close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Памяти нашему другу, коллеге
Рашо Рашеву, посвящаем
Служебный образ болгар в Хазарском каганате (к продолжению темы)
Людмила Красильникова, Константин Красильников
Сведения о праболгарах из письменных источников «булг-р» и новые данные о
них из археологических памятников лесостепных массивов Среднего Подонья и
Верхнего Подонцовья хазарского времени обуславливают необходимость продолжение
темы статуса болгар в Хазарском каганате (Рашев, Красильников 2005, 149-151;
Красильников 2005, 147-149).
В данном случае сошлёмся на материалы погребений праболгар из некрополей с
катакомбными и ямными обрядами захоронений, раскрытых в нетрадиционных для
болгар средах обитания в лесостепных массивах, пространствах которые, как степи с
их населением, составляли периферию каганата.
Статус народов подвластных Хазарскому каганату, прежде всего праболгар
«булг-р», длительными войнами, включенными в огромное государственное
образование, следует рассматривать не только с учетом его внутренних хозяйственноэкономических задач, но, что не менее важно, внешних геостратегических проблем, о
чем не умалчивают сами хазары (Коковцев 1932, 9; Артамонов 1962, 171-172; Плетнёва
1976, 7-11). О характере зависимости различных этносов, как тех, которые
непосредственно входили в его территориальные пространства, так и примыкавшие к
нему, сообщается в хазарских текстах, датируемых серединой Х ст. (около 954 - 961
гг.).
Степень
достоверности
содержания
еврейско-хазарской
переписки,
опубликованной А. Я. Гаркави в 1874 г. и в 1913 г. П. К. Коковцевым с собственными
комментариями событий более 800-летней давности, проблема исследования
самостоятельного направления. Нас в контексте письменных свидетельств интересуют
факты засвидетельствованные археологией на раскапываемых некрополях и отдельных
захоронениях, этносов обитавших в степных и лесостепных зонах юго-востока
Восточной Европы в хазарское время. Известно, что аланам, являвшимся населением
лесостепного массива, он же «вариант» (С. А. Плетнёва) салтово-маяцкой культуры
(СМК), расселившимся вдоль северо-западного пограничья каганата, доверили охрану
в пределах «демаркационной зоны», разделяющей славян и хазар (Плетнёва 1967, 2535; 1989, 268; 1999, 24 и сл.; Винников, Плетнёва 1998, 18 и сл.). Признаки пограничья
здесь прослеживаются по укрепленным городищам, белокаменных крепостям
(Афанасьев
1987,
88-142).
Военизированность
общества
подтверждается
захоронениями воинов с наборами оборонительно-наступательного оружия,
погребениям всадников с соответствующей амуницией и коней с упряжью (Мерперт
1955, 131-168; Аксёнов 2000, 7-13).
Ничего подобного в степных массивах СМК (Приазовья, Подонцовья), то есть к
югу от лесостепей, у проживавших здесь праболгар, не наблюдается. Степная
периферия каганата была связана исключительно с хозяйственными интересами хазар.
Участие праболгар в системах военных контингентов здесь не находят убедительных
подтверждений (Красильников 2009, 371-384). Обязанности местного населения
определялись экономическими задачами каганата, администрация которого, видимо,
не только регламентировала порядок сбора дани, но определяла направления
хозяйственных отраслей. На факты даннических обязанностей населения, обитавшего
в бассейнах рек степного массива Подонцовья, впервые обратил внимание И. И.
Ляпушкин (Ляпушкин 1958, 140). В настоящее время располагаем археологическими
материалами, свидетельствующими не только о продуктовом содержании дани, но, что
не менее важно, организации её исполнения (Апареева, Красильников 2011, 186-192).
Плательщиками дани хазарам, как известно, являлись отдельные племена, лишь
территориально примыкающие к каганату народы (Петрухин 2008, 52-55; Гиппиус
2011, 49-54). Каждый регион хазарской периферии, а нередко и за его пределами, был
обязан выполнять определенные виды и объемы повинностей, этим в значительной
степени обеспечивал каганату состояния хозяйственно-экономической стабильности
(Калинина 2010, 33-35). Однако осуществлять фискальную деятельность на всем
пространстве пребывания податного каганату населения, тем более на землях
отдаленных от прямого контроля хазарской администрацией, далеко не из простых
задача. Следует также иметь ввиду проблемы, связанные с охраной границ,
протянувшихся на тысячи километров, усилия по сдерживанию натиска кочевников
Центральной Азии и, конечно же, военной экспансии Халифата, идущей со стороны
юга. Естественно, военного контингента в 10 - 12 тысяч даже из профессиональных
всадников-наёмников, которыми реально мог располагать каганат, для решения
внутренних, а тем более и внешних задач явно не достаточно (Калинина 2011, 98). В
северо-западном направлении проблема прикрытия границ, как известно, была решена
с привлечением алан, переселенцев из Северного Кавказа. Причины, подтолкнувшие
северокавказских алан к массовой миграции в европейские лесостепи, окончательно не
установлены. Ими могли быть арабо-хазарские войны, в которые оказались втянутыми
аланы (Плетнёва 1967, 91), возможно, вторжение на территории обитания алан
протоболгар (Кузнецов 1964, 34-39; Ковалевская 1984, 168-174), вероятны факторы,
связанные с внутренними изменениями в области хозяйственных и социальнополитических систем населения (Афанасьев 1981), другие частные ситуации. Каковы
бы ни были мотивы их переселений, необходимо учесть, что такого рода массовые
перемещения этносов без санкции хазар были бы невозможны (Афанасьев 1981, 63). В
таком случае несложно объяснить обстоятельства, позволившие использовать
переселенцев в качестве реальной силы для контроля и защиты отдельных территорий
и участков северо-западного пограничья Хазарского каганата (Плетнёва 1967, 91;
Афанасьев 1987, 88-132; 1989, 268; Винников, Плетнёва 1998, 27), создания здесь же
хозяйственно-военизированных поселений (Плетнёва 1989, 278). Для решения
оперативных задач одинаково необходимы дополнительные мобильные специально
созданные из числа подданных каганату контингенты, которые не были бы связаны с
хозяйственной оседлостью, но при этом состояли на службе. Среди этносов,
населявших западные пространства Хазарского каганата, в письменных источниках
упомянуты «булг-р». Археологические материалы СМК убедительно определяют
праболгар в степном Подонье и Подонцовье (Красильников 1980, 18-22; Красильников
1981, 110-125), однако имеются свидетельства, подтверждающие миграции праболгар
за пределами степей. Сошлёмся на имеющиеся археологические факты их обитания в
лесостепи.
Ямные погребения в лесостепном массиве на аланских катакомбных
могильниках впервые обнаружены В. А. Бабенко при исследовании в 1906 и 1911
годах Верхне-Салтовского комплекса. В обоих случаях захоронения были им
отнесены к постхазарскому времени, к древностям славян (Афанасьев 1987, 147 и сл.).
Н. Я. Мерперт, проанализировав вещевые материалы, прежде всего дирхемы из ямных
могил, показал, что катакомбные и ямные захоронения Верхне-Салтовского комплекса
одновременны. Присутствие среди катакомб погребений, выполненных в ямах, Н. Я.
Марперт связывает с проникновением в аланскую этносреду групп населения из
соседнего региона (Мерперт 1949, 76-78).
Несколько позднее этническое лицо населения, повторившего зливкинские
погребальные традиции, обозначил И. И. Ляпушкин, ими, по его мнению, были
племена болгар (Ляпушкин 1958, 147). Праболгарская версия принадлежности
захоронений в ямных могилах на катакомбных некрополях среди алан, подтверждены
материалами Дмитриевского могильника. С. А. Плетнёва полагает, что в конструкциях
ямного типа здесь погребены две этносоциальные категории, одна из них – слуги-рабы
из среды алан, другая – болгары-переселенцы (Плетньова 1980, 35-36). Позднее
ситуации нахождения среди катакомбных захоронений ямных могил Плетнёвой С. А.
были пересмотрены и рассматривались в контексте общей военизации населения
размещенного хазарами вдоль северо-западных рубежей каганата (Плетнёва 1989, 268269, 278). В этой связи обнаружения захоронений праболгар на Нижне Лубянском,
Ютановском, Маяцком (Флёров 1989, 46-59; Кашкин 2009, 41-42) и других некрополях
алан, не вызывают недоумений. Ямные могилы на них составляют от 0,7 до 6,7 % к
числу захоронений выполненных в катакомбах.
В лесостепном массиве СМК известен не только погребально-обрядовый
биритуализм, но и полностью ямные некрополи. Примером может служить могильник
Нетайловка, включающий 122 захоронения, исследованных в 50-х годах Д. Т.
Березовцом (Березовец 1962, 18-22). Материалы этого некрополя, в силу расхождения
в анализе признаков болгарской погребальной обрядности, длительное время являлись
объектом полемик этнохронологического направления (Пархоменко 1983, 75; Зиневич
1967, 152 и др.). Определенную ясность в содержание этого могильника, как и в тему
лесостепи, внесли продолжившиеся в последние десятилетия исследования
Нетайловского, Метайловского комплексов верхнего Подонцовья, В. К. Михеева, Н. В.
Крыганова, В. С. Аксёнова. В частности, они акцентировали внимание на материалы
ямных погребений VIII – IX ст., в которых находились кони. Выводы исследователей
не двусмысленны - ингумированные люди с конями из лесостепного микрорегиона
Северского Донца относятся к тюркско-угорскому населению, входящему в состав
ранее возникшего здесь в разное время и при различных обстоятельствах объединение
праболгар (Аксёнов 2000, 15; 2006, 51-63; Аксёнов, Крыганов 2009, 34).
Значимым ямным могильником лесостепи следует считать Волоконовский,
вблизи аланского комплекса Ютановка (Плетнёва, Николаенко 1976, 279-298). Авторы
подчеркивают сходства погребального обряда и инвентаря с обрядами захоронений
таких же могильников Поволжья, Приазовья и Нижнего Подонья, которые по версии
их исследователей (Н. Я. Мерперта, И .И. Ляпушкина, В. Ф. Генинга, А. Х. Халикова,
Е. П. Казакова и др.) принадлежат болгарам. Принадлежность погребенных
Волоконовской группы к болгарам подтверждают обрядово-инвентарные признаки и
антропологические характеристики черепов. Т. С. Кондукторова пришла к
заключению, что краниология всей серии черепов соответствует к зливкинскому
морфологическому типу (Кондукторова 1984, 236). В качестве версии, касающейся
появления болгарской общины в лесостепном Поосколье, по мнению С. А. Плетнёвой,
явилось её бегство от печенегов (Плетньова 1980, 36). Однако, как же в таком случае
рассматривать повсеместно встречаемые среди катакомбных захоронений ямные
могилы, к тому же порой сопровождаемые наборами оружия, упряжи, захоронениями
взнузданных коней, тризнами и жертвенниками их туш?
Обобщив данные ямных захоронений праболгар лесостепных массивов,
заметим, что инвентарные наборы из них предполагают две категории вещей. В одном
случае – традиционные предметы быта (ножи, шилья, пряслица, кресала, мотыжки,
точильные бруски, кухонные горшки, кувшины, кубышки), в другом – оружие
(топорики, копья, кистени, стрелы, слабоизогнутые сабли, колчаны), военная
амуниция, упряжь, жертвенная конина (Михеев 1990, 50). Для нашей темы особое
значение имеют захоронения воинов и коней, тем более воина с конем. Приведем
материалы Мандровского могильника на р. Валуй в бассейне р. Оскол, на котором
расчищено около 50 ямных захоронений, 10 ритуальных тризн, погребения коней с
деталями упряжи (Винников, Сарапулкин 2001, 55-65). Инвентарные наборы в
сочетании с формами могил и обрядами погребенных убедительно определяют
принадлежность могильника праболгарам, одновременно обозначают статус людей
при их жизни. Например, поясная гарнитура, выявленная в нескольких могилах – не
только признак военноправности, но ранговых различий воинов, идентификаторы
сложившегося в их среде социального этикета (Плетнёва 1967, 164; 1999, 39;
Ковалевская 1979, 36-37). Обоснованием принадлежности населения к военному делу
являются захоронения коней, дополненные деталями упряжи (Винников, Сарапулкин
2008, 27-28, 34-36). В этой связи Мандровский могильник инициирует осмысление
обстоятельств пребывания и функций праболгар в лесостепном Поосколье. Г. Е.
Афанасьев, анализируя организацию и структуру обороны территории каганата,
обозначает мероприятия его администрации по защите северо-западного пограничья в
строительстве крепостей с привлечением для их возведения специалистовфортификаторов из Византии (Афанасьев 1987, 88 и сл.). В северо-западном и
западном направлениях выявлено 23 укрепленных городищ, из которых, около 8,
являясь крепостями, вполне соответствуют своему предназначению. Расстояния между
ними в пределах от 7 до 40 км. Остальные 15 пунктов - укрепленные земляными
валами поселения, вместе с крепостями и обычными бытовыми селищами входят в
военно-заградительную систему эшелонированной оборонительной линии. Задача
состояла в том, чтобы заполнить её поселенцами, военными контингентами,
естественно, из числа населения подчиненного каганату.
Факты перемещения части праболгар из степей в лесостепи к славянохазарскому пограничью не вызывают возражений, не сложно также определить от кого
исходила инициатива «миграций» и их целевая направленность (Винников 2010, 189214). С. А. Плетнёва, например, в материалах Дмитриевского могильника
прослеживается высокий процент погребений «военизированного» населения,
указывает, что, так называемая, военоправность касалась не только мужской, но и
женской его части (Плетнёва 1989, 278). Исполнять воинские повинности, видимо, в
равной степени надлежало всему населению пограничных рубежей. Учитывая, что на
биритуальных могильниках в захоронениях болгар присутствуют вещи военного
назначения, амуниция, упряжи конницы, полагаем, что они одинаково с аланами
связана с исполнением военной службы, причем, видимо, не гарнизонного, а
мобильно-строевого характера. Вряд ли такого рода обязанности, в условиях чужого
для праболгар края, являлись делом добровольным.
Аналогичным способом хазары могли укреплять южные границы каганата, тем
более, что в данном регионе традиционно сложными ещё с VIII века отношения
Хазарии с арабским миром (Артамонов 1962, 202 и сл.). В этой связи аналогично
северо-западной стратегии совместными усилиями Византии и Хазарии появилась
оборонительная линия на Нижнем Дону, включая систему крепостей и укрепленных
городищ. К ним относятся Семикаракорское, Самбекское, Камышинское,
Правобережное городища и, естественно, крепость Саркел (Афанасьев 2001, 47-48).
Они в комплексе с бытовыми поселениями могли обеспечивать защиту южных
территорий каганата. Администрация Хазарии стремилась не только увеличить здесь
количество населения, но привлечь его к выполнению военной службы.
Показательным в этом отношении является Крымский комплекс в пойме Дона,
включающий укрепленное городище, открытых ряд бытовых селищ и могильник. Для
нас первостепенное значение имеют материалы 140 захоронений выполненных в ямах
(Савченко 1986, 70-101). В комплексе признаков, включающих в себя конструкции
могил с применением плах, подстилок из древесного угля, позы, придаваемые при
ингумации, западная ориентировка, жертвенники из частей туш мелких домашних
животных, ограниченность, даже скудность инвентаря, посуда и другое,
свидетельствуют о том, что захороненными являются праболгары. Из анализа этого
инвентаря складывается впечатление о гражданском составе здешнего населения.
Однако, в части могил с захоронениях мужчин находилось оружие – военная
гарнитура, боевые топоры, удлиненные до 28 см кинжалы, трехлопастные стрелы,
здесь же найдены обкладки тяжелых луков, сабли (Савченко 1986, 99-101). К числу
предметов воинской гарнитуры относятся пояса с различными по количеству наборами
бляшек. Погребения с оружием или воинской амуницией традиционно сопровождались
наборами посуды, предметов быта, жертвенниками.
О существовании конницы, как военного подразделения свидетельствуют
захоронения коней во взнузданном состоянии. Упряжь включала: удила, стремена,
подпружные пряжки, словом, предметы, обеспечивающие верховую езду в регламенте
боевого строя. Однако ограниченность погребений воинов и боевых коней
свидетельствует о том, что военная прослойка среди основной массы населения была
немногочисленной, но она выделялась как самостоятельная единица, состоящая из
конников, укомплектованных из призванных к службе болгар. Такое подразделение,
естественно, отличалось мобильностью, обеспечивающей контроль определенного
участка хазарского пограничья.
Болгары, привлекаемые хазарами к служебным делам, могли выполнять и
административно-фискальные функции, например, быть проводниками и охранниками
купцов в отдаленных территориях: в землях северян, радимичей, вятичей, в том числе,
неславянских племен (Григорьев 2011, 67-71), или там же сборщиками хазарской дани
(Петрухин 2008, 52 и сл.). Подтверждением «проникновения» праболгар в лесные
массивы является погребение на р. Воронеж (Медведев 2008, 83-88). Захоронение в
славянских землях удалено на расстояние более 150км к северу от общепринятого
ареала СМК. В данном случае автор раскопок предполагает двоякий сценарий событий
с участием праболгарина. Первый, связан с торговыми делами, в которых в качестве
проводников купцов в «город Вантит» (Рыбаков 1982, 221; Григорьев 2011, 68-70),
богатой пушным зверем могли быть болгары. Второй, касается данничества,
распространившегося на племена «в-н-н-тит», они же «в-н-нт-ры». В письме Иосифа к
Хасдаю, хазары вели с ними длительные войны и в конечном итоге победив их
заставили платить дань. В этих событиях фигурируют болгары под различным
этником: «в-н-нт-ры», «ог-хондоры», «вананды», «оногуры», «венендры» или
«нендеры» в дальнейшем «черные болгары» (Артамонов 1964, 171-172). За пределами
Хазарии, например в землях вятичей (Григорьев 2011, 67), фискальные действия в
пользу каганата могли выполнять специальные поручители, находящиеся на её службе.
Практика привлечения к выполнению фискальных поручений сторонними
представителями в период раннего феодализма имеет прецеденты. К примеру, на
некрополе дружинников Древнего Киева, находящихся на службе, раскрыто
захоронение воина. В погребальный набор должностного лица помимо колчана, набора
стрел, меча, пряжек, ножа и других предметов военной экипировки входило ведро из
дерева, оформленное пятью железными обручами диаметром 20 - 22см. На поясе в
кожаном кошельке сохранились херсонесско-византийские монеты IX – нач. Х вв.
(Мовчан, Боровський та інші 2002, 190). Комплекс вещей, сопровождающий воинадружинника, в первую очередь ведерчатая ёмкость, свидетельствует в том, что в круг
служебных обязанностей входил сбор регламентированной (мерной) дани, оружие же
подчеркивает статус официального представителя княжеской администрации.
Возможно случайное совпадение, но и в захоронении болгарина на славянском
городище, находился серебряный дирхем, который мог являться и формой дани, и
формой оплаты должностному лицу. Каково бы не было происхождение серебряного
дирхема, становится очевидным, что захороненная на городище особь либо
непосредственный сборщик хазарской дани, либо персонаж, сопровождающий
сборщика, возможно, купца «внезапно умершее при исполнении своей службы на
земле славян» (Медведев 2009, 88).
Итак, статус праболгар в каганате был неравнозначным. Обитатели степного
массива СМК связаны с оседлым укладом, занимаются хозяйством, исполняют
повинности в форме дани хазарам, что обозначено в редакциях П. К. Коковцева
письма кагана хазар Иосифа Хасдаю Ибн-Шафрут (Плетнёва 1976, 5-10). Дословно в
переводе краткой редакции записано: «Народы живут здесь на открытой местности …
они многочисленны и платят мне дань», в пространной редакции: «они живут на
открытой местности в укрепленных стенами городах». Вдали от пограничий каганата
это население к военной службе не востребовано (Красильников 2011, 153).
Некоторая же часть праболгар оказалась в ситуации вынужденных
«апойкийцев» на отдаленные от степи территории, например, в лесостепи. Такого рода
переселения, видимо, осуществлялись с учетом стратегических задач, стоящих перед
каганатом, во многом определялись состоянием взаимоотношений с окружавшими его
народами и государствами (Гадло 1984, 26-27; Плетнёва 1989, 268-269). Вместе с тем,
обстоятельства появления и место болгар в лесостепном Подонье и Подонцовье,
специфика погребальной обрядности, известной на катакомбных и ямных могильниках
лесостепья, во многом остаются рабочими гипотезами (Аксёнов, Тортика 2001, 211212). В нашем же представлении судьбы этносов каганата определяли хазары во
многом в соответствии с событиями и задачами, возникающими из внешних ситуаций.
Естественно, без привлечения дополнительных контингентов из числа подчиненного
ему населения, с целью исполнения военно-административных обязанностей,
собственными силами, решения вопросов экономического, оборонительного
направлений было бы по меньшей мере затруднено. В таком случае
документированное источником понятие «служат мне» вполне объяснимо.
Литература:
Аксьонов 2000: В.С. Аксьонов Поховання з конем другої половин VIII - IX ст.
верхньої течії
р. Сіверський Донець (За матеріалами салтівських грунтових
могильників) . Автореф. дис.канд.іст.наук. Київ, 2000.
Аксьонов 2006: В. С. Аксёнов. Погребальный обряд
могильника (VIII - IX вв.). - Российская археология, 2006, 2, 51-63.
Нетайловского
Аксьонов, Тортика 2001: В. С. Аксёнов, А. А. Тортика. Протоболгарские
погребения Подонья и Придонцовья VIII - IX ст. Проблема поливариантности обряда и
этноисторической интерпретации. – Степи Европы в эпоху средневековья, 2, 2001,
191-218.
Аксьонов, Крыганов 2009: В. С. Аксёнов, А. В. Крыганов. Захоронения на
селище салтовской культуры Нетайловка 2. – В: Дивногорскй сборник. Археология, 1.
Воронеж, 2009, 23-37.
Апареева, Красильников 2011: Е. К. Апареева, К. И. Красильников. Подворья
как признак хозяйственного уклада населения СМК. - Археологія і давня історія
України, 5, 2011, 186-192.
Артамонов 1962: М. И. Артамонов. Ленинград, 1962.
Афанасьев 1981: Г. Е. Афанасьев. К вопросу о происхождении аланского
варианта салтово-маяцкой культуры. - В: Античные государства и варварский мир.
Орджоникидзе, 1981.
Афанасьев 1987: Г. Е. Афанасьев. Население лесостепной зоны бассейна
Среднего Дона в VIII - Х вв. - Археологические открытия на новостройках, 2, 1987.
Афанасьев 2001: Г. Е. Афанасьев. Где же археологические свидетельства
существования Хазарского каганата. – Российская археология, 2001, 2, 47-48.
Березовец 1962: Д. Т. Березовец. Раскопки в Верхнем Салтове 1959 - 1960. –
Краткие сообщения Института археологии Украины, 12, 1962,18-22.
Винников 2010: А. З. Винников. Данские славяне и алано-болгарский мир. Хазары, миф и история. Москва - Иерусалим, 2010.
Винников, Плетнёва 2010: А. З. Винников, С. А. Плетнёва. На северных
рубежах Хазарского каганата. Воронеж: ВГУ, 1998.
Винников, Сарапулкин 2001: А. З. Винников, В. А. Сарапулкин.
Раннесредневековый грунтовый могильник у с. Мандрово. - Средневековые древности
Евразийских степей, 15, 2001, 55-65.
Винников, Сарапулкин 2010: А. З. Винников, В. А. Сарапулкин. Болгары в
Поосколье (Мандровский могильник). Воронеж: ВГУ, 2008.
Гадло 1984: А. В. Гадло. Северный Кавказ IV – X вв. (Проблемы этнической
истории). Автореферат. дис. докт. ист. наук. Москва, 1984.
Гиппиус 2011: А. А. Гиппиус. К хазарской дани. – В: Восточная Европа в
древности и в средневековье. XXIII чтение памяти В. Т. Пашуто, 2011, 49-55.
Григорьев 2011: А. В. Григорьев. Торговые пути по реке Дону в IX веке. - В:
Восточная Европа в древности и в средневековье. XXIII чтение памяти В. Т. Пашуто,
2011, 67-71.
Зиневич 1967: Г. П. Зиневич. Очерки палеоантропологии Украины. Київ, 1967.
Калинина 2010: Т. М. Калинина. Три стадии существования и падения
Хазарского каганата. – В: Хазары миф и история, 2010, 25-42.
Калинина 2011: Т. М. Калинина. Вопросы политогенеза хазар. – В: Восточная
Европа в древности и в средневековье. XXIII чтение памяти В. Т. Пашуто, 2011, 97102.
Кашкин 2009: А. В. Кашкин. Маяцкое селище. Раскопки перед въездными
воротами в крепость. – В: Дивногорский сборник. Археология, 1, 2009, 41-42.
Ковалевская 1979: В. Б. Ковалевская. Поясные наборы Евразии IV – IX вв.
Пряжки. - Археология СССР Свод археологических источников. Е. 1-2, 1979.
Ковалевская 1984: В. Б. Ковалевская. Кавказ и аланы. Москва, 1984.
Коковцев 1932: П. К. Коковцев. Еврейско - хазарская переписка в Х в.
Ленинград, 1932.
Кондукторова 1984: Т. С. Кондукторова. Палеоантропологические материалы
из Маяцкого могильника. – В: Маяцкое городище, 19841 200-236.
Красильников 1980: К. И. Красильников. Население Среднедонечья в VIII –
начале Х веков. Автореф. дис. канд. ист. наук. Москва, 1980.
Красильников 1981: К. И. Красильников. Возникновение оседлости у
праболгар Среднедонечья. – Советская археология, 1981, 4, 110-125.
Красильников 2005: К. И. Красильников. К вопросу о правовом статусе
населения западных периферий Хазарского каганата. - В: Проблеми дослідження
пам’яток археології. Луганськ, 2005, 147-149.
Красильников 2009: К. И. Красильников. Бурджане (Булг-р) степного
Подонцовья в составе Хазарии. - Степи Европы в эпоху средневековья, 7, 2009, 371386.
Красильников 2011: К. И. Красильников. Праболгары в степной периферии
каганата. – В: Восточная Европа в древности и средневековье. XXIII чтения памяти В.
Т. Пашуто, 2011, 150-154.
Кузнецов 1964: В. А. Кузнецов. Глиняные котлы Северного Кавказа. – Краткие
сообщения Института археологии, 99, 1964, 34-39.
Ляпушкин 1958: И. И. Ляпушкин. Памятники салтово-маяцкой культуры в
бассейне Дона. – Материалы и исследования по археологии СССР, № 62, 1958, 85-150.
Медведев 2009: А. П. Медведев. Салтовское погребение на реке Воронеж. Дивногорский сборник, 1, 2009, 83-89.
Мерперт 1949: Н. Я. Мерперт. Верхнее Салтово (салтовская культура). Канд.
дис. ИА АН СССР, 1949. Архив ИА РАН, р. 2, № 884.
Мерперт 1955: Н. Я. Мерперт. Из истории оружия племен Восточной Европы в
раннем средневековье. – Советская археология, XXIII, 1955, 131-168.
Михеев 1990: В. К. Михеев. Погребальный обряд Красногорского могильника
СМК. – В: Протоболгары и финно - угры в Восточной Европе, Казань, 1990, 45-52.
Мовчан и др. 2003: І. І. Мовчан, Я. Є. Боровський, В. М. Гончар, М. М. Ієвлев.
Дослідження в «городі Володимира» стародавнього Києва. – В: Археологічні відкриття
в Україні 2001 - 2002 рр. Київ, 2003, с. 190.
Пархоменко 1983: О. В. Пархоменко. Поховальний інвентар Нетайлівського
могильника VIII – ІХ ст. – Археологія, 1983, № 43,75-87.
Петрухин 2008: В. Я. Петрухин. Славянские данники хазар: К истории
Восточный Европы в IX веке. – В: Древности эпохи средневековья Евразийской
лесостепи, Воронеж: ВГУ, 2008, 52-55.
Плетнёва 1967: С. А. Плетнёва. От кочевий к городам. – Материалы и
исследования по археологии СССР, № 142, Москва, 1967.
Плетнёва 1976: С. А. Плетнёва. Хазары. Москва, 1976.
Плетньова 1980: С. Плетньова. Древните българи в Източна Европа. – В:
Известия на Българското историческо дружество, XXXIII, 1980, 23-40.
Плетнёва 1989: С. А. Плетнёва. На славяно - хазарском пограничье. Москва,
1989.
Плетнёва 1999: С. А. Плетнёва. Очерки хазарской археологии. Москва Иерусалим, 1999.
Плетнёва, Николаенко 1976: С. А. Плетнёва, А. Г. Николаенко.
Волоконовский древнеболгарский могильник. – Советская археология, 1976, № 3, 279298.
Рашев, Красильников 2005: Р. Рашев, К. И. Красильников. Могильник у
Караманите (северо - восточная Болгария) и биритуальные могильники восточной
Украины. – В: Проблеми дослідження пам’яток археології. Луганськ, 2005, 149-151.
Рыбаков 1982: Б. А. Рыбаков. Киевская Русь и русские княжества XII – XIII вв.
Москва, 1982.
Савченко 1986: Е. И. Савченко. Крымский могильник. - Археологические
открытия на новостройках, 1, Москва, 1986.
Флёров 1989: В. С. Флёров. Болгарские погребения Маяцкого могильника. – В:
Ранние болгары в Восточной Европе, Казань, 1989, 46-59.
Флёров 1990: В. С. Флёров. Маяцкий могильник (раскопки 1979 г.). – В:
Маяцкий археологический комплекс, Москва, 1990, 140-191.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа