности на продукты покоилось ни собственном
труде.
Даже
там,
где
пользовались
посторонней
помощью,
она,
как
правило,игралалишьпобочнуюрольизачастую вознаграждалась помимо заработной платы еще и
иным путем: цеховой ученик и подмастерье работали не столько ради содержания и платы,
сколько ради собственного обучения и подготовки к званию самостоятельного мастера. Но вот
началась концентрация средств производства в больших мастерских и мануфактурах,
превращение их но сути дела в общественные средства производства. С этими общественными
средствами производства и продуктами продолжали, однако, поступать так, как будто они попрежнему оставались средствами производства и продуктами отдельных лиц. Если до сих пор
собственник средств труда присваивал продукт потому, что это был, как правило, его собственный
продукт, а чужой вспомогательный труд был исключением, то теперь собственник средств труда
продолжал присваивать себе продукт, хотя последний являлся уже не его продуктом, а
исключительно продуктом чужого труда. Таким образом, продукты общественного труда стали
присваиваться не теми, кто действительно приводил в движение средства производства и
действительно был производителем этих продуктов,акапиталистом.Средствапроизводстваи
производство по существу стали общественными. Но они остаются подчиненными той форме
присвоения, которая своей предпосылкой имеет частное производство отдельных
производителей, когда каждый, следовательно, является владельцем своего продукта и выносит
его на рынок. Способ производства подчиняется этой форме присвоения, несмотря на то, что он
уничтожает ее предпосылку. В этом противоречии, которое придает новому способу производства
его капиталистический характер, уже содержатся в зародыше все коллизии современности. И
чем полнее становилось господство нового способа производства во всех решающих отраслях
производства и во всех экономически господствующих странах, сводя тем самым производство
отдельных производителей к незначительным остаткам, тем резче должна была выступать и
несовместимость общественного производства с капиталистическим присвоением.
Первые капиталисты застали, как мы видели, форму наемного труда уже существующей. Но
наемный труд существовал лишь в виде исключения, побочного занятия, подсобною промысла,
переходного положения. Земледелец, нанимавшийся время от времени на поденную работу, имел
свой собственный клочок земли, который на худой конец и один мог его прокормить. Цеховые
уставы заботились о том, чтобы сегодняшние подмастерье завтра становился мастером. Но все
изменилось, как только средства производства превратились в общественные и
сконцентрировались в рукахкапиталистов. Средства производства и продукты мелкого отдельного
производителя все более и более обесценивались, и ему не оставалось ничего иного, как
наниматься к капиталисту. Наемный труд, существовавший раньше в виде исключения и
подсобного промысла, стал правилом и основной формой всего производства: из побочного
занятия, каким он был прежде, он превратился теперь в единственную деятельность работника.
Работник, нанимающийся время от времени, превратился в пожизненного наемного рабочего.
Масса пожизненных наемных рабочих к тому же чрезвычайно увеличилась благодаря
одновременному крушению феодального строя, роспуску свит феодалов, изгнанию крестьян из их
усадеб и т. д. Произошел полный разрыв между средствами производства, сконцентрированными
в руках капиталистов, с одной стороны, и производителями, лишенными всего, кроме своей
рабочей силы, с другой стороны. Противоречие между общественным производством и
капиталистическим присвоением выступает наружу как антагонизм между пролетариатом и ,
буржуазией.
Мы видели, что капиталистический способ производства вклинился в общество, состоявшее из
товаропроизводителей, отдельных производителей, общественная связь между которыми
осуществлялась посредством обмена их продуктов.Но особенность каждого общества,
основанного на товарном производстве, заключается в том, что в нем производители теряют
власть над своими собственными общественными отношениями. Каждый производит сам по себе,
случайно имеющимися у него средствами производства и для своей индивидуальной потребности
в обмене. Никто не знает, сколько появится на рынке того продукта, который он производит, и в
каком количестве этот продукт вообще может найти потребителей: никто не знает, существует ли
действительная потребность в производимом им продукте, окупятся ли его издержки
производства, да и вообще будет ли его продукт продан. В общественном производстве
господствует анархия. Но товарное производство, как и всякая другая форма производства, имеет
свои особые, внутренне присущие ему и неотделимые от него законы; и эти законы прокладывают
себе путь вопреки анархии, в самой этой анархии, через нее. Эти законы проявляются в
единственно сохранившейся форме общественной связи — в обмене и действуют на
отдельныхпроизводителей какпринудительныезаконы конкуренции. Они, следовательно, сначала
неизвестны даже самим производителям и могут быть открыты ими лишь постепенно, путем
долгого опыта. (Следовательно, они прокладывают себе путь помимо производителей и против
производителей, как слепо действующие естественные законы их формы производства. Продукт
господствует над производителями.
В средневековом обществе, в особенности в первые столетия, производство было направлено,
главным образом, на собственное потребление. Оно удовлетворяло по преимуществу только
потребности самого производителя и его семьи. Там же, где, как в деревне, существовали
отношения личной зависимости, производство удовлетворяло также потребности феодала.
(Следовательно, здесь не существовало никакого обмена, и продукты не принимали характера
товаров. Крестьянская семья производила почти все, в чем она нуждалась: орудия и одежду, так
же как и предметы питания. Производить на продажу она начала только тогда, когда стала
производить излишек сверх собственного потребления и уплаты натуральных повинностей
феодалу: этот излишек, пущенный в общественный обмен, предназначенный для продажи,
становился товаром. Городские ремесленники должны были, конечно, уже с самого начала
производить для обмена. Но и они добывали большую часть нужных для собственного
потребления предметов своим личным трудом: они имели огороды и небольшие поля, пасли свой
скот в общинном лесу, который, кроме того, доставлял им строительный материал и топливо:
женщины пряли лен, шерсть и т. д. Производство с целью обмена, товарное производство еще
только возникало. Отсюда — ограниченность обмена, ограниченность рынка, стабильность
способа производства, местная замкнутость но отношению к внешнему миру, местное
объединение внутри: марка в деревне, цех в городе.
С
расширением
же
товарного
производства
и
в
особенностиспоявлениемкапиталистическогоспособа производства дремавшие ранее законы
товарного производства стали .действовать более открыто и властно. Старые связи были
расшатаны, былые перегородки разрушены и производители все более и более превращались в
независимых, разрозненных товаропроизводителей. Анархия общественного производства
выступила наружу и принимала все более и более острый характер. А между тем главное орудие,
с помощью которого капиталистический способ производства усиливал анархию в
общественномпроизводстве,представлялособойпрямую противоположность анархии: это была
растущая организация производства как производства общественного на каждом отдельном
производственном предприятии. С помощью этого рычага капиталистический способ производства
покончил со старой мирной стабильностью. Проникая в ту или иную отрасль промышленности, он
изгонял из нее старые методы производства. Овладевая ремеслом, он уничтожал старое ремесло.
Поле труда стало полем битвы. Великие географические открытия и последовавшая за ними
колонизация увеличили во много раз область сбыта и ускорили превращение ремесла в
мануфактуру, 1) борьба разгоралась уже не только между местными отдельными
производителями: местные схватки разрослись, в свою очередь, до размеров борьбы между
нациями, до торговых войн XVII и XVIII веков . Наконец, крупная промышленность и возникновение
мирового рынка сделали эту борьбу всеобщей и то же время придали ей неслыханную
ожесточенность.Ивотношенияхмеждуотдельными капиталистами, как и между целыми отраслями
производства и между целыми странами, вопрос о существовании решается тем, обладают ли они
выгодными, естественными или искусственносозданными, условиями производства. Побежденные
безжалостно устраняются. Это — драконовская борьба за отдельное существование,
перенесенная — с удесятеренной яростью — из природы в общество. Естественное состояние
животных выступает как венец человеческого развития.Противоречие между общественным
производством и капиталистическим присвоением воспроизводится как противоположность
между организацией производства на отдельных фабриках и анархией производства во всём
обществе.
В этих обеих формах проявления противоречия, присущего капиталистическому способу
производства и силу его происхождения, описывая "порочный круг", который открыл в нем уже
Фурье. Но Фурье в свое время еще не мог, конечно, видеть, что этот круг постепенно суживается,
что движение производства идет скорее по спирали и, подобно движению планет, должно
закончиться столкновением с центром. Движущая сила общественной анархии производства все
более и более превращает большинство человечества в пролетариев, а пролетарские массы, в
свою очередь, уничтожат в конце концов анархию производства. Та же движущая сила социальной
анархии производства превращает возможность бесконечного усовершенствования машин,
применяемых в крупной промышленности, в принудительный закон для каждого отдельного
промышленного капиталиста, в закон, повелевающий ему беспрерывно совершенствовать свои
машины под страхом гибели. Но усовершенствование машин делает излишним определенное
количество человеческого труда. Если введение и распространение машин означало вытеснение
миллионов работников ручного труда немногими рабочими при машинах, то усовершенствование
машин означает вытеснение все большего и большего количества самих рабочих машинного
труда и, в конечном счете, образование усиленного предложения рабочих рук, превышающего
средний спрос на них со стороны капитала. Масса незанятых рабочих образует настоящую
промышленную резервную армию, как я назвал ее еще в 1845 г.85, поступающую в распоряжение
производства, когда оно работает на всех парах, и выбрасываемую на мостовую в результате
неизбежно следующего за этим краха: эта армия, постоянно висящая свинцовой гирей на ногах
рабочего класса в борьбе за существование между ним и капиталом, служит регулятором
заработной платы, удерживая ее на низком уровне, соответственно потребности капитала. Таким
образом, выходит, что машина, говоря словами Маркса, становится самым мощным боевым
средством капитала против рабочего класса, что средство труда постоянно вырывает из рук
рабочего жизненные средства и собственный продукт рабочего превращается в орудие его
порабощения. Это приводит к тому, что экономия на средствах труда с самого начала является,
вместе с тем, беспощаднейшим расточением рабочей силы и хищничеством по отношению к
нормальным условиям функционирования труда, что машина, это сильнейшее средство
сокращения рабочего времени, превращается в самое верное средство для того, чтобы обратить
всю жизнь рабочего и его семьи в потенциальное рабочее время для увеличения стоимости
капитала. Вот почему чрезмерный труд одной части рабочего класса обуславливает полную
безработицу другой его части, а крупная промышленность, по всему свету гоняющаяся за
потребителями, ограничивает у себя дома потребление рабочих масс голодным минимумом и
таким образом подрывает свой собственный внутренний рынок. "Закон, поддерживающий
относительное перенаселение, или промышленную резервную армию, в равновесии с размерами
и энергией накопления капитала, приковывает рабочего к капиталу крепче, чем молот Гефеста
приковал Прометея к скале. Он обусловливает накопление нищеты, соответственное накоплению
капитала. Следовательно, накопление богатства на одном полюсе есть в то же время накопление
нищеты, муки труда, рабства, невежества, огрубения и моральной деградации на
противоположном полюсе, т. е. на стороне класса, который производит свой собственный
продукт как капитал" * (Маркс, "Капитал", стр. 671). Ждать от капиталистического способа
производства иного распределения продуктов имело бы такой же смысл, как требовать, чтобы
электроды батареи, оставаясь соединенными с ней, перестали разлагать воду и собирать на
положительном полюсе кислород, а на отрицательном — водород.
Мы видели, как способность современных машин к усовершенствованию, доведенная до
высочайшей степени, превращается, вследствие анархии производства в обществе, в
принудительный закон, заставляющий отдельных промышленных капиталистов постоянно
улучшать свои машины, постоянно увеличивать их производительную силу. В такой же
принудительный закон превращается для них и простая фактическая возможность расширять
размеры своего производства. Огромная способность крупной промышленности к расширению,
перед которой расширяемость газов оказывается настоящей детской забавой, проявляется теперь
в виде потребности расширять эту промышленность и качественно, и количественно,
потребности, не считающейся ни с какимпротиводействием.Это противодействие образуется
потреблением, сбытом, рынками для продуктов крупной промышленности. Способность же рынков
как к экстенсивному, так и к интенсивному расширению определяется совсем иными законами,
действующими с гораздо меньшей энергией. Расширение рынков не может поспевать за
расширением производства. Коллизия становится неизбежной, и так как она не в состоянии
разрешить конфликт до тех пор, пока не взорвет самый капиталистический способ производства,
то она становится периодической. Капиталистическое производство порождает новый "порочный
круг".
И действительно, начиная с 1825 г., когда разразился первый общий кризис, весь промышленный
и торговый мир, производство и обмен всех цивилизованных народов вместе с их более или менее
варварскими придатками приблизительно раз в десять лет сходят с рельсов. В торговле наступает
застой, рынки переполняются массой не находящих сбыта продуктов, наличные деньги исчезают
из обращения, кредит прекращается, фабрики останавливаются, рабочие лишаются жизненных
средств, ибо они произвели эти средства в слишком большом количестве; банкротства следуют за
банкротствами, аукционы сменяются аукционами. Застой длится годами, массы производительных
сил и продуктов расточаются и уничтожаются, пока накопившиеся массы товаров по более или
менее сниженным ценам не разойдутся, наконец, и не возобновится постепенно движение
производства и обмена. Мало-помалу движение это ускоряется, шаг сменяется рысью,
промышленная рысь переходит в галоп, уступающий свое место бешеному карьеру, настоящей
скачке с препятствиями, охватывающей промышленность, торговлю, кредит и спекуляцию, чтобы в
конце концов после самых отчаянных скачков снова свалиться в бездну краха. И так постоянно
сызнова. С 1825 г. мы уже пять раз пережили этот круговорот и теперь (в 1877 г.) переживаем его в
шестой раз. Характер этих кризисов выражен до такой степени ярко, что Фурье уловил суть всех
этих кризисов, назвав первый из них crise plethorique, кризисом от изобилия.
В кризисах с неудержимой силой прорывается наружу противоречие между общественным
производством и капиталистическим присвоением. Обращение товаров на время прекращается;
средство обращения — деньги становится тормозом обращения; все законы производства и
обращения товаров действуют навыворот.Экономическая коллизия достигает своей высшей точки:
способ производства восстает против способа обмена, производительные силы восстают
против способа производства, который они переросли.
Тот факт, что общественная организация производства внутри фабрик достигла такой степени
развития, что стала несовместимой с существующей рядом с ней и над ней анархией
производства в обществе,— этот факт становится осязательным для самих капиталистов
благодаря насильственной концентрации капиталов, совершающейся во время кризисов
посредством разорения многих крупных и еще большего числа мелких капиталистов. Весь
механизм капиталистического способа производства отказывается служить под тяжестью им же
самим созданных производительных сил. Он не может уже превращать в капитал всю массу
средств производства; они остаются без употребления, а потому вынуждена бездействовать и
промышленная резервная армия. Средства производства, жизненные средства, рабочие,
находящиеся в распоряжении капитала,— все элементы производства и общего благосостояния
имеются в изобилии. Но "изобилие становится источником нужды и лишений" (Фурье), потому что
именно оно-то и препятствует превращению средств производства и жизненных средств в капитал.
Ибо в капиталистическом обществе средства производства не могут вступать в действие иначе,
как превратившись сначала в капитал, в средство эксплуатации человеческой рабочей силы. Как
призрак, стоит между рабочими, с одной стороны, и средствами производства и жизненными
средствами, с другой, необходимость превращения этих средств в капитал. Она одна препятствует
соединению вещественных и личных рычагов производства; она одна мешает средствам
производства действовать, а рабочим — трудиться и жить. Следовательно, с одной стороны,
капиталистический способ производства изобличается в своей собственной неспособности к
дальнейшему
управлению
производительными
силами.
С
другой
стороны,
сами
производительные силы с возрастающей мощью стремятся к уничтожению этого противоречия, к
освобождению себя от всего того, что свойственно им в качестве капитала, к фактическому
признанию их характера как общественных производительных сил.
Это противодействие мощно возрастающих производительных сил их капиталистическому
характеру, эта возрастающая необходимость признания их общественной природы принуждает
класс самих капиталистов все чаще и чаще обращаться с ними, насколько это вообще возможно
при капиталистическихотношениях,как с общественными производительными силами. Как
периоды промышленной горячки с их безгранично раздутым кредитом, так и самые крахи,
разрушающие крупные капиталистическиепредприятия, приводят к такой форме обобществления
больших масс средств производства, какую мы встречаем в различного рода
акционерныхобществах.Некоторыеизэтихсредств производства и сообщения, как, например,
железные дороги, сами по себе до того колоссальны, что они исключают всякую другую форму
капиталистической эксплуатации. На известной ступени развития становится недостаточной и эта
форма:
государство
какофициальныйпредставитель
капиталистического
общества
вынужденовзять на себя руководство указанными средствами производства и сообщения. Эта
необходимость превращения в государственную собственность наступает прежде всего для
крупных средств сообщения: почты, телеграфа и железных дорог.
Если кризисы выявили неспособность буржуазии к дальнейшему управлению современными
производительными силами, то переход крупных производственных предприятий и средств
сообщения в руки акционерных обществ и в государственную собственность доказывает
ненужность буржуазии для этой цели. Все общественные функции капиталиста выполняются
теперь наемными служащими. Для капиталиста не осталось другой общественной деятельности,
кроме загребания доходов, стрижки купонов и игры на бирже, где различные капиталисты
отнимают друг у друга капиталы. Если раньше капиталистический способ производства вытеснял
рабочих, то теперь он вытесняет и капиталистов, правда, пока еще не в промышленную резервную
армию, а только в разряд излишнего населения.
Но ни переход в руки акционерных обществ, ни превращение в государственную собственность не
уничтожают капиталистического характера производительных сил. Относительно акционерных
обществ это совершенно очевидно. А современное государство опять-таки есть лишь организация,
которую создает себе буржуазное общество для охраны общих внешних условий
капиталистического способа производства от посягательств как рабочих, так и отдельных
капиталистов. Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути
капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальныйсовокупныйкапиталист. Чем
больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его
превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать.
Рабочие останутся наемными рабочими, пролетариями. Капиталистические отношения не
уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки. Но на высшей точке
происходит переворот. Государственная собственность на производительные силы не разрешает
конфликта, но она содержит в себе формальное средство, возможность его разрешения.
Это разрешение может состоять лишь в том, что общественная природа современных
производительных сил будет признана на деле и что, следовательно, способ производства,
присвоения и обмена будет приведен в соответствие с общественным характером средств
производства. А это может произойти только таким путем, что общество открыто и не прибегая ни
к каким окольным путям возьмет в свое владение производительные силы, переросшие всякий
другой способ управления ими, кроме общественного. Тем самым общественный характер средств
производства и продуктов, который теперь оборачивается против самих производителей и
периодически потрясает способ производства и обмена, прокладывая себе путь только как
слеподействующийзаконприроды,насильственнои разрушительно, этот общественный характер
будет тогда использован производителями с полной сознательностью и превратится из причины
расстройств и периодических крахов в сильнейший рычаг самого производства.
Общественные силы, подобно силам природы, действуют слепо, насильственно, разрушительно,
пока мы не познали их и не считаемся с ними. Но раз мы познали их, поняли их действие,
направление и влияние, то только от нас самих зависит подчинять их все более и более нашей
воле и с их помощью достигать наших целей. Это в особенности относится к современным
могучим производительным силам. Пока мы упорно отказываемся понимать их природу и
характер,— а этому пониманию противятся капиталистический способ производства и его
защитники, до тех пор производительные силы действуют вопреки нам, против нас, до тех пор они
властвуют над нами, как это подробно показано выше. Но раз понята их природа, они могут
превратиться в руках ассоциированных производителей из демонических повелителей в покорных
слуг. Здесь та же разница, что между разрушительной силой электричества в грозовой молнии и
укрощенным электричеством в телеграфном аппарате и дуговой лампе, та же разница, что между
пожаром и огнем, действующим на службе человека. Когда с современными производительными
силами станут обращаться сообразно с их познанной, наконец, природой, общественная анархия в
производствезаменится общественно-планомерным регулированием производства сообразно
потребностям как общества в целом, так и каждого его члена в отдельности. Тогда
капиталистический способ присвоения, при котором продукт порабощает сперва производителя, а
затем и присвоителя, будет заменен новым способом присвоения продуктов, основанным на
самой природе современных средств производства: с одной стороны, прямым общественным
присвоением продуктов в качестве средств для поддержания и расширения производства, а с
другой — прямым индивидуальным присвоением их в качестве средств к жизни и наслаждению.
Все более и более превращая громадное большинство населения в пролетариев,
капиталистический способ производства создает силу, которая под угрозой гибели вынуждена
совершить этот переворот. Заставляя все более и более превращать в государственную
собственность крупные обобществленные средства производства, капиталистический способ
производства сам указывает путь к совершению этого переворота. Пролетариат берет
государственную власть и превращает средства производства прежде всего в
государственную собственность. Но тем самым он уничтожает самого себя как пролетариат, тем
самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности, а вместе с тем и
государство как государство. Существовавшему и существующему до сих пор обществу, которое
движется в классовых противоположностях, было необходимо государство, т. е. организация
эксплуататорского класса для поддержания его внешних условий производства, значит, в
особенности для насильственного удержания эксплуатируемого класса в определяемых данным
способом производства условиях подавления (рабство, крепостничество или феодальная
зависимость, наемный труд). Государство было официальным представителемвсегообщества,его
сосредоточением в видимой корпорации, но оно было таковым лишь постольку, поскольку оно
было государством того класса, который для своей эпохи один представлял все общество: в
древности оно было государством рабовладельцев — граждан государства, в средние века —
феодального дворянства, в наше время — буржуазии. Когда государство наконец-то становится
действительно представителем всего общества, тогда оно само себя делает излишним. С того
времени, когда не будет ни одного общественного класса, который надо бы было держать в
подавлении, с того времени, когда исчезнут вместе с классовым господством, вместе с борьбой за
отдельное существование, порождаемой теперешней анархией в производстве, те столкновения и
эксцессы, которые проистекают из этой борьбы,— с этого времени нечего будет подавлять, не
будет и надобности в особой силе для подавления, в государстве. Первый акт, в котором
государство выступает действительно как представитель всего общества — взятие во владение
средств производства от имени общества,— является в то же время последним самостоятельным
актом его как государства. Вмешательство государственной власти в общественные отношения
становится тогда в одной области за другой излишним и само собой засыпает. На
местоуправлениялицами
становитсяуправлениевещамии
руководство
производственными
процессами. Государство не "отменяется", оно отмирает. На основании этого следует оценивать
фразу про "свободное народное государство" , фразу, имевшую до известной поры право на
существование в качестве агитационного средства, но в конечном счете научно несостоятельную.
На основании этого следует оценивать также требование так называемых анархистов, чтобы
государство было отменено с сегодня на завтра.
С тех пор как на историческую сцену выступил капиталистический способ производства, взятие
обществом всех средств производства в свое владение часто представлялось в виде более или
менее туманного идеала будущего как отдельным личностям, так и целым сектам. Но оно стало
возможным, стало исторической необходимостью лишь тогда, когда материальные условия его
проведения в жизнь оказались налицо. Как и всякий другой общественный прогресс, оно
становится осуществимым не вследствие осознания того, что существование классов
противоречит справедливости, равенству и т. д., не вследствие простого желания отменить
классы, а в силу известных новых экономических условий. Разделение общества на классы —
эксплуатирующий и эксплуатируемый, господствующий и угнетенный — было неизбежным
следствием прежнего незначительного развития производства. Пока совокупный общественный
труд дает продукцию, едва превышающую самые необходимые средства существования всех,
пока, следовательно, труд отнимает все или почти все время огромного большинства членов
общества, до тех пор это общество неизбежно делится на классы. Рядом с этим огромным
большинством, исключительно занятым подневольным трудом, образуется класс, освобожденный
от непосредственно производительного труда и ведающий такими общими делами общества, как
управление трудом, государственные дела, правосудие, науки, искусства и т. д. Следовательно, в
основе деления на классы лежит закон разделения труда. Это, однако, отнюдь не исключало
применения насилия, хищничества, хитрости и обмана при образовании классов и не
мешалогосподствующемуклассу,захватившемувласть, упрочивать свое положение за счет
трудящихся классов и превращать руководство обществом в эксплуатацию масс.
Но если разделение на классы имеет, таким образом, известное историческое оправдание, то оно
имеет его лишь для известного периода и при известных общественных условиях. Оно
обусловливалось недостаточностью производства и будет уничтожено полным развитием
современных производительных сил. И действительно, упразднение общественных классов
предполагает достижение такой ступени исторического развития, на которой является
анахронизмом, выступает как отжившее не только существование того или другого определенного
господствующего класса, но и какого бы то ни было господствующего класса вообще, а
следовательно, и самое деление на классы. Следовательно, упразднение классов предполагает
такую высокую ступень развития производства, на которой присвоение особым общественным
классом средств производства и продуктов,— а с ними и политического господства, монополии
образования и духовного руководства,— не только становится излишним, но и является
препятствием для экономического, политического и интеллектуального развития. Эта ступень
теперь достигнута. Политическое и интеллектуальное банкротство буржуазии едва ли составляет
тайну даже для нее самой, а ее экономическое банкротство повторяется регулярно каждые десять
лет. При каждом кризисе общество задыхается под тяжестью своих собственных
производительных сил и продуктов, которые оно не может использовать, и остается беспомощным
перед абсурдным противоречием, когда производители не могут потреблять потому, что недостает
потребителей. Свойственная современнымсредствампроизводствасиларасширения разрывает
оковы, наложенные капиталистическим способом производства. Освобождение средств
производства от этих оков есть единственное предварительное условие беспрерывного,
постоянно ускоряющегося развития производительных сил, а благодаря этому — и практически
безграничного роста самого производства. Но этого недостаточно. Обращение средств
производства в общественную собственность устраняет не только существующее теперь
искусственное торможение производства, нотакже и топрямое расточениеиуничтожение
производительных сил и продуктов, которое в настоящее время является неизбежным спутником
производства и достигает своих высших размеров в кризисах. Сверх того, оно сберегает для
общества массу средств производства и продуктов путем устранения безумной роскоши и
мотовства господствующих теперь классов и их политических представителей. Возможность
обеспечить всем членам общества путем общественного производства не только вполне
достаточные и с каждым днем улучшающиеся материальные условия существования, но также
полное свободное развитие и применение их физических и духовных способностей,— эта
возможность достигнута теперь впервые, но теперь она действительно достигнута.
Раз общество возьмет во владение средства производства, то будет устранено товарное
производство, а вместе с тем и господство продукта над производителями. Анархия внутри
общественного
производства
заменяется
планомерной,
сознательной
организацией.
Прекращается борьба за отдельное существование. Тем самым человек теперь — в известном
смысле окончательно — выделяется из царства животных и из звериных условий существования
переходит в условия действительно человеческие. Условия жизни, окружающие людей и до сих
пор над ними господствовавшие, теперь подпадают под власть и контроль людей, которые
впервые становятся действительными и сознательными повелителями природы, потому что они
становятся господами своего собственного объединения в общество. Законы их собственных
общественных действий, противостоявшие людям до сих пор как чуждые, господствующие над
ними законы природы, будут применяться людьми с полным знанием дела и тем самым будут
подчинены их господству. То объединение людей в общество, которое противостояло им до сих
пор как навязанное свыше природой и историей, становится теперь их собственным свободным
делом. Объективные, чуждые силы, господствовавшие до сих пор над историей, поступают под
контроль самих людей. И только с этого момента люди начнут вполне сознательно сами творить
свою историю, только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в
преобладающей и все возрастающей мере и те следствия, которых они желают. Это есть скачок
человечества из царства необходимости в царство свободы.
Совершить этот освобождающий мир подвиг — таково историческоепризвание современного
пролетариата. Исследовать исторические условия, а вместе с тем и самоё природу этого
переворота и таким образом выяснить ныне угнетенному классу, призванному совершить этот
подвиг, условия и природу его собственного дела — такова задача научного социализма,
являющегося теоретическим выражением пролетарского движения.
Р. Дарендорф
ЭЛЕМЕНТЫ СОЦИАЛЬНОГО КОНФЛИКТА
В то время как общее объяснение структурной подоплеки всех социальных конфликтов
невозможно, процесс развертывания конфликтов из определенных состояний структур, по всей
вероятности, применим ко всем их различным формам. Путь от устойчивого состояния социальной
структуры к развертывающимся социальным конфликтам, что означает, как правило, образование
конфликтных групп, аналитически проходит в три этапа которые при наблюдении форм
организации, начиная приблизительно с политических партий, различаются эмпирически, т.е. не
всегда четко.
Само исходное состояние структуры, т.е. выявленный каузальный фон определенного конфликта
образует первый этап проявления конфликта. На основе существенных в каждом случае
структурных признаков в данном социальном единстве можно выделить два агрегата социальных
позиций, "обе стороны" фронта конфликта... Эти агрегаты представителей социальных позиций не
являются пока в точном смысле социальной группой; они являются квазигруппой, т.е. одним
только обнаруженным множеством представителей позиций, предполагающим их сходство,
которое не нуждается в осознании ими.
Но "предполагаемые" общности фактически имеют исключительное значение. Применительно к
структурным конфликтам мы должны сказать, что принадлежность к агрегату в форме квазигруппы
постоянно предполагает ожидание защиты определенных интересов. ...Латентные интересы
принадлежат социальнымпозициям;онинеобязательноявляются осознаваемыми и признаваемыми
представителями этих позиций; предприниматель может откланяться от своих латентных
интересов и быть за одно с рабочим; немцы в 1914 г. могли вопреки своим ролевым ожиданиям
осознавать симпатию к Франции...
Второй этап развития конфликта состоит тогда в непосредственной кристаллизации, т.е.
осознании латентных интересов, организации квазигрупп в фактические группировки. Каждый
социальный конфликт стремится к явному выражению вовне. Путь к манифестированию
существующих латентных интересов не очень долог; квазигруппы являются достижением порога
организации групп интересов. При этом, конечно, "организация" не означает одно и то же в случае
"классового конфликта", "конфликта ролей" или конфликта в области международных отношений.
В первом случае речь идет об организации политической партии, союза, в последнем, напротив,
более об экспликации, проявлении конфликтов. При "ролевом конфликте" можно говорить об
организации участвующих элементов только в переносном смысле. Тем не менее конфликты
всегда стремятся к кристаллизации и артикуляции.
Разумеется, кристаллизация происходит при наличии определенных условий. По меньшей мере в
случаях классовых конфликтов, конфликтов по поводу пропорционального представительства и
конфликтов, связанных с меньшинствами, ими являются "условия организации". Чтобы конфликты
проявились, должны быть выполнены определенные технические (личные,идеологические,
материальные), социальные (систематическое рекрутирание, коммуникация) и политические
(свобода коалиций) условия. Если отсутствуют некоторые или все из этих условий, конфликты
остаются латентными, пороговыми, не переставая существовать. При известных условиях прежде всего, если отсутствуют политические условия организации -сама организация становится
непосредственным предметом конфликта, который вследствие этого обостряется. Условия
кристаллизации отношений конкуренции, международных и ролевых конфликтов должны
изучаться отдельно.
Третий этап заключается в самих сформировавшихся конфликтах. По меньшей мере в
тенденции
конфликты
являются
столкновением
между
сторонами
илиэлементами,
характеризующимися очевидной идентичностью: между нациями, политическими организациями и
т.д. В случае, если такая идентичность еще отсутствует..., конфликты в некоторой степени
являются неполными. Это не означает, что такие противоречия не представляют интереса для
теории конфликта; противоположность существует. Однако в целом каждый конфликт достигает
своей окончательной формы лишь тогда, когда участвующие элементы с точки зрения
организации являются идентичными.
Социальные конфликты вырастают из структуры обществ, являющихся союзами господства и
имеющих тенденцию к постоянно кристаллизируемымстолкновенияммежду организованными
сторонами. Но, очевидно, что источники родственных конфликтов в различных обществах и в
разное время отнюдь не одинаковы. Конфликты между правительством и оппозицией выглядели в
Венгрии в 1956 г. иначе, чем в Великобритании; отношения между Германией и Францией в 1960 г.
иначе, чем в 1940-м; отношение немецкого общества к национальным и религиозным
меньшинствам было в 1960 г. другим, нежели в 1940-м. Таким образом, формы социальных
конфликтов изменяются; и теория социального конфликта должна дать ответ на вопрос, в каких
аспектах можно обнаружить такие изменения формы и с чем они связаны. Это вопросы
переменных и факторов вариабельности социальных конфликтов.
Что касается переменных социальных конфликтов, или границ, в которых они могут изменяться, то
две кажутся особенноважными:интенсивностьинасильственность. Конфликты могут быть более
или менее интенсивными и более или менее насильственными. Допускается, что обе переменные
изменяютсянезависимодруг отдруга: не каждый насильственный конфликт обязательно является
интенсивным, и наоборот.
Переменная насильственности относится к формам проявления социальных конфликтов. Под ней
подразумеваются средства, которые выбирают борющиеся стороны, чтобы осуществить свои
интересы. Отметим только некоторые пункты на шкале насильственности: война, гражданская
война, вообще вооруженная борьба с угрозой для жизни участников, вероятно, обозначают один
полюс; беседа, дискуссия и переговоры в соответствии с правилами вежливости и с открытой
аргументацией - другой. Между ними находится большое количество более или менее
насильственных форм столкновений между группами - забастовка, конкуренция, ожесточенно
проходящие дебаты, драка, попытка взаимного обмана, угроза, ультиматум и т.д. и
т.п.Международные отношения послевоенного времени предоставляют достаточно примеров для
дифференциации насильственности конфликтов от "духа Женевы", через "холодную войну" по
поводу Берлина, до "горячей войны" в Корее.
... Переменная интенсивности относится к степени участия пострадавших в данных конфликтах.
Интенсивность конфликта больше, если для участников многое связано с ним, если, таким
образом, цена поражения выше. Чем большее значение придают участники столкновению, тем оно
интенсивнее. Это можно пояснить примером: борьба за председательство в футбольном клубе
может проходить бурно и действительно насильственно; но, как правило, она означает для
участников не так много, как в случае конфликта между предпринимателями и профсоюзами (с
результатом которого связан уровень зарплаты) или, конечно, между "Востоком" и "Западом" (с
результатом которого связаны шансы на выживание). Очевидные изменения индустриальных
конфликтов в последнее десятилетие безусловно заключается в снижении их интенсивности...
Таким образом, интенсивность означает вкладываемую участниками энергию, и вместе с тем социальную важность определенных конфликтов.
В
этом
месте
должен
стать
полностью
ясным
смысл
взятого
за
основуширокогоопределенияконфликта. Форма столкновения, которая в обыденном языке
называется "конфликтом" (впрочем, как и так называемая "классовая борьба") оказывается здесь
только одной формой более широкого феномена конфликта, а именно формой крайней или
значительной насильственности (и, возможно, также интенсивности). Теперь постановка вопроса
теории изменяется на более продуктивную: при каких условиях социальные конфликты
приобретают более или менее насильственную, более или менее интенсивную форму? Какие
факторы могут влиять на интенсивность и насильственность конфликта? На чем, таким образом,
основывается вариабельность социальных конфликтов применительно к выделенным здесь
переменным? Наша цель - не определение строгих и основательных ответов на эти вопросы; мы
обозначим лишь некоторые области значимых факторов, дальнейшее изучение которых
представляет собой нерешенную задачу социологии конфликта.
Первый круг факторов вытекает из условий организации конфликтных групп, или
манифестирования конфликтов. Вопреки часто выражаемому предположению, полное
манифестирование конфликтов всегда уже является шагом к их ослаблению. Многие столкновения
приобретают свою высшую степень интенсивности и насильственности тогда, когда одна из
участвующих сторон способна к организации, есть остальные и технические условия, но
организация запрещена и, таким образом, отсутствуют политические условия. Историческими
примерами этого являются конфликты как из области международных отношений (партизанские
войны), так и конфликты внутри общества (индустриальные конфликты до легального признания
профсоюзов). Всегда наиболее опасен не до конца доступный для понимания, только частично
ставший явным конфликт, который выражается в революционных или квази-революционных
взрывах. Если конфликты признаются как таковые, то часто с ними не так много связано. Тогда
становится возможным смягчение их форм.
Ещеболееважным,особенноприменительнок интенсивности конфликтов, кажется круг факторов
социальной мобильности. В той степени, в которой возможна мобильность - и прежде всего между
борющимися сторонами, интенсивность конфликтов уменьшается, и наоборот... Чем сильнее
единичное привязано к своей общественной позиции, тем интенсивнее становятся вырастающие
из этой позиции конфликты, тем неизбежнее участники привязаны к конфликтам. Исходя из этого
можно представить тезис, что конфликты на основе возрастных и половых различий всегда
интенсивнее, чем на основе профессиональныхразличий, или что, как правило,
конфессиональные столкновения интенсивнее, чем региональные. Вертикальная и горизонтальная
мобильность, переход в другой слой и миграция всегда способствуют снижению интенсивности
конфликта.
Одна из важнейших групп факторов, которые могут влиять на интенсивность конфликтов,
заключается в степени того, что можно спорно обозначить как социальный плюрализм, а точнее как напластование или разделение социальных структурных областей. В каждом обществе
существует большое количество социальных конфликтов, например, между конфессиями, между
частями страны, между руководящими и управляемыми. Они могут быть отделены друг от друга
так, что стороны каждого отдельного конфликта как таковые представлены только в нем; но они
могут быть напластованы так, что эти фронты повторяются в различных конфликтах, когда
конфессия А, часть страны Q и правящая группа перемешиваются в одну большую "сторону". В
каждом обществе существует большое количество институциональных порядков - государство и
экономика, право и армия, воспитание и церковь. Эти порядки могут быть относительно
независимы, а политические, экономические, юридические, военные, педагогические и
религиозные руководящие группы - не идентичны; но, возможно, что одна и та же группа задает
тон во всех областях. В степени, в которой в обществе возникают такие и подобные феномены
напластования, возрастает интенсивность конфликтов, и напротив, она снижается в той степени, в
какой структура общества становится плюралистичной, т.е. обнаруживает разнообразные
автономные области. При напластовании различных социальных областей каждый конфликт
означает борьбу за все; осуществление экономических требований должно одновременно
изменить политические отношения. Если области разделены, то с каждым отдельным конфликтом
не так много связано, тогда снижается цена поражения (и при этом интенсивность).
Эти три области факторов, которые были здесь очень бегло обозначены, дополняет еще одна,
касающаяся насильственности социальных конфликтов, их регулирование.
Из трех точек зрения на социальные конфликты между отдельными людьми, группами и
обществами только одна является рациональной ... только эта установка действительно
гарантирует контроль насильственности социальных конфликтов внутри обществ и между ними.
Тем не менее эта установка является намного более редкой,чемдвеостальные, недостаточность
которых может доказать социологическая теория конфликта.
То, что противоречие может быть подавлено, несомненно, является очень старым
предположением руководящих инстанций. Но хотя само собой разумеется, подавление
конфликта редко рекомендовалось как уместное в истории политической философии, многие до
наших дней следовали этому рецепту. Однако подавление является не только аморальным, но и
неэффективным способом обращения с социальными конфликтами. В той мере, в какой
социальные конфликты пытаются подавить, возрастает их потенциальная злокачественность,
вместе с этим стремятся к еще более насильственному подавлению, пока, наконец, ни одна сила
на свете не будет более в состоянии подавить энергию конфликта: во всей истории человечества
революции предоставляют горькие доказательства этого тезиса. Конечно, не каждая так
называемая тоталитарная система фактически является системой подавления, и окончательное
подавление редко встречается в истории. Большинство непарламентских формгосударстваочень
осторожно сочетают подавление и регулирование конфликтов. Если этого не происходит, если
каждое противоречие, каждый антагонизм действительно подавлялись, то взрыв предельно
насильственных конфликтов является лишь вопросом времени. Метод подавлениясоциальных
конфликтовнеможет предпочитаться в течение продолжительного срока, т.е. периода,
превышающего несколько лет. Но это же относится и ко всем формам так называемой "отмены"
конфликтов. В истории как в международной области, так и внутри обществ, в отношениях между
группами и между ролями вновь и вновь предпринимались попыткиразинавсегдаустранить
имеющиеся противоположности и противоречия путем вмешательства в существующие структуры.
Под "отменой" конфликтов здесь должна пониматься любая попытка в корне ликвидировать
противоречия. Эта попытка всегда обманчива. Фактические предметы определенных конфликтов корейский вопрос в конфликте Восток-Запад, чрезвычайное законодательство в партийном
конфликте, конкретные требования зарплаты в столкновении между партнерами по тарифным
переговорам -можно "устранить", т.е. регулировать так, чтобы они возникли снова как предметы
конфликта. Но такое регулирование предмета не ликвидирует сам кроющийся за ним конфликт.
Социальные конфликты, т.е. систематически вырастающие из социальной структуры
противоречия, принципиально нельзя "разрешить" в смысле окончательного устранения. Тот, кто
пытается навсегда разрешить конфликты, скорее поддается опасному соблазну путем применения
силы произвести впечатление, что ему удалось такое "разрешение", которое по природе вещей не
может быть успешным. "Единство народа" и "бесклассовое общество" - это два из многих
проявлений подавления конфликтов под видом их разрешения.
Прекращение конфликтов, которое, в противоположность подавлению и "отмене" обещает успех,
поскольку оно соответствует социальной реальности, я буду называть регулированием
конфликтов. Регулирование социальных конфликтовявляется решающимсредствомуменьшения
насильственности почти всех видов конфликтов. Конфликты не исчезают посредством их
регулирования; они не обязательно становятся сразу менее интенсивными, но в такой мере, в
которой их удается регулировать, они становятся контролируемыми, и их творческая сила
ставится на службу постепенному развитию социальных структур.
Разумеется, успешное регулирование конфликтов предполагает ряд условий. Для этого нужно,
чтобы конфликты вообще, а также данные отдельные противоречия признавались всеми
участниками как неизбежные, и более того - как оправданные и целесообразные. Тому, кто не
допускает конфликтов, рассматривает их как патологические отклонения от воображаемого
нормального состояния, не удается совладать с ними. Покорного признания неизбежности
конфликтов также недостаточно. Скорее, необходимо осознать плодотворный, творческий принцип
конфликтов. Это означает, что любое вмешательство в конфликты должно ограничиваться
регулированием их проявлений и что нужно отказаться от бесполезных попыток устранения их
причин. Причины конфликтов - в отличие от их явных конкретных предметов -устранить нельзя;
поэтому при регулировании конфликтов речь всегда может идти только о том, чтобы выделять
видимые формы их проявления и использовать их вариабельность. Это происходит вследствие
того, что данные конфликты обязательно канализируются. Манифестирование конфликтов,
например, организация конфликтных групп, является условием для возможного регулирования.
При наличии всех этих предпосылок следующий шаг заключается в том, что участники
соглашаются на известные "правила игры", в соответствии с которыми они желают разрешать свои
конфликты. Несомненно, это решающий шаг любого регулирования социальных конфликтов;
однако, он должен рассматриваться в связи с остальными предпосылками. "Правила игры",
типовые соглашения, конституции, уставы и т.п. могут быть эффективны только в случае, если они
с самого начала не отдают предпочтения одному из участников в ущерб другому, ограничиваются
формальными аспектами конфликта и предполагаютобязательное канализированиевсех
противоположностей.
Форма "правил игры" является такой же многообразной, как сама действительность. Различаются
требования к хорошей конституции государства, рациональному соглашению в результате
тарифных переговоров, уместному уставу объединения или к действенному международному
соглашению.
Применительно
к
содержанию
рациональных
правил
игры
на
выбранномздесьуровнеобобщенияможносовсей осторожностью дать еще один комментарий. Все
"правила игры" касаются способов, которыми контрагенты намереваются разрешать свои
противоречия. К ним принадлежит ряд форм, которые могут применяться последовательно (и
которые схематически представлены в приведенном выше обзоре с точки зрения индустриальной
социологии): 1. Переговоры, т.е. создание органа, в котором конфликтующие стороны регулярно
встречаются с целью ведения переговоров по всем острым темам, связанным с конфликтом, и
принятия
решений
установленными
способами,
соответствующими
обстоятельствами
(большинством, квалифицированным большинством, большинством с правом вето, единогласно).
Однако редко бывает достаточно только этой возможности: переговоры могут остаться
безрезультатными. В такой ситуации рекомендуется привлечение "третьей стороны", т.е. не
участвующих в конфликте лиц или инстанций. 2. Наиболее мягкой формой участия третьей
стороны является посредничество, т.е. соглашение сторон от случая к случаю выслушивать
посредника и рассматривать его предложения. Несмотря на кажущуюся необязательность этого
образа действий, посредничество (например, Генерального секретаря ООН, федерального
канцлера и т.д.) часто оказывается в высшей степени эффективным инструментом регулирования.
3. Тем не менее часто необходимо сделать следующий шаг к арбитражу, т.е. к тому, что либо
обращение к третьей стороне, либо, в случае такого обращения, исполнениеее решения является
обязательным. Эта ситуация характеризует положение правовых институтов в некоторых (в
частности, международных) конфликтах. 4. В случае, если для участников обязательно как
обращение
к
третьей
стороне,
так
и
принятие
ее
решения,
обязательныйарбитражнаходитсянаграницемежду регулированием и подавлением конфликта.
Этот метод может иногда быть необходим(для сохранения формы государственного правления,
возможно, также для обеспечения мира в международной области), но при его использовании
регулирование конфликтов как контроль их форм остается сомнительным.
Нужно подчеркнуть еще раз, что конфликты не исчезают путем их регулирования. Там, где
существует общество, существуют также конфликты. Однако формы регулирования воздействуют
на насильственность конфликтов.
Обзор "Формы регулирования социальных конфликтов"
Приглашение третьей
стороны
Принятие решения третьей
стороной
Наименование
отсутствует
отсутствует
переговоры
добровольное
добровольное
посредничество
добровольное
обязательное
---
обязательное
добровольное
арбитраж
обязательное
обязательное
обязат. арбитраж
Регулируемый конфликт является в известной степени смягченным: хотя он продолжается и может
быть чрезвычайно интенсивным, он протекает в формах, совместимых с непрерывно
изменяющейся социальной структурой. Возможно, конфликт является отцом всех вещей, т.е.
движущей силой изменений, но конфликт не должен быть войной и не должен быть гражданской
войной. Пожалуй, в рациональном обуздании социальных конфликтов заключается одна из
центральных задач политики.
ПАРАДИГМА СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ
Парадигма социального действия относится к интерпретивным парадигмам, суть которых состоит
в том, что они своими корнями уходят в так называемую герменевтическую социологическую
традицию (герменевтика - учение и искусство толковании различных явлений, понимания чужой
индивидуальности, включающее в себя правила, согласно которым должны строиться объяснения
поведения людей).
Основоположником парадигмы социального действия явился М. Вебер (1864-1920) - немецкий
социолог, создавший "понимающую социологию", в центре которой изучение социальных
действий, как движущих факторов всего человеческого существования в его универсальности. Его
отправной постулат состоял в том, что структура социальной реальности создается социальными
действиями индивидов.
М. Вебер исходил из того, что социология в первую очередь призвана понять и интерпретировать
поведение людей и раскрыть значения, которые сами люди им придают, посредством выявления
связи между поставленной индивидами целью и доступными средствами ее достижения. Социолог
был убежден, что по мере развития общества люди думают и действуют более рационально,
поэтому вес большее количество социальных действий становятся понимаемыми,
предсказуемыми, что в конечном счете приводит и к проникновению в суть, "расколдовыванию"
человеческого бытия.
В хрестоматии представлены три работы социолога. В первой из них - "Основные
социологические понятия" - обратим внимание на то, что Вебер радикально разграничивает
естественные и социальные науки. Так, если естественные науки устанавливают универсальные
законы развития мира, то задача социальных наук - дать причинное объяснение и понимание
социальных действий людей в их конкретных исторических контекстах, учитывая, что ценности,
выражающие общие поведенческие ориентиры, всегда историчны и относительны. Тем не менее
социология становится научной дисциплиной благодаря тому факту, что люди действуют
рационально по крайней мере значительную часть времени. И еще - социология является наукой
благодаря тому, что она должна быть свободна от оценочных суждений субъективного толка,
что, разумеется, не предполагает отказа ученого от собственных пристрастий, они не должны
лишь вторгаться в научные разработки. Вместе с тем социология изучает действия людей с
учетом детерминации общезначимых для конкретного исторического времени ценностей истины, справедливости, красоты и т.д.
В работе "Протестантская этика и дух капитализма" социолог настаивает на необходимости
выявлять связи между целой серией социальных действий людей, чтобы понять суть тех или
иных исторических событий. Связи эти, как правило, латентны, не лежат на поверхности
явлений. От социолога требуются усилия, чтобы "заглянуть за" конкретные социальные действия
индивидов. Так, в указанной работе "Протестантская этика и дух капитализма" Вебер показывает
взаимосвязь протестантских религиозных ценностей и развития "духа капитализма", утверждая,
что в странах, где эти ценности доминировали, быстрее и легче утверждались капиталистические
отношения. Но выявление корреляции между ценностными установками и характером социальных
действий - лишь одна часть исследования. Другая часть исследования состояла в том, чтобы
установить, как и почему протестантские Ценности, которые сами по себе, явно не были нацелены
на определенные экономические результаты, скрыто, независимо от намерений способствовали
развитию капитализма. По мнению социолога, основной причиной подобного рода
непреднамеренных, непредвиденных последствий стало убеждение масс людей в том, что только
через аккуратный и честный труд во имя приумножения славы Божьей на Земле, ведя при этом
аскетический образ жизни, можно попасть в рай. Определенная религиозная доктрина исподволь
формировала такое поведение, которое предопределяло высоко рациональные образцы
экономического поведения. Отсюда Вебер делает вывод о том, что мотивированные
определенными ценностями социальные действия, выражающиеся в своеобразном типичном
поведении значительного числа членов общества, неизбежно должны были привести и привели к
адекватным крупномасштабным переменам к обществе, его структурах, что и нашло выражение в
конкретном облике капитализма в той или иной стране. И еще социолог показывает, что
результаты идей, конкретные социальные действия, даже если они весьма рациональны, отнюдь
не всегда приводят к первоначально задуманным результатам. Очень часто созданная людьми
социальная реальность включает в себя непреднамеренные и непредвиденные последствия.
Знакомство с работой "Политика как призвание и профессия" позволяет уяснить суть
веберовских представлений о рациональной политике, основанной на профессиональном
управлении, которая противостоит идеи "самоуправления народа". Интерес представляет и
видение социологом способов минимизации коррупции в сфере власти.
С.А. Кравченко
М. Вебер
ОСНОВНЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ
I. Понятие социологии и "смысла" социального действия
Социология (в том смысле этого весьма многозначного слова, который здесь имеется в виду) есть
наука, стремящаяся, истолковывая, понять социальное действие и тем самым каузально
объяснить его процесс и воздействие.
"Действием" мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или
внутренний характер, сводится ли к невмешательству или терпеливому принятию), если и
поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл.
"Социальным" мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом
или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на
пего.
1. Методологические основы
1. Слово "смысл" имеет здесь два значения.
Он может быть: а) смыслом, действительно субъективно предполагаемым действующим лицом в
данной исторической ситуации, или приближенным, средним смыслом, субъективно
предполагаемым действующими лицами в определенном числе ситуаций; б) теоретически
конструированным чистым типом смысла, субъективно предполагаемым гипотетическим
действующим лицом или действующими лицами в данной ситуации. Здесь вообще не идет речь о
каком-либо объективно "правильном" или метафизически постигнутом "истинном" смысле. Этим
эмпирические науки о действии - социология и история - отличаются от всех догматических наук
юриспруденции, логики, этики, - которые стремятся обнаружить в своих объектах "правильный",
"значимый" смысл.
2. Граница между осмысленным действием и поведением чисто реактивным (назовем его так), не
связанным с субъективно предполагаемым смыслом, не может быть точно проведена.
Значительная часть социологически релевантного действия, особенно чисто традиционного по
своему характеру (см. ниже), находится на границе того и другого. Осмысленное, то есть
доступное пониманию, действие в ряде психофизических случаев вообще отсутствует, в других может быть обнаружено только специалистами. Мистические, то есть адекватно не предаваемые
словами, переживания не могут быть полностью поняты теми, кому они недоступны. Однако
способность воспроизвести действие не есть обязательная предпосылка его понимания:
"Чтобы попять Цезаря, не надо быть Цезарем". Полное сопереживание - важное, но не абсолютно
непреложное условие понимания смысла. Доступные и недоступные пониманию компоненты
какого-либо процесса часто переплетаются и связываются.
3. Всякая интерпретация, как и наука вообще, стремится к "очевидности". Очевидность понимания
может быть по своему характеру либо рациональной (то есть логической или математической),
либо - в качестве результата сопереживания и вчувствования - эмоционально и художественно
рецептивной. Рациональная очевидность присуща тому действию, которое может быть полностью
доступно интеллектуальному пониманию в своих преднамеренных смысловых связях.
Посредством вчувствования очевидность постижения действия достигается и результате полного
сопереживания того, что пережито субъектом в определенных эмоциональных связях. Наиболее
рационально понятны, то есть здесь непосредственно и однозначно интеллектуально постигаемы,
прежде всего смысловые связи, которые выражены в математических или логических положениях.
Мы совершенно отчетливо понимаем, что означает, когда кто-либо в ходе своих мыслей или
аргументации используют правило 2х2=4 или теорему Пифагора или строит цепь логических
умозаключений в соответствии с "правильными", по нашим представлениям, логическими
законами. Столь же понятны нам действия того, кто, отправляясь от "известных" "опытных данных"
и заданной цели, приходит к однозначным (по нашему опыту) выводам в вопросе о выборе
необходимых средств.
Любое истолкование подобного рационально ориентированного целенаправленного действия
обладает - с точки зрения понимания использованных средств - высшей степенью очевидности.
Если не с такой же полнотой, то все-таки с достаточной ясностью, соответствующей присущей нам
потребности в объяснении, мы понимаем такие "заблуждения" (в том числе смешение проблем),
которые не чужды нам самим или возникновение которых мы способны посредством
вчувствования сопереживать. Напротив, высочайшие "цели" и "ценности", на которые, как
показывает опыт может быть ориентировано поведение человека, мы часто полностью понять не
можем, хотя в ряде случаев способны постигнуть его интеллектуально; чем больше эти ценности
отличаются от наших собственных, важнейших для нас ценностей, тем труднее нам понять их в
сопереживании посредством вчувствования, силою воображения. В зависимости от обстоятельств
нам в ряде случаев приходится либо удостоверяться чисто интеллектуальным истолкованием
названных ценностей, либо, если и это оказывается невозможным, просто принять их как данность
и попытаться по возможности понять мотивированное ими поведение посредством
интеллектуальной интерпретации или приближенного сопереживания (с помощью вчувствования)
его общей направленности. Сюда относятся многие высочайшие акты религиозности и
милосердия, недоступные тому, для кого они не существуют в качестве ценностей; в равной
степени как не доступен и крайний рационалистический фанатизм, например, учения о "правах
человека" тем, кто полностью его отвергает. Аффекты (страх, гнев, честолюбие, зависть, ревность,
любовь, воодушевление, гордость, мстительность, почтение, преданность, различные стремления)
и основанные на них иррациональные (с позиции целерационального поведения) реакции мы
способны эмоционально сопереживать тем интенсивнее, чем более сами им подвержены; если же
они значительно превышают по своей интенсивности доступные нам переживания, мы можем
понять их смысл посредством вчувствования и рационально выявить их влияние на характер
поведения индивида и применяемые им средства.
Для типологического научного исследования все иррациональные, эмоционально обусловленные
смысловые связи, определяющие отношение индивида к окружающему и влияющие на его
поведение, наиболее обозримы, если изучать и изображать их в качестве "отклонений" от чисто
целерационально сконструированного действия. Так, например, для объяснения "биржевой
паники" целесообразно сначала установить, каким было бы рассматриваемое поведение без
влияния иррациональных аффектов, а затем ввести эти иррациональные компоненты в качестве
"помех".
Равным образом и при исследовании какой-либо политической или военной акции целесообразно
установить, каким было бы поведение участников события при знании ими всех обстоятельств
дела, всех намерений и при строго целерационально (в соответствии со значимым для нас
опытом) ориентированном выборе средств. Лишь в этом случае возможно свести отклонения от
данной конструкции к обусловившим их иррациональным факторам. Следовательно, в подобных
случаях конструкция целерационального действия - вследствие своей понятности и основанной на
рациональности однозначности - служит в социологии типом ("идеальным типом"), с помощью
которого реальное, обусловленное различными иррациональными факторами (аффектами,
заблуждениями) поведение может быть понято как "отклонение" от чисто рационально
сконструированного.
Лишь в этом смысле и только по своей методологической целесообразности метод "понимающей"
социологии "рационалистичен". Его не следует, конечно, трактовать как рационалистическую
предпосылку социологии; его надо рассматривать только как методический прием и ни в коем
случае не делать в данном случае вывод о действительном преобладании рационального в
повседневной жизни. Ведь для понимания того, в какой степени рациональные целенаправленные
моменты определяют действительное поведение - или не определяют его, - все эти соображения
не имеют ни малейшего значения. (Тем самым мы отнюдь не отрицаем возможность неуместного
применения рационалистического истолкования. К сожалению, опыт подтверждает реальность
такой опасности.)
4. Во всех науках о поведении должны быть приняты во внимание такие чуждые смыслу явления,
как повод к определенным действиям, результат каких-либо событий, стимулирование решений
или препятствие их принятию. Поведение, чуждое осмыслению, не следует идентифицировать с
"неодушевленным" или "нечеловеческим" поведением. Каждый артефакт, например "машина",
может быть истолкован и понят только исходя из того смысла, который действующий человек
(ориентированный на самые различные цели) связывает с его изготовлением и применением; без
этого соотнесения назначение такого артефакта остается совершенно непонятным.
Следовательно, пониманию в данном случае доступна только его соотнесенность с действиями
человека, который видит в нем либо "средство", либо цель и ориентирует на это свое поведение.
Только в этих категориях возможно понимание такого рода объектов. Чуждыми смыслу остаются
все процессы или явления (живой или мертвой природы, связанные с человеком или
происходящие вне его), лишенные предполагаемого смыслового содержания, выступающие не в
качестве "средства" или "цели" поведения, а являющие собой лишь его повод, стимул или помеху.
Так, например, штормовой прилив, в результате которого образовался Долларт в начале XII в.,
имел (быть может) "историческое" значение в качестве повода к процессу переселения,
оказавшего достаточно серьезное влияние на последующую историю названного региона. Процесс
угасания и органический жизненный цикл вообще - от беспомощности ребенка до беспомощности
старца - имеют, конечно, первостепенное социологическое значение ввиду различий в
человеческом поведении, которое всегда ориентировалось и продолжает ориентироваться на это
обстоятельство. Иную категорию образуют недоступные пониманию опытные данные о процессах,
связанных с психическими и психофизиологическими явлениями (с утомлением, упражнениями
памяти и т.п.), а также, например, такие процессы, как эйфории при различных аскетических
самоистязаниях, расхождение индивидуальных реакций по темпу, виду, ясности и т.д. В конечном
итоге положение дел здесь такое же, как и при других недоступных пониманию явлениях. В
подобных случаях и в аспекте практической деятельности, и в аспекте понимающего рассмотрения
они принимаются как "данность", с которой надо считаться.
Возможно, что в будущем исследование выявит недоступное пониманию единообразие и в
специфически осмысленном поведении, хотя до сих пор такие закономерности установлены не
были. Так, различия в биологической наследственности (например, "расовые") - если и поскольку
были бы сделаны статистически подтвержденные выводы об их влиянии на тип социологически
релевантного поведения, особенно на социальное поведение, в аспекте его смысловой
соотнесенности - следовало бы принять в социологии как данность, наподобие того, как
принимаются физиологические факты, такие, как потребность человека в питании или воздействие
старения на его поведение. Признание каузального значения таких данных, безусловно, ни в какой
мере не изменило бы задач социологии (и наук о поведении вообще), которые заключаются в
интерпретирующем понимании осмысленно ориентированных человеческих действий. Социология
должна была бы в этом случае только включить в определенные пункты своих допускающих
интерпретированное понимание мотивационных связей факты, недоступные пониманию
(например, типическую связь между повторяемостью определенной целевой рациональности с
черепным индексом или цветом кожи или какими-нибудь другими наследственными
характеристиками), которые отчасти принимаются во внимание и теперь (см. выше).
5. Понимание может быть:
непосредственным пониманием предполагаемого смысла действия (в том числе и высказывания).
Мы непосредственно "понимаем", например, смысл правила 2х2=4, когда мы слышим или читаем
его (рациональное непосредственное понимание мыслей), или гневную вспышку, которая
проявляется в выражении лица, междометиях, иррациональных жестах (иррациональное
непосредственное понимание аффектов), действие дровосека, человека, протягивающего руку к
двери, чтобы закрыть ее, охотника, прицеливающегося, чтобы выстрелить в зверя (рациональное
непосредственное понимание действий).
Но пониманием мы называем также:
2) объясняющее понимание. Мы "понимаем" мотивационно, какой смысл вкладывал в правило
2х2=4 тот, кто его высказал или записал, почему он это сделал именно теперь и в этой связи, если
видим, что он занят коммерческой калькуляцией, демонстрацией научного опыта, техническими
расчетами или любой другой деятельностью, в рамки которой по своему понятному нам смыслу
данное правило может быть включено, где оно обретает понятную нам смысловую связь
(понимание рациональной мотивации). Мы понимаем действия тою, кто рубит дрова или
прицеливается перед выстрелом, не только непосредственно, но и мотивационно, в том случае,
если нам известно, что первый действует либо за плату, либо для своих хозяйственных нужд, либо
отдыхая от других дел (рациональное действие), либо стремясь снять возбуждение
(иррациональное действие), а прицеливающийся перед выстрелом человек действует либо по
приказу, выполняя приговор или сражаясь с врагом (то есть рационально), либо из мести (под
влиянием аффекта, то есть иррационально). Мы можем, наконец, мотивационно понять гнев, если
знаем, что он вызван ревностью, ущемленным тщеславием, покушением на честь (действие,
обусловленное аффектом, то есть иррациональное по своим мотивам). Все это - понятные нам
смысловые связи, понимание их мы рассматриваем как объяснение фактического действия.
Следовательно, в науке, предметом которой является смысл поведения, "объяснить" означает
постигнуть смысловую связь, в которую по своему субъективному смыслу входит доступное
непосредственному пониманию действие. (О каузальном значении этого объяснения см. ниже § 6.)
Во всех этих случаях, в том числе и тех, где действуют аффекты, мы будем определять
субъективный смысл событий, а также и смысловые связи как предполагаемый смысл (выходя тем
самым за рамки обычного словоупотребления, где о "предположении" в таком понимании говорят
только при рациональном или целенаправленном поведении).
"Понимание" во всех этих случаях означает интерпретирующее постижение: а) реально
предполагаемого в отдельном случае (при историческом анализе событий), б) предполагаемого,
взятого в среднем и приближенном значении (при социологическом рассмотрении массовых
явлений), в) смысла или смысловой связи в научно конструируемом чисто типе ("идеальном
типе") некоего часто повторяющегося явления. Подобными идеально-типическими конструкциями
служат, например, разработанные чисто теоретическим экономическим учением понятия и
"законы". Они показывают, каким было бы определенное человеческое поведение, если бы оно
носило строго целенаправленный характер, было бы свободно от заблуждений и аффектов и если
бы оно ориентировалось на совершенно однозначную цель (экономику). Реальное поведение
чрезвычайно редко (например, в ряде случаев на бирже), и то только приближенно, соответствует
конструкции идеального типа.
Каждое толкование стремится, конечно, к ясности. Однако сколь бы ясным по своему смыслу ни
было толкование, оно тем самым еще не может претендовать на каузальную значимость и всегда
остается лишь наиболее вероятной гипотезой, а) "Мотивы", которые данный индивид приводит, и
те, которые он "подавляет" (то есть скрытые мотивы), часто настолько маскируют - даже в
сознании самого действующего лица -подлинную связь его действий, что и субъективно искренние
свидетельства имеют лишь относительную ценность. В этом случае задача социологии - выявить
связь между отдельными мотивами и посредством истолкования установить ее подлинный
характер, невзирая на то что она обычно (или большей частью) не может считаться полностью
конкретно предполагаемой, осознанной индивидом. Это - пограничный случай истолкования
смысла поведения, б) В основе поведения, представляющегося нам "одинаковым" или "похожим",
могут лежать самые различные смысловые связи, и мы "понимаем" значительно отклоняющиеся
друг от друга, подчас противоречивые типы поведения в ситуациях, которые мы считаем
"однородными". (Примеры этого см. в работе Зиммеля "Проблемы философии истории"). в)
Действующие в определенных ситуациях люди часто испытывают противоречивые, борющиеся
друг с другом импульсы, которые мы, несмотря на их различия, "понимаем". Однако в какой
степени и с какой силой выражают себя в поведении человека эти различные, ведущие
"мотивационную борьбу", одинаково нам понятные смысловые связи удается, как показывает
опыт, установить в большинстве случаев лишь приближенно и, уж во всяком случае, без полной
уверенности в правильности наших выводов. Подлинное решение данного вопроса дает лишь
результат мотивационной борьбы. Следовательно, здесь, как и в любой другой гипотезе,
необходимую верификация нашего понимания смысла и его истолкования дает результат,
фактический ход событий. К сожалению, такая верификация может быть с относительной
точностью достигнута при проведении психологических экспериментов только в редких,
специфических по своему типу случаях - с самой различной степенью приближенности (также в
ограниченном числе случаев) при статистическом исчислении однозначных массовых явлений. В
остальном мы располагаем только возможностью сравнивать наибольшее число доступных нам
исторических процессов или явлений повседневной жизни, одинаковых во всем, кроме одного
решающего пункта - "мотива" или "импульса", исследуемого нами в его практическом значении.
Это - важная задача сравнительной социологии. Часто, правда, остается только возможность
применить столь ненадежное средство, как "мысленный эксперимент"; он состоит в том, что мы
мысленно устраняем отдельные компоненты мотивационного ряда и контролируем затем
вероятный процесс развития, чтобы таким образом применить метод каузального сведения.
Например, так называемый "закон Грешема" - это рационально убедительное истолкование
человеческого поведения при заданных условиях и идельно-типической предпосылке чисто
целерационального поведения. В какой степени действительные действия соответствуют этому
закону, показывает только (выраженный в принципе в той или иной мере статистически) подсчет,
свидетельствующий о фактическом исчезновении из денежного обращения неполноценных монет;
в самом деле, как правило, опыт в значительной степени подтверждает значимость "закона
Грешема". В данном случае познание фактически шло таким путем: сначала был получен
экспериментальный материал, затем сформулировано его истолкование. Однако без такой
интерпретации фактов мы не могли бы каузально объяснить данное явление. С другой стороны,
отсутствие доказательства, что мысленно установленный ((мы будем исходить из этого) характер
поведения действительно в той или иной степени встречается, означало бы, что, невзирая на его
теоретическую убедительность, данный "закон" - просто конструкция, не представляющая
ценности для анализа конкретного поведения людей. В нашем примере соответствие
адекватности по смыслу и верификации посредством опыта очевидно: достаточное количество
таких случаев подтверждает значимость произведенной проверки. Что касается остроумной,
убедительной гипотезы Э. Майера о каузальном значении битв при Марафоне, Саламине и
Платеях для специфического развития эллинской (а следовательно, и всей западной) культуры,
гипотезы, в которой он опирается на ряд симптоматических моментов (на отношение к персам
эллинских оракулов и пророков), то она может быть проверена только с
помощью данных о поведении персов там, где они одержали победу (в Иерусалиме, Египте,
Малой Азии), хотя и такое доказательство остается во многих отношениях несовершенным.
Аргументом в пользу указанной гипотезы может служить ее серьезная рациональная
убедительность. Однако в очень многих случаях, казалось бы, вполне убедительного
исторического каузального сведения нет ни малейшей возможности прибегнуть даже к такой
проверке, которая оказалась возможной в предыдущем примере. Тогда каузальное сведение
остается чистой "гипотезой".
7. "Мотивом" называется некое смысловое единство, представляющееся действующему лицу или
наблюдателю достаточной причиной для определенного действия. "Адекватным смыслу" мы
назовем единое в своих проявлениях действие в той мере, в какой соотношение между его
компонентами представляется нам с позиций нашего привычного мышления и эмоционального
восприятия типичным (мы обычно говорим, правильным) смысловым единством. "Каузально
адекватной" мы назовем последовательность событий, если в соответствии с опытными
правилами можно предположить, что она всегда будет таковой. (Адекватным смыслу является
правильное в соответствии с принятыми нормами исчисления или мышления решение задач.
Каузально адекватной - в рамках статистической повторяемости - основанная на опытных
правилах вероятность "правильного" или "неправильного" -соответственно упомянутым нормам решения, следовательно, и вероятность типичной "ошибки в вычислениях" или типичного
"смешения проблем"). Следовательно, каузальное объяснение означает, что в соответствии с
правилом вероятности (каким-либо образом выраженным, редко - в идеальном случае
квантитативно) за определенным наблюдаемым (внутренним или внешним) событием следует
определенное другое событие (или сопутствует ему).
Правильное каузальное толкование конкретного действия означает, что соответствие внешнего
хода событий его мотивам познано правильно и что они стали понятны по смыслу своего
соотношения. Правильное каузальное толкование типичного действия (понятного типа действия)
означает, что процесс, принятый в качестве типичного, представляется (в известной степени)
адекватным смыслу и может быть установлен как (в известной степени) каузально адекватный.
Если же адекватность смыслу отсутствует, то, невзирая на высокую степень регулярности
(внешнего или психического процесса), допускающую точное цифровое выражение его
вероятности, мы имеем дело только с непонятной (или не вполне понятной) статистической
вероятностью. С другой стороны, даже самая
очевидная адекватность смыслу имеет для социологии значение правильного каузального
определения лишь в той мере, в какой может быть доказана вероятность (любым образом
выраженная) того, что рассматриваемое действие в самом деле обычно протекает адекватно
смыслу с повторяемостью, допускающей достаточное или приближенное выражение (в среднем
или идеально-типическом случае). Лишь такого рода статистические виды регулярности, которые
соответствуют субъективно понятному смыслу социального действия, являются (в принятом
здесь значении) типами понятного действия, то есть "социологическими закономерностями". Лишь
те рациональные конструкции понятному по своему смыслу действия представляют собой
социологические типы реальных процессов, которые хотя бы приближенно, можно наблюдать в
реальности. Дело совсем не и том, что реальная вероятность повторяемости действия всегда
прямо пропорциональна возможности выявить его адекватность смыслу. В каждом данном случае
это устанавливается только экспериментальным путем. Объектом статистических исчислений
могут быть как лишенные смысла, так и осмысленные процессы. (Существует статистика
смертности, утомляемости, машинной производительности, выпадения осадков). Социологическая
же статистика занимается исчислениями только осмысленных процессов (статистика уголовных
преступлений, профессий, цен, посевной площади). Само собой разумеется, что часто
встречаются случаи, объединяющие оба типа; сюда относятся, например, статистика урожая.
8. События и единообразия, которые, будучи в принятом здесь смысле непонятными, не могут
быть определены как "социологические факты" или закономерности, конечно, не становятся от
этого менее важными. В том числе и для социологии в принятом здесь смысле этого слова. (Мы
ограничиваемся в нашем исследовании "понимающей социологией", не собираясь никому ее
навязывать, что, впрочем, и не в наших силах.) Они просто перемещаются - и это методически
необходимо - в другую сферу, сферу условий, поводов, помех, благоприятных факторов и т.п.
9. "Поведение" в качестве понятной по своему смыслу ориентации собственных действий всегда
являет собой для нас действие одного или нескольких отдельных лиц.
Для иных познавательных целей, может быть, и полезно, ниже необходимо, рассматривать,
например, индивида как объединение "клеток" или совокупность биохимических реакций или
полагать, что его "психическая" жизнь констатируется из ряда отдельных элементов
(квалифицированных любым образом). Такой метод, бесспорно, может дать ценные
познавательные данные (каузальные правила). Однако это выраженное в правилах поведение
элементов мы не понимаем. Не понимаем и тогда, когда речь идет о психических элементах,
причем тем в меньшей степени, чем точнее они постигнуты в их естественнонаучном значении.
Для интерпретации, основанной на предполагаемом смысле, такой метод неприемлем. Между тем
для социологии (в принятом здесь значении слова) и истории объектом постижения является
именно смысловая связь действий. За поведением физиологических единиц, например клеток, или
каких-либо психических элементов мы можем (в принципе во всяком случае) наблюдать и
пытаться вывести из этого наблюдения какие-либо заключения, устанавливать правила ("законы")
и с их помощью каузально объяснять, то есть подводить под правила отдельные феномены.
Однако интерпретирующее понимание поведения принимает во внимание подобные факты и
правила лишь в той мере (и в том смысле), как и любые другие - физические, астрономические,
геологические,
метеорологические,
географические,
ботанические,
зоологические,
физиологические, анатомические, субъективно не осмысленные психопатологические факты или
естественнонаучные условия технических фактов.
Для других (например, юридических) познавательных целей или для целей практических, может
быть, напротив, целесообразно и даже неизбежно рассматривать социальные образования
("государство", "ассоциацию", "акционерное общество", "учреждение") совершенно так же, как
отдельных индивидов (например, как носителей прав и обязанностей или как субъектов,
совершающих релевантные в правовом отношении действия). Для понимающей социологии,
интерпретирующей поведение людей, эти образования - просто процессы и связи специфического
поведения отдельных людей, гак как только они являют собой понятных для нас носителей
осмысленных действий. Несмотря на это, однако, социология и для своих целей не может
игнорировать коллективные мысленные образования, полученные с других позиций. Ибо
толкование поведения связано с этими коллективными понятиями следующим образом:
а) Социология также часто вынуждена пользоваться подобными коллективными понятиями
(нередко совершенно одинаково обозначая их), для того чтобы вообще обрести понятную
терминологию. Так, например, в юридической и повседневной речи под "государством" понимают
как понятие, так и фактическое социальное поведение, для которого должны быть значимы
правовые установления. Для социологии в понятие "государство" необязательно входят только
релевантные в правовом отношении компоненты или именно они. И уж во всяком случае, она не
занимается "действиями" коллективных субъектов. Если в социологии речь идет о "государстве"
или "нации", об "акционерном обществе" или о "семье", о "воинском подразделении" и других
"образованиях" такого рода, то имеется к виду только определенный тип поведения отдельных
людей, конкретный или конструированный в качестве возможного. Другими словами, в
юридическое понятие, которое здесь используется из-за его точности и распространенности,
вводится совсем иное смысловое содержание.
б) При толковании поведения необходимо принимать во внимание тот основополагающий факт,
что коллективные образования, заимствуемые социологией из повседневного, юридического (или
любого другого специального по своему характеру) мышления, являют собой определенные
представления в умах конкретных людей (не только судей и чиновников, но и "публики") о том, что
отчасти реально существует, отчасти должно было бы обладать значимостью; на эти
представления люди ориентируют свое поведение, эти коллективные образования имеют
огромное, подчас решающее каузальное значение для поведения людей. В первую очередь как
представления о том, что должно (или не должно) иметь значимость. Современное государство в
значительной степени функционирует как комплекс специфических совместных действий людей
потому, что определенные люди ориентируют свои действия на представление, что оно
существует или должно существовать; потому, следовательно, что юридически ориентированные
установления сохраняют свою значимость. Подробнее об этом будет сказано ниже.
Если бы в рамках чисто социологической терминологии и можно было полностью исключить (что
было бы проявлением излишнего педантизма, осложняющего исследование) эти понятия используемые в повседневной речи не только там, где они должны иметь юридическую силу, но и
в применении к реальным событиям - и заменить их новыми терминами, то для данного важного
явления даже это, безусловно, исключено.
в) Метод так называемой "органической" социологии (классическим примером может служить
интересная книга Шеффле "Структура и жизнь социального тела") направлен на то, чтобы
объяснить совокупность социальных действий, отправляясь от "целого" (например, "народного
хозяйства", в (рамках которого индивид и его поведение толкуются подобно тому, как в
физиологии объясняется функция "органа" тела в "системе" организма, то есть с точки зрения
"сохранения" организма в целом). (Ср. знаменитое изречение в лекции одного физиолога: "§ X.
Селезенка. О селезенке, господа, мы ничего не таем. Вот все о селезенке!" Конечно, этот
физиолог достаточно много "знал" о селезенке - ему было известно, где она находится, известна
ее величина, форма и т.п.; он не мог только определить ее "функцию" и отсутствие такой
возможности он называл "незнанием"). Здесь мы не будем касаться того, в какой мере в других
дисциплинах функциональный метод, рассмотрение частей некоего "целого" считается
(вынуждено) исчерпывающим; известно, что в биохимическом и биомеханическом анализе
указанный метод признан недостаточным. В интерпретирующей социологии такой метод может
служить следующим целям:
1. Практической наглядности и предварительной ориентации. В этой его функции он бывает
чрезвычайно полезен, даже необходим; однако переоценка его познавательной ценности и
излишняя его реификация может принести большой вред.
2. В ряде случаев только указанный метод позволяет нам выявить тот тип социального поведения,
интерпретирующее понимание которого важно для объяснения определенных связей. Однако на
этой стадии социологическое исследование (в нашем понимании) только начинается. Ведь,
изучая "социальные образования" (в отличие от "организмов"), мы способны выйти за пределы
простого установления функциональных связей и правил ("законов") и дать то, что совершенно
недоступно всем "естественным наукам" (устанавливающим для событий и образований
каузальные правила, на основании которых затем "объясняются" отдельные события). Мы
понимаем поведение отдельных индивидов, участвующих в событиях, тогда как поведение клеток
мы "понять" не можем, а можем только постигнуть его функционально, а затем установить правила
данного процесса. Преимущество интерпретирующего объяснения по сравнению с объяснением,
основанным на наблюдении, достигается, правда, за счет большей гипотетичности и
фрагментарности полученных выводов, но тем не менее именно оно является специфическим
свойством социологического познания.
Мы оставляем в стороне вопрос, в какой мере поведение животных может быть нам "понятным" по
своему смыслу, а также обратное: в какой мере смысл наших действий "понятен" животным - то и
другое очень неопределенно по своему значению и своим границам, - другими словами, мы не
ставим здесь проблему, в какой мере теоретически мыслима социология, изучающая отношение
человека к животным (домашним и диким). Многие животные "понимают" приказание, гнев,
любовь, агрессивность и часто реагируют на них совсем не только механически и инстинктивно, но
и в какой-то степени сознательно, осмысленно и ориентируясь на свой опыт. По существу, и наша
способность вчувствоваться в поведение "первобытных людей" не многим больше. Для понимания
субъективного смысла в поведении животного мы либо вообще не располагаем верными
средствами, либо располагаем ими в очень незначительной степени: известно, что проблемы
психологии животных столь же интересны, сколь трудны. Мы таем, что в животном мире
существуют сообщества -моногамные и полигамные "семьи", стада, стаи, даже "государство" с
разделением функций. (Степень дифференцирования функций в сообществах животных отнюдь
не параллельна степени дифференцированности органов или морфологического развития у
данного вида животных. Так, дифференцированность функций у термитов, а вследствие этого и их
артефакты, значительно превышает таковую у муравьев и пчел.) Само собой разумеется, что в
настоящий момент очень часто решающим является чисто функциональный подход, то петь
выявление главных функций в сообществах животных -добывание пищи, защита от нападения,
забота о потомстве, образование новых сообществ, - функций, которые выполняют отдельные
типы этих сообществ - "трутни", "матки", "рабочие", "солдаты", половые особи, самкизаменительницы и т.д.; таким выявлением функций исследование должно удовлетвориться. Все
то, что до сих пор выходило за пределы таких данных, было либо просто спекуляциями, либо
исследованием степени, в какой развитие этих "социальных" свойств определялось, с одной
стороны, наследственностью, с другой - средой. (Такой характер носят контроверзы между
Вейсманом, в значительной степени оперирующим внеэмпирическими дедукциями в своей книге
"Allmacht der Naturzuchtung", и Гетте.) Впрочем, все серьезные исследователи единодушно
полагают, что применение одного функционального метода в данной области лишь временное, как
пни надеются, явление, вызванное необходимостью удовлетвориться доступным науке в данный
момент. (Так, например, для состояния исследования термитов в работе Эмериха 1909 г.) Цель,
конечно, состоит не только в том, чтобы понять достаточно легко постижимую "важность для
сохранения вида" тех функций, которые выполняют упомянутые дифференцированные типы, или
как объясняют эту дифференциацию те, кто отвергает наследственные признаки, и те, кто
принимает данную точку зрения (а в последнем случае и характер ее толкования): мы хотим также
значь: 1) какие решающие факторы определяют первичную дифференциацию типов внутри
нейтрального недифференцированного вида; 2) что заставляет дифференцировавшийся вид
действовать (в среднем) именно таким образом, чтобы дифференцированная группа продолжала
существовать. Повсюду, где в решении перечисленных вопросов наблюдался известный прогресс,
знание достигалось экспериментальным путем посредством выявления (или предположения) роли
химических раздражителей или моментов физиологического процесса (факторов, связанных с
питанием, с ролью насекомых-паразитов и т.д.) у отдельных индивидов. В какой мере можно
надеяться на весьма проблематичную возможность того, что удастся экспериментально также
наличие "психологической" и "смысловой" ориентации у животных, вряд ли может определить
даже специалист.
Контролируемые данные о психике подобных социальных индивидов животного мира,
допускающие "понимание" ее смысла, представляются нам даже в качестве идеальной цели
доступными лишь в самых узких рамках. Совершенно очевидно, во всяком случае, что это не
будет способствовать нашему "пониманию" социального поведения людей. Наоборот, в
психологии животных мы пользуемся и должны пользоваться аналогиями с психикой людей.
Можно, пожалуй, ожидать, что когда-нибудь такие аналогии окажутся полочными для постановки
вопроса: как оценивать на ранних стадиях социальной дифференциации в человеческом
обществе значение чисто механической инстинктивной дифференциации в ее отношении к
субъективно понятному по своему смыслу, а затем к сознательно, преднамеренно рациональному
поведению? Исследователи в области понимающей социологии должны, конечно, отчетливо
представлять себе, что на ранней стадии человеческого общества - и здесь безусловно преобладал первый компонент и что на более поздних стадиях его воздействие (причем
чрезвычайно важное воздействие) также сохранилось. Всякое "традиционное" поведение (§ 2) и
глубокие пласты "харизмы" в качестве зародыша психической "инфекции" и тем самым носителя
"раздражителей" социологического "развития" очень близки в своих незаметных градациях
подобным лишь биологически постигаемым процессам, которые недоступны отчетливо
интерпретирующему пониманию (или доступны ему лишь частично) и мотивационному
объяснению. Однако все это не освобождает понимающую социологию от задачи, которая
заключается в том, чтобы, сознавая тесные границы своих возможностей, она совершала то, что
только ей дано совершить.
Когда Отмар Шпани в ряде своих работ (где наряду с некоторыми заблуждениями часто
встречаются интересные мысли, но, к сожалению, используется аргументация на основе чисто
оценочных суждений, недопустимая в эмпирическом исследовании) акцентирует значение для
социологии - никем, впрочем, серьезно не оспариваемое - предварительной функциональной
постановки вопроса, называя это "универсальным методом", он, безусловно, прав. Мы, конечно,
должны прежде всего знать, какое поведение функционально важно с точки зрения "сохранения"
(но также, и прежде всего, культурного своеобразия!) типа социального действия и его
определенным образом направленного развития, чтобы затем иметь возможность поставить
вопрос, как возникает подобное действие и какие мотивы его определяют. Сначала надо знать, что
делает "король", "чиновник", "предприниматель", "сутенер", "колдун", то есть какое действие
индивида данного типа (которое только и позволяет подвести его под одну из таких категорий),
следовательно, важно для анализа и должно быть известно, прежде чем мы перейдем к такому
анализу. (Риккертовское понятие "отнесения к ценности".) Однако только посредством этого
анализа социологическое понимание дает то, что оно может и должно дать в вопросе о поведении
людей, дифференцированных по различным типам ( и только в человеческом обществе). Что
касается невероятного заблуждения, будто "индивидуалистический" метод означает ( в каком бы
то ни было смысле) индивидуалистическую оценку, то есть следует отвергнуть столь же
решительно, как и мнение, согласно которому неизбежный (относительно) рационалистический
характер образования понятий свидетельствует о вере в преобладание рациональных мотивов
или, более того, о политической оценке "рационализма". Социалистическая экономика должна
быть социологически исследована, то есть интерпретирована и понята, совершенно так же
"индивидуалистично", то есть исходя из поведения отдельных людей, из действующих в ней типов
"функционеров", как явления товарно-денежного обмена интерпретируются с помощью теории
предельной полезности (или какого-либо другого "лучшего" - если таковой будет найден, - но в
этом пункте аналогичного метода). Исследование основных проблем эмпирической социологии
всегда начинается с вопроса: какие мотивы заставляли и заставляют отдельных "функционеров"
и членов данного "сообщества" вести себя таким образом, чтобы подобное "сообщество" возникло
и продолжало существовать? Любое функциональное (отправляющееся от "целого")
образование понятий служит здесь лишь предварительной стадией, польза и необходимость
которой не вызывают никакого сомнения, если оно проведено правильно.
10. "Законы", как обычно называют некоторые положения понимающей социологии, например,
"закон Грешема", являют собой подтвержденную наблюдением типическую вероятность того, что
при определенных условиях социальное поведение примет такой характер, который позволит
понять его, исходя из типических мотивов и типического субъективного смысла, которыми
руководствуется действующий индивид. Понятны и однозначны эти "законы" могут быть при
оптимальных условиях постольку, поскольку типический наблюдаемый процесс основан на чисто
целерациональных мотивах (или же последние мотивы из соображений методической
целесообразности положены в основу конструированного типа), а отношение между средством и
целью эмпирически определено как однозначное (при "неизбежности" средства). В этом случае
можно утверждать, что при строго целерациональном характере поведения оно должно быть
именно таким, а не иным (так как преследующие определенную однозначную цель индивида могут
по "техническим" причинам располагать только этими средствами). Данный случай показывает
также, насколько неверно считать основой понимающей социологии какую бы то ни было
"психологию". Психологию теперь каждый понимает по-своему. Определенные методологические
цели оправдывают в ряде случаев применение естественнонаучного по своему характеру деления
на "физическое" и "психическое", совершенно чуждое в этом смысле наукам о поведении.
Результаты психологической науки, которая исследует средствами естественных наук и
естественнонаучной методики действительно только "психическое" и, следовательно, не
стремится - что уж совсем другое -истолковать человеческое действие с точки зрения его
предполагаемого смысла, могут, конечно, в отдельных случаях (совершенно независимо от
методов психологического анализа), так же как выводы любой другой науки, иметь значение для
социологии; и действительно, значимость их часто очень высока. Однако социология не находится
в более близком отношении к ней, чем ко всем другим наукам. Ошибка связана с понятием
"психическое": все то, что не есть "физическое", есть якобы "психическое". Но ведь смысл
математической задачи, который индивид имеет в виду, не относится к области "психического".
Рациональные размышления человека о том, соответствуют ли определенные действия
определенным интересам по ожидаемым последствиям, и принятое в соответствии с полученным
результатом решение ни в коей мере не становятся нам понятнее в результате "психологических"
изысканий. Между тем именно на таких рациональных предпосылках социология (включая и
политическую экономию) основывает большинство своих "законов". При социологическом
объяснении иррациональных моментов поведения понимающая психология в самом деле может
оказать серьезную помощь. Однако такая возможность ничего не меняет в методологическом
отношении.
11. Социология конструирует - мы уже многократно указывали на данное обстоятельство как на
само собой разумеющуюся предпосылку - типовые понятия и устанавливает общие правила
явлений и процессов. Этим она отличается от истории, которая стремится дать каузальный анализ
и каузальное сведение индивидуальных, обладающих культурной значимостью действий,
институтов и деятелей. Для образования своих понятий социология берет в качестве парадигм
материал в значительной степени (хотя и не исключительно) из тех же реальных компонентов
поведения, которые релевантны также с точки зрения истории. Социология разрабатывает свои
понятия и выявляет закономерности также и под тем углом зрения, поможет ли это
историческому каузальному сведению важных культурных явлений. В социологии, как и во всякой
генерализующей науке, своеобразие социологических абстракций ведет к тому, что ее понятия по
сравнению с конкретной реальностью истории неизбежно (относительно) лишены полноты
содержания. Вместо этого социология даст большую однозначность понятий. Такая однозначность
достигается наивысшей - по возможности - смысловой адекватностью, что и является целью
социологических понятий. Указанная цель может быть с наибольшей полнотой реализована - и на
этом мы преимущественно фиксировали внимание в предыдущем изложении - в рациональных
(ценностно-рациональных и целерациональных) понятиях и обобщениях. Однако социология
пытается выразить в теоретических , адекватных смыслу понятиях и иррациональные
(мистические, пророческие, духовные, эмоциональные) явления. Во всех случаях, как
рациональных, так и иррациональных, она отходит от действительности и служит познанию этой
действительности, показывая, что при определении степени приближения исторического явления к
одному или ряду социологических понятий оно может быть подведено под них. Одно и тоже
историческое явление может быть, например, в одних своих составных частях "феодальным", в
других - "партимониальным", в третьих - "бюрократическим", в некоторых "харизматическим". Для
того чтобы перечисленные слова имели однозначный смысл, социология должна в свою очередь
создавать "чистые" ("идеальные") типы такого рода, чтобы в них могла быть выражена
наибольшая смысловая адекватность; однако именно потому они столь же редко встречаются в
реальности в абсолютно чистой форме, как физическая реакция, полученная в условиях полного
вакуума. Лишь с помощью чистого ("идеального") типа возможна социологическая казуистика.
Само собой разумеется, что социология сверх того в ряде случаев пользуется и средним типом,
эмпирико-статистическим по своему характеру; это понятие не требует- особого
методологического разъяснения. Однако когда в социологии говорится о "типических" случаях,
всегда имеется ввиду идеальный тип, который сам по себе может быть рациональным или
иррациональным, в большинстве случаев (в политической экономии, например, всегда) он
рационален, но всегда, независимо от этого, конструируется адекватно смыслу.
Надо ясно отдавать себе отчет в том, что в области социологии "среднее", а следовательно, и
"средние типы" можно в некоторой степени однозначно образовать только там, где речь идет о
различии в степени качественно однородных, определенных по своему смыслу поведений. Это
иногда встречается. В большинстве случаев, однако, исторически или социологически
релевантное поведение испытывает воздействие гетерогенных мотивов, свести которые к
некоему "среднему" в подлинном смысле слова совершенно не возможно. Названные идеальнотипические конструкции социального поведения, создаваемые, например, экономической теорией,
в том смысле "далеки от действительности", что их значение находит свое выражение в
следующем вопросе: каким было бы поведение при идеальной и чисто экономически
ориентированной целерациональности? Тем самым поведение, в котором какую-то роль,
безусловно, играют также традиции, аффекты, заблуждения, воздействия внеэкономических целей
и соображений, может быть понято, во-первых, в той мере, в какой оно в данном конкретном
случае определяется также и экономически целерационально, или - если речь идет о поведении в
среднем - обычно именно так и определяется; во-вторых, понимание его подлинных мотивов
облегчается именно установлением отличия реального процесса от идеально-типической
конструкции. Совершенно также следовало бы конструировать идеальный тип последовательного
мистически обусловленного акосмического отношения к жизни (например, к политике и экономике).
Чем отчетливее и однозначнее конструированы идеальные типы, чем дальше они, следовательно,
от реальности, тем плодотворнее их роль в разработке терминологии и классификации, а также их
эвристическое значение. Конкретное каузальное сведение отдельных событий в историческом
исследовании, по существу, носит такой же характер. Так, например, объясняя, как проходила
компания 1866 г., необходимо сначала (мысленно) установить, как в случае идеальной
целенаправленности расположили бы свои войска Молътке и Бенедикт, если бы каждый из них
был полностью осведомлен не только о той ситуации, в которой находится он, но и о ситуации
противника. Затем с этой конструкцией сравнивается фактическое расположение войск в
упомянутой кампании, чтобы посредством такого расположения каузально объяснить отклонение
от идеального случая, которое могло быть обусловлено ложной информацией, заблуждением,
логической ошибкой, личными качествами полководца или нестратегическими факторами. Таким
образом, и здесь (латентно) используется идеально-типическая конструкция.
Конструированные социологические понятия идеально-типичны не только в применении к
внешним событиям, но и к явлениям внутренней жизни людей. "Предполагаемый смысл"
реального поведения в подавляющем большинстве случаев сознается смутно или вообще не
сознается. Действующий индивид лишь неопределенно "ощущает" этот смысл, а отнюдь не знает
его, "ясно его себе не представляет"; в своем поведении он в большинстве случаев
руководствуется инстинктом или привычкой. Очень редко люди, а при массово-однородном
поведении лишь отдельные индивиды отчетливо осознают его (рациональный или
иррациональный) смысл. В реальной действительности подлинно эффективное, то есть
полностью осознанное и ясное по своему смыслу, поведение - всегда лишь пограничный случай.
Об этом необходимо помнить при исследовании реальности в исторической и социологической
науке. Однако последнее обстоятельство не должно препятствовать образованию
социологических понятий посредством классификации возможных типов "предполагаемого
смысла", то есть исходя из того, что поведение действительно ориентировано на его субъективно
осознанный смысл. В социологическом исследовании, объектом которого является конкретная
реальность, необходимо постоянно иметь в виду ее отклонение от теоретической конструкции;
установить степень и характер такого отклонения - непосредственная задача социологии.
Исследователю очень часто приходится делать выбор между методологически неясными и
ясными, но нереальными "идеально-типическими" процессами. При такой альтернативе в научном
анализе следует отдавать предпочтение вторым.
М. Вебер
ПРОТЕСТАНТСКАЯ ЭТИКА И ДУХ КАПИТАЛИЗМА
"Дух" капитализма
В заголовке стоит несколько претенциозно звучащее понятие — дух капитализма. Что следует под
этим понимать?
...Если вообще существует объект, применительно к которому данное определение может обрести
какой-либо смысл, то это может быть только "исторический индивидуум", то есть комплекс связей,
существующих в исторической деятельности, которые мы в понятии объединяем в одно целое под
углом зрения их культурного значения.
Однако поскольку подобное историческое понятие соотносится с явлением, значимым в своей
индивидуальной особенности, оно не может быть определено по принципу "genus proximum,
differentia specifica", то есть вычленено; оно должно быть постепенно скомпоновано из отдельных
составных частей, взятых из исторической действительности. Полное теоретическое определение
нашего объекта будет поэтому дано не в начале, а в конце нашего исследования. Другими
словами, лишь в ходе исследования (и это будет его наиболее важным результатом) мы придем к
заключению, как наилучшим образом, то есть наиболее адекватно интересующей нас точке
зрения, сформулировать то, что мы здесь понимаем под "духом" капитализма. Эта точка зрения в
свою очередь (к ней мы еще вернемся) не является единственно возможной при изучении
интересующих нас исторических явлений. Другие точки зрения привели бы к выявлению других
"существенных" черт как данного, так и любого другого исторического явления. Из этого следует,
что под "духом" капитализма можно или должно понимать отнюдь не только то, что нам
представляется наиболее существенным для нашей постановки проблемы. Это объясняется
самой спецификой "образования исторических понятий", методической задачей которого является
не подведение действительности под абстрактные родовые понятия, а расчленение ее на
конкретные генетические связи, всегда сохраняющие свою специфически индивидуальную
окраску.
Если мы все-таки попытаемся установить объект, анализ и историческое объяснение которого
составляют цель настоящего исследования, то речь будет идти не об его понятийной дефиниции,
а (на данной стадии во всяком случае) лишь о предварительном пояснении того, что мы имеем в
виду, говоря о "духе" капитализма. Подобное пояснение в самом деле необходимо для понимания
того, что является предметом данною исследования. Для этой цели мы воспользуемся
документом упомянутого "духа", документом, в котором с почти классической ясностью отражено
то, что нас прежде всего интересует; вместе с тем данный документ обладает тем
преимуществом, что он полностью свободен от какой бы ты ни было прямой связи с
религиозными представлениями, следовательно, не содержит никаких благоприятных для нашей
темы предпосылок.
Этот документ гласит: "Помни, что время — деньги, тот, кто мог бы ежедневно зарабатывать по
десять шиллингов и тем не менее полдня гуляет или лентяйничает дома, должен — если он
расходует на себя всего только шесть пенсов — учесть не только этот расход, но считать, что он
истратил или, вернее, выбросил сверх того еще пять шиллингов.
Помни, что кредит — деньги. Тот, кто оставляет у меня еще на некоторое время свои деньги,
после того как я должен был вернуть их ему, дарит мне проценты или столько, сколько я могу
выручить с их помощью за это время. А это может составить значительную сумму, если у человека
хороший и обширный кредит и если он умело пользуется им.
Помни, что деньги по природе своей плодоносны и способны порождать новые деньги. Деньги
могут родить деньги, их отпрыски могут породить еще больше и так далее. Пять шиллингов,
пущенные в оборот, дают шесть, а если эти последние опять пустить в оборот, будет семь
шиллингов три пенса и так далее, пока не получится сто фунтов. Чем больше у тебя денег, тем
больше порождают они в обороте, так что прибыль растет- все быстрее и быстрее. Тот, кто
убивает супоросную свинью, уничтожает все ее потомство до тысячного ее члена. Тот, кто изводит
одну монету в пять шиллингов, убивает (!) все, что она могла бы произвести: целые колонны
фунтов.
Помни пословицу: тому, кто точно платит, открыт кошелек других. Человек, рассчитывающийся
точно к установленному сроку, всегда может занять у своих друзей деньги, которые им в данный
момент не нужны.
А это бывает очень выгодно. Наряду с прилежанием и умеренностью ничто так не помогает
молодому человеку завоевать себе положение в обществе, как пунктуальность и справедливость
во всех его делах. Поэтому никогда не задерживай взятых тобой взаймы денег ни на один час
сверх установленного срока, чтобы гнев твоего друга не закрыл для тебя навсегда его кошелек.
Следует учитывать, что самые незначительные действия оказывают влияние на кредит. Стук
твоего молотка, который твой кредитор слышит в 5 часов утра и в 8 часов вечера, вселяет в него
спокойствие на целых шесть месяцев; но если он увидит тебя зa бильярдом или услышит твой
голос в трактире в часы, когда ты должен быть за работой, то он на следующее же утро напомнит
тебе о платеже и потребует свои деньги в тот момент, когда их у тебя не окажется.
Кроме того, аккуратность показывает, что ты помнишь о своих долгах, то есть что ты не только
пунктуальный, но и честный человек, а это увеличивает твой кредит.
Остерегайся считать своей собственностью все, что ты имеешь, и жить сообразно с этим. В этот
самообман впадают многие люди, имеющие кредит. Чтобы избегнуть этого, веди точный счет
своим расходам и доходам. Если ты дашь себе труд обращать внимание на все мелочи, то это
будет иметь следующий хороший результат: ты установишь, сколь ничтожные издержки
вырастают в огромные суммы, и обнаружишь, что можно было бы сберечь в прошлом и что можно
будет сберечь в будущем...
За 6 фунтов годового процента ты можешь получить в пользование 100 фунтов, если только ты
известен как человек умный и честный. Кто зря тратит 4 пенса в день, тот в год тратит бесплодно 6
фунтов, а это — плата за право пользования 100 фунтами. Кто ежедневно тратит часть своего
времени стоимостью в 4 пенса - пусть это будет всего несколько минут, тот теряет в общей сумме
дней возможность использовать 100 фунтов в течение года.
Тот, кто бесплодно растрачивает время стоимостью в 5 шиллингов, теряет 5 шиллингов и мог бы с
тем же успехом бросить их в море. Тот, кто потерял 5 шиллингов, утратил не только эту сумму, но
и всю прибыль, которая могла быть получена, если вложить эти деньги в дело,— что к тому
времени, когда молодой человек состарится, могло бы обратиться в значительную сумму".
Так проповедует Бенджамин Франклин", и его проповедь очень близка "образу американской
культуры" Фердинанда Кюрнбергера, этой брызжущей остроумием ядовитой сатире на символ
веры янки. Вряд ли кто-либо усомнится в том, что эти строки пропитаны именно "духом
капитализма", его характерными чертами; однако это отнюдь не означает, что в них coдержитcя
все то, из чего складывается этот "дух". Если мы вдумаемся в смысл вышеприведенных строк,
жизненную мудрость которых кюрнбергсровский "утомленный Америкой" герой резюмирует
следующим образом: "Из скота добывают сало, из людей деньги", - то мы обнаружим
своеобразный идеал этой "философии скупости". Идеал ее - кредитоспособный добропорядочный
человек, долг которого рассматривать приумножение своего капитала как самоцель. Суть дела
заключается в том, что здесь проповедуются не просто правила житейского поведения, а
излагается своеобразная "этика", отступление от которой рассматривается не только как глупость,
но и как своего рода нарушение долга. Речь идет не только о "практической мудрости" (это было
бы не ново), но о выражении некоего этоса, а именно в таком аспекте данная философия нас и
интересует.
Якоб Фуггер, упрекая в "малодушии" своего товарища по делам, который удалился на покой и
советовал ему последовать его примеру — он, мол, достаточно нажил, пора дать заработать
другим, сказал, что "он (Фуггер) мыслит иначе и будет наживаться, пока это в его силах". В этих
словах отсутствует тот "дух", которым проникнуты поучения Франклина: то, что в одном случае
является преизбытком неиссякаемой предпринимательской энергии и морально индифферентной
склонности, принимает в другом случае характер этически окрашенной нормы, регулирующей
весь уклад жизни. В этом специфическом смысле мы и пользуемся понятием "дух капитализма",
конечно, капитализма современного. Ибо из самой постановки проблемы очевидно, что речь идет
только о западноевропейском и американском капитализме. Капитализм существовал в Китае,
Индии, Вавилоне в древности и в средние века. Однако ему недоставало, как мы увидим из
дальнейшего, именно того своеобразного этоса, который мы обнаруживаем у Франклина.
Все нравственные правила Франклина имеют, правда, утилитарное обоснование: честность
полезна, ибо она приносит кредит, так же отстоит дело с пунктуальностью, прилежанием,
умеренностью — все эти качества именно поэтому и являются добродетелями. Из этого можно
заключить, что там, где видимость честности достигает того же эффекта, она вполне может
заменить подлинную честность — ведь легко можно предположить, что в глазах Франклина
преизбыток добродетели лишь ненужная расточительность и как таковая достойна осуждения. В
самом деле, каждый, кто прочтет в автобиографии Франклина повествование о его "обращении" и
вступлении на стезю добродетели или его рассуждения о пользе, которую приносит строгое
соблюдение видимости скромности и сознательное умаление своих заслуг, о том всеобщем
признании, которое этому сопутствует, неизбежно придет к следующему выводу: для Франклина
упомянутые добродетели, как, впрочем, и все остальные, являются добродетелями лишь
постольку, поскольку они in concrete полезны данному человеку, и видимостью добродетели
можно ограничиться во всех тех случаях, когда с ее помощью достигается тот же эффект. Таков
неизбежный вывод с позиций последовательного утилитаризма. Здесь как будто схвачено in
flagrant! именно то, что немцы ощущаюткак "лицемерие" американской морали. Однако в
действительности дело обстоит не так просто, как кажется на первый взгляд. О том, что, помимо
приукрашивания чисто эгоцентрических мотивов, здесь заключено нечто иное, свидетельствуют не
только личные достоинства Бенджамина Франклина, проступающие в исключительной
правдивости ею жизнеописания, и не только тот факт, что, по его собственному признанию, он
оценил "полезность" добродетели благодаря тожественному откровению, которое предназначило
его к добродетельной жизни. Summurn bonum этой этики прежде всего в наживе, во все большей
наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами, от всех эвдемонистических или
гедонистических моментов: эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится
чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к счастью или "пользе"
отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством
удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено па
приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрении непосредственного
восприятия бессмысленный перепорот в том, что мы назвали бы "естественным" порядком вещей,
в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не
затронутым его веянием. Вместе с тем во франклиновском подходе содержится гамма ощущений,
которая тесно соприкасается с определенным религиозными представлениями. Ибо на вопрос,
почему же из людей следует "делать деньги", Бенджамин Франклин - деист без какой-либо
конфессиональной направленности — в своей автобиографии отвечает библейским изречением,
которое он молодости постоянно слышал от своего отца, строгого кальвиниста: "Видел ли ты
человека, проворного в своем деле? Он будет стоять пред царями". Приобретение денег — при
условии, что оно достигается законным путем,— является при современном хозяйственном строе
результатом и выражением деловитости человека, следующего своему призванию, а эта
деловитость, как легко заметить, составляет альфу и омегу морали Франклина. Так, она
выражена и в цитированном выше отрывке, и во всех его сочинениях без исключения.
В самом деле, столь привычное для нас теперь, а по существу отнюдь не само собой
разумеющееся представление о профессиональном долге, об обязательствах, которые каждый
человек должен ощущать и ощущает по отношению к своей "профессиональной" деятельности, в
чем бы она ни заключалась и независимо от того, воспринимается ли она индивидом как
использование его рабочей силы или его имущества (в качеств "капитала"), —это представление
характерно для "социальной этики" капиталистической культуры, а в известном смысле имеет для
нее и конститутивное значение. Мы не утверждаем, что эта идея выросла только на почве
капитализма, в дальнейшем мы попытаемся найти ее истоки. Еще менее мы склонны, конечно
утверждать, что субъективное усвоение этих этических положений отдельными носителями
капиталистического хозяйства, будь то предприниматель или рабочий современного предприятия,
является сегодня необходимым условием дальнейшего существования капитализма.
Современный капиталистический хозяйственный строй — это чудовищный космос, в который
каждый отдельный человек ввергнут с момента своего рождения и границы которого остаются, во
всяком случае для него как отдельного индивида, раз навсегда данными и неизменными. Индивид
в той мере, в какой он входит в сложное переплетение рыночных отношений, вынужден
подчиняться нормам капиталистического хозяйственного поведения; фабрикант, в течение долгого
времени нарушающий эти нормы, экономически устраняется столь же неизбежно, как и рабочий,
которого просто выбрасывают на улицу, если он не умел или не захотел приспособиться к ним.
Таким образом, капитализм, достигший господства в современной хозяйственной жизни,
воспитывает и созидает необходимых ему хозяйственных субъектов — предпринимателей и
рабочих—посредством экономического отбора. Однако именно здесь со всей отчетливостью
проступают границы применения понятия "отбор" для объяснения исторических явлений. Для того
чтобы мог произойти соответствующий специфике капитализма "отбор" в сфере жизненного
уклада и отношения к профессии, то есть для того чтобы определенный вид поведения и
представлений одержал победу над другими, он должен был, разумеется, сначала возникнуть,
притом не у отдельных, изолированных друг от друга личностей, а как некое мироощущение,
носителями которого являлись группы людей. Именно это возникновение и требует объяснения.
Что касается наивных представлений исторического материализма о возникновении подобных
"идей" в качестве "отражения" или "надстройки" экономических отношений, то на них мы
подробнее остановимся в дальнейшем. Здесь достаточно указать на тот несомненный факт, что
на родине Бенджамина Франклина (в Массачусетсе) "капиталистический дух" (в принятом нами
понимании), безусловно, существовал до какого бы то ни было "капиталистического развития" (в
Новой Англии в отличие от других областей Америки уже в 1632 г. раздаются жалобы на
специфические проявления расчетливости, связанной с жаждой наживы); несомненно также и то,
что в соседних колониях, из которых впоследствии образовались южные штаты,
капиталистический дух был несравненно менее развит, несмотря на то что именно эти колонии
были основаны крупными капиталистами из деловых соображений, тогда как поселения в Новой
Англии были созданы проповедниками и graduates вместе с представителями мелкой буржуазии,
ремесленниками и иоменами, движимыми религиозными мотивами. В данном случае,
следовательно, причинная связь обратна той, которую следовало бы постулировать с
"материалистической" точки зрения. Юность подобных идей вообще значительно более терниста,
чем полагают теоретики "надстройки", и развитие их не уподобляется простому цветению.
"Капиталистический дух" в том смысле, как мы его определили в ходе нашего изложения,
утвердился лишь путем тяжелой борьбы против целого сонма враждебных ему сил. Тот образ
мыслей, который нашел свое выражение в цитированных выше строках Бенджамина Франклина и
встретил сочувствие целого народа, в древности и в средние века был бы заклеймен как
недостойное проявление грязной скаредности; подобное отношение и в наше время свойственно
всем тем социальным группам, которые наименее связаны со специфически современным
капиталистическим хозяйством или наименее приспособились к нему. Данное обстоятельство
объясняется отнюдь не тем, что "стремление к наживе" было неведомо докапиталистической
эпохе или не было тогда достаточно развито, как часто утверждают, и не тем, что "aim sacra
tames", алчность, в те времена (или в наши дни) была вне буржуазного капитализма меньшей, чем
внутри собственно капиталистической сферы, как полагают склонные к иллюзиям современные
романтики. Не в этом заключается различие между капиталистическим и докапиталистическим
"духом". Алчность китайских мандаринов, аристократов Древнего Рима или современных
аграриев выдерживает любое сравнение. "Auri sacra fames" неаполитанского извозчика или
barcajuolo, а также азиатского представителя сходных профессий, равно как и любовь к деньгам
южно-европейского или азиатского ремесленника, несравненно более ярко выражена и прежде
всего значительно более беззастенчива, в чем легко убедиться на собственном опыте, нежели,
например, жадность англичанина в аналогичном положении. Повсеместное господство
абсолютной беззастенчивости и своекорыстия в деле добывания денег было специфической
характерной чертой именно тех стран, которые по своему буржуазно-капиталистическому
развитию являются "отсталыми" по западноевропейским масштабам. Каждому фабриканту хорошо
известно, что одним из основных препятствий в ходе капиталистического развития таких стран,
как, например, Италия, является недостаточная coscienziosita рабочих, что отличает ее от
Германии. Для капитализма недисциплинированные представители liberum arbitrium, выступающие
в сфере практической деятельности, столь же неприемлемы в качестве рабочих, как и откровенно
беззастенчивые в своем поведении — это мы знаем уже из сочинений Франклина — дельцы.
Следовательно, различие, о котором идет речь, заключается не в степени интенсивности какойлибо "склонности" к наживе. "Auri sacra fames" стара как мир и известна всей истории
человечества. Мы увидим, однако, что отнюдь не те люди, которые полностью отдавались этой
склонности, наподобие некоего голландского капитана, "готового ради прибыли заглянуть и в ад,
пусть даже при этом будут спалены паруса", что не они были представителями того образа
мыслей, из которого возник специфически современный "дух" капитализма как массовое явление,
— а нас интересует именно это. Безудержное, свободное от каких бы то ни было норм
приобретательство существовало на протяжении всего исторического развития; оно возникало
повсюду, где для него складывались благоприятные условия. Подобно войне и морскому разбою,
свободная торговля, не связанная какими-либо нормами по отношению к людям вне данного
племени и рода, не встречала никаких препятствий. "Внешняя мораль" дозволяла за пределами
коллектива то, что строго порицалось в отношениях между "братьями"; подобно тому как
капиталистическое предпринимательство в своих внешних чертах и в своем "авантюристическом"
аспекте было известно всем тем хозяйственным системам, где существовали имущество
денежного характера и возможность использовать его для получения прибыли (посредством
комменды, откупа налогов, ссуды государству, финансирования войн, княжеских дворов и
должностных лиц), авантюристический склад мышления, пренебрегающий этическими рамками,
также был явлением повсеместным. Абсолютная и вполне сознательная бесцеремонность в
погоне за наживой часто сочеталась с самой строгой верностью традициям. Ослабление традиций
и более или менее глубокое проникновение свободного приобретательства и во внутреннюю
сферу социальных взаимоотношений обычно влекли за собой отнюдь не этическое признание и
оформление новых воззрений: их лишь терпели, рассматривая либо как этически
индифферентное явление, либо как печальный, но, к сожалению, неизбежный факт. Таковы были
не только оценка, которую мы обнаруживаем во всех этических учениях докапиталистической
эпохи, но и — что для нас значительное важнее — точка зрения обывателя этого времени,
проявлявшаяся в его повседневной практике. Мы говорим о "докапиталистической" эпохе потому,
что хозяйственная деятельность не была еще ориентирована в первую очередь ни на
рациональное использование капитала посредством внедрения его в производство, ни на
рациональную
капиталистическую
организацию
труда.
Упомянутое
отношение
к
приобретательству и было одним из сильнейших внутренних препятствий, на которое повсеместно
наталкивалось
приспособление
людей
к
предпосылкам
упорядоченного
буржуазнокапиталистического хозяйства.
Первым противником, с которым пришлось столкнуться "духу" капитализма и который являл собой
определенный стиль жизни, нормативно обусловленный и выступающий в "этическом" обличье,
был тип восприятия и поведения, который может быть назван традиционализмом. Однако и здесь
мы вынуждены отказаться от попытки дать законченную "дефиницию" этого понятия. Мы
попытаемся пояснить нашу мысль (конечно,
примерами, начиная при этомснизу, с рабочих.
также
лишь
предварительно)
несколькими
Одним из технических приемов, при помощи которых современный предприниматель стремится
повысить интенсивность труда "своих" рабочих и получить максимум производительности,
является сдельная оплата труда. Так, например, в сельском хозяйстве наивысшей интенсивности
в работе требует уборка урожая, ибо от ее своевременного завершения часто особенно при
неустойчивой погоде зависит величина прибыли или убытка. Поэтому здесь в определенный
период почти повсеместно вводится система сдельной оплаты труда. Поскольку же рост доходов и
интенсивности хозяйства, как правило, влечет за собой возрастающую заинтересованность
предпринимателя, то он, повышая расценки и предоставляя тем самым рабочим возможность
получить необычно высокий заработок за короткий срок, пытается заинтересовать их в увеличении
производительности их труда. Однако тут возникают неожиданные затруднения. В ряде случаев
повышение расценок влечет за собой не рост, а снижение производительности труда, так как
рабочие реагируют на повышение заработной платы уменьшением, а не увеличением дневной
выработки. Так, например, жнец, который при плате в 1 марку за морген ежедневно жнет 2,5
моргена, зарабатывая таким образом 2,5 марки в день, после повышения платы на 25 пфеннигов
за морген стал жать вместо предполагавшихся 3 моргенов, что дало бы ему теперь 3,75 марки в
день, лишь 2 моргена, получая те же 2,5 марки в день, которыми он, по библейскому выражению,
"довольствовался". Увеличение заработка привлекало его меньше, чем облегчение работы: он не
спрашивал: сколько я смогу заработать за день, увеличив до максимума производительность
моего труда; вопрос ставился по-иному: сколько мне надо работать для того, чтобы заработать те
же 2,5 марки, которые я получал до сих пор и которые удовлетворяли мои традиционные
потребности? Приведенный пример может служить иллюстрацией того строя мышления, который
мы именуем "традиционализмом": человек "по своей природе" не склонен зарабатывать деньги,
все больше и больше денег, он хочет просто, жить так, как он привык, и зарабатывать столько,
сколько необходимо зарабатывать для такой жизни. Повсюду, где современный капитализм
пытался повысить "производительность" труда путем увеличения его интенсивности, он
наталкивался на этот лейтмотив докапиталистического отношения к труду, за которым скрывалось
необычайно упорное сопротивление; на это сопротивление капитализм продолжает наталкиваться
и по сей день, и тем сильнее, чем более отсталыми (с капиталистической точки зрения) являются
рабочие, с которыми ему приходится иметь дело. Возвратимся к нашему примеру. Поскольку
расчет на "жажду наживы" не оправдался и повышение расценок не дало ожидаемых результатов,
естественно, казалось бы, прибегнуть к противоположному средству, а именно принудить рабочих
производить больше, чем раньше, путем снижения заработной платы. Этот ход мыслей находил
свое подтверждение (а подчас находит его и теперь) в укоренившемся наивном представлении о
наличии прямой связи между низкой оплатой труда и высокой прибылью; любое повышение
заработной платы ведет якобы к соответствующему уменьшению прибыли. В самом деле,
капитализм с момента своего возникновения постоянно возвращался на этот путь, и в течение
ряда веков считалось непреложной истиной, что низкая заработная плата "производительна", то
есть повышает "производительность" труда, что, как сказал уже Питер де ля Кур (в этом пункте он
мыслит совершенно в духе раннего кальвинизма), народ трудится лишь потому, что он беден, и до
той поры, пока он беден.
Однако это, казалось бы, столь испытанное средство сохраняет свою эффективность лишь до
известного предела. Конечно, не подлежит сомнению, что для развития капитализма необходим
некоторый избыток населения, обеспечивающий наличие на рынке дешевой рабочей силы.
Однако если многочисленная "резервная армия" при известных обстоятельствах и
благоприятствует чисто количественной экспансии капитализма, то она тормозит его качественное
развитие, в частности переход к таким формам производства, которые требуют интенсивного
труда. Низкая заработная плата отнюдь не тождественна дешевому труду. Даже в чисто
количественном отношении производительность труда падает во всех тех случаях, когда
заработная плата не обеспечивает потребности физического существования, что в конечном итоге
приводит к "отсортировке наименее пригодных". Современный силезец убирает в среднем при
полном напряжении своих сил лишь немногим больше двух третей того хлеба, который в равный
промежуток времени убирает лучше оплачиваемый и лучше питающийся померанец или
мекленбуржец; выработка поляка — чем дальше на восток, тем сильнее — отличается от
выработки немцев. И в чисто деловом отношении низкая заработная плата не может служить
благоприятным фактором капиталистического развития во всех тех случаях, когда существует
необходимость в квалифицированном труде, когда речь идет о дорогостоящих, требующих
бережного и умелого обращения машинах, вообще о достаточной степени внимания и
инициативы. Низкая заработная плата не оправдывает себя и дает обратные
результаты во всех этих случаях потому, что здесь совершенно необходимы не только развитое
чувство ответственности, но и такой строй мышления, который, хотя бы во время работы,
исключал неизменный вопрос, как бы при максимуме удобства и минимуме напряжения сохранить
свой обычный заработок,— такой строй мышления, при котором труд становится абсолютной
самоцелью, "призванием". Такое отношение к труду не является, однако, свойством человеческой
природы. Не может оно возникнуть и как непосредственный результат высокой или низкой оплаты
труда; подобная направленность может сложиться лишь в результате длительного процесса
воспитания. В настоящее время прочно укоренившемуся капитализму сравнительно легко
рекрутировать необходимую ему рабочую силу во всех индустриальных странах мира, а внутри
этих стран — во всех отраслях промышленности. В прошлом, однако, это в каждом отдельном
случае было чрезвычайно серьезной проблемой. Да и поныне цель не всегда может быть
достигнута без поддержки того могущественного союзника, который, как мы увидим дальше,
содействовал капитализму и во времена его становления. Попытаемся и в данном случае
пояснить нашу мысль конкретным примером. Черты отсталого традиционализма проявляются в
наши дни особенно часто в деятельности работниц, прежде всего незамужних. Почти
повсеместно предприниматели, нанимающие работниц, в частности работниц-немок, жалуются на
полное отсутствие у них способности и желания отказаться от воспринятых некогда привычных
методов, заменить их более целесообразными и практичными, приспособиться к новым формам
организации труда, научиться чему-либо, сконцентрировать на чем-нибудь свои мысли или
вообще мыслить. Попытки разъяснить им, как сделать работу более легкой и прежде всего более
выгодной, встречают полное непонимание, а повышение расценок оказывается бесполезным,
поскольку оно наталкивается на силу привычки. Совсем иначе обстоит дело (что немаловажно для
нашей постановки проблемы) там, где работницы получили специфически религиозное
воспитание, в частности, где они вышли из пиетистских кругов. Часто приходится слышать (это
подтверждают и статистические данные), что именно работницы этой категории наиболее
восприимчивы к обучению новым техническим методам. Способность к концентрированному
мышлению, а также приверженность идее "долга по отношению к труду" чаще всего сочетаются у
них со строгой хозяйственностью, ввиду чего они принимают в расчет paзмер своего заработка с
трезвым самообладанием и умеренностью, — все это необычайно повышает производительность
их труда. Здесь мы находим наиболее благоприятную почву для того отношения к труду как к
самоцели, как к "призванию", которое необходимо капитализму, наиболее благоприятные для
преодоления рутины традиционализма условия, сложившиеся вследствие религиозного
воспитания. Уже одно это наблюдение из повседневной практики современного капитализма
свидетельствует о том, что вопрос о формах, которые принимала на заре капиталистического
развития эта связь между умением людей приспособиться к капиталистическому производству и
их религиозной направленностью, безусловно, оправдан. Ибо существование этой связи
подтверждается целым рядом фактов. Так, враждебность по отношению к рабочим-методистам в
XVIII в. и гонения, которым они подвергались со стороны других рабочих (о чем свидетельствуют
постоянные упоминания в источниках об уничтожении инструментов, принадлежавших рабочимметодистам), объясняются отнюдь не только (и не главным образом) их религиозной
эксцентричностью (такого рода эксцентричность и еще значительно большая не была в Англии
редкостью); эти гонения объясняются их специфическим "трудолюбием", как мы сказали бы
теперь.
Вернемся, однако, к современности и попытаемся уяснить значение "традиционализма", на этот
раз на примере предпринимателей. В своем исследовании проблемы генезиса капитализма
Зомбарт указывает на два "лейтмотива" экономической истории — "удовлетворение потребностей"
и "прибыль", — которые характеризуют тип хозяйственной системы в зависимости от того, что
определяет ее форму и направление ее деятельности, личные ли потребности или не зависящие
от них стремление к наживе и возможность извлечения прибыли путем реализации продуктов. То,
что Зомбарт определяет как "систему потребительского хозяйства" ("Bedarfsde-ckungssystem"), на
первый взгляд совпадает с тем, что мы называем экономическим традиционализмом. Это верно в
том случае, если под понятием "потребность" понимать традиционные потребности. В
противном случае многие хозяйства, которые по типу своей организации являются
"капиталистическими", причем в соответствии с тем определением "капитала", которое Зомбарт
сам дает в другом месте своей работы, выпадают из круга "приобретательских" хозяйств и
попадают в разряд "хозяйств потребительских". "Традиционалистскими" по своему характеру могут
быть и такие хозяйства, из которых частные предприниматели извлекают прибыль посредством
оборота капитала (в виде денег или оцененной в деньгах собственности), то есть посредством
приобретения средств производства и продажи продуктов, следовательно, хозяйства, бесспорно
представляющие собой "капиталистические предприятия". Подобные хозяйства не только не
являются исключением для экономической истории нового времени, они постоянно вновь
возникают после неизменно возобновляющихся перерывов, обусловленных все более мощным
вторжением в хозяйственную сферу "капиталистического духа". Капиталистическая форма
хозяйства и "дух", в котором оно ведется, находятся в отношении "адекватности", но эта
адекватность не тождественна обусловленной "законом" зависимости. И если мы, несмотря на это,
условно применяем здесь понятие "дух (современного) капитализма" для определения того строя
мышления, для которого характерно систематическое и рациональное стремление к законной
прибыли в рамках своей профессии (в качестве примера были приведены высказывания
Бенджамина Франклина), то мы обосновываем это тем историческим, наблюдением, что подобный
строй мышления нашел в капиталистическом предприятии свою наиболее адекватную форму, а
капиталистическое предприятие в свою очередь нашло в нем наиболее адекватную духовную
движущую силу.
Однако эта форма и этот дух могут существовать раздельно. Бенджамин Франклин был
преисполнен "капиталистического духа" в то время, когда его типография по своему типу ничем не
отличалась от любого ремесленного предприятия. Как мы увидим из дальнейшего, носителями
этого строя мышления, которое мы определили как "дух капитализма", были на заре нового
времени не только и не столько капиталистические предприниматели из кругов торгового
патрициата, сколько поднимающиеся средние слои ремесленников. И в XIX в. классическими
представителями подобного строя мышления были не благородные джентльмены Ливерпуля и
Гамбурга с их унаследованным торговым капиталом, а выскочки Манчестера и Рейнской
Вестфалии, родом из весьма скромных семей. Аналогично обстояло дело уже в XVI в.:
основателями возникающих тогда промышленных отраслей были преимущественно выходцы из
средних слоев Совершенно очевидно, что такие предприятия, как банки, оптовая экспортная
торговля, даже сколько-нибудь значительная розничная торговля и, наконец, скупка в больших
масштабах товаров домашней промышленности возможны лишь в форме предприятий
капиталистических. И тем не менее эти предприятия могут быть преисполнены строго
традиционалистского духа: дела крупных эмиссионных банков вообще нельзя вести иначе;
заморская торговля на протяжении целых столетий опиралась на монополии и регламенты строго
традиционалистского характера; в розничной торговле (мы имеем в виду не тех неимущих мелких
лодырей, которые в наши дни взывают к государственной помощи) процесс революционализации
еще и теперь идет полным ходом; этот переворот, который грозит уничтожением старого
традиционализма, уже разрушил систему мануфактурного производства, с которым современное
надомничество обнаруживает лишь формальное сходство. Для иллюстрации того, как происходит
этот процесс и каково его значение, мы вновь (хотя все это хорошо известно) остановимся на
конкретном примере.
До середины прошлого века жизнь скупщика изделий домашней промышленности (во всяком
случае, в некоторых отраслях текстильной промышленности континентальной Европы) протекала,
по нашим понятиям, довольно спокойно. Ее можно представить себе следующим образом:
крестьяне пpиeзжaли в город, где жил скупщик, со своими изделиями, которые подчас (если это
были ткани) преимущественно или целиком выделывались ими из своего сырья; здесь после
тщательной (в ряде случаев официальной) проверки качества изделий они получали
установленную оплату. Клиентами скупщика для сбыта товара на дальнее расстояние были
посредники, также приезжие, которые обычно приобретали изделия не по образцам, а
руководствовались знанием привычных сортов; они брали товар либо со склада, либо же
заблаговременно заказывали его; в этом случае скупщик в свою очередь заказывал требуемое у
крестьян. Поездки с целью посещения клиентов либо вообще не предпринимались, либо
предпринимались редко, с большими промежутками; обычно достаточно было корреспонденции
или постепенно внедрявшейся рассылки товаров. Не слишком утомительный рабочий день —
около 5—6 рабочих часов, — часто значительно меньше, больше лишь во времена каких-либо
торговых кампаний, там, где они вообще имели место; сносный заработок, позволявший вести
приличный образ жизни, а в хорошие времена и откладывать небольшие суммы; в целом
сравнительно лояльные, основанные на совпадении деловых принципов отношения между
конкурентами; частое посещение "клуба"; в зависимости от обстоятельств кружка пива по вечерам,
семейные праздники и в целом размеренная спокойная жизнь.
Если исходить из коммерческих деловых свойств предпринимателей, из наличия
капиталовложений и оборота капитала, из объективной стороны экономического процесса или
характера бухгалтерской отчетности, то следует признать, что перед нами во всех отношениях
"капиталистическая" форма организации. И тем не менее это "традиционалистское" хозяйство,
если принять во внимание дух, которым оно проникнуто. В основе подобного хозяйства лежало
стремление сохранить традиционный образ жизни, традиционную прибыль, традиционный
рабочий день, традиционное ведение дел, традиционные отношения с рабочими и традиционный,
по существу, круг клиентов, а также традиционные методы в привлечении покупателей и в сбыте
— все это, как мы полагаем, определяло "этос" предпринимателей данного круга.
В какой-то момент, однако, эта безмятежность внезапно нарушалась, причем часто это отнюдь не
сопровождалось принципиальным изменением формы организации — переходом к замкнутому
производству или к введению механических станков и т. д. Происходило обычно скорее
следующее: какой-нибудь молодой человек из среды скупщиков переселялся из города в деревню,
где он тщательно подбирал ткачей, значительно усиливал степень их зависимости и контроль над
их деятельностью и тем самым превращал их из крестьян в рабочих: одновременно он старался
сосредоточить в своих руках весь сбыт посредством установления тесной связи с низовыми
контрагентами, то есть с магазинами розничной торговли, сам вербовал покупателей, ежегодно
регулярно посещал их и направлял свои усилия на то, чтобы качество продукции отвечало их
потребностям и желаниям, "было бы им по вкусу"; одновременно он проводил в жизнь принцип
"низкие цены, высокий оборот". Затем происходило то, что всегда и повсеместно следует за
подобным процессом "рационализации": кто не поднимался, тот опускался. Идиллия рушилась под
напором ожесточенной конкуренции, крупные состояния, возникшие в новых условиях, не
отдавались в рост, а вкладывались в производство. Прежней уютной, спокойной жизни приходил
конец, наступала пора суровой трезвости: те, кто подчинялся законам времени и преуспевал,
хотели не потреблять, а приобретать; другие стремились сохранить прежний строй жизни, но
вынуждены были ограничить свои потребности. При этом - что самое главное — не приток новых
денег совершал, как правило, этот переворот" (в ряде известных нам случаев весь процесс
революционизирования совершался при помощи нескольких тысяч, взятых взаймы у
родственников), но вторжение нового духа, а именно "духа современного капитализма". Вопрос о
движущих силах экспансии современного капитализма не сводится к вопросу об источнике
используемых капиталистом денежных ресурсов. Это в первую очередь вопрос о развитой
капиталистического духа. Там, где он возникает и оказывает свое воздействие, он добывает
необходимые ему денежные ресурсы, но не наоборот. Однако утверждение его шло отнюдь не
мирным путем. Бездна недоверия, подчас ненависти, прежде всего морального возмущения
всегда встречала сторонника новых веяний; часто -нам известен ряд таких случаев — создавались
даже настоящие легенды о темных пятнах его прошлого. Вряд ли кто-либо cтaнeт отрицать, что
лишь необычайная сила характера могла уберечь подобного предпринимателя "нового стиля" от
потери самообладания, от морального и экономического краха, что наряду со способностью
трезво оценивать ситуацию и с активностью он должен был обладать прежде всего совершенно
определенными, ярко выраженными "этическими" качествами, которые только и могли обеспечить
необходимое при введении новых методов доверие клиентов и рабочих; только эти качества могли
придать ему должную энергию для преодоления бесчисленных препятствий и прежде всего
подготовить почву для того безграничного роста интенсивности и производительности труда,
который необходим в капиталистическом предпринимательстве и несовместим с безмятежным
существованием и наслаждением жизнью; эти (этические) качества по самой своей специфике
относятся к иному типу, чуждому традиционализму прежних времен и адекватным ему свойствам.
Столь же несомненно и то, что этот внешне почти неприметный, но по существу решающий для
проникновения нового духа в экономическую жизнь сдвиг совершался, как правило, не отважными
и беспринципными спекулянтами или авантюристами, которых мы встречаем на протяжении всей
экономической истории, не обладателями "больших денег", а людьми, прошедшими суровую
жизненную школу, осмотрительными и решительными одновременно, людьми сдержанными,
умеренными и упорядоченными по своей природе, полностью преданными своему делу, со строго
буржуазными воззрениями и "принципами".
На первый взгляд можно предположить, что эти личные моральные качества не имеют ничего
общего с какими-либо этическими, максимами и тем более с религиозными воззрениями, что
адекватной подобному деловому образу жизни должна быть скорее некая негативная
направленность, способность освободиться от власти традиций, то есть нечто близкое
либерально-"просветительским" устремлениям. И это в целом верно для нашего времени, когда
связь между жизненным укладом и религиозными убеждениями обычно либо полностью
отсутствует, либо носит негативный характер; так, во всяком случае, обстоит дело в Германии.
Люди, преисполненные "капиталистического духа", теперь если не враждебны, то совершенно
безразличны по отношению к церкви. Благочестивая скука рая не прельщает столь деятельные
натуры, а религия представляется им лишь средством отвлечь людей от трудовой деятельности в
этом мире. Если спросить этих людей о "смысле" их безудержной погони за наживой, плодами
которой они никогда не пользуются и которая именно при посюсторонней жизненной ориентации
должна казаться совершенно бессмысленной, они в некоторых случаях, вероятно, ответили бы
(если бы они вообще пожелали ответить на этот вопрос), что ими движет "забота о детях и
внуках"; вернее же, они просто сказали бы (ибо первая мотивировка не является чем-то
специфическим для предпринимателей данного типа, а в равной степени свойственна и
"традиционалистски" настроенным деятелям), что само дело с его неустанными требованиями
стало для них "необходимым условием существования". Надо сказать, что это действительно
единственная правильная мотивировка, выявляющая к тому же всю иррациональность подобного
образа жизни с точки зрения личного счастья, образа жизни, при котором человек существует для
дела, а не дело для человека. Конечно, известную роль играет и стремление к власти, к почету,
которые даются богатством, а там, где устремления всего народа направлены на достижение
чисто количественного идеала, как, например, в США, там, разумеется, эта романтика цифр имеет
неотразимое очарование для "поэтов" коммерческих кругов. Однако ведущие предприниматели
капиталистического мира, достигающие прочного успеха, обычно не руководствуются в свой
деятельности подобными соображениями. Что же касается стремления пристать к тихой гавани в
виде имения и жалованного дворянства, видеть своих детей студентами университета или
офицерами, чье блестящее положение заставляет забыть об их плебейском происхождении,
стремления, характерного для выскочек из среды немецких капиталистов, то это лишь продукт
эпигонства и упадка. "Идеальный тип" капиталистического предпринимателя, к которому
приближаются и отдельные выдающиеся предприниматели Германии, не имеет ничего общего с
такого рода чванством ни в его более грубом, ни в его более тонком выражении. Ему чужды
показная роскошь и расточительство, а также упоение властью внешнее выражение того почета,
которым он пользуется в обществе. Его образу жизни свойственна - на историческом значении
этого важного для нас явления мы еще остановимся — известная аскетическая направленность,
отчетливо проступающая в цитированной выше "проповеди" Франклина. В характере
капиталистического предпринимателя часто обнаруживаются известная сдержанность и
скромность, значительно более искренние, чем та умеренность, которую столь благоразумно
рекомендует Бенджамин Франклин. Самому предприниматели такого типа богатство "ничего не
дает", разве что иррациональное ощущение хорошо "исполненного долга и рамках своего
призвания".
Именно это и представляется, однако, человеку докапиталистической эпохи столь непонятным и
таинственным, столь грязным и достойным презрения. Что кто-либо может сделать единственной
целью своей жизненной деятельности накопление материальных благ, может стремиться к тому,
чтобы сойти в могилу обремененным деньгами и имуществом, люди иной эпохи способны были
воспринимать лишь как результат извращенных наклонностей, "auri sacra fames".
В наше время, при современных политических, частноправовых и коммуникационных институтах,
при нынешней хозяйственной структуре и формах производства, "дух капитализма" можно было
бы рассматривать как результат приспособления. Хозяйственному строю капитализма необходима
эта преданность делу, это служение своему "призванию", сущность которого заключается в
добывании денег: это своего рода установка по отношению к внешним благам, столь адекватная
данной структуре, столь неотделимая от условий борьбы за экономическое существование, что и
настоящее время действительно не может быть и речи о какой-либо обязательной связи между
вышеназванным "хрематистическим" образом жизни и каким-либо цельным мировоззрением.
Капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения и
видит в любом влиянии церкви на хозяйственную жизнь (в той мере, в какой оно вообще ощутимо)
такую же помеху, как регламентирование экономики со стороны государства. "Мировоззрение"
теперь, как правило, определяется интересами торговой или социальной политики. Тот, кто не
приспособился к условиям, от которых зависит успех в капиталистическом обществе, терпит
крушение или не продвигается по социальной лестнице. Однако все это — явления той эпохи,
когда капитализм, одержав победу, отбрасывает ненужную ему больше опору. Подобно тому как
он в свое время сумел разрушить старые средневековые формы регламентации хозяйства только
в союзе со складывающейся государственной властью, он, быть может (пока мы еще только
предполагаем это), использовал и религиозные убеждения. Так ли это было в действительности и
если было, то в какой форме, нам надлежит установить. Ибо едва ни требует доказательства то
утверждение, что концепция наживы как самоцели, как "призвания" противоречит нравственным
воззрениям целых эпох. Перенесенное в каноническое право положение "Deo placere vix potest",
относящееся к деятельности торговца (в те времена оно, подобно (евангельскому тексту о
лихоимстве, считалось подлинным), и определение жажды наживы у Фомы Аквинского как turpitudo (сюда включалось и связанное с предпринимательством, то есть этически дозволенное,
получение прибыли) были уже известной уступкой (по сравнению с радикально
антихрематистическими взглядами довольно широких слоев населения) со стороны католической
доктрины интересам политически столь связанного с церковью финансового капитала итальянских
городов.
Однако даже там, где католическая доктрина еще больше видоизменялась, как, например, у
Антонина Флорентийскою, никогда полностью не исчезало ощущение того, что деятельность, для
которой нажива является самоцелью, есть, в сущности, нечто pudendum, нечто такое, с чем можно
лишь мириться как с некоей данностью жизненного устройства. Некоторые моралисты того
времени, в первую очередь сторонники номинализма, принимали зачатки капиталистического
ведения дел как данность и пытались — не без известного противодействия — доказать, что они
приемлемы и необходимы (особенно в торговле), что проявляющаяся в капиталистической
деятельности "industria" есть законный, этически безупречный источник прибыли: однако самый
"дух" капиталистического приобретательства господствующее учение отвергало как turpitude и, уж
во всяком случае, не оправдывало его с этических позиций. "Этические" нормы, подобные тем,
которыми руководствовался Бенджамин Франклин, были для этого времени просто немыслимы.
Исключение не составляли и взгляды представителей самих капиталистических кругов: пока они
сохраняли связь с церковной традицией, они видели в своей деятельности в лучшем случае нечто
этически индифферентное, терпимое, но вместе с тем — хотя бы из-за постоянной опасности
преступить церковный запрет лихоимства — нечто, ставящее под сомнение спасение души.
Источники свидетельствуют о том, что после смерти богатых людей весьма значительные суммы
поступали в церковную казну в виде "покаянных денег", а в иных случаях и возвращались прежним
должникам в качестве несправедливо взятых с них "usura". Дело обстоит иначе - если оставить в
стороне еретические или рассматриваемые как сомнительные по своим учениям направления —
лишь в патрицианских кругах, которые внутренне были уже свободны от власти традиции. Однако
даже скептически настроенные или далекие от церковности люди предпочитали на всякий случаи
примириться с церковью, пожертвовав в ее казну определенную сумму денег, ввиду полной
неизвестности того, что ждет человека после смерти, тем более что (согласно весьма
распространенному более мягкому воззрению) для спасения души достаточно было выполнить
предписываемые церковью внешние обряды. Именно в этом отчетливо проявляется отношение
самих носителей новых веяний к своей деятельности, в которой они усматривают некие черты,
выводящие ее за рамки нравственных устоев или даже противоречащие им. Каким же образом
эта деятельность, которую в лучшем случае признавали этически допустимой, могла превратиться
в "призвание" в понимании Бенджамина Франклина? И как исторически объяснить тот факт, что
деятельность, которая во Флоренции XIV и XV вв., в центре тогдашнего капиталистического
развития, на этом рынке денег и капиталов всех великих держав того времени, казалась
сомнительной с моральной точки зрения — в лучшем случае ее только терпели, — в
провинциальной мелкобуржуазной Пенсильвании XVIII в., стране, где из-за простого недостатка
денег постоянно возникала угроза экономического краха и возвращения к натуральному обмену,
где не было и следа крупных промышленных предприятий, а банки находились на самой ранней
стадии своего развития, считалась смыслом и содержанием высоконравственного жизненного
поведения, к которому надлежит всячески стремиться? Усматривать здесь "отражение" в
идеологической надстройке "материальных" условий было бы просто нелепо. Какой же круг идей
способствовал тому, что деятельность, направленная внешне только на получение прибыли, стала
подводиться под категорию "призвания", по отношению к которому индивид ощущает известное
обязательство? Ибо именно эта идея служила этической основой и опорой жизненного
поведения предпринимателей "нового стиля".
В ряде случаев указывалось на то, что основным принципом современного хозяйства следует
считать "экономический рационализм" — так, в частности, полагает Зомбарт, который развивает
эту мысль в своих подчас очень плодотворных и убедительных исследованиях. Это, несомненно,
справедливо, если под экономическим рационализмом понимать такое повышение
производительности труда, которое достигается посредством научно обоснованного расчленения
производственного
процесса,
способствующего
устранению
"органического"
предела,
установленного природой. Подобным процессом рационализации в области техники и экономики,
несомненно, обусловлена и значительная часть "жизненных идеалов" современного буржуазного
общества: труд, направленный на создание рационального способа распределения материальных
благ, без сомнения, являл собой для представителей "капиталистического духа" одну из главных
целей. Достаточно ознакомиться хотя бы с тем, что Франклин сообщает о своих усилиях по
улучшению коммунального хозяйства Филадельфии, чтобы полностью ощутить эту очевидную
истину. Радость и гордость капиталистического предпринимателя от сознания того, что при его
участии многим людям "дана работа", что он содействовал экономическому "процветанию"
родного города в том ориентированном на количественный рост населения и торговли смысле,
который капитализм вкладывает в понятие процветания, — все это, безусловно, является
составной частью той специфической и, несомненно, "идеалистической" радости жизни, которая
характеризует представителей современного предпринимательства. Столь же несомненной
фундаментальной особенностью капиталистического частного хозяйства является то, что оно
рационализировано на основе строгого расчета, планомерно и трезво направлено на реализацию
поставленной перед ним цели; этим оно отличается от хозяйства живущих сегодняшним днем
крестьян, от привилегий и рутины старых цеховых мастеров и от "авантюристического
капитализма", ориентированного на политическую удачу и иррациональную спекуляцию.
Создается впечатление, что развитие "капиталистического духа" может быть легче всего понято в
рамках общего развития рационализма и должно быть выведено из его принципиального подхода
к последним вопросам бытия. В этом случае историческое значение протестантизма сводилось бы
к тому, что он сыграл известную роль в качестве "предтечи" чисто рационалистического
мировоззрения. Однако при первой же серьезной попытке такого рода становится очевидным, что
подобная упрощенная постановка проблемы невозможна хотя бы по одному тому, что общая
история рационализма отнюдь не является совокупностью параллельно прогрессирующих
рационализации отдельных сторон жизни. Рационализация частного права, например, если
понимать под этим упрощение юридических понятий и расчленение юридического материала,
достигла своей высшей формы в римском праве поздней античности и была наименее развитой в
ряде достигших наибольшей экономической рационализации стран, в частности и Англии, где
рецепция римского права в свое время потерпела неудачу ввиду решительного противодействия
со стороны мощной юридической корпорации, тогда как в католических странах Южной Европы
римское право пустило глубокие корни. Чисто посюсторонняя рациональная философия XVIII в.
нашла свое пристанище отнюдь не только (и даже не преимущественно) в наиболее развитых
капиталистических странах. Вольтерьянство и поныне еще является общим достоянием высших и
— что практически более важно — средних слоен населения именно романских католических
стран. Если же под "практическим рационализмом" понимать тот тип жизненного поведения,
который базируется на сознательной оценке мироздания и отношении к нему с точки зрения
посюсторонних интересов отдельной личности, то этот стиль жизни как и прошлом, так и в
настоящем типичен для народов liberuni arbitrium, входит в плоть и кровь итальянцев и французов.
Между тем мы уже могли убедиться в том, что отнюдь не на этой почве сформировалось то
отношение человека к своему "призванию" как цели жизни, которое является необходимой
предпосылкой для развития капитализма. Ибо жизнь можно "рационализировать" с весьма
различных точек зрения и в самых различных направлениях (этот простой часто забываемый
тезис нужно было бы ставить во главу угла каждого исследования проблемы "рационализма").
"Рационализм— историческое понятие, заключающее в себе целый мир противоположностей. Нам
надлежит здесь выяснить, какой дух породил ту конкретную форму "рационального" мышления и
"рациональной" жизни, из которой выросли идея "призвания" и та — столь иррациональная с точки
зрения чисто эвдемонистических интересов отдельной личности — способность полностью
отдаваться деятельности в рамках своей профессии, которая всегда была одной из
характернейших черт нашей капиталистической культуры и является таковой и поныне. Нас
интересует здесь в первую очередь происхождение тех иррациональных элементов, которые
лежат в основе как данного, так и любого другого понятия "призвания".
Аскеза и капиталистический дух
Для понимания связи между основными религиозными идеями аскетического протестантизма и
правилами экономических будней необходимо прежде всего обратиться к тем богословским
произведениям, которые выросли из повседневной душеспасительной практики. Ибо в те времена,
когда мысли о потустороннем мире заполняли жизнь людей, а от допущения к причастию зависело
социальное положение христианина, когда значение духовника в деле спасения души, в
осуществлении церковной дисциплины и в качестве проповедника достигало такой степени, о
которой мы, современные люди, просто не можем составить себе представления (для того чтобы
убедиться в этом, достаточно обратиться к собраниям "consilia", "casus i onscientiae" и т.п.),—в те
времена движущие религиозные идеи, накладывавшие свой отпечаток на данную практику,
решающим образом формировали "национальный характер".
В настоящем разделе в отличие от последующих мы можем рассматривать аскетический
протестантизм как некое единство. Поскольку, однако, наиболее последовательное обоснование
идее профессионального призвания дает выросший на почве кальвинизма английский пуританизм,
мы в соответствии с нашей принципиальной установкой ставим одного из его представителей в
центр нашего исследования. Ричард Бакстер отличается от многих других литературных
представителей пуританской этики ярко выраженной практической и миролюбивой
направленностью и вместе с тем всеобщим признанием — его работы постоянно переиздавались
и переводились на другие языки. Просвитерианин и апологет Вестминстерского синода, он вместе
с тем, как многие лучшие умы той эпохи, постепенно отходил от строгой кальвинистской)
догматики; противник в душе кромвелевской узурпации власти как и вообще любой революции,
чуждый сектантству и фанатическому рвению "святых", он вместе с тем проявлял большую широту
взглядов в оценке внешних специфически особенностей и объективность по отношению к свои
противникам. Сферу своей деятельности Бакстер стремился ограничить практическими
проблемами церковно-нравственной жизни и, будучи одним из самых выдающихся среди всех
известных духовников, он служил на этом поприще парламенту, Кромвелю и Реставрации вплоть
до того момента, когда ( одним из последних — уже незадолго до дня св. Варфоломея ушел со
своей должности. Его "Christian directory" — наиболее полный компендиум моральной теологии
пуритан, полностью основанный на личном практическом опыте спасения души. Ввиду недостатка
места мы переносим в примечания основные данные, необходимые для сопоставления
"Теологических размышлений" Шпенера как образца немецкого пиетизма с "Апологией" Роберта
Барклея (квакерство) и работами других представителей аскетической эпохи.
Если обратиться к "Вечному покою святых" Бакстера, к его "Christian directory" или к близкимим
работам других авторов, то в их суждениях о богатстве и способе его приобретения сразу же
бросается в глаза акцент на эбионитические элементы новозаветного откровения. Богатство как
таковое таит в себе страшную опасность, искушения его безграничны; стремление к богатству не
только бессмысленно по сравнению с бесконечно превышающим его значением царства Божьего,
но вызывает сомнения и нравственного порядка. Здесь аскеза направлена, по-видимому, против
любого стремления мирским благам, притом значительно более резко, чем у Кальвина. Кальвин не
видел в богатстве духовных лиц препятствия для их деятельности; более того, он усматривал в
богатстве средство для роста их влияния, разрешал им вкладывать имущество в выгодные
предприятия при условии, что это не вызовет раздражения в окружающей среде. Из пуританской
литературы можно извлечь любое количеств примеров того, как осуждалась жажда богатства и
материальных благ, и противопоставить их значительно более наивной по своему характеру
этической литературе средневековья. И все эти примеры свидетельствуют о вполне серьезных
предостережениях; дело заключается, однако, в том, что подлинное их этическое значение и
обусловленность выявляются лишь при более
внимательном изучении этих свидетельств. Морального осуждения достойны успокоенность и
довольство достигнутым, наслаждение богатством и вытекающие из этого последствия —
бездействие и плотские утехи — и прежде всего ослабление стремления к "святой жизни". И
только потому, что собственность влечет за собой эту опасность бездействия и успокоенности,
она вызывает сомнения. Ибо "вечный покой" ждет "святых" в потустороннем мире, в земной жизни
человеку, для того чтобы увериться в своем спасении, должно делать дела пославшего его,
доколе есть день. Не бездействие и наслаждение, а лишь деятельность служит приумножению
славы Господней согласно недвусмысленно выраженной воле Его. Следовательно, главным и
самым тяжелым грехом является бесполезная трата времени. Жизнь человека чрезвычайно
коротка и драгоценна, и она должна быть использована для "подтверждения" своего призвания.
Трата этого времени на светские развлечения, "пустую болтовню", роскошь, даже не
превышающий необходимое время сон — не более шести, в крайнем случае восьми часов —
морально совершенно недопустима. Здесь еще не вошло в употребление изречение "время —
деньги", которое нашло себе место в трактате Бенджамина Франклина, однако в духовном смысле
эта идея в значительной степени утвердилась; время безгранично дорого, ибо каждый потерянный
час труда отнят у Бога, не отдан приумножению славы Его. Пустым, а иногда даже вредным
занятием считается поэтому и созерцание, во всяком случае тогда, когда оно осуществляется в
ущерб профессиональной деятельности. Ибо созерцание менее угодно Богу, чем активное
выполнение его воли в рамках своей профессии. К тому же для занятий такого рода существует
воскресенье. Но мнению Бакстера, люди, бездеятельные в своей профессии, не находят времени
и для Бога, когда приходит час Его.
Все основное произведение Бакстера пронизывает настойчивая, подчас едва ли не страстная
проповедь упорного, постоянного физического или умственного труда. В этом обнаруживается
влияние двух мотивов. Прежде всего труд издавна считался испытанным аскетическим
средством: в качестве такового он с давних пор высоко ценился церковью Запада в отличие не
только от Востока, но и от большинства монашеских уставов всего мира. Именно труд служит
специфической превентивной мерой против всех тех — достаточно серьезных — искушений,
которые пуританизм объединяет понятием "unclean life". Ведь сексуальная аскеза пуританизма
отличается от монашеской лишь степенью, а не основополагающим принципом, а поскольку она
простирается и на брачную жизнь, то сфера ее действия более обширна. Ибо половая жизнь в
браке также допустима лишь как угодное Богу средство для приумножения славы Его согласно
завету: "Плодитесь и множитесь". В качестве действенного средства против соблазнов плоти
предлагается то же, что служит для преодоления религиозных сомнений и изощренного
самоистязания: наряду с диетой, растительной пищей и холодными ваннами предписание:
"Трудитесь в поте лица своего на стезе своей".
Однако труд выходит по своему значению за эти рамки, ибо он как таковой является поставленной
Богом целью всей жизни человека. Слова апостола Павла: "Если кто не хочет трудиться, тот и не
ешь" — становятся общезначимым и обязательным предписанием. Нежелание работать служит
симптомом отсутствия благодати.
Здесь отчетливо обнаруживается отличие от средневекового отношения к этой проблеме. Фома
Аквинский тоже дал свое толкование этих слов апостола Павла. Однако в его истолковании труд
лишь natural ratione необходим для поддержания жизни как отдельного человека, так и
человечества в целом. Там, где отсутствует эта цель, теряет свою силу и это предписание. Оно
имеет в виду лишь род человеческий, а не каждого человека в отдельности. На того, кто обладает
необходимым имуществом и может существовать не работая, это предписание не
распространяется; что же касается созерцания как духовной формы деятельности в царстве
Божьем, та в средневековом понимании оно было, конечно, выше завета апостола Павла в его
буквальном значении. Ведь для популярного богословия высшей формой монашеской
"производительности" было умножение "thesaurus eccle-siae" молитвой и пением в хоре. У
Бакстера же не только отсутствует подобная этическая интерпретация трудовых обязанностей, но
всячески подчеркивается, что богатство не освобождает от этого безусловного требования
апостола Павла. Имущий также да не ест, если он не работает, ибо, если он и не нуждается в
работе для удовлетворения своих потребностей, это не меняет того, что заповедь Божья остается
в силе, и он обязан блюсти ее так же, как соблюдает ее бедный. Провидение Господне дало
каждому профессию (calling), которую он должен принять и на стезе которой должен трудиться: это
профессиональное призвание здесь не судьба, с которой надо примириться и которой надо
покорно следовать (как в лютеранстве), а требование Бога к каждому человеку трудиться к вящей
славе Его. И такой как будто незначительный оттенок имел далеко идущие психологические
последствия и способствовал дальнейшему утверждению того провиденциального толкования
экономического космоса, которое было известно уже схоластам.
Фома Аквинский (от учения которого нам в данной связи наиболее уместно отправляться), подобно
многим другим мыслителям, рассматривал разделение труда и деление общества по профессиям
как прямое следствие божественного плана мирового устройства. Введение же человека в этот
космос происходит ex causis naturalibus и случайно по своему характеру ("contingent", по
терминологии схоластов). Для Лютера распределение людей по существующим сословиям и
профессиям и соответствии с объективным историческим устройством общества было, как мы уже
видели, прямой эманацией божественной воли, а пребывание каждого человека на своем месте и
его деятельность в рамках, установленных для него Богом, превращались, следовательно, в
религиозный долг. Это еще усугублялось тем, что отношение лютеровской религиозности к "миру"
с самого начала носило характер некоторой неопределенности и таковым оставалось и в
дальнейшем. Из круга идей Лютера, который полностью так и не освободился от влияния апостола
Павла с его индифферентным отношением к мирской жизни, нельзя было вывести этические
принципы мирового устройства, поэтому его приходилось просто принимать таким, как оно есть,
преобразуя покорное приятие его в религиозный долг. Иначе трактуется провиденциальный
характер взаимопереплетения частнохозяйственных интересов в пуританском учении. О значении
провиденциальной цели, в соответствии с которой люди делятся по профессиям, мы, согласно
пуританской схеме прагматического толкования, узнаем по плодам этого деления. По этому
вопросу Бакстер высказывает взгляды, которые в ряде моментов прямо соприкасаются с
известным апофеозом разделения труда у Адама Смита. Специализация ведет, способствуя
выучке (skill) рабочего, к количественному повышению производительности труда и тем самым
служит общему благу (common best), которое тождественно благу наибольшего числа людей. Если
до этого момента мотивация Бакстера чисто утилитарна и близка многим хорошо известным
взглядам, высказываемым в светской литературе того времени, то чисто пуританский оттенок его
идей выступает сразу, как только Бакстер ставит во главу угла следующий мотив: "Вне
определенной профессии всякая дополнительная деятельность не что иное, как случайная
работа;
выполняя ее, человек больше времени лентяйничает, чем трудится". Это изречение Бакстер
завершает следующим образом: "Он (работник определенной профессии) занят упорядоченной
деятельностью, в отличие от тех, кто пребывает в вечном замешательстве, совершая свои
действия вне постоянного места и времени... поэтому определенная профессия ("certain calling", в
других местах говорится о "stated calling") является наивысшим благом для каждого человека".
Случайную работу, которую часто вынужден выполнять рядовой поденщик, следует
рассматривать как подчас неизбежное, но всегда нежелательное временное занятие. В жизни
человека "без определенной профессии" отсутствует тот систематически-методический характер,
который является, как мы видели, непременным требованием мирского аскетизма. Квакерская
этика также требует, чтобы профессиональная деятельность человека являла собой
последовательное аскетическое воспитание добродетели, испытание его избранности;
избранность воплощается в добросовестности, которая в свою очередь находит свое отражение
в тщательном и методичном выполнении своих профессиональных обязанностей. Не труд как
таковой, а лишь рациональная деятельность в рамках своей профессии угодна Богу. В
пуританском учении о профессиональном призвании ударение делается всегда на методическом
характере профессиональной аскезы в отличие от интерпретации Лютера, который рассматривает
профессиональную деятельность как покорность своей предрешенной Богом участи. Поэтому
пуританское учение не только решительно высказывается в пользу сочетания нескольких callings
при условии, что это будет способствовать общему и собственному благу и никому не принесет
ущерба и что такое сочетание разных профессий не приведет к недобросовестному (unfaithful)
выполнению своих обязанностей в рамках одной из них, но пуритане отнюдь не считают достойной
порицания и перемену профессии, если только это не совершается легкомысленно и проистекает
из желания заняться более угодной Богу — что, исходя из общей принципиальной направленности
пуританства, означает более полезной деятельностью. И еще одно, и это самое важное:
полезность профессии и, следовательно, ее угодность Богу в первую очередь определяются с
нравственной точки зрения, затем степенью важности, которую производимые в ее рамках блага
имеют для "всего общества"; однако в качестве третьего и практически безусловно наиболее
важного критерия выступает ее "доходность". Ибо если Бог, перо которого пуританин усматривает
во всех обстоятельствах своей жизни, представляет кому-нибудь из своих избранников какой-либо
шанс для извлечения прибыли, то он совершает это, руководствуясь вполне определенными
намерениями. И верующий христианин должен следовать данному указанию свыше и
использовать предоставленную ему возможность. "Если Бог указует вам этот путь, следуя
которому вы можете без ущерба для души своей и не вредя другим, законным способом
заработать больше, чем ни каком-либо ином пути, и вы отвергаете это и избираете менее
доходный путь, то вы тем самым препятствуете осуществлению одной из целей вашего
призвания (calling), вы отказываетесь быть управляющим (steward) Бога и принимать дары его для
того, чтобы иметь возможность употребить их на благо Ему, когда Он того пожелает. Не для утех
плоти и грешных радостей, но для Бога следует вам трудиться и богатеть. Богатство
порицается лишь постольку, поскольку оно таит в себе искушение предаться лени,
бездеятельности и грешным мирским наслаждениям, а стремление к богатству — лишь в том
случае, если оно вызвано надеждой на беззаботную и веселую жизнь. В качестве же следствия
выполнения профессионального долга богатство морально не только оправдано, но даже
предписано. Об этом как будто прямо говорится в притче о рабе, который впал в немилость за то,
что не приумножил доверенную ему мину серебра. Желание быть бедным было бы равносильно,
как часто указывается, желанию быть больным и достойно осуждения в качестве проявления
синергизма, наносящего ущерб славе Божьей. Что же касается нищенствования, которому
предается человек, способный работать, то это не только грех бездеятельности, но и, по словам
апостола, нарушение завета любить ближнего своего.
Подобно тому как акцентирование аскетического значения постоянной профессии служит
этической идеализации современной профессиональной специализации, так провиденциальное
истолкование стремления к наживе служит идеализации делового человека. Аскетически
настроенным пуританам в равной степени претит как аристократическая небрежность знати, так и
чванство выскочек. Полное этическое одобрение встречает трезвый буржуа — selfmademan.
Слова "God blesseth his trade" — принятое пожелание в адрес тех "святых", которые добивались
успеха, следуя божественным предписаниям. С точки зрения пуританина, контролировавшего по
совету Бакстера свою избранность посредством сравнения своего душевного состояния с
душевным состоянием библейских героев и толковавшего при этом библейские изречения "как
параграфы судебника", в том же направлении действовала вся мощь ветхозаветного Бога,
который награждал своих избранных за их благочестие еще в этой жизни. Впрочем, изречения
Ветхого завета не всегда были однозначны, мы уже знаем, что Лютер впервые применил понятие
"Beruf" в светском его значении при переводе одного места из Книги Иисуса сына Сирахова.
Между тем Книга Иисуса сына Сирахова по всему своему настроению принадлежит, несмотря на
сильно ощущаемое в ней эллинистическое влияние, к традиционалистским частям (расширенного)
Ветхого завета. Характерно, что эта книга пользуется вплоть до настоящего времени особой
любовью большинства немецких крестьян лютеранского вероисповедания; лютеранская
направленность широких слоев немецкого пиетизма также обычно находит свое выражение в
особом предпочтении именно Книги Иисуса сына Сирахова. Пуритане, основываясь на резком
противопоставлении божественного рукотворному, отвергали апокрифы как небогодухновенные.
Тем большим признанием пользовалась у них Книга Иова с ее величественным прославлением
божественной воли, абсолютной по своей суверенности и несоизмеримости с человеческими
масштабами (что было столь конгениально кальвинистским воззрением), с одной стороны, и
возникающей в конце Книги уверенностью (второстепенной для Кальвина, но чрезвычайно важной
для пуритан) в том, что Всевышний осенит благодатью избранников своих еще в этой жизни (в
Книге Иова только в этой жизни!) и дарует им материальное благополучие, с другой. Пуритане так
же игнорировали восточный квиетизм, проступающий в ряде наиболее одухотворенных псалмов и
Притчей Соломоновых, как Бакстер традиционалистский оттенок важного для понятия "Веruf"
места в Первом послании к коринфянам. Подчеркивались именно те места Ветхого завета, в
которых восхвалялась формальная добропорядочность как признак угодного Богу поведения.
Теория, устанавливающая, что законы Моисея лишь постольку потеряли свое значение с момента
заключения нового союза, поскольку они содержат обрядовые или исторически обусловленные
предписания иудаизма, в остальном же от века имели значение (и сохраняют его) в качестве
выражения lex naturae, - эта теория позволила, с одной стороны, устранить все несовместимые с
современной жизнью предписания, с другой — используя многочисленные родственные ей черты,
расчистить путь для усиления того мощного духа легальности, трезвости и уверенности в своей
правоте, который был свойствен мирской аскезе протестантизма. Поэтому если многие
современники, а также и писатели последующего времени определяли этическую настроенность
именно английских пуритан как "english hebraism", то это при правильном понимании вполне
соответствует истине. Надо только иметь в виду не палестинский иудаизм времени ветхозаветных
книг, а иудаизм, постепенно формировавшийся под воздействием многовекового влияния Талмуда
и формалистически воспринятых предписаний Закона, но и тогда проводить исторические
параллели следует лишь с большой осторожностью. Непосредственное по своей сущности
восприятие жизни древними иудеями в целом резко отличается от своеобразного духовного
склада пуритан. Столь же чужда пуританизму, и это следует иметь в виду, и хозяйственная этика
евреев средневекового и нового времени, причем различие это распространялось, в частности, на
те черты, которые имели решающее значение при определении роли обоих религиозных учений в
развитии капиталистического этоса. Еврейство находилось в сфере политически или
спекулятивно ориентированного "авантюристического" капитализма: его этос был, если
попытаться охарактеризовать его, этосом капиталистических париев: пуританизм же был
носителем этоса рационального буржуазного предпринимательства и рациональной организации
труда. И из иудейской этики он взял лишь то, что соответствовало его направленности.
В данном очерке невозможно показать, какие характерологические последствия имело насыщение
жизни ветхозаветными нормами, — эта чрезвычайно интересная задача до сих пор полностью не
решена даже в рамках иудаизма. Для понимания внутренней настроенности пуритан следует
наряду с указанной выше ролью в их жизни Ветхого завета прежде всего иметь в виду, что в
пуританизме возродилась во всем ее величии вера в народ, избранный Богом. Даже кроткий
Бакстер благодарит Бога за то, что он предназначил ему родиться в Англии и в лоне истинной
церкви, а не в каком-либо другом месте; этим чувством благодарности за свою обусловленную
Божьей милостью безупречность преисполнено все жизнеощущение пуританского бюргерства,
определившее формально-корректный, жесткий характер, свойственный представителям
героической эпохи капитализма.
Мы попытаемся теперь остановиться на ряде таких моментов в пуританском понимании
профессионального призвания и требовании аскетической жизни, которые должны были оказать
непосредственное влияние на развитие капиталистического стиля жизни. Всю силу удара
аскетизм направляет, как мы уже видели, на непосредственное наслаждение жизнью и всеми ее
радостями. Наиболее яркое выражение это нашло в борьбе, развернувшейся вокруг "Book of
sports", которую Яков I и Карл I в их очевидном желании покончить с пуританством возвели в
закон, причем Карл I повелел читать ее с кафедры во всех церквах. Если пуритане бешено
сопротивлялись королевскому постановлению, объявлявшему обычные народные увеселения в
воскресные дни вне времени богослужения дозволенными законом, то они тем самым выступали
не только против нарушения субботнего покоя, но и против преднамеренного нарушения
упорядоченного жизненного строя святых. И если король в свою очередь грозил строгой карой за
попытки объявить эти развлечения незаконными, то целью его было сломить ту аскетическую
направленность, которая по своему антиавторитарному характеру представляла собой
опасность для государства. Феодальное общество монархического государства ограждало
"склонных к развлечениям" людей от посягательств возникающей буржуазной морали и
аскетических общин, враждебных властям, подобно тому как в настоящее время
капиталистическое общество защищает "желающих работать" от классовой морали рабочих и
враждебных властям профсоюзов. В этой борьбе пуритане отстаивали свою специфическую
особенность — принцип аскетической жизни, ибо в остальном антипатия пуритан и даже квакеров
к спортивным играм была отнюдь не принципиальной. Но они должны были служить определенной
рациональной цели: отдыху, необходимому для сохранения физической работоспособности. В
качестве средств для освобождения от избытка жизненных сил они вызывали у пуритан сомнения,
а в той мере, в какой они превращались в чистое развлечение или даже способствовали
пробуждению спортивного азарта, грубых инстинктов или рационального стремления к
соперничеству, они безусловно отвергались. Инстинктивное стремление к наслаждению жизнью,
отвлекавшее и от профессиональной деятельности, и от религиозного долга, было по самой своей
природе враждебно рациональной аскезе, независимо от того, находило ли оно свое выражение в
спортивных играх "сеньоров" или в посещении рядовым обывателем танцевальных вечеров и
таверн.
Недоверие и враждебность проявляли пуритане и по отношению ко всем тем культурным
ценностям, которые не были непосредственно связаны с религией. Из этого не следует, что
жизненный идеал пуританина включает в себя в качестве своею компонента мрачный,
презирающий культур фанатизм невежества. Можно — во всяком случае, поскольку речь идет о
науке — с полным основанием утверждать обратное (за исключением ненавистной пуританам
схоластики). Крупнейшие представители пуританизма глубоко восприняли идейное богатство
Возрождения — проповеди представителей пресвитерианского крыла этого движения пестрят
классицизмами. Не пренебрегали в полемике по богословским вопросам такого рода ученостью и
радикалы, хотя они именно ее и порицали. Вероятно, нигде не было такого количества "graduates",
как в Новой Англии в первом поколении ее жителей. В основу сатирического изображения пуритан,
например, в "Гудибрасе" Сэмюэля Батлера положена прежде всего именно их кабинетная
ученость и изощренная диалектика. Это отчасти связано с религиозной оценкой знания,
сложившейся в результате неприятия "tides implicita" католицизма. Иначе обстоит дело, как только
мы переходим в область литературы ненаучного характера и изобразительного искусства. Здесь
аскетизм действительно заключил в оковы жизнь веселой старой Англии И это касалось не только
светских празднеств. Гнев и ненависть пуритан, направленные против всего того, в чем можно
было усмотреть оттенок "super-siition", против всех реминисценций магических и церковных
обрядов сообщения благодати, распространялись на христианский праздник Рождества так же, как
и на праздник Майского дерева, и на всю ту непосредственную радость, которую доставляло
верующим церковное искусство. То обстоятельство, что в Голландии это не помешало развитию
великого, подчас откровенно реалистического искусства, свидетельствует лишь о том, сколь
малоэффективными были все усилия тамошних ревнителей строгой регламентации нравов по
сравнению с влиянием двора и регентов (слоя рантье), а также с жизнерадостностью
разбогатевших бюргеров, после того как кратковременное господство кальвинистской теократии
растворилось в рамках трезвой государственной церкви, а кальвинистская аскеза тем самым в
значительной степени утеряла свою притягательную силу. Театр пуритане отвергали, а полное
исключение всех элементов эротики и любого изображения нагого человеческого тела из cферы
искусства сделало невозможным появление радикальных взглядов в литературе или живописи.
Такие понятия, как "idle talk", "superfluities", "vain ostentation", а ими пуритане клеймили всякую
иррациональную деятельность, лишенную определенной цели и тем самым направленную не на
достижение аскетических идеалов и не на приумножение славы Господней, а на служение
человеку, неизменно фигурировали всякий раз, когда надо было подчеркнуть значение трезвости и
целесообразности и противопоставить их чисто художественным мотивам. И особой силы это
противопоставление достигало тогда, когда речь шла о личной склонности к роскоши, например в
одежде. Идейной основой ярко выраженной тенденции к унифицированию стиля жизни, которая в
настоящее время служит капиталистическим интересам стандартизации продукции, является
отказ от "обожествления рукотворного". При этом не следует, конечно, забывать, что в
пуританизме была заключена бездна противоречий, что инстинктивное стремление к
вневременному высокому искусству было значительно более свойственно ведущим мыслителям
пуританизма, чем "кавалерам", и что на творчество такого неповторимого гения, каким был
Рембрандт, наложила несомненный отпечаток и его сектантская среда, как ни мало его
"поведение" соответствовало требованиям пуританского Бога. Однако в целом это не изменяет
общей картины, ибо то глубокое погружение личности в свой внутренний мир, к которому могло
привести дальнейшее развитие пуританского мироощущения и одним из факторов которого оно
действительно стало, оказало свое влияние главным образом на литературу, да и то более
позднего времени.
Мы не можем здесь более подробно останавливаться на влиянии пуританизма в разных областях
культуры: укажем лишь на то, что радость, доставляемая чисто эстетическим восприятием
культурных ценностей или спортом, всегда имела одно характерное ограничение: она должна
была быть бесплатной. Ведь человек — лишь управляющий благами, доверенными ему
милостью Божьей; он, подобно рабу в библейской притче, обязан отчитываться в каждом
доверенном ему пфенниге, и если он истратит что-либо не во славу Божью, а для собственного
удовольствия, то это по меньшей мере вызывает сомнение в богоугодности его поступка. Кому из
беспристрастных людей не известны сторонники подобной точки зрения и в наши дни? Мысль об
обязательстве человека по отношению к доверенному ему имуществу, которому он подчинен в
качестве управителя или даже своею рода "машины для получения дохода", ложится тяжелым
грузом на всю его жизнь и замораживает ее. Чем больше имущество, тем сильнее, если
аскетическое жизнеощущение выдержит искус богатства, чувство ответственности за то, чтобы
имущество было сохранено в неприкосновенности и увеличено неустанным трудом во славу
Божью. Генетически отдельные элементы этого образа жизни, как и многие другие компоненты
современного капиталистического духа, уходят в средневековье, однако свою действительную
этическую основу этот жизненный уклад находит лишь в этике аскетического протестантизма.
Значение его для развития капитализма очевидно.
Подведя итог сказанному выше, мы считаем возможным утверждать, что мирская аскеза
протестантизма со всей решительностью отвергала непосредственное наслаждение богатством и
стремилась сократить потребление, особенно когда оно превращалось в излишества. Вместе с
тем она освобождало приобретательство от психологического гнета традиционалистской этики,
разрывала оковы, ограничивавшие стремление к наживе, превращая его не только в законное, но
и в угодное Богу (в указанном выше смысле) занятие. Борьба с плотью и приверженностью к
материальным благам была, как наряду с пуританами настойчиво подчеркивает и великий
апологет квакерского учения Барклей, борьбой не с рациональным приобретательством, а с
иррациональным использованием имущества. Оно прежде всего находило свое выражение в
привязанности к показной роскоши (проклинаемой пуританами в качестве обожествления
рукотворного), столь свойственной феодальной жизни, тогда как Богу угодно рациональное и
утилитарное использование богатства на благо каждого отдельного человека и общества в целом.
Аскеза требовала от богатых людей не умерщвления плоти, а такого употребления богатства,
которое служило бы необходимым и практически полезным целям. Понятие "comfort"
характерные образом охватывает круг этих этически дозволенных способов пользования своим
имуществом, и, разумеется, не случайно связанный с этим понятием строй жизни прежде всего и
наиболее отчетливо обнаруживается у самых последовательных сторонников этого
мировоззрения, у квакеров. Мишурному блеску рыцарского великолепия с его весьма шаткой
экономической основой и предпочтением сомнительной элегантности трезвой и простой жизни они
противопоставляли в качестве идеала уют буржуазного "home" с его безупречной чистотой и
солидностью.
Борясь за производительность частнохозяйственного богатства, аскеза ратовала как против
недобросовестности, так и против инстинктивной жадности, ибо именно ее она порицала как
"covetousncss", "мамонизм" и т. п., другими словами, против стремления к богатству как самоцели.
Ибо имущество само по себе, несомненно, является искусом. Однако тут-то аскеза превращалась
в силу, "что без числа творит добро, всему желая заа" (зло в ее понимании — это имущество со
всеми его соблазнами). Дело заключалось не только в том, что в полном соответствии с Ветхим
заветом и с этической оценкой "добрых дел" эта сила видела в стремлении к богатству как
самоцели "вершину порочности, а в богатстве как результате профессиональной деятельности
— Божье благословение; еще важнее было другое: религиозная оценка неутомимого, постоянного,
систематического мирского профессионального груда как наиболее эффективного аскетического
средства и наиболее верного и очевидного способа утверждения возрожденного человека и
истинности его веры неминуемо должна была служить могущественным фактором в
распространении того мироощущения, которое мы здесь определили как "дух" капитализма. Если
же ограничение потребления соединяется с высвобождением стремления к наживе, то
объективным результатом этого будет накопление капитала посредством принуждения к
"аскетической бережливости". Препятствия на пути к потреблению нажитого богатства
неминуемо должны были служить его производительному использованию в качестве
инвестируемого капитала. Конечно, степень этого воздействия не может быть исчислена в точных
цифрах. В Новой Англии эта связь ощущается очень сильно, она не ускользнула от взора такого
выдающегося историка, каким является Джон Доил. Однако и в Голландии, где действительное
господство кальвинизма продолжалось лишь семь лег, простота жизненного уклада,
утвердившегося в подлинно религиозных кругах, привела при наличии громадных состояний к ярко
выраженному импульсу накопления капитала. Само собой разумеется, что пуританизм с его
антипатией к феодальному образу жизни должен был заметно ослабить широко
распространенную повсюду и во все времена тенденцию (сильную у нас и поныне) приобретать на
нажитый капитал дворянские земли. Английские писатели-меркантилисты XVII в видели причину
превосходства голландского капитала над английским в том, что в Голландии (в отличие от
Англии) нажитые состояния не вкладывались в землю и, что гораздо важнее — ибо именно это, а
не приобретение земли как таковой здесь существенно, — владельцы крупных капиталов не
стремились воспринять аристократический образ жизни и превратить свою собственность в
феодальное владение, что вывело бы ее из сферы капиталистического предпринимательства.
Распространенная и в пуританских кругах высокая оценка, сельского хозяйства как особо важной
и способствующей благосостоянию отрасли имеет ввиду (например, у Бакстера) отнюдь не
лендлордов, а иоменов и фермеров; в XVIII п. — не юнкеров, а "рационального" сельского
хозяина. Начиная с XVII в. в английском обществе намечается водораздел между "сквайрами",
представлявшими "веселую старую Англию", и пуританскими кругами, социальное влияние
которых резко колебалось. Вплоть до настоящего времени в "национальном характере" англичан
сохранились противоречивые черты: с одной стороны, несокрушимая наивная жизнерадостность,
с другой строго контролируемая сдержанность, самообладание и безусловное подчинение
принятым этическим нормам. Через всю раннюю историю североамериканской колонизации
проходит это противоречие: с одной стороны, "adventurers", обрабатывающие плантации с
помощью indentured servants и качестве рабочей силы и склонные к аристократическому образу
жизни, с другой - пуритане с их специфической буржуазном настроенностью.
Повсюду, где утверждалось пуританское мироощущение, оно при всех обстоятельствах
способствовало установлению буржуазного рационального с экономической точки зрения образа
жизни, что, конечно, имеет неизмеримо большее значение, чем простое стимулирование
капиталовложений. Именно пуританское отношение к жизни было главной опорой этой тенденции,
а пуритане ее единственно последовательными сторонниками. Пуританизм стоял у колыбели
современного "экономического человека". Правда, и пуританские жизненные идеалы подчас не
выдерживали натиска слишком сильных "искушений", которые, как хорошо было известно и
пуританам, таило в себе богатство. Мы постоянно встречаем искренних сторонников пуританской
веры в рядах поднимающихся слоев мелкой буржуазии и фермеров; и даже "beali possidentes"
среди квакеров весьма часто склонялись к отказу от своих прежних идеалов. Здесь все тот же рок,
который постоянно преследовал и
предшествующую мирской аскезе средневековую "монашескую аскезу": как только в обители
строго регулируемой жизни и ограниченного потребления рациональное ведение хозяйства
достигало полного расцвета, приобретенное имущество либо сразу феодализировалось, как это
происходило до Реформации, либо складывалась такая ситуация, которая ставила под угрозу
монастырскую дисциплину, и тогда наступал момент для проведения одного из многочисленных
"реформирований" монастырских уставов. Вся история уставов монашеских орденов в
определенном смысле не что иное, как непрестанная борьба с секуляризирующим влиянием
собственности. То же в безгранично большей степени относится к мирской аскезе пуританизма.
Могучее "revival" методизма, предшествовавшее расцвету английской промышленности в XVIII в.,
можно уподобить такой монастырской реформе. Здесь уместно привести отрывок из Джона Уэсли,
который вполне мог бы служить эпиграфом ко всему вышесказанному. Слова Уэсли
свидетельствуют о том, что главы аскетических движений полностью (и совершенно в духе нашего
толкования) отдавали себе отчет в изложенной выше, на первый взгляд парадоксальной
взаимосвязи. Уэсли пишет: "Я опасаюсь того, что там, где растет богатство, в той же мере
уменьшается религиозное рвение. Поэтому, исходя из логики вещей, я не вижу возможности,
чтобы возрождение подлинного благочестия где бы то ни было могло быть продолжительным. Ибо
религия неминуемо должна порождать как трудолюбие (industry), так и бережливость (frugality), а
эти свойства в свою очередь обязательно ведут к богатству. Там же, где увеличивается богатство,
создается благодатная почва для гордыни, страстей и привязанности к мирским радостям жизни
во всех их разновидностях. Как же можно рассчитывать на то, что методизм, эта религия сердца,
сохранит свой первоначальный облик, пусть даже теперь эта религия подобна древу с пышной
листвой? Повсеместно методисты становятся прилежными и бережливыми. Их имущество,
следовательно, растет. Вместе с тем растут и их гордыня, страсти, любовь к плотским мирским
утехам и высокомерие. В результате этого сохраняется лишь форма религии, но дух ее
постепенно исчезает. Неужели же нет такого средства, которое могло бы предотвратить этот
непрекращающийся упадок чистой религии? Мы не можем препятствовать тому, чтобы люди были
радивыми и бережливыми. Мы обязаны призывать всех христиан к тому, чтобы они наживали
столько. сколько можно, и сберегали все, что можно, то есть стремились к богатству". (За
этим следует увещевание, чтобы "наживающие сколько могут и сберегающие сколько могут" были
готовы и "отдать все, что могут", дабы сохранить милосердие Господне и
скопить сокровища на небесах.) Очевидно, что в этих словах вплоть до мельчайших нюансов
обнаруживается тот же ход мыслей, который был предложен нами вниманию читателей.
Как указывает Уэсли, великие религиозные движения, чье значение для хозяйственного развития
коренилось прежде всего в их аскетическом воспитательном влиянии, оказывали наибольшее
экономическое воздействие, как правило, тогда, когда расцвет чисто религиозного энтузиазма
был уже позади, когда судорожные попытки обрести царство Божье постепенно растворялись в
трезвой профессиональной добродетели и корни религиозного чувства постепенно отмирали,
уступая место утилитарной посюсторонности; в это время, пользуясь определением Доудена,
"Робинзон Крузо", изолированный от мира экономической человек, занимающийся отчасти и
миссионерством, вытеснил в народной фантазии "пилигрима" Беньяна, этого одинокого человека,
все усилия которого направлены на то, чтобы поскорее миновать "ярмарку тщеславия" в поисках
царства Божьего. Если вслед за тем утверждается принцип "to make the best ofbotli Worlds", то в
конечном итоге, как указал уже Доуден, спокойная совесть становилась одним из компонентов
комфортабельного буржуазного существования. Это хорошо выражено немецкой пословицей о
"мягкой подушке". И если та полная интенсивной религиозной жизни эпоха XVII в. что-то и
завещала своей утилитаристски настроенной наследнице, то прежде всего безупречно чистую
совесть (которую с полным основанием можно назвать фарисейской), сопутствующую наживе,
если только эта нажива не выходит за рамки легальности. От "Deo placcre vix potcst" не осталось и
следа. Так возникает специфически буржуазный профессиональный этос. В обладании милостью
Божьей и Божьим благословением буржуазный предприниматель, который не преступал границ
формальной корректности (чья нравственность не вызывала сомнения, а то, как он распоряжался
своим богатством, не встречало порицания), мог и даже обязан был соблюдать свои деловые
интересы. Более того, религиозная аскеза предоставляла в его распоряжение трезвых,
добросовестных, чрезвычайно трудолюбивых рабочих, рассматривавших свою деятельность
как угодную Богу цель жизни. Аскеза создавала и спокойную уверенность в том, что неравное
распределение земных благ, так же как и предназначение к спасению лишь немногих, - дело
божественного провидения, преследующего тем самым свои тайные, нам не известные цели. Уже
Кальвину принадлежит часто цитируемое впоследствии изречение, что "народ" (то есть рабочие и
ремесленники) послушен воле Божьей лишь до той поры, пока он беден. Нидерландцы (Питер де
ля Кур и др.) "секуляризировали" это положение следующим образом: люди в своем большинстве
работают лишь тогда, когда их заставляет нужда. Сформулированный таким образом лейтмотив
капиталистического хозяйства вошел затем в теорию "производительности" низкой заработной
платы в качестве одного из ее компонентов. И здесь в полном соответствии с той эволюцией,
которую мы нередко обнаруживали, идее по мере отмирания ее религиозных корней был
незаметно придан утилитарный оттенок. Средневековая этика не только допускала нищенство, но
даже возвела его в идеал в нищенствующих орденах. И в миру нищие подчас определялись как
некое "сословие", значение которого заключается в том, что оно создает для имущих
благоприятную возможность творить добрые дела, подавая милостыню. Еще англиканская
социальная этика эпохи Стюартов была внутренне очень близка к этой точке зрения. И лишь
пуританская аскеза сыграла известную роль в том жестком английском законодательстве о
бедных, которое полностью преобразовало сложившееся положение дел: И она сделала это с тем
большей легкостью, что протестантские секты и строго пуританские общины, действительно не
знали нищенства в ею ей среде.
С другой стороны, если мы обратимся к рабочим, то в цинцендорфовской разновидности
пиетизма, например, идеалом служит верный профессиональному долгу рабочий, который не
стремится к наживе, — именно он уподобляется в своей жизни апостолам и, следовательно,
обладает харизмой учеников Христа. Еще более радикальными были сначала подобные
воззрения в баптистских кругах. И конечно, аскетическая литература почти всех вероисповеданий
исходит из представления, что добросовестная работа, даже при низкой ее оплате, выполняемая
теми, кому жизнь не предоставила иных возможностей, является делом, чрезвычайно угодным
Богу. В этом отношении протестантская аскеза сама по себе не создала ничего нового. Однако
она не только бесконечно углубила это представление, но и присоединила к существующей норме
то, что, собственно говоря, только и определяло силу ее воздействия, психологический импульс,
который возникал в результате отношения к своей работе как к призванию, как к самому верному,
и конечном итоге единственному, средству увериться в своем избранничестве. Вместе с тем
аскеза легализовала также эксплуатацию этой специфической склонности к труду, объявив
"призванием" и стремление приобретателя к наживе. Совершенно очевидно, в какой сильной
степени устремленность включительно к тому, чтобы обрести спасение в загробной жизни
посредством выполнения своих профессиональных обязанностей в качестве своего призвания, и
строгая аскеза, которой церковь подчиняла в первую очередь, конечно, неимущие классы,
способствовали увеличению "производительности" труда в капиталистическом значении этого
понятия. Отношение к труду как к призванию стало для современного рабочего столь же
характерным, как и аналогичное отношение предпринимателя к наживе. Столь проницательный
англиканский наблюдатель, как сэр Уильям Петти, отразил эту новую для того времени ситуацию в
своем указании на то, что экономическая мощь Голландии XVII в. объясняется наличием там
многочисленных "dissenters" (кальвинистов и баптистов) людей, которые видят "в труде и
интенсивном предпринимательстве свой долг перед Богом". "Органическому" социальному
устройству в том фискально-монополистическом его варианте, который оно получило в
англиканстве при Стюартах, в частности в концепции Уильяма Лода, — этому союзу церкви и
государства с "монополистами" на почв христианского социализма — пуританизм, все сторонники
которого были решительными противниками такого пользовавшегося государственными
привилегиями капитализма торговцев, скупщиков и колониалистов, противопоставляя
индивидуалистические импульсы рационального легального предпринимательства, основанного
на личных качествах, и инициативе. И если пользовавшаяся государственными привилегиями
монополистическая промышленность Англии скоро пришла в упадок, то рациональное
предпринимательство пуритан сыграло решающую роль в развитии тех промышленных отраслей,
которые возникали без какой-либо поддержки со стороны государства, а подчас и несмотря на
недовольство властей и вопреки ему. Пуритане (Принн, Паркер) решительно отказывались от
сотрудничества с "придворными прожектерами крупнокапиталистического типа, считая, что они
вызываю сомнения в этическом отношении. Пуритане гордились превосходством своей
буржуазной морали и деловых качеств, усматривая в них подлинную причину тех преследований,
которым они подвергались со стороны придворных кругов. Уже Даниэль Дефо предлагал
прибегнуть в борьбе с диссентерами к бойкоту банковских векселей и к денонсации вкладов.
Противоположность этих двух видов капиталистической деятельности во многом соответствует
различиям религиозных учений их представителей. Нонконформисты еще в XVIII и постоянно
подвергались издевательствам за то, что они являли собой носителей "spirit of shopkeepers", и
преследовались за искажение идеалов старой Англии. В этом коренилась и противоположность
между пуританским и еврейским хозяйственным этосом — уже современникам (Принн) было ясно,
что первый, а не второй был буржуазным хозяйственным этосом.
Один из конституционных компонентов современного капиталистического духа, и не только его, но
и всей современной культуры, — рациональное жизненное поведение на основе идеи
профессионального призвания — возник (и настоящая работа посвящена доказательству этого) из
духа христианской аскезы. Достаточно вспомнить приведенный в начале нашего исследования
трактат Франклина, чтобы обнаружить, насколько существенные элементы того образа мыслей,
который мы определили как "дух капитализма", соответствуют тому, что (мы показали это выше)
составляет содержание пуританской профессиональной аскезы, только без ее религиозного
обоснования — ко времени Франклина оно уже отмерло. Впрочем, мысль, что современная
профессиональная деятельность носит отпечаток аскетизма, сама по себе не нова. Что
ограничение человеческой деятельности рамками профессии вместе с отказом от фаустовской
многосторонности (который, естественно, вытекает из этого ограничения) является в современном
мире обязательной предпосылкой плодотворного труда, что, следовательно, "дело" и "отречение"
в настоящее время взаимосвязаны — этот основной аскетический мотив буржуазного стиля жизни
(при условии, что речь идет именно о стиле, а не об отсутствии его) хотел довести до нашего
сознания уже Гете на вершине своей жизненной мудрости, о чем свидетельствуют его "Годы
странствий" и то, как он завершил жизненный путь Фауста. Для Гёте осознание этого факта
означало отречение и прощание с эпохой гармоничного, прекрасного человека, с эпохой,
повторение которой для нашей культуры столь же невозможно, как для древности невозможен
был возврат к эпохе расцвета афинской демократии. Пуританин хотел быть профессионалом, мы
должны быть таковыми. Но по мере того, как аскеза перемещалась из монашеской кельи в
профессиональную жизнь и приобретала господство над мирской нравственностью, она начинала
играть определенную роль в создании того грандиозного космоса современного хозяйственного
устройства, связанного с техническими и экономическими предпосылками механического
машинного производства, который в наше время подвергает неодолимому принуждению каждого
отдельного человека, формируя его жизненный стиль, причем не только тех людей, которые
непосредственно связаны с ним своей деятельностью, а вообще всех ввергнутых в этот механизм
с момента рождения. И это принуждение сохранится, вероятно, до той поры, пока не прогорит
последний центнер горючего. По Бакстеру, забота о мирских благах должна обременять его
святых не более, чем "тонкий плащ, который можно ежеминутно сбросить". Однако плащ этот
волею судеб превратился в стальной панцирь. По мере того как аскеза начала преобразовывать
мир, оказывая на него все большее воздействие, внешние мирские блага все сильнее подчиняли
себе людей и завоевали наконец такую власть, которой не знала вся предшествующая история
человечества. В настоящее время дух аскезы — кто знает, навсегда ли? — ушел из этой мирской
оболочки. Во всяком случае, победивший капитализм не нуждается более в подобной опоре с тех
пор, как он покоится на механической основе. Уходят в прошлое и розовые мечты эпохи
Просвещения, этой смеющейся наследницы аскезы. И лишь представление о "профессиональном
долге" бродит по миру, как призрак прежних религиозных идей. В тех случаях, когда "выполнение
профессионального долга" не может быть непосредственно соотнесено с высшими духовными
ценностями или, наоборот, когда оно субъективно не ощущается как непосредственное
экономическое принуждение, современный человек обычно просто не пытается вникнуть в суть
этого понятия. В настоящее время стремление к наживе, лишенное своего религиозно-этического
содержания, принимает там, где оно достигает своей наивысшей свободы, а именно в США,
характер безудержной страсти, подчас близкой к спортивной. Никому не ведомо, кто в будущем
поселится в этой прежней обители аскезы: возникнут ли к концу этой грандиозной эволюции
совершенно новые пророческие идеи, возродятся ли с небывалой мощью прежние представления
и идеалы или, если не произойдет ни того, ни другого, не наступит ли век механического
окостенения, преисполненный судорожных попыток людей поверить в свою значимость. Тогда-то
применительно к "последним людям" этой культурной эволюции обретут истину следующие слова:
"Бездушные профессионалы, бессердечные сластолюбцы - и эти ничтожества полагают, что они
достигли ни для кого ранее не доступной ступени человеческого развития".
Однако тем самым мы вторгаемся в область оценочных и религиозных суждений, которые не
должны отягощать это чисто историческое исследование. Наша задача сводится к следующему:
показать значение аскетического рационализма (лишь намеченное в предыдущем очерке) и для
социально-политической этики, следовательно, для организации и функций, социальных
сообществ — от религиозных собраний до государства. Далее мы предполагали исследовать
отношение аскетического рационализма к рационализму гуманистическому, его жизненным
идеалам и культурным влияниям. Затем — к развитию философского и научного эмпиризма, к
развитию техники и духовных ценностей культуры. И наконец, следовало бы проследить,
историческое становление аскетического рационализма, начиная от его средневековых истоков до
его преобразования в чистый утилитаризм во всех областях распространения аскетической
религиозности. Только таким путем можно было бы установить степень культурного значения
аскетического протестантизма в его отношении к другим пластическим элементам современной
культуры. Здесь же мы лишь попытались свести влияние аскетического протестантизма и
характер этого влияния к их мотивам в одном, хотя и немаловажном пункте. Далее следовало бы
также установить, в какой степени протестантская аскеза в процессе своего становления и
формирования в свою очередь подвергалась воздействию со стороны всей совокупности
общественных и культурных факторов, прежде всего экономических. Ибо несмотря на то, что
современный человек при всем желании обычно неспособен представить себе всю степень того
влияния, которое религиозные идеи оказывали на образ жизни людей, их культуру и
национальный характер, это, конечно, отнюдь не означает, что мы намерены заменить
одностороннюю "материалистическую" интерпретацию каузальных связей в области культуры и
истории столь же односторонней спиритуалистической каузальной интерпретацией. Та и другая
допустимы в равной степени, но обе они одинаково мало помогают установлению исторической
истины, если они служат не предварительным, а заключительным этапом исследования.
М. Вебер
ПОЛИТИКА КАК ПРИЗВАНИЕ И ПРОФЕССИЯ
В соответствии с вашим пожеланием я должен сделать доклад, который, однако, непременно
разочарует вас в нескольких отношениях. От разговора о политике как призвании и профессии вы
непроизвольно будете ожидать высказываний и оценок по злободневным вопросам. Но об этом
мы скажем лишь под конец, чисто формально, в связи с определенными вопросами,
относящимися к значению политической деятельности во всем ведении жизни (Lebеnsfuhrung). Из
сегодняшнего доклада как раз должны быть исключены все вопросы, относящиеся к тому, какую
политику следует проводить, какое, таким образом, содержание следует придавать своей
политической деятельности. Ибо они не имеют никакого отношения к общему вопросу: что есть и
что может означать политика как призвание и профессия. Итак, к делу!
Что мы понимаем под политикой? Это понятие имеет чрезвычайно широкий смысл и охватывает
все виды деятельности по самостоятельному руководству. Говорят о валютной политике банков,
о дисконтной политике Имперского банка, о политике профсоюза во время забастовки; можно
говорить о школьной политике городской или сельской общины, о политике правления,
руководящего корпорацией, наконец, даже о политике умной жены, которая стремится управлять
своим мужем. Конечно, сейчас мы не берем столь широкое понятие за основу наших рассуждении.
Мы намереваемся в данном случае говорить только о руководстве или оказании влияния на
руководство политическим союзом, то есть в наши дни государством:
Но что есть “политический” союз с точки зрения социологического рассуждения? Что есть
“государство”? Ведь государство нельзя социологически определить, исходя из содержания его
деятельности. Почти нет таких задач, выполнение которых политический союз не брал бы в свои
руки то здесь, то там; с другой стороны, нет такой задачи, о которой можно было бы сказать, что
она во всякое время полностью, то есть исключительно, присуща тем союзам, которые называют
“политическими”, то есть в наши дни — государствам, или союзам, которые исторически
предшествовали современному государству. Напротив, дать социологическое определение
современного государства можно, в конечном счете, только исходя из специфически
применяемого им, как и всяким политическим союзом, средства — физического насилия. “Всякое
государство основано на насилии”, говорил в свое время Троцкий в Брест-Литовске. И это
действительно так. Только если бы существовали социальные образования, которым было бы
неизвестно насилие как средство, тогда отпало бы понятие “государства”, тогда наступило бы то,
что в особом смысле слова можно было бы назвать “анархией”. Конечно, насилие отнюдь не
является нормальным или единственным средством государства — об этом нет и речи, — но оно,
пожалуй, специфическое для него средство. Именно в наше время отношение государства к
насилию особенно интимно (innerlich). В прошлом различным союзам—начиная с рода —
физическое насилие было известно как совершенно нормальное средство. В противоположность
этому сегодня мы должны будем сказать: государство есть то человеческое сообщество, которое
внутри определенной области — “область” включается в признак! — претендует (с успехом) на
монополию легитимного физического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что правона
физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам лишь настолько,
насколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником “права”
на насилие считается государство.
Итак, “политика”, судя по всему, означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния
на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государства между
группами людей, которые оно в себе заключает.
В сущности, такое понимание соответствует и словоупотреблению. Если о каком-то вопросе
говорят: это “политический” вопрос, о министре или чиновнике: это “политический” чиновник, о
некотором решении: оно “политически” обусловлено, — то тем самым всегда подразумевается,
что интересы распределения, сохранения, смещения власти являются определяющими для ответа
на указанный вопрос, или обусловливают это решение, или определяют сферу деятельности
соответствующего чиновника. Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как
средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти “ради нее
самой”, чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает."
Государство, равно как и политические союзы, исторически ему предшествующие, есть отношение
господства людей над людьми, опирающееся на легитимное (то есть считающееся легитимным)
насилие как средство. Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящиеся под
господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь господствует.
Когда и почему они так поступают? Какие внутренние основания для оправдания господства и
какие внешние средства служат ему опорой?
В принципе имеется три вида внутренних оправданий, то есть оснований легитимности (начнем с
них). Во-первых, это авторитет “вечно вчерашнего”: авторитет нравов, освященных исконной
значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение, — “традиционное” господство, как его
осуществляли патриарх и патримониальный князь старого типа. Далее, авторитет внеобыденного
личного дара (Gnandengabe) (харизма), полная личная преданность и личное доверие,
вызываемое наличием качеств вождя у какого-то человека: откровений, героизма и других, —
харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или — в области политического —
избранный князь-военачальник, или плебисцитарный властитель, выдающийся демагог и
политический партийный вождь. Наконец, господство в силу “легальности”, в силу веры в
обязательность легального установления (Satzunfg) и деловой “компетентности”, обоснованной
рационально созданными правилами, то есть ориентации на подчинение при выполнении
установленных правил — господство в том виде, в каком его осуществляют современный
“государственный служащий” и все те носители власти, которые похожи на него в этом отношении.
Понятно, что в действительности подчинение обусловливают чрезвычайно грубые мотивы страха
и надежды — страха перед местью магических сил или властителя, надежды на потустороннее
или посюстороннее вознаграждение — и вместе с тем самые разнообразные интересы. К этому
мы сейчас вернемся. Но если пытаться выяснить, на чем основана “легитимность” такой
покорности, тогда, конечно, столкнешься с указанными тремя ее “чистыми” типами. А эти
представления о легитимности и их внутреннее обоснование имеют большое значение для
структуры господства. Правда, чистые типы редко встречаются в действительности. Но сегодня
мы не можем позволить себе детальный анализ крайне запутанных изменений, переходов и
комбинаций этих чистых типов: это относится к проблемам “общего учения о государстве”.
В данном случае нас интересует прежде всего второй из них: господство, основанное на
преданности тех, кто подчиняется чисто личной “харизме” “вождя”. Ибо здесь коренится мысль о
призвании (Beruf) в его высшем выражении. Преданность харизме пророка или вождя на войне,
или выдающегося демагога и народном собрании (Ekklesia) или в парламенте как раз и означает,
что человек подобного типа считается внутренне “призванным” руководителем людей, что
последние подчиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него.
Правда, сам “вождь” живет своим делом, “жаждет свершить свой труд”, если только он не
ограниченный и тщеславный выскочка. Именно к личности вождя и ее качествам относится
преданность его сторонников: апостолов, последователей, только ему преданных партийных
приверженцев. В двух важнейших в прошлом фигурах: с одной стороны, мага и пророка, с другой
— избранного князя-военачальника, главаря банды, кондотьера — вождизм как явление
встречается во все исторические эпохи и во всех регионах. Но особенностью Запада, что для нас
более важно, является политический вождизм в образе сначала свободного “демагога”,
существовавшего на почве города-государства, характерного только для Запада, и прежде всего
для средиземноморской культуры, а затем — в образе парламентского “партийного вождя”,
выросшего на почве конституционного государства, укорененного тоже лишь на Западе.
Конечно, главными фигурами в механизме политической борьбы не были одни только политики в
силу их “призвания” в собственном смысле этого слова. Но в высшей степени решающую роль
здесь играет тот род вспомогательных средств, которые находятся в их распоряжении. Как
политически господствующие силы начинают утверждаться в своем государстве? Данный вопрос
относится ко всякого рода господству, то есть и к политическому господству во всех его формах: к
традиционному, равно как и к легальному, и к харизматическому.
Любое господство как предприятие (Herrschaftsbеtrieb), требующее постоянного управления,
нуждается, с одной стороны, в установке человеческого поведения на подчинение господам,
притязающим быть носителями легитимного насилия, а с другой стороны, — посредством этого
подчинения — в распоряжении теми вещами, которые в случае необходимости привлекаются для
применения физического насилия: личный штаб управления и вещественные (sachlichen) средства
управления.
Штаб управления, представляющий во внешнем проявлении предприятие политического
господства, как и всякое другое предприятие, прикован к властелину, конечно, не одним лишь
представлением о легитимности, о котором только что шла речь. Его подчинение вызвано двумя
средствами, апеллирующими к личному интересу: материальным вознаграждением и социальным
почетом (Ehrе). Гены вассалов, доходные должности наследственных чиновников, жалованье
современных государственных служащих, рыцарская честь (Ritterehre), сословные привилегии,
престиж чиновников (Beamtenehre) образуют вознаграждение, а страх потерять их — последнюю
решающую основу солидарности штаба управления с властелином. Это относится и к господству
харизматического вождя: военные почести (Kriegsehre) и добыча военной дружины, “spoils”:
эксплуатация тех, кто находится под господством, благодаря монополии на должности,
политически обусловленная прибыль и удовлетворенное тщеславие для свиты демагога.
Совершенно так же, как и на хозяйственном предприятии, для сохранения любого насильственного
господства требуются определенные внешние материальные средства. Теперь все
государственные устройства можно разделить в соответствии с тем принципом, который лежит в
их основе: либо этот штаб — чиновников или кого бы то ни было, на чье послушание должен иметь
возможность рассчитывать обладатель власти, — является самостоятельным собственником
средств управления, будь то деньги, строения, военная техника, автопарки, лошади или что бы
там ни было; либо штаб управления “отделен” от средств управления в таком же смысле, в каком
служащие и пролетариат внутри современного капиталистического предприятия “отделены” от
вещественных средств производства. То есть либо обладатель власти управляет самостоятельно
и за свой счет организуя управление через личных слуг, или штатных чиновников, или любимцев и
доверенных, которые не суть собственники (полномочные владетели) вещественных средств
предприятия, но направляются сюда господином, либо же имеет место прямо противоположное.
Это различие проходит через все управленческие организации прошлого.
Политический союз, в котором материальные средства управления полностью или частично
подчинены произволу зависимого штаба управления, мы будем называть “сословие” (“standisch")
расчлененным союзом. Например, вассал в вассальном союзе покрывал расходы на управление и
правосудие в округе, пожалованном ему в лен, из собственного кармана, сам экипировался и
обеспечивал себя провиантом в случае войны; его вассалы делали то же самое. Это, естественно,
имело последствия для могущества сеньора (Негг), которое покоилось лишь на союзе личной
верности и на том, что обладание леном и социальная честь (Ehre) вассала вели свою
“легитимность” от сеньора.
Но всюду, вплоть до самых ранних политических образований, мы находим и собственное
правление господина (Негг): через лично зависящих от него рабов, домашних служащих, слуг,
любимцев и обладателей доходных мест, вознаграждаемых натурой и деньгами из его кладовых,
он пытается взять управление в свои руки, оплатить средства из своего кармана, из доходов со
своего родового имущества, создать войско, зависимое только от него лично, ибо оно экипировано
и снабжено провиантом из его кладовых, магазинов, оружейных. В то время как в “сословном”
союзе сеньор осуществляет свое господство с помощью самостоятельной “аристократии”, то есть
разделяет с нею господство, здесь он господствует, опираясь либо на челядь, либо на плебеев —
неимущие, лишенные собственного социального престижа слои, которые полностью от него
зависят и отнюдь не опираются на собственную конкурирующую власть. Все формы
патриархального и патримониального господства, султанской деспотии и бюрократического
государственного строя относятся к данному типу. В особенности бюрократический
государственный строй, то есть тот, который в своей самой рациональной форме характерен и для
современного государства и именно для него.
Повсюду развитие современного государства начинается благодаря тому, что князь осуществляет
экспроприацию других самостоятельных “частных” носителей управленческой власти, то есть тех,
кто самостоятельно владеет средствами предприятия управления и военного предприятия,
средствами финансового предприятия и имуществом любого рода, могущем найти политическое
применение. Весь этот процесс протекает совершенно параллельно развитию капиталистического
предприятия через постепенную экспроприацию самостоятельного производителя. В результате
мы видим, что в современном государстве все средства политического предприятия фактически
сосредоточиваются в распоряжении единственной высшей инстанции (Spitze). Ни один чиновник
не является больше собственником денег, которые он тратит, или зданий, запасов, инструментов,
военной техники, которыми он распоряжается. Таким образом, в современном “государстве”
полностью реализовано (и это существенно для его понятия) “отделение” штаба управления —
управляющих чиновников и работников управления — от вещественных средств предприятия. Но
здесь начинает действовать наисовременнейшая для нашего времени тенденция с попыткой
открытой экспроприации подобного экспроприатора политических средств, а тем самым
политической власти. Революции это удалось по меньшей мере в том отношении, что на место
поставленного (gesatzten) начальства пришли вожди, которые благодаря противозаконным
действиям или выборам захватили власть и получили возможность распоряжаться политическим
штабом (людьми) и аппаратом вещественных средств и выводят свою легитимность — все равно,
с каким правом, — из воли тех, кто находится под господством. Другое дело, насколько тут
оправданна надежда осуществить на основе этого успеха — по меньшей мере кажущегося —
также и экспроприацию внутри капиталистических хозяйственных предприятий, руководство
которыми, в сущности, несмотря на далеко идущие аналогии, следует совершенно иным законам,
чем политическое управление. Но от оценок этого вопроса мы сегодня воздержимся. Для нашего
рассмотрения я фиксирую момент чисто понятийный: современное государство есть
организованный по типу учреждения союз господства, который внутри определенной сферы
добился успеха в монополизации легитимного физического насилия как средства господства и с
этой целью объединил вещественные средства предприятия в руках своих руководителей, а всех
сословных фyнкциoнерoв с их полномочиями, которые раньше распоряжались этим по
собственному произволу, экспроприировал и сам занял вместо них самые высшие позиции.
В ходе политического процесса экспроприации, который с переменным успехом разыгрывался в
разных странах мира, выступили, правда, сначала на службе у князя, первые категории
“профессиональных политиков” во втором смысле, то есть людей, которые не хотели сами быть
господами, как харизматические вожди, но поступили на службу политическим господам. В этой
борьбе они предоставили себя в распоряжение князьям и сделали из проведения их политики, с
одной стороны, доходный промысел, с другой стороны, обеспечили себе идеальное содержание
своей жизни. Подчеркнем, что лишь на Западе мы находим этот род профессиональных политиков
на службе не только князей, но и других сил. В прошлом они были их важнейшим инструментом
для исполнения власти и осуществления политической экспроприации.
Прежде чем заняться рассмотрением таких “профессиональных политиков” более подробно, надо
всесторонне и однозначно выяснить, что представляет собой их существование.
Можно заниматься “политикой” — то есть стремиться влиять на распределение власти между
политическими образованиями и внутри них — как в качестве политика “по случаю”, так и в
качестве политика, для которого это побочная или основная профессия, точно так же, как и при
экономическом ремесле. Политиками “по случаю” являемся все мы, когда опускаем свой
избирательный бюллетень или совершаем сходное волеизъявление, например рукоплещем или
протестуем на “политическом” собрании, произносим “политическую” речь и т.д.; у многих людей
подобными действиями и ограничивается их отношение к политике. Политиками “по
совместительству” являются в наши дни, например, все те доверенные лица и правления
партийно-политических союзов, которые — по общему правилу — занимаются этой деятельностью
лишь в случае необходимости, и она не становится для них первоочередным “делом жизни” ни в
материальном, ни в идеальном отношении. Точно так же занимаются политикой члены
государственных советов и подобных совещательных органов, начинающих функционировать
лишь по требованию. Но равным же образом ею занимаются и довольно широкие слои наших
парламентариев, которые “работают” на нее лишь во время сессий. В прошлом мы находим такие
слои именно в сословиях. “Сословиями” мы будем называть полномочных владельцев военных
средств, а также владельцев важных для управления вещественных средств предприятия или
личных господских сил. Значительная их часть была весьма далека оттого, чтобы полностью, или
преимущественно, или даже больше чем только по случаю посвятить свою жизнь политике.
Напротив, свою господскую власть они использовали в интересах получения ренты или прибыли и
проявляли политическую активность на службе политического союза, только если этого
специально требовали их господин или другие члены сословия. Аналогичным образом вела себя и
часть вспомогательных сил, привлекаемых князем в борьбе за создание собственного
политического предприятия, которое должно было находиться в его распоряжении. Это было
характерно для “домашних советников” и, еще раньше, для значительной части советников,
собирающихся в “курии” и других совещательных органах князя. Но, конечно, князь не обходился
этими вспомогательными силами, действовавшими лишь по случаю и по совместительству. Он
должен был попытаться создать себе штаб вспомогательных сил, полностью и исключительно
избравших как основную профессию службу у князя. От того, откуда он брал их, существенным
образом зависела структура возникающего династического политического образования, и не
только она, но и все своеобразие соответствующей культуры. Перед той же необходимостью
оказались тем более политические союзы, которые при полном устранении или значительном
ограничении власти князей политически конституировались в качестве (так называемых)
“свободных” сообществ (Gemeinwesen) — “свободных” не в смысле свободы от насильственного
господства, но в смысле отсутствия насилия, легитимного в силу традиции (по большей части
религиозно освященной), со стороны князя как исключительного источника всякого авторитета.
Исторической родиной таких союзов является только Запад, а зачатком их был город как
политический союз, как таковой появившийся первоначально в культурном ареале
Средиземноморья. Как выглядели во всех этих случаях “преимущественно-профессиональные”
("hauptberuflichen") политики?
Есть два способа сделать из политики свою профессию: либо жить “для” политики, либо жить “за
счет” политики и “политикой” ("von" der Politik). Данная противоположность отнюдь не
исключительная. Напротив, обычно, по меньшей мере идеально, но чаще всего и материально,
делают то и другое: тот, кто живет “для” политики, в каком-то внутреннем смысле творит “свою
жизнь из этого” — либо он открыто наслаждается обладанием властью, которую осуществляет,
либо черпает свое внутреннее равновесие и чувство собственного достоинства из сознания того,
что служит “делу” (“Sache”), и тем самым придает смысл своей жизни. Пожалуй, именно в таком
глубоком внутреннем смысле всякий серьезный человек, живущий для какого-то дела, живет также
и этим делом. Таким образом, различие касается гораздо более глубокой стороны —
экономической. “За счет” политики как профессии живет тот, кто стремится сделать из нее
постоянный источник дохода, “для” политики — тот, у кого иная цель. Чтобы некто в
экономическом смысле мог бы жить “для” политики, при господстве частнособственнического
порядка должны наличествовать некоторые, если угодно, весьма тривиальные предпосылки: в
нормальных условиях он должен быть независимым от доходов, которые может принести ему
политика. Следовательно, он просто должен быть состоятельным человеком или же как частное
лицо занимать такое положение в жизни, которое приносит ему достаточный постоянный доход.
Так по меньшей мере обстоит дело в нормальных условиях. Правда, дружина князявоеначальника столь же мало озабочена условиями нормального хозяйствования, как и свита
революционного героя улицы. Оба живут добычей, грабежом, конфискациями, контрибуциями,
навязыванием ничего нестоящих принудительных средств платежа — что, в сущности, одно и то
же. Но это необходимо внеобыденные явления: при обычном хозяйстве доходы приносит только
собственное состояние. Однако одного этого недостаточно: тот, кто живет “для” политики, должен
быть к тому же хозяйственно “обходим”, то есть его доходы не должны зависеть от того, что свою
рабочую силу и мышление он лично полностью или самым широким образом постоянно
использует для получения своих доходов. Безусловно “обходим” в этом смысле рантье, то есть
тот, кто получает совершенно незаработанный доход, будь то земельная рента у помещика в
прошлом, крупных землевладельцев и владетельных князей настоящего времени — а в
античности и в средние века и рента, взимаемая с рабов и крепостных, — будь то доход от ценных
бумаг или из других современных источников ренты. Ни рабочий, ни — на что следует обратить
особое внимание — предприниматель, в том числе и именно современный крупный
предприниматель, не являются в этом смысле “обходимыми”. Ибо и предприниматель, и именно
предприниматель, — промышленный в значительно большей мере, чем сельскохозяйственный,
из-за сезонного характера сельского хозяйства — привязан к своему предприятию и необходим. В
большинстве случаев он с трудом может хотя бы на время позволить заместить себя. Столь же
трудно можно заместить, например, врача, и чем более талантливым и занятым он является, тем
реже возможна замена. Легче уже заменить адвоката, чисто по производственно-техническим
причинам, и поэтому в качестве профессионального политика он играл несравненно более
значительную, иногда прямо-таки господствующую роль. Мы не собираемся дальше прослеживать
подобную казуистику, но проясним для себя некоторые следствия.
Если государством или партией руководят люди, которые (в экономическом смысле слова) живут
исключительно для политики, а не за счет политики, то это необходимо означает
“плутократическое” рекрутирование политических руководящих слоев. Но последнее, конечно, еще
не означает обратного: что наличие такого плутократического руководства предполагало бы
отсутствие у политически господствующего слоя стремления также жить и политики, то есть
использовать свое политическое господство и в частных экономических интересах. Об этом,
конечно, нет и речи. Не было такого слоя, который не делал бы нечто подобное каким-то образом.
Мы сказали только одно: профессиональные политики непосредственно не вынуждены искать
вознаграждение за свою политическую деятельность, на что просто должен претендовать всякий
неимущий политик. А с другой стороны, это не означает, что, допустим, не имеющие состояния
политики исключительно или даже только преимущественно предполагают частнохозяйственным
образом обеспечить себя посредством политики и не думают или же не думают преимущественно
“о деле”. Ничто бы не могло быть более неправильным. Для состоятельного человека забота об
экономической “безопасности” своего существования эмпирически является — осознанно или
неосознанно кардинальным пунктом всей его жизненной ориентации. Совершенно безоглядный и
необоснованный политический идеализм обнаруживается если и не исключительно, то по
меньшей мере именно у тех слоев, которые находятся совершенно вне круга, заинтересованного в
сохранении экономического порядка определенного общества; это в особенности относится к
внеобыденным, то есть революционным, эпохам. Но сказанное означает только, что не
плутократическое рекрутирование политических соискателей (Interessenten), вождей (Fuhrerschaft)
и свиты (Gefolgschaft) связано с само собой разумеющейся предпосылкой, что они получают
регулярные и надежные доходы от предприятия политики, руководить политикой можно либо в
порядке “почетной деятельности”, и тогда ею занимаются, как обычно говорят, “независимые”, то
есть состоятельные, прежде всего имеющие ренту люди. Или же к политическому руководству
допускаются неимущие, и тогда они должны получать вознаграждение. Профессиональный
политик, живущий за счет политики, может быть чистым “пребендарием” ("Pfrunder") или
чиновником на жалованье. Тогда он либо извлекает доходы из пошлин и сборов за определенные
обязательные действия (Leistungen) — чаевые и взятки представляют собой лишь одну,
нерегулярную и формально нелегальную разновидность этой категории доходов, — или получает
твердое натуральное вознаграждение, или денежное содержание, или то и другое вместе.
Руководитель политикой может приобрести характер “предпринимателя”, как кондотьер, или
арендатор, или покупатель должности в прошлом, или как американский босс, расценивающий
свои издержки как капиталовложение, из которого он, используя свое влияние, сумеет извлечь
доход. Либо же такой политик может получать твердое жалованье как редактор, или партийный
секретарь, или современный министр, или политический чиновник. В прошлом лены, дарения
земли, пребенды всякого рода, а с развитием денежного хозяйства и особенности места,
связанные со взиманием сборов (Sportelpfunden), были типичным вознаграждением для свиты со
стороны князей, одержавших победы завоевателей или удачливых глав партий; ныне партийными
вождями за верную службу раздаются всякого рода должности в партиях, газетах, товариществах,
больничных кассах, общинах и государствах. Все партийные битвы суть не только битвы ради
предметных целей, но прежде всего также и за патронаж над должностями. В Германии все
противоборство партикуляристских и централистских устремлений закручено прежде всего и
вокруг вопроса, какая из сил — берлинцы ли или же мюнхенцы, карлсруэсцы, дрезденцы — будет
иметь патронаж над должностями. Ущемления в распределении должностей воспринимаются
партиями более болезненно, чем противодействие их предметным целям. Во Франции смена
префекта, имеющая партийно-политический характер, всегда считалась большим переворотом и
возбуждала больше шума, чем какая-нибудь модификация правительственной программы,
имевшая почти исключительно фразеологическое значение. Со времени исчезновения старых
противоположностей и истолковании конституции многие партии (именно так обстоит дело в
Америке) превратились в настоящие партии охотников за местами, меняющие свою
содержательную программу в зависимости от возможностей улова голосов. В Испании вплоть до
последних лет две крупные партии сменяли друг друга в конвенционально закрепленной
очередности в форме сфабрикованных свыше “выборов”, чтобы обеспечить должностями своих
сторонников. В регионах испанских колониальных владений как при так называемых “выборах”, так
и при так называемых “революциях” речь всегда идет о государственной кормушке, которой
намерены воспользоваться победители. В Швейцарии партии мирно распределяют между собой
должности путем пропорциональных выборов, и многие из наших “революционных” проектов
конституции, например первый проект, предложенный для Бадена, имели целью распространить
ту же систему и на министерские посты, то есть рассматривали государство и должности в нем
именно как учреждение по обеспечению доходными местами. Этим прежде всего вдохновлялась
партия центра и даже провозгласила пунктом своей программы в Бадене пропорциональное
распределение должностей сообразно конфессиям, то есть невзирая на успех. Вследствие общей
бюрократизации с ростом числа должностей и спроса на такие должности как формы
специфически гарантированного обеспечения данная тенденция усиливается для всех партий, и
они во все большей мере становятся таким средством обеспечения для своих сторонников.
Однако ныне указанной тенденции противостоит развитие и превращение современного
чиновничества в совокупность трудящихся (Arbeiterschaft), высококвалифицированных
специалистов духовного труда, профессионально вышколенных многолетней подготовкой, с
высокоразвитой сословной честью, гарантирующей безупречность, без чего возникла бы роковая
опасность чудовищной коррупции и низкого мещанства, а это бы ставило под угрозу чисто
техническую эффективность государственного аппарата, значение которого для хозяйства,
особенно с возрастанием социализации, постоянно усиливалось и будет усиливаться впредь.
Дилетантское управление делящих добычу политиков, которое в Соединенных Штатах заставляло
сменять сотни тысяч чиновников — вплоть до почтальонов — в зависимости от исхода
президентских выборов и не знало пожизненных профессиональных чиновников, давно нарушено
Civil Service Reform. Эту тенденцию обусловливают чисто технические, неизбежные потребности
управления. В Европе профессиональное чиновничество, организованное на началах разделения
труда, постепенно возникло в ходе полутысячелетнего развития. Начало его формированию
положили итальянские города и сеньории, а среди монархий — государства норманнских
завоевателей. Решающий шаг был сделан в управлении княжескими финансами. По
управленческим реформам императора Макса можно видеть, с каким трудом даже под давлением
крайней нужды и турецкого господства чиновникам удавалось экспроприировать [власть] князя в
той сфере, которая меньше всего способна была терпеть произвол господина, все еще
остававшегося прежде всего рыцарем. Развитие военной техники обусловило появление
профессионального офицера, совершенствование судопроизводства — вышколенного юриста. В
этих трех областях профессиональное чиновничество одержало окончательную победу в развитых
государствах в XVI в. Тем самым одновременно с возвышением княжеского абсолютизма над
сословиями происходила постепенная передача княжеского самовластия (Selbstherrschaft)
профессиональному чиновничеству, благодаря которому только и стала для князя возможной
победа над сословиями.
Одновременно с подъемом вышколенного чиновничества возникали также — хотя это
совершалось путем куда более незаметных переходов — “руководящие политики”. Конечно, такие
фактически главенствующие советники князей существовали с давних пор во всем мире. На
Востоке потребность по возможности освободить султана от бремени личной ответственности за
успех правления создала типичную фигуру “великого визиря”. На Западе, прежде всего под
влиянием
донесений
венецианских
послов,
жадно
читаемых
в
дипломатических
профессиональных кругах, дипломатия в эпоху Карла V— эпоху Макиавелли — впервые
становилась сознательно практикуемым искусством, адепты которого, по большей части
гуманистически образованные, рассматривали себя как вышколенный слой посвященных, подобно
гуманистически образованным государственным деятелям в Китае в последнюю эпоху
существования гам отдельных государств. Необходимость формально единого ведения всей
политики, включая внутреннюю, одним руководящим государственным деятелем окончательно
сформировалась и стала неизбежной лишь благодаря конституционному развитию. Само собой
разумеется, что и до этого, правда, постоянно появлялись такие отдельные личности, как
советникиили более того, по существу, руководители князей. Но организация учреждений пошла
сначала, даже в наиболее развитых в этом отношении государствах, иными путями. Возникли
коллегиальные высшие управленческие учреждения. Теоретически и в постепенно убывающей
степени фактически они заседали под личным председательством князя, выдававшего решение.
Через посредство этой коллегиальной системы, которая вела к консультативным заключениям,
контрзаключениям и мотивированным решениям большинства или меньшинства; далее,
благодаря тому, что он окружал себя, помимо официальных высших учреждений, сугубо личными
доверенными “кабинетом” — и через их посредство выдавал свои решения на заключения
государственного совета — или как бы там еще ни называлось высшее государственное
учреждение, — благодаря всему этому князь, все больше попадавший в положение дилетанта,
пытался избежать неуклонно растущего влияния высокопрофессиональных чиновников и
сохранить в своих руках высшее руководство; эта скрытая борьба между чиновничеством и
самовластием шла, конечно, повсюду. Перемены тут происходили только вопреки парламентам и
притязаниям на власть их партийных вождей. Но весьма различные условия приводили к внешне
одинаковым результатам. Там, где династии удерживали в своих руках реальную власть — как это
в особенности имело место в Германии, — интересы князей оказывались солидарными с
интересами чиновничества в противоположность парламенту и его притязаниям на власть.
Чиновники были заинтересованы, чтобы из их же рядов, то есть через чиновничье продвижение по
службе, замещались и руководящие, то есть министерские, посты. Со своей стороны, монарх был
заинтересован в том, чтобы иметь возможность назначать министров по своему усмотрению тоже
из рядов чиновников. А обе вместе стороны были заинтересованы в том, чтобы политическое
руководство противостояло парламенту в едином и замкнутом виде, то есть чтобы коллегиальная
система была заменена единым главой кабинета. Кроме того, монарх, уже для того, чтобы чисто
формально оставаться вне партийной борьбы и партийных нападок, нуждался в особой личности,
прикрывающей его, то есть держащей ответ перед парламентом и противостоящей ему, ведущей
переговоры с партиями. Все эти интересы вели здесь к одному и тому же: появлялся единый
ведущий министр чиновников. Развитие власти парламента еще сильнее вело к единству там, где
она — как в Англии — пересиливала монарха. Здесь получил развитие “кабинет” во главе с
единым парламентским вождем, “лидером”, как постоянная комиссия игнорируемой
официальными законами, фактически же единственной решающей политической силы — партии,
находящейся в данный момент в большинстве. Официальные коллегиальные корпорации именно
как таковые не являлись органами действительно господствующей силы —партии — и, таким
образом, не могли быть представителями подлинного правительства. Напротив, господствующая
партия, дабы утверждать свою власть внутри [государства] и иметь возможность проводить
большую внешнюю политику, нуждалась в боеспособном, конфиденциально совещающемся
органе, составленном только из действительно ведущих в ней деятелей, то есть именно в
кабинете, а по отношению к общественности, прежде всего парламентской общественности, — в
ответственном за все решения вожде — главе кабинета. Эта английская система в виде
парламентских министерств была затем перенята на континенте, и только в Америке и
испытавших ее влияние демократиях ей была противопоставлена совершенно гетерогенная
система, которая посредством прямых выборов ставила избранного вождя побеждающей партии
во главу назначенного им аппарата чиновников и связывала его согласием парламента только в
вопросах бюджета и законодательства.
Превращение политики в “предприятие”, которому требуются навыки в борьбе за власть и знание
ее методов, созданных современной партийной системой, обусловило разделение общественных
функционеров на две категории, разделенные отнюдь не жестко, но достаточно четко: с одной
стороны, чиновники-специалисты (Fachbeamte), с другой— “политические” чиновники.
СИМВОЛИЧЕСКИЙ ИНТЕРАКЦИОНИЗМ
Парадигма символического интеракционизма, относящаяся к разновидности интерпретивных
парадигм, основывается на том, что все формы взаимодействия людей подразумевают общение,
которое базируется на определенных символах.
Д.Г. Мид (1863-1931), один из основателей парадигмы. В хрестоматии приведены разделы из
работы Мида "Сознание, самость и общество". С точки зрения Мида, человеческая мысль и само
поведение являются сугубо социальными. Люди обретают свою человеческую природу благодаря
коммуникации — они взаимодействуют с помощью символов, важнейшие из которых содержатся в
языке. Символы обозначают не только предмет или событие, но и предполагают определенную
реакцию, выражающуюся в соответствующих социальных действиях людей, а также выступают
как средства, с помощью которых люди могут значимо общаться.
Мид был одним из первых, кто указал на сложную, двойственную природу личности человека,
детально исследовав возникновение самости. Отметим, что социолог различал два аспекта
генезиса самости: первый — Я (соответствует английскому "I") — спонтанное, внутреннее,
субъективное представление индивидом себя; второй — Я (соответствует английскому "Me") —
обобщенные представления других, которые усваиваются индивидом. Я в смысле "Me" — это то,
как люди видят себя, но глазами других. "Me" — результат влияния социальных групп в виде норм
и стандартов на личность. В реальной жизни сознание и поведение человека детерминировано как
самовосприятием индивида, так и тем, как он интерпретирует реакции на него окружающих.
Другой представитель символического интеракционизма Чарльз Кули (1864-1929) — известен
прежде всего как автор теории "зеркального Я", суть которой состоит в том, что самосознание и
ценностные ориентации индивида как бы зеркально отражают реакции на них окружающих
людей, главным образом из той же социальной группы, что и показано в его работе "Социальная
самость".
Еще один представитель символического интеракционизма Г. Блумер (1900-1986) известность
приобрел благодаря тому, что методологические принципы данной парадигмы использовал для
изучения и объяснения коллективного поведения неструктурированных социальных групп.
В хрестоматии приводятся абстракты из его работы "Коллективное поведение".
С.А. Кравченко
Дж. Мид
СОЗНАНИЕ, САМОСТЬ И ОБЩЕСТВО
От жеста к символу
Мышление
Более или менее бессознательно мы видим себя так, как видят нас другие. Мы бессознательно
обращаемся к себе так, как обращаются к нам другие: таким же образом, как воробей
подхватывает напев канарейки, мы производим отбор окружающих нас диалектов. Разумеется, эти
особые отклики должны иметься в нашем собственном (психическом) аппарате. Мы вызываем в
другом нечто такое, что мы вызываем в себе самих, так что бессознательно мы переносим эти
установки. Мы бессознательно ставим себя на место других и действуем так, как действуют
другие. Я хочу просто выделить здесь некий всеобщий механизм, потому что он обладает
фундаментальным значением для развития того, что мы называем самосознанием и
возникновением самости. Мы постоянно, особенно благодаря использованию голосовых жестов,
пробуждаем в себе те отклики, которые мы вызываем в других, так что мы перенимаем установки
других, включая их в свое собственное поведение. Решающее значение языка для развития
человеческого сознания заключается в том, что этот стимул обладает способностью
воздействовать на говорящего индивида так, как он воздействует на другого...
Если кто-то задался бы вопросом, что представляет собой идея собаки, и попытался обнаружить
эту идею в центральной нервной системе, он обнаружил бы целую группу откликов, в большей или
меньшей степени соединенных друг с другом определенными связями таким образом, что если
кто-то употребляет слово “собака”, он стремится вызвать именно эту группу откликов. Собака —
это возможный товарищ в игре, возможный враг, собственность того или иного лица. Здесь
имеется целая серия возможных откликов. Есть определенные типы этих откликов, которые
присутствуют во всех нас, и есть другие, различающиеся в разных индивидах, но всегда налицо
некая организация откликов, которая может быть вызвана словом “собака”. Таким образом, если
кто-то говорит о собаке другому, он пробуждает в себе этот набор откликов, который он
пробуждает в другом индивиде...
Разумеется, именно взаимосвязь этого символа, этого голосового жеста с подобным набором
откликов как в самом индивиде, так и в другом и превращает этот голосовой жест в то, что я
называю значимым символом. Символ имеет тенденцию вызывать в индивиде некую группу
реакций, подобных тем, которые он вызывает в другом. Но и еще кое-что заключается в том
факте, что он является значимым символом: этот отклик какого-либо индивида на такое слово, как
“кресло” или “собака”, есть такой отклик, который является для этого индивида настолько же
откликом, насколько и стимулом. Вот что, конечно же, предполагается в том, что мы называем
смыслом какой-либо вещи или ее значением...
Мы говорим, что животное не думает. Оно не ставит себя на позицию, за которую оно было бы
ответственным; оно не ставит себя на позицию другого индивида и не говорит в результате: “Он
будет действовать так-то, а я буду действовать так-то”. Если индивид может действовать
подобным образом и установка, которую он вызывает в самом себе, становится стимулом для него
к совершению другого действия, мы имеем дело с осмысленным поведением. Где отклик другого
человека вызывается индивидом (в себе самом) и становится стимулом для контроля над его
действием, там смысл действия другого присутствует в его собственном сознании. Это всеобщий
механизм того, что мы называем мышлением, ибо для того, чтобы мышление существовало,
необходимы символы, голосовые жесты вообще, пробуждающие в самом индивиде отклик,
который он вызывает в другом, причем такой, что с точки зрения этого отклика он может
направлять свое последующее поведение. Это предполагает не только коммуникацию в том
смысле, в каком птицы общаются (communicate) друг с другом, но также и пробуждение в самом
индивиде отклика, который он вызывает н другом индивиде, принятие роли другого, стремление
действовать так, как действует другой. Индивид участвует в том же процессе, который
осуществляет другой, и контролирует свое действие с учетом этого участия. Как раз это и
составляет смысл объекта: общий для данного индивида и для другого индивида отклик, который
в свою очереди, становится стимулом для первого индивида...
Смысл
Мы особенно интересуемся пониманием (intelligence) на человеческом уровне, т.е.
приспособлением друг к другу действий различных человеческих индивидов в рамках
человеческого социального процесса. Это приспособление происходит посредством
коммуникации: посредством жестов на более низких уровнях человеческой эволюции и
посредством значимых символов (жестов, обладающих смыслом и являющихся, следовательно,
чем-то большим, нежели простые заместительные стимулы) на более высоких уровнях
человеческой эволюции.
Основным фактором этого приспособления является смысл. Смысл возникает и располагается в
пространстве отношения между жестом данного человеческого организма и последующим
поведением этого организма, возвещенным другому человеческому организму посредством этого
жеста. Если этот жест возвещает, таким образом, другому организму наследующее (или
результирующее) поведение данного организма, то он обладает смыслом...
Символизация конституирует объекты, которые не были конституированы прежде и не
существовали бы, если бы не контекст социальных отношений, в котором происходит
символизация. Язык не просто символизирует какую-то ситуацию или какой-то объект, которые бы
заранее уже имелись налицо; он делает возможным существование или появление этой ситуации
или этого объекта. Ибо он есть часть того механизма, в котором эта ситуация или этот объект
только и созидаются. Социальный процесс соотносит отклики одного индивида с жестами другого
в качестве смыслов последнего и, таким образом, является условием возникновения и
существования новых объектов в данной социальной ситуации — объектов, зависящих от этих
смыслов или ими конституируемых...
Интернализованные другие и самость
Предпосылки генезиса самости
Теперь мы рассмотрим детально, каким образом возникает самость. Мы должны отметить
некоторые предпосылки ее генезиса.
У первобытных народов, как я сказал, признание необходимости различать самость и организм
явствует из представлений о так называемом двойнике: индивид обладает некоторой самостью,
подобной вещи (thing-like), которая испытывает воздействие со стороны индивида, когда он
оказывает воздействие на других людей, и которая отличается от организма как такового тем, что
может покидать тело и возвращаться в него. Это основа представления о душе как некоторой
обособленной сущности.
В детях мы встречаем нечто такое, что соответствует этому двойнику, а именно незримых,
воображаемых товарищей, которых множество детей производит в своем собственном сознании.
Они организуют, таким образом, те отклики, которые они вызывают в других людях и также
вызывают в самих себе. Разумеется, это играние с каким-нибудь воображаемым товарищем есть
лишь особенно любопытная фаза обычной игры. Игра в этом смысле, особенно та стадия, которая
предшествует организованным соревнованиям, есть игра во что-то. Ребенок играет в то, что он —
мать, учитель, полицейский, т.е., как мы говорим, здесь имеет место принятие различных ролей.
Мы встречаем нечто подобное в игре животных, когда кошка играет со своими котятами или
собаки—друг с другом. Две собаки, играющие друг с другом, станут нападать и защищаться в
процессе, который, если он будет до конца реализован, примет форму настоящей драки. Здесь
налицо некая комбинация откликов, регулирующая глубину укуса. Но в этой ситуации мы не видим,
чтобы собаки принимали определенную роль — в том смысле, в каком дети сознательно
принимают роль другого.
Эта тенденция, присущая детям, есть то, с чем мы работаем в детском саду, где принимаемые
ребенком роли становятся основой обучения. Когда ребенок принимает какую-то роль, он имеет в
себе самом те стимулы, которые вызывают этот особый отклик или группу откликов. Он может,
разумеется, убегать, когда его гонят, как поступает собака, или же повернуться и дан. сдачи, точно
так же, как поступает в своей игре собака. Но это не то же самое, что играние во что-нибудь. Дети
собираются, чтобы “поиграть в индейцев”. Это значит, что ребенок обладает определенным
набором стимулов, которые вызывают в нем те отклики, которые они должны вызывать в других и
которые соответствуют “индейцу”. В игровой период ребенок пользуется своими собственными
откликами на эти стимулы, которые он использует для построения самости. Отклик, который он
склонен производить в ответ на эти стимулы, организует их. Он играет в то, например, что
предлагает себе какую-нибудь вещь и покупает ее; он дает себе письмо и забирает его обратно;
он обращается к себе как родитель, как учитель; он задерживает себя как полицейский. Он
обладает некоторым набором стимулов, которые вызывают в нем самом отклики того же свойства,
что и отклики других. Он принимает эту игру откликов и организует их в некое целое.
Такова простейшая форма инобытия (being another) самости. Она предполагает некую временную
конфигурацию (situation). Ребенок говорит нечто в каком-то одном лице, отвечает в другом, затем
его отклик в другом лице становится стимулом для него же в первом лице, и, таким образом,
общение продолжается. В нем и в его alter ego, которое отвечает ему, возникает некая
организованная структура, и они продолжают начатое между ними общение жестами.
Если мы сопоставим игру с ситуацией, имеющей место в организованном соревновании, мы
заметим, что существенным различием между ними является тот факт, что ребенок, который
участвует в каком-либо соревновании, должен быть готов принять установку любого другого
участника этого соревнования и что эти различные роли должны находиться в определенной
взаимосвязи друг с другом. В случае простейшего соревнования, вроде пряток, все, за
исключением одного прячущегося, выступают в роли ищущего. Если ребенок играет в первом
смысле, он просто продолжает играть и в этом случае не приходит ни к какой элементарной
организации. На этой ранней стадии он переходит от одной роли к другой так, как ему
заблагорассудится. Но в соревновании, в которое вовлечено определенное число индивидов,
ребенок, принимающий какую-нибудь роль, должен быть готов принять роль любого другого
игрока. В бейсболе он встречает 9 (ролей), и в его собственной позиции должны заключаться все
остальные. Он должен знать, что собирается делать каждый другой игрок, чтобы исполнять свою
собственную роль. Он должен принять все эти роли. Все они не должны присутствовать в
сознании в одно и то же время, но в определенные моменты в его собственной установке должны
быть налицо установки 3 или 4 других индивидов, таких, как тот, кто собирается бросать мяч, кто
собирается ловить его, и т.д. Эти установки должны в некоторой степени присутствовать в его
собственной организации. Итак, в соревновании налицо некий набор откликов, подобных другим,
организованным так, чтобы установки одного (индивида), вызывали соответствующие установки
другого.
Этой организации придается форма правил соревнования. Дети проявляют большой интерес к
правилам. Не сходя с места, они изобретают правила для того, чтобы выпутаться из затруднений.
Часть удовольствия, доставленного соревнованием, состоит именно в изобретении таких правил.
Правила, далее, являются неким набором откликов, которые вызывает какая-то особая установка.
Вы можете требовать от других какого-то определенного отклика, если вы принимаете какую-то
определенную установку. Эти отклики равным образом присутствуют и в вас самих. Здесь вы
получаете некий организованный набор откликов, подобный тому, что я описал, который несколько
более усложнен, чем роли, встречающиеся в игре. В игре налицо просто некий набор откликов,
которые следуют друг за другом в неопределенном порядке. О ребенке на этой стадии мы
говорим, что у него еще нет полностью развитой самости. Ребенок откликается достаточно
разумным образом на непосредственные стимулы, достигающие его, но они не организованы. Он
не организует свою жизнь, - чего мы от него хотели бы,— как некое целое. Здесь имеется просто
набор откликов игрового типа. Ребенок реагирует на определенный стимул, и его реакция есть та,
которая вызывается и в других, но он еще не является какой-то целостной самостью. В своем
соревновании он должен иметь некую организацию этих ролей; в противном случае он не сможет
участвовать в этом соревновании. Соревнование представляет собой переход в жизни ребенка от
стадии принятия роли других в игре к стадии организованной роли, которая существенна для
самосознания в полном смысле слова.
Дж. Мид
The I and the Mead
Организованное сообщество (социальную группу), которое обеспечивает индивиду единство его
самости, можно назвать обобщенным другим. Установка обобщенного другого есть установка
всего сообщества. Так, например, такая социальная группа, как бейсбольная команда, выступает в
качестве обобщенного другого постольку, поскольку она проникает как организованный процесс
или социальная деятельность — в сознание (expеnence) любого из своих индивидуальных членов.
Для развития данным человеческим индивидом самости в наиболее полном смысле слова ему
недостаточно просто принять установки других человеческих индивидов по отношению к нему и
друг к другу внутри человеческого социального процесса, вводя этот социальный процесс как
целое в свое индивидуальное сознание лишь в этой форме. Он должен также, таким же точно
образом, каким принимает установки других индивидов по отношению к себе и друг к другу,
принять их установки по отношению к разным фазам или аспектам общей социальной
деятельности или набору социальных предприятий, куда в качестве членов организованного
сообщества или социальной группы все они вовлечены. Затем он должен, обобщая эти
индивидуальные установки самого этого организованного сообщества (социальной группы) в
целом, действовать в направлении разнообразных социальных проектов, которые оно
осуществляет в любой данный момент, или же в направлении различных более широких фаз
всеобщего социального процесса, который составляет его жизнь и специфическими проявлениями
которого эти проекты являются. Это введение крупномасштабных деятельностей любого данного
социального целого или организованного сообщества в эмпирическую (experiential) сферу любого
из индивидов, вовлеченных или
включенных в это целое, является, иными словами, существенным основанием и предпосылкой
наиболее полного развития самости этого индивида: лишь поскольку он принимает установки
организованной социальной группы, к которой он принадлежит, по отношению к организованной
кооперативной социальной деятельности или набору таких деятельностей, в которые эта группа
как таковая вовлечена, постольку он развивает завершенную самость или обладает самостью
такого уровня развития, какого ему удалось достичь.
Но, с другой стороны, сложные кооперативные процессы деятельности и институциональное
функционирование организованного человеческого общества также возможны лишь постольку,
поскольку каждый вовлеченный в них или принадлежащий к этому обществу индивид может
принять всеобщие установки всех других подобных индивидов по отношению к этим процессам,
деятельностям и институциональному функционированию, а также и к организованному
социальному целому устанавливающихся при этом эмпирических отношений и взаимодействий
(experiential relations and interactions) и может соответствующим образом направлять свое
собственное поведение.
Именно в форме обобщенного другого социальный процесс влияет на поведение вовлеченных в
него и поддерживающих его индивидов, т. е. сообщество осуществляет контроль над поведением
своих индивидуальных членов, ибо как раз в этой форме социальный процесс (сообщество)
проникает в качестве определяющего фактора в мышление индивида. В абстрактном мышлении
индивид принимает установку обобщенного другого по отношению к себе безотносительно к се
выражению в любых других конкретных индивидах; в конкретном же мышлении он принимает эту
установку постольку, поскольку она выражается в установках по отношению к его поведению тех
других индивидов, вместе с которыми он вовлечен в данную социальную ситуацию или данное
социальное действие. Но лишь принимая установку обобщенного другого по отношению к себе
тем или иным из этих способов, он только и может мыслить вообще; ибо только так мышление —
или интернализованное общение жестами, составляющее мышление,— может иметь место. И
лишь благодаря принятию индивидами установки или установок обобщенного другого по
отношению к ним становится возможным существование универсума дискурса как той системы
общепринятых или социальных смыслов, которую в качестве своего контекста предполагает
мышление.
Самосознательный человеческий индивид, далее, принимает или допускает организованные
социальные установки данной социальной группы (или сообщества, или какой-то их части), к
которой он принадлежит, по отношению к социальным проблемам разного рода, с которыми
сталкивается эта группа или сообщество в любой данный момент и которые возникают в связи с
различными социальными проектами или организованными кооперативными предприятиями, в
которые вовлечена эта группа (сообщество) как таковая. И в качестве индивидуального участника
этих социальных проектов или кооперативных предприятий он соответствующим образом
управляет своим поведением.
В политике, например, индивид отождествляет себя с целой политической партией и принимает
организованные установки всей этой партии по отношению к остальной части социального
сообщества и по отношению к проблемам, с которыми сталкивается партия в данной социальной
ситуации; он, следовательно, реагирует или откликается в терминах организованных установок
партии как некоего целого. Так он вступает в особую конфигурацию социальных отношений со
всеми другими индивидами, которые принадлежат к этой партии; и таким же образом он вступает в
различные иные специфические конфигурации социальных отношений с различными классами
индивидов, и индивиды каждого из этих классов являются другими членами какой-то из особых
организованных подгрупп (определяемых в социально-функциональных терминах), членом
которых он сам является в рамках всего данного общества или социального сообщества.
В наиболее высокоразвитых, организованных и сложных человеческих социальных сообществах
тех, которые развиты цивилизованным человеком,— эти различные социально-функциональные
классы или подгруппы индивидов, к которым принадлежит каждый данный индивид (и другие
индивидуальные члены, с которыми он, таким образом, вступает в некую особую конфигурацию
социальных отношений), распадаются на два вида.
Некоторые из них представляют собой конкретные социальные классы или подгруппы, как,
например, политические партии, клубы, корпорации, которые все действительно являются
функциональными социальными единицами, в рамках которых их индивидуальные члены
непосредственно соотнесены друг с другом.
Другие представляют собой абстрактные социальные классы или подгруппы, такие, как класс
должников и класс кредиторов, в рамках которых их индивидуальные члены соотнесены друг с
другом лишь более или менее опосредованно и которые лишь более или менее опосредованно
функционируют в качестве социальных единиц, но которые предоставляют неограниченные
возможности для расширения, разветвления и обобщения социальных отношений между всеми
индивидуальными членами данного сообщества как организованного и объединенного целого.
Членство данного индивида в нескольких из этих социальных классов или подгрупп делает
возможным его вступление в определенные социальные отношения (какими бы опосредованными
они ни были) с почти бесконечным числом других индивидов, которые также принадлежат к тем
или иным из этих социальных классов или подгрупп (или включаются в них), пересекающих
функциональные демаркационные линии, которые отделяют различные человеческие социальные
сообщества одно от другого, и включающих индивидуальных членов из нескольких (в иных
случаях — из всех) таких сообществ; из этих абстрактных социальных классов или подгрупп
человеческих индивидов наиболее обширным является, конечно же, тот, который определяется
логическим универсумом дискурса (или системой универсально значимых символов),
обусловленным участием (participation) и коммуникативным взаимодействием индивидов. Ибо из
всех подобных классов или подгрупп это именно тот (класс), который претендует на наибольшее
число индивидуальных членов и позволяет наибольшему вообразимому числу индивидов вступить
в некий род социального отношения (каким бы ни было оно опосредованным и абстрактным) друг с
другом—отношения, вырастающего из универсального функционирования жестов как значимых
символов во всеобщем человеческом социальном процессе коммуникации.
Я указал далее, что процесс полного развития самости проходит две большие стадии.
На первой из этих стадий самость индивида конституируется просто организацией отдельных
установок других индивидов по отношению к нему самому и друг к другу в рамках специфических
социальных действий, в которых он вместе с ними участвует.
Лишь на второй стадии процесса полного развития самости она конституируется организацией не
только этих отдельных установок, но также и социальных установок обобщенного другого или
социальной группы, к которой он принадлежит, как некоего целого. Эти социальные или групповые
установки привносятся в сферу непосредственного опыта (ехрenence) индивида и в качестве
элементов включаются в структуру или конституцию его самости — таким же образом, как и
установки отдельных других индивидов. И индивид достигает их, ему удается принять их
посредством дальнейшей организации, а затем обобщения установок отдельных других
индивидов в терминах их организованных социальных значений или импликаций.
Таким образом, самость достигает своего полного развития посредством организации этих
индивидуальных установок других в организованные социальные или групповые установки,
становясь тем самым индивидуальным отражением всеобщей систематической модели
социального или группового поведения, в которое она вовлечена наряду со всеми другими, модели, которая как некое целое проникает в опыт (expenence) индивида в терминах этих
организованных групповых установок, которые посредством механизма своей центральной
нервной системы он принимает в себя, точно так же, как принимает он индивидуальные установки
других.
Соревнование обладает определенной логикой, так что становится возможной подобная
организация самости: налицо четко определенная цель, которая должна быть достигнута; все
действия различных индивидов соотнесены друг с другом с учетом этой цели таким образом, что
они не вступают в конфликт; человек не вступает в конфликт с самим собой, придерживаясь
установки другого игрока команды. Если кто-то придерживается установки индивида, бросающего
мяч, то у него может возникнуть отклик, выражающийся в ловле мяча. Они соотнесены таким
образом, что преследуют цель самой игры. Они соотнесены между собою унитарным,
органическим образом. Итак, мы имеем определенное единство, вводимое в организацию других
самостей, когда достигаем такой стадии, как стадия соревнования в ее отличии от ситуации игры,
где имеется простое следование одной роли за другой, - ситуации, которая, конечно же, является
характерной чертой собственной индивидуальности ребенка. Ребенок - это нечто одно в один
момент времени и нечто совершенно иное в другой, и то, чем он является в один момент, не
определяет того, чем он является в другой момент. В этом и очарование и непоследовательность
детства. Вы не можете рассчитывать на ребенка; вы не можете исходить из того, будто то, что он
делает теперь, должно определять то, что он будет делать в любой последующий момент
времени. Он не организован в некое целое. У ребенка нет никакого определенного характера,
никакой определенной индивидуальности.
Итак, соревнование есть иллюстрация ситуации, в которой вырастает организованная
индивидуальность. Поскольку ребенок принимает установку другого и позволяет этой установке
другого определять, что он совершит в следующий момент, с учетом какой-то общей цели,
постольку он становится органическим членом общества. Он принимает мораль этого общества и
становится значимым его членом. Он принадлежит к нему постольку, поскольку позволяет
установке другого, которую он принимает, контролировать свое собственное непосредственное
выражение (отклик). Здесь предполагается какой-то организованный процесс. Конечно, то, что
выражается в соревновании, продолжает непрерывно выражаться в социальной жизни ребенка, но
этот более масштабный процесс выходит за пределы непосредственного опыта самого ребенка.
Значение соревнования в том, что оно полностью заключено в рамки собственного опыта ребенка,
а значение современного нашего типа образования — в том, что оно проникает так далеко, как это
только возможно, внутрь этой области. Различные установки, которые принимает ребенок,
организованы таким образом, что осуществляют совершенно определенный контроль над его
откликом. В соревновании мы получаем организованного другого, обобщенного другого, который
обнаруживается в самой природе ребенка и находит свое выражение в его непосредственном
опыте. И как раз эта организованная деятельность в рамках собственной природы ребенка,
контролирующая конкретный отклик, объединяет и выстраивает его самость.
То, что происходит в соревновании, постоянно происходит и в жизни ребенка. Он принимает
установки окружающих его людей, особенно роли тех, которые в определенном смысле
контролируют его и от которых он зависит. Первоначально он постигает функцию этого процесса
абстрактным образом. Он в буквальном (real) смысле переходит из игры в соревнование. Он
должен играть в соревнование (to play the game) соревнования завладевает им крепче, чем более
объемлющая мораль общества и целом. Ребенок переходит в соревнование, и это соревнование
выражает некую социальную ситуацию, в которую он может погрузиться всецело; ее мораль
завладевает им крепче, чем мораль семьи, к которой он принадлежит, или сообщества, в котором
он живет. Здесь встречаются социальные организации самого разного типа; некоторые из них
достаточно устойчивы, другие мимолетны, и в них ребенок играет в какую-то разновидность
социального соревнования. Это тот период, когда он любит “принадлежать”, и он постоянно
попадает в разнообразные организации, которые возникают и исчезают. Он становится чем-то (a
something), что может функционировать внутри организованного целого и, таким образом,
нацеливается на самоопределение своего взаимоотношения с группой, к которой он принадлежит.
Этот процесс — поразительная стадия в развитии морали ребенка. Он превращает его в
самостоятельного члена сообщества, к которому он принадлежит.
Таков вопрос, в котором возникает индивидуальность. Я говорил о нем как о процессе, в котором
ребенок принимает роль другого: существенным фактором здесь является использование языка.
Язык основывается главным образом на голосовом жесте, с помощью которого в любом
сообществе осуществляются различные кооперативные деятельности. Язык в своем значимом
смысле есть такой голосовой жест, который имеет тенденцию пробуждать в (говорящем) индивиде
ту установку, которую он пробуждает в других; именно это совершенствование (perfecting) самости
таким жестом, опосредующим социальные деятельности, и дает начало процессу принятия роли
другого.
Возможно, последняя формулировка несколько неудачна, поскольку заставляет думать о какой-то
актерской установке, которая в действительности сложнее той, что заключается в нашем личном
опыте. В этом смысле она не описывает то, что я имею в виду, адекватно. Наиболее определенно
мы наблюдаем этот процесс — в его примитивной форме — в таких ситуациях, когда играющий
ребенок принимает различные роли. Здесь уже сам факт того, что он собирается, к примеру,
заплатить (понарошку), вызывает в нем установку лица, которое получает деньги; сам процесс
стимулирует в нем отклики, соответствующие деятельности другого повлеченного (в данную
операцию) лица. Индивид дает самому себе стимул к такому отклику, который он вызывает в
другом лице, затем действует, откликаясь в некоторой степени на эту ситуацию. В игре ребенок
определенно разыгрывает ту роль, которую он сам пробудил в себе. Именно это и обеспечивает
наличие какого-то совершенно определенного (смыслового) содержания (content) виде, который
отвечает на стимул, воздействующий на него так же, как он воздействует на любого другого. Это
содержание другого, которое проникает в чью-либо индивидуальность, является в данном
индивиде тем откликом, который его жест вызывает в этом другом.
Мы можем проиллюстрировать нашу основную концепцию ссылкой на понятие собственности.
Если мы говорим: “Это моя собственность, и я буду ею распоряжаться”, подобное утверждение
вызывает некий набор откликов, который должен быть одинаковым в любом сообществе, в
котором существует собственность. Это предполагает какую-то организованную установку в
отношении собственности, которая является общей для всех членов сообщества. Индивид должен
иметь вполне определенную установку контроля над своей собственностью и уважения к
собственности других. Эти установки (как организованные наборы откликов) должны иметься у
всех, чтобы, когда кто-либо произносит нечто подобное, он вызывал бы в себе отклик других. Он
вызывает отклик того, кого я назвал обобщенным другим. Общество делает возможным именно
такие общие отклики, такие организованные установки в отношении того, что мы зовем
собственностью, религиозными культами, процессом образования и семейными отношениями.
Конечно, чем шире сообщество, тем более определенно универсальными должны быть эти вещи.
В любом случае должен присутствовать некий определенный набор откликов, которые можно
назвать абстрактными и которые могут принадлежать весьма значительной по численности
группе. Сама по себе собственность является чрезвычайно абстрактным понятием. Она есть то,
чем сам индивид может распоряжаться и чем не может распоряжаться никто другой. Эта
установка отличается от установки собаки по отношению к своей кости. Собака не принимает
установки другой собаки. Человек, говорящий: “Это моя собственность”, принимает установку
другого лица. Человек заявляет о своих правах потому, что способен принять установку, которой
обладает в отношении собственности любой другой член группы, пробуждая, таким образом, в
себе самом установку других.
Организованную самость выстраивает организация установок, которые являются общими для всех
членов группы. Индивид (person) является индивидуальностью (personality) постольку, поскольку
принадлежит к какому-то сообществу, поскольку перенимает в своем собственном поведении
установления этого сообщества. Он принимает его язык как средство, благодаря которому
обретает свою индивидуальность, а затем — в процессе принятия различных ролей, которыми
снабжают его все другие,— он в конце концов обретает установку членов этого сообщества.
Такова — в определенном смысле — структура человеческой индивидуальности. Налицо
определенные общие отклики, которыми каждый индивид обладает по отношению к
определенным общим объектам, и поскольку эти общие отклики пробуждаются в индивиде, когда
он воздействует на других индивидов, постольку он пробуждает свою собственную самость. Таким
образом, структура, на которой зиждется самость, есть этот общий для всех отклик, ибо индивид,
чтобы обладать самостью, должен быть членом какого-то сообщества. Такие отклики являются
абстрактными установками, но они составляют как раз то, что мы зовем характером человека. Они
снабжают его тем, что мы называем его принципами — установки всех членов общества по
отношению к тому, что является ценностями этого общества. Он ставит себя на место
обобщенного другого, который представляет собой организованные отклики всех членов группы.
Именно это и направляет поведение, контролируемое принципами, и индивид, который обладает
подобной организованной группой откликов, есть человек, о котором мы говорим, что у него есть
характер — в моральном смысле слова.
Таким образом, именно определенная структура установок и выстраивает самость как нечто,
отличное от какой-то группы привычек. Все мы обладаем определенными наборами привычек,
таких, например, как какие-то особенные интонации, которые человек может использовать в своей
речи. Перед нами здесь набор привычек голосового выражения, которыми индивид обладает, но о
которых он ничего не знает. Наборы привычек такого рода, которыми мы обладаем, не имеют для
нас никакого значения; мы не слышим интонаций своей речи, которые слышат другие, если,
конечно, не уделяем им особого внимания. Привычки эмоционального выражения, относящиеся к
нашей речи, имеют тот же характер. Мы можем знать, например, что выразились забавно, но
детали процесса не доходят до наших сознательных самостей. Имеются целые пучки подобных
привычек, которые не проникают в сознательную самость, но способствуют формированию того,
что зовется самостью бессознательной.
В конечном счете то, что мы подразумеваем под самосознанием, есть пробуждение в нас той
группы установок, которую мы пробуждаем в других, особенно когда это какой-то важный набор
откликов, которые являются определяющими для членов сообщества. Не следует путать или
смешивать сознание в обычном смысле с самосознанием. Сознание в распространенном смысле
есть просто нечто, имеющее отношение к сфере опыта; самосознание же относится к способности
вызывать в нас самих какой-то набор определенных откликов, которыми обладают другие члены
группы. Сознание и самосознание находятся на разных уровнях. Человек один, к счастью или
несчастью, имеет доступ к своей зубной боли, но не это мы подразумеваем под самосознанием.
Итак, я выделил то, что назвал структурами, на которых строится самость, так сказать, остов
самости. Конечно, мы состоим не только из того, что является общим для всех: каждая самость
отличается от каждой другой; но чтобы мы вообще могли быть членами какого-либо сообщества,
должна существовать именно такая общая структура, какую я обрисовал. Но мы не можем быть
самими собой, если не являемся также членами, в которых присутствует совокупность установок,
контролирующих установки всех. Мы не можем обладать никакими правами, если не обладаем
общими установками. Именно то, что мы приобрели в качестве самосознательных лиц, и делает
нас такими членами общества, а также дарит нам самости. Самости могут существовать лишь в
определенных отношениях к другим самостям. Нельзя провести никакой четкой грани между
нашими собственными самостями и самостями других, потому что наши собственные самости
существуют и вступают как таковые в наше сознание самости других. Индивид обладает самостью
лишь в отношении к самостям других членов своей социальной группы, к которой он принадлежит,
точно так же, как это делает структура самости любого индивида, принадлежащего к этой
социальной группе.
Ч. Кули
СОЦИАЛЬНАЯ САМОСТЬ
В весьма обширном и интересном разряде случаев социальное отношение принимает форму
довольно определенного мысленного образа того, как самость человека, т.е. любая
присваиваемая им идея, проявляется в каком-то отдельном сознании, и самоощущение человека
определяется отношением к ощущению его самости, приписываемому этому другому сознанию.
Социальную самость такого рода можно назвать отраженной, или зеркальнoй самостью:
Наша общая судьба —
Другим быть словно зеркала.
Мы видим наше лицо, фигуру и одежду в зеркале, интересуемся ими, поскольку все это наше,
бываем довольны ими или нет в соответствии с тем, какими мы хотели бы их видеть, точно так же
в воображении воспринимаем в сознании другого некоторую мысль о нашем облике, манерах,
намерениях, делах, характере, друзьях и т.д., и это самым различным образом на нас
воздействует.
Самопредставление такого рода, очевидно, имеет три основных элемента: образ нашего облика в
представлении другого человека, образ его суждения о нашем облике и какое-то самоощущение,
например гордость или унижение. Сравнение с зеркалом едва ли предполагает второй элемент
воображаемое суждение,—который является весьма существенным. К гордости или стыду нас
толкает не просто наше механическое отражение, но некое вымышленное мнение, воображаемое
воздействие этого отражения на сознание другого человека. Это явствует из того факта, что
характер и влияние этого другого, в чьем сознании мы видим себя, существенным образом
определяют различия нашего самоощущения. Мы стыдимся показаться уклончивыми в
присутствии прямодушного человека, трусливыми — в присутствии храброго, грубыми — в глазах
человека с утонченными манерами и т.д. Мы всегда воображаем и, воображая, разделяем
суждения другого сознания. Перед одним человек станет хвалитьсятаким своим поступком —
скажем, ловкой торговой сделкой, — о котором ему будет стыдно рассказать другому.
Как мы предположили ранее, самоощущение можно рассматривать как в известном смысле
антитезу, или, скорее, как дополнение той бескорыстной и созерцательной любви, которая имеет
тенденцию стирать ощущение какой-то отличающейся индивидуальности. Любовь такого рода не
предполагает никаких границ, она есть то, что мы ощущаем, когда наше сознание расширяется и
усваивает новый неопределенный опыт, тогда как самоощущение сопровождает присвоение,
ограничение и отстаивание какой-то определенной части опыта; первая побуждает нас принимать
жизнь, а второе — индивидуализировать ее. Самость с этой точки зрения можно рассматривать
как своего рода цитадель сознания, укрепленную снаружи и хранящую отборные сокровища
внутри, в то время как любовь является безраздельным участием в жизни остальной вселенной. В
здоровом сознании одно способствует росту другого: то, что мы любим сильно и в течение долгого
времени, мы скорее всего вносим внутрь цитадели и утверждаем в качестве части нас самих. С
другой стороны, только базируясь на прочной самости, личность способна проявлять постепенно
возрастающие сочувствие и любовь.
Идея, что самость и местоимения первого лица суть имена, которые род человеческий научился
применять к некой инстинктивной установке сознания и которые каждый ребенок в свою очередь
учится применять подобным же образом, пришла ко мне при наблюдении за моей дочерью М. в то
время, когда она училась использовать эти местоимения. Когда ей было два года и две недели, я с
удивлением обнаружил, что у нее сложилось ясное понятие о первом и втором лице
притяжательных местоимений. На вопрос: “Где твой нос?” она накрывала его ладошкой и говорила
“мой”. Она понимала также, что когда кто-то другой говорил “мой” и дотрагивался до какого-то
предмета, это означало нечто противоположное тому, что она имела в виду, когда трогала тот же
самый предмет и употребляла то же самое слово. И всякий, кто захочет поупражнять свою
фантазию в отношении того, каким образом все это появляется в сознании, не имеющем никакого
средства узнать что-либо о “я” или “мой” за исключением того, что можно почерпнуть, слыша их в
разговорах, обнаружит, что это должно быть крайне затруднительно. В отличие от других слов
личные местоимения не имеют, по всей видимости, никакого постоянного значения, но выражают
различные и даже противоположные идеи, когда используются различными лицами.
Замечательно то, что дети справляются с этой проблемой прежде, чем их абстрактное мышление
приобретает сколько-нибудь значительную силу. Как могла двухлетняя девочка, не особо
размышляющая, обнаружить, что “мой” не есть признак какого-то определенного предмета, как
другие слова, но обозначает для каждого употребляющего это слово человека нечто различное? И
еще более удивительно то, каким образом она могла прийти к правильному его употреблению в
отношении себя самой, которое, казалось бы, не могло быть скопировано с кого-то еще просто
потому, что больше никто не употреблял его для описания того, что принадлежит ей. Значение
слов узнается, когда они связываются с другими явлениями. Но как можно узнать значение слова,
которое при использовании другими никогда не связывается с тем же явлением, что и при
правильном использовании применительно к чьей-либо самости? Наблюдая за употреблением ею
местоимения первого лица, я был одновременно поражен тем, что она применяла его почти
исключительно в притяжательном смысле, а также тем, что происходило это, когда ее настроение
характеризовали агрессивность и стремление к самоутверждению. Было обычным делом увидеть
Р., тянущего за один конец игрушки, а М.— за другой и вопящую “мое, мое”. Иногда слово “я”
оказывалось приблизительно эквивалентным слову “мое” и использовалось также, чтобы привлечь
к себе внимание, когда М. хотела, чтобы для нее что-нибудь сделали. Другое распространенное
употребление слова “мое” имело целью потребовать нечто такое, чего у нее совсем не было. Так,
если у Р. было такое, чего и ей бы хотелось, например тележка, она восклицала: “Где моя
тележка?”.
Мне кажется, она могла научиться использовать эти местоимения приблизительно следующим
образом. Самоощущение всегда при этом было налицо. С первой же недели она желала
определенные вещи, кричала и боролась за них. Она также узнала путем наблюдения и
противостояния о схожих присвоительных тенденциях Р. Таким образом, она не только сама
имела это ощущение, но, связывая его с его видимым выражением, вероятно, угадывала его,
сопереживала ему и возмущалась им у других. Хватание, дерганье и крик должны были
ассоциироваться с ее собственным ощущением и напоминать об этом ощущении, когда
наблюдались у других. Они должны были составить некий язык, предшествующий использованию
местоимений первого лица, для выражения идеи самости. Теперь все было готово дня появления
слова, дающего имя этому переживанию. Она наблюдала, как Р., оспаривая и присваивая чтолибо, часто восклицал “мое”, “мой”, “дай это мне”, “я это хочу” и т.п. Нет ничего естественнее в
таком случае, что она должна была принять эти слова в качестве имен для
частого и острого переживания, с которым она уже была знакома по собственному опыту и которое
она научилась узнавать в других. Таким образом мне показалось, как я это отметил в своих
тогдашних записях, что “мое” и “мой” суть просто названия конкретных образов присваиваемости,
охватывающие как чувство присвоения, так и его проявления.
Если это верно, то ребенок не вырабатывает первоначально идею “я” и “ты” в какой-то
абстрактной форме. Местоимение первого лица есть в конечном счете знак какой-то конкретной
вещи, но эта вещь является прежде всего не телом ребенка или его мышечными ощущениями как
таковыми, но феноменом агрессивного присвоения, осуществляемого им самим, наблюдаемого у
других, возбуждаемою и истолковываемого наследственным инстинктом. Очевидно, это
преодолевает вышеуказанную трудность, а именно отсутствие какого-то общего содержания
выражения “мое” в устах другого и при его употреблении данной самостью. Это общее содержание
обнаруживается в чувстве присвоения, а также в видимых и слышимых признаках этого чувства.
Конечно, некий элемент различия и борьбы входит в противоположные действия и намерения,
которые, очевидно, выражают “мое” другого и собственное “мое”. Когда другое лицо говорит “мое”,
глядя на нечто такое, на что и я претендую, я сопереживаю ему достаточно, чтобы понять, что он
имеет в виду, но это—враждебное сопереживание, подавляемое другим, более ярко выраженным
“мое”, связанным с идеей присвоить этот объект себе.
Другими словами, значение “я” и “мое” познается так же, как познается значение надежды,
сожаления, досады, отвращения и тысяч других слов, выражающих эмоции и чувства, т.е.
испытывая это чувство, учитывая его в других, связав с тем же самым способом его выражения и,
наконец, слыша сопровождающее его слово. Что касается ее сообщения и роста, идея самости,
как представляется, не выказывает никаких особенностей, но, по существу, подобна другим идеям.
В своих более сложных формах, подобных тем, которые выражаются словом “я” в разговоре или
литературе, она представляет собой социальное чувство или тип чувства, определяемый и
развиваемый общением — способом, о котором говорилось в предыдущей главе.
Таким образом, я полагаю, что, как правило, первоначально ребенок связывает “я” (I, me) только с
теми идеями, по отношению к которым пробуждается и определяется чувство присвоения. Он
присваивает свой нос, глаз или ноги почти точно так же, как и игрушку — в противоположность
другим носам, глазам и ногам, которыми он не может распоряжаться. Маленьких детей нередко
дразнят, грозя отнять один из этих органов, и они ведут себя именно так, как если бы это
находящееся под угрозой “мое” действительно было каким-то отделимым объектом, подобно всем
известным им объектам. И как я предположил, даже во взрослой жизни “я” (I, me) и “мое”
применяются в строгом смысле только к тем вещам, которые выделены среди прочих как
свойственные лишь нам одним, через определенное противопоставление. Они всегда
подразумевают социальную жизнь и отношение к другим людям. То, что наиболее отчетливо
представляется моим, является очень личным (private), это верно, но это та часть личного,
которую я храню в противовес остальному миру, не отдельная, но особая часть. Агрессивная
самость есть, по сути, некая воинственная сторона сознания, очевидной функцией которой
является стимулирование специфических деятельностей, и хотя эта воинственность может и не
проявляться в явной, внешней форме, она всегда присутствует в качестве некой психической
установки.
Процесс, в ходе которого у детей развивается самоощущение зеркального типа, можно
проследить без особых затруднений. Изучая движения других столь пристально, как они это
делают, они вскоре замечают связь между своими собственными действиями и изменениями этих
движений, т.е. они замечают свое влияние на других людей или власть над ними. Ребенок
присваивает видимые действия своего родителя или няни, свое влияние на которых он
обнаруживает, совершенно таким же образом, каким он присваивает одну из частей своего тела
или какую-нибудь игрушку, и он пытается сделать что-нибудь с этой своей новой собственностью...
Юный актер вскоре выучивается разыгрывать разные роли для разных людей, тем самым
показывая, что он начинает понимать индивидуальность и предвосхищать механизм ее действия.
Если мать или няня более нежна, чем справедлива, она почти наверняка будет “обрабатываться”
систематическим плачем. Повсеместно замечено, что дети часто ведут себя со своей матерью
хуже, чем с другими, менее симпатичными, людьми. Очевидно, что некоторые из новых людей,
которых видит ребенок, производят на него сильное впечатление и пробуждают желание
заинтересовать их и понравиться им, в то время как другие ему безразличны или отталкивают его.
Причину этого иногда можно узнать или отгадать, иногда — нет, но сам факт избирательного
интереса, восхищения, престижа становится очевидным к концу второго года жизни. К этому
времени ребенок уже заботится о своем отражении в одной личности больше, в другой — меньше.
Более того, он вскоре объявляет близких и сговорчивых людей “моими”, классифицирует их среди
прочего своего имущества и защищает эту свою собственность отновых посягательств... Вначале
ребенок просто и очевидно делает что-либо ради эффекта. Позднее возникает стремление
подавить видимость подобного поведения, аффектация, безразличие, презрение и т.д. становятся
притворными, чтобы скрыть реальное желание аффицировать образ самости (self-image).
Замечено, что открытая погоня за хорошим мнением малоэффективна и неприемлема...
Половое различие в развитии социальной самости очевидно с самого начала. Девочки обладают,
как правило, более впечатлительной социальной восприимчивостью; они более откровенно
заботятся о социальном образе, изучают его, больше размышляют о нем и, таким образом, даже
на первом году жизни выказывают больше утонченности (finisse) аффектации, которых мальчикам
по сравнению с ними часто недостает. Мальчики больше заняты мышечной активностью ради нее
самой и созиданием, их воображение несколько меньше занято личностями, больше вещами. В
девочке das ewig Weibliche (вечно таинственное. - Ред.) трудноописуемое, но совершенно
безошибочное, проявляется, как только она начинает замечать людей, и одной из сторон его,
конечно, является менее простое и устойчивое эго, более сильное побуждение перейти на точку
зрения другого и поставить радость и печаль в зависимость от образа в его сознании. Можно не
сомневаться, что женщины, как правило, зависят от непосредственной личной поддержки и
поощрения больше, чем мужчины. Мышление женщины нуждается в фиксации на каком-либо
человеке, в сознании которого она может найти устойчивый и неотразимый образ самой себя,
которым она может жить. Если такой образ — в реальном или идеальном лице — найден,
преданность этому образу становится источником силы. Но подобная сила зависит от этого
личностного дополнения, без которого женский характер способен некоторым образом
превратиться в брошенный командой и плывущий по течению корабль. Мужчины, более
предрасположенные к агрессии,
обладают
большей по сравнению с женщиной
самостоятельностью. Но в действительности никто не может выстоять в одиночку, и видимость
самостоятельности обязана просто большей инерции и континуальности характера, который
накапливает в себе (свое) прошлое и сопротивляется непосредственным воздействиям.
Воображение того, какими мы представляемся другим, является прямо или косвенно той силой,
которая контролирует любое нормальное сознание.
Смутные, но сильнодействующие стороны самости, связанные с инстинктом пола, можно
рассматривать подобно другим сторонам в качестве выражения потребности осуществлять
власть, соотнесенного с личностной функцией.
Юноша, я полагаю, застенчив именно потому, что осознает неясные импульсы агрессивного
инстинкта, не зная ни как осуществить его, ни как подавить. С противоположным полом, наверное,
дело по большей части обстоит так же: робкие всегда агрессивны в сердце, они сознают
заинтересованность в другом лице, в потребности быть чем-то для него. А более развитая
сексуальная страсть у обоих полов есть в значительной степени переживание власти, господства,
присвоения. Нет такого состояния, которое говорило бы “мой, мой” более неистово. Потребность
быть объектом присвоения или господства, которая, по крайней мере у женщин, равным образом
сильна, имеет, по сути, ту же самую природу, поскольку цель ее — привлечение к себе некой
деспотической страсти. “Желание мужчины — женщина, а желание женщины — желание
мужчины”...
Г. Блумер
КОЛЛЕКТИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ
Сфера коллективного поведения
Термин "коллективное поведение". Природа коллективного поведения предполагает
рассмотрение таких явлений, как толпы, сборища, панические настроения, мании, танцевальные
помешательства, стихийные массовые движения, массовое поведение, общественное мнение,
пропаганда, мода, увлечения, социальные движения, революции и реформы. Социологи всегда
интересовались этими явлениями, но только в последние годы были предприняты попытки
сгруппировать их в единый раздел социологии и рассмотреть в качестве различных выражений
одних и тех же основополагающих факторов. Термин "коллективное поведение" употребляется
для обозначения этой сферы интересов социологии.
Групповая активность как коллективное поведение. С определенной точки зрения практически
всякая групповая активность может мыслиться как коллективное поведение. Групповая активность
означает, что индивиды действуют вместе определенным образом, что между ними существует
некое разделение труда и что налицо определенное взаимное приспособление различных линий
индивидуального поведения. В этом смысле групповая активность является коллективным делом.
В аудитории, например, имеется определенное разделение труда между преподавателем и
учащимися. Учащиеся действуют, придерживаясь каких-то ожидаемых от них линий поведения, и
равным образом для преподавателя характерен какой-то особый, ожидаемый от него вид
деятельности. Действия учащихся и преподавателя приспосабливаются друг к другу, чтобы
сформировать упорядоченное и согласованное групповое поведение. Это поведение коллективно
по своему характеру.
Основа коллективного поведения. В только что приведенном примере коллективное поведение
появляется потому, что учащиеся и преподаватели обладают общим пониманием или традициями
в отношении того, каким образом они должны вести себя в аудитории. От учащихся ожидаются
определенные линии поведения, и они сознают подобные ожидания; точно также и от
преподавателя ожидаются вполне определенные действия, и он отдает себе отчет в подобном
ожидании. Это направление поведения определенными экспектациями всегда отмечает групповую
активность, которая находится под влиянием обычая, традиции, условностей, правил или
институционных регулятивов. Таким образом, могут быть высказаны два положения: во-первых,
подавляющее большинство случаев коллективного поведения людей объясняется их общими
экспектациями и пониманием; во-вторых, значительная доля социологической сферы
исследования посвящена изучению подобного коллективного поведения. Когда социолог изучает
обычаи, предания, игровые традиции, нравы, институты и социальную организацию, он имеет дело
с социальными правилами и остальными детерминантами, посредством которых формируется
коллективное поведение...
Элементарные коллективные группирования
Действующая толпа. Большая часть первоначальных интересов социологов в сфере
коллективного поведения была сосредоточена на изучении толпы. Этот интерес был особенно
живым в конце прошлого века и прежде всего среди французских исследователей. Наиболее
яркое выражение он получил в классической работе "Толпа" Гюстава Ле Бона (1897). Этот и
другие труды дали нам значительную долю понимания природы и поведения толпы, хотя многое
все еще остается непознанным...
Характеристики действующей толпы. Теперь мы можем охарактеризовать природу
действующей толпы, или, как также называют ее некоторые авторы, психологической толпы.
Следует отметить, во-первых, что подобная группа спонтанна и живет сиюминутным настоящим.
Как таковая, она не является обществом или культурной группой. У нее нет наследия или
традиций, которые направляли бы ее деятельность, нет никаких условностей, установленных
традицией экспектаций или правил. Ей не достает и других важных признаков общества, таких, как
установленная социальная организация, установленное разделение труда, структура
установленных ролей, признанное лидерство, набор норм и нравственных предписаний, сознание
своей собственной идентичности или признанное "мы -сознание". Поэтому вместо того, чтобы
действовать на основании установленного правила, она действует на основании побужденного
порыва. Так же как она выступает в этом смысле некультурной группой, она равным образом
выступает и неморальной группой. В свете этого факта нетрудно понять, что действия толпы могут
быть странными, отталкивающими и порой зверскими. Не имея никакой совокупности определений
или правил для направления своего поведения и действуя на основании порыва, толпа
непостоянна, подвержена внушению и безответственна.
Этот характер толпы может быть лучше оценен, если мы поймем состояние ее типичного члена.
Такой индивид теряет обычное критическое восприятие и самоконтроль, как только он вступает в
контакт с другими членами толпы и проникается тем коллективным возбуждением, которое
господствует над ними. Он прямо и непосредственно откликается на замечания и действия других,
вместо того чтобы истолковывать их, как он сделал бы в обычных условиях. Его неспособность
анализировать действия других прежде, чем откликаться на них, порождает его собственное
стремление действовать. Следовательно, порывы, пробужденные в нем его сочувствием
коллективному возбуждению, скорее получат немедленное выражение, чем покорятся его
собственному суждению. Именно это состояние и является признаком внушаемости; оно
объясняет, почему в толпе роль внушения так ярко выражена. Следует отметить, однако, что эта
внушаемость ни на йоту не отклоняется от того направления, в котором действуют побужденные
порывы; внушения которые противоречат им игнорируются. Это ограничение сферы внушаемости,
но в купе с интенсификацией внушаемости внутри этих границ является тем пунктом, который
часто упускался из виду исследователями толпы.
Недостаток обычного критического отношения и пробуждение порывов и эмоций объясняют
эксцентричное неистовое и неожиданное поведение, которое столь часто можно наблюдать у
членов настоящей толпы. Порывы, которые в обычных условиях подверглись бы суровому
подавлению благодаря способности индивида к суждению и самоконтролю, теперь находят выход
для своего выражения свободным. То, что многие из этих порывов должны иметь атавистический
характер, неудивительно, и , следовательно, не является неожиданностью и то, что в реальности
это поведение, как правило, бывает насильственным, жестоким и разрушительным. Далее,
высвобождение порывов и эмоций, которое не встречает никакого ограничения, которое
овладевает индивидом и которое получает квазиодобрение благодаря поддержке других людей,
дает индивиду ощущение своей силы, возрастания значимости своего "Я", своей праведности и
прямоты. Таким образом, он должен приобретать чувство неуязвимости и убежденности в правоте
своих действий.
Поведение толпы может быть понято лучше с учетом следующих характеристик ее
индивидуального члена: потеря им самоконтроля и способности к критическому суждению; наплыв
порывов и эмоций, многие из которых обычно подавлены; ощущение возрастания его значимости;
подверженность внушению со стороны окружения. Следует помнить о том, что это состояние
членов толпы обусловлено их исключительно плотным контактом и взаимным возбуждением, а
также о том, что этот контакт в действующей толпе в свою очередь был организован вокруг
определенной общей цели деятельности. Общее сосредоточение внимания, контакт и
растворение индивидов в толпе, составляющие единый процесс, являются просто различными
фазами друг друга, и этим объясняются единство толпы и всеобщий характер ее поведения.
Чтобы предотвратить образование сборища или рассеять его, необходимо переориентировать
внимание таким образом, чтобы оно не было коллективно сосредоточено на каком-то одном
объекте. Таков теоретический принцип, лежащий в основе контроля над толпами. Когда внимание
членов толпы направлено на различные объекты, они образуют некий агрегат индивидов, а не
толпу, объединенную тесным контактом. Так, способами, с помощью которых можно рассеять
толпу, являются: обращение людей в состояние паники, возбуждение в них интереса к другим
объектам, привлечение их к дискуссии и аргументированному спору...
Экспрессивная толпа
Доминантный признак экспрессивной толпы. Отличительной чертой действующей толпы, как мы
увидели, является направленность внимания на какую-либо общую цель; действия толпы — это
поведение, предпринятое для достижения этой цели. В противоположность этой характеристике
доминантным признаком экспрессивной толпы является ее обращенность на самое себя,
интровертность. Она не имеет никакой цели — ее порывы и эмоции растрачиваются не более чем
в экспрессивных действиях, обычно в ничем не сдерживаемых физических движениях, дающих
снятие напряжения и не имеющих никакой другой цели. Мы наблюдаем подобное поведение в
ярко выраженной форме на примере вакханалий, карнавалов и пляшущих толп примитивных сект.
Сравнение с действующей толпой. Объясняя природу экспрессивной толпы, мы должны
отметить, что и по своему образованию и по фундаментальному характеру она очень напоминает
действующую толпу. Она состоит из возбужденных людей, которые толкутся и тем самым
распространяют и интенсифицируют возбуждение. В их среде возникает то же состояние контакта,
отмеченное быстродействующей и неосмысленной взаимной отзывчивостью. Индивиды
утрачивают самосознание. Пробуждаются порывы и эмоции, и они больше не подвержены
ограничению и контролю, которые обычно осуществляет над ними индивид. В этих отношениях
экспрессивная толпа в основе своей подобна действующей толпе.
Фундаментальное различие состоит в том, что экспрессивная толпа не вырабатывает образа
какой-то цели и , следовательно, внушение не ведет к действию, не участвует в построении какогото плана действий. Не имея никакой цели, в направлении которой она могла бы действовать,
толпа оказывается в состоянии разрядить возникшее в ней напряжение и возбуждение только в
физическом движении. Если сформулировать это сжато, то следует сказать: толпа должна
действовать, но она не обладает ничем, в направлении чего она может действовать, и поэтому
она попросту предается возбужденным движениям. Возбуждение толпы стимулирует дальнейшее
возбуждение, не организующееся, однако, вокруг некоторого целенаправленного действия,
которое могла бы стремиться выполнить эта толпа. В такой ситуации внешнее выражение
возбужденных чувств становится самоцелью, поэтому поведение может принимать форму смеха,
плача, крика, скачков и танцев. В своем более резком выражении она может принимать такие
формы, которые сопровождаются невнятным бормотанием всего того вздора или же сильнейшим
физическими судорогами...
Индивид в экспрессивной толпе. Возбуждение, которое индивид воспринимает то тех, кто
находится с ним в контакте, уменьшает его обычный самоконтроль, а также пробуждает
импульсивные эмоции, постепенно завладевающие им. Он чувствует, будто он увлечен неким
духом, происхождение которого неведомо, но воздействие которого воспринимается весьма остро.
Вероятно, два условия делают это переживание переживанием экстаза и экзальтации и придают
ему священный, или божественный, оттенок. Первое состоит в том, что это переживание по
природе своей является катарсическим. Индивид, который находился в состоянии напряжения,
дискомфорта и, возможно, тревоги, внезапно получает полную разрядку и испытывает радость и
полноту жизни, приходящей с подобным облегчением...
Масса
Мы выбираем термин масса для обозначения другого элементарного и спонтанного коллективного
группирования, которое во многих отношениях схоже с толпой, однако коренным образом
отличается от нее в других отношениях. Масса представлена людьми, участвующими в массовом
поведении, таким, например, которые возбуждены каким-то событием национального масштаба,
или участвуют в земельном буме, или интересуются каким-либо судебным разбирательством по
делу об убийстве, отчеты о котором публикуются в прессе, или участвуют в какой-то
крупномасштабной миграции.
Отличительные черты массы. Понимаемая подобным образом, масса имеет ряд отличительных
черт. Во-первых, ее члены могут занимать самое различное общественное положение,
происходить из всевозможных слоев общества; она может включать людей, занимающих самые
различные классовые позиции, отличающихся друг от друг по профессиональному признаку,
культурному уровню и материальному положению. Это можно наблюдать на примере массы
людей, следящей за судебным разбирательством по делу об убийстве. Во-вторых, масса является
анонимной группой, или, точнее, состоит из анонимных индивидов. В-третьих, между членами
массы почти нет взаимодействия и обмена переживанием. Обычно они физически отделены друг
от друга и, будучи анонимными, не имеют возможности толочься, как это делают люди в толпе. Вчетвертых, масса имеет очень рыхлую организацию и не способна действовать с теми
согласованностью и единством, которые отличают толпу.
Роль индивидов в массе. Тот факт, что масса состоит из индивидов, принадлежащих к самым
разным локальным группам и культурам, имеет большое значение. Ибо это означает, что объект
интереса, который привлекает внимание тех, кто составляет массу, находится за пределами
локальных культур и групп и, следовательно, что этот объект интереса не определяется и не
объясняется в терминах представлений или правил этих локальных групп. Объект массового
интереса может мыслиться как отвлекающий внимание людей от их локальных культур и сфер
жизни и обращающий его на более широкое пространство, на такие области, на которые
распространяются правила, регулятивы или экспектации. В этом смысле масса может
рассматриват