close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
«Кто в семье хозяин?»
Нередко сравнивают семью с коллективом. В этом есть смысл. Во всяком случае, семья
– это своеобразная малая группа, относительно постоянная общность, в которой
осуществляется непосредственное межличностное общение, значимое для её членов. Раз это
так, значит, можно к анализу семейных отношений подойти с теми же мерками, с которыми
мы подходим к любой другой группе. Конечно, всё это очень относительно – семья,
пожалуй, скорее непохожа на производственную бригаду, чем похожа. Впрочем, иногда в
производственных очерках читаешь: «бригада наша как одна семья». А вот обратного –
«семья наша как хорошая бригада» - что-то видеть не приходилось. И, тем не менее,
сходство есть. Хотя бы в стилях руководства, стилях лидерства.
На страницах одной уважаемой газеты проходила такая дискуссия: «Нужен ли семье
лидер?» Смешно, как будто что-то зависит от нашего мнения. Там, где есть взаимодействие
хотя бы двух людей, появляется необходимость согласовать усилия для достижения общей
цели, а для этого неизбежно кому-то надо взять на себя руководство, ответственность, право
на выбор целей и средств. А ведь всё это и есть лидерство! Есть, конечно, лидеры и в
семье… Чаще всего именно лидеры, а иногда, к сожалению, и единоличные властители,
когда один из супругов стремится к абсолютному господству. Тогда второй либо страдает и
терпит до поры до времени, либо ведёт вечный бой за равноправие, либо… семья
распадается. Недаром одна из статей о семейной жизни называлась: «Лидер начинает и
проигрывает». Нередко так кончается борьба жены за власть. Порой же муж уступает.
Подозрительно легко… так ему удобнее: ничего не надо решать, ни за что не отвечает…
Своеобразное нравственное иждивенчество.
В оптимальном варианте лидируют оба, но по-разному, в различных сферах. Иногда
говорят, что в семье, как в здоровом организме, должны исправно работать и голова, и
сердце, и… руки. И вот один из супругов берёт на себя функции планирования семейного
бюджета, инициативу в сфере крупных приобретений, решение строительных проблем,
которые сегодня становятся всё популярнее. Другой – отвечает за эмоциональный климат
семьи, воплощает, так сказать, функцию сердечности.
Так и хотелось написать, что первый тип лидерства – мужской, а второй – женский. Но,
увы, часто бывает как раз наоборот. Хорошо ли это? Едва ли. Но такова реальность нашего
времени… Впрочем, лидер лидеру рознь. Одну и ту же роль муж и жена играют по-разному
в зависимости от своего темперамента, характера, способностей, жизненных устремлений.
Мы ещё обсудим всё это в связи с проблемами психологической совместимости. А пока
важно каждому, прежде всего, осознать свою роль в семейном коллективе и роль супруга
или супруги. Начать можно хотя бы со стиля лидерства.
Первое экспериментальное исследование психологического климата и стиля
руководства было начато прогрессивным немецким психологом Куртом Левиным в 1938
году в США, где он спасался, подобно Эйнштейну, от фашистского террора. Из
десятилетних мальчиков было создано четыре «клуба» по изготовлению масок из папьемаше. При этом соблюдалось главное требование психологического экспериментирования –
«прочие равные условия»: группы были совершенно одинаковыми и по взаимоотношениям
ребят между собой, по личностным, интеллектуальным, социально-экономическим,
физическим характеристикам.
Разница была в одном – инструкторы-руководители воплощали в своих отношениях и
общении с ребятами три принципиально различных стиля лидерства (руководства) –
авторитарный, демократический и попустительский (либеральный). При этом каждые шесть
недель они менялись местами. Предстояло выяснить, как влияет стиль, тип лидерства на
группу.
Как же вели себя лидеры разных типов? В их поведении можно увидеть и такие черты,
которые присущи и семейным «диктаторам», «либералам» и «демократам». Для того чтобы
портреты эти были более полными, привлечём и данные других исследований. Думается,
такая детализированная картина может оказаться полезной по двум причинам – во-первых,
она даёт возможность диагностировать, определять тип семейного руководства в своих и
чужих семейных коллективах, а во-вторых, и это, наверное, главное, помогает самооценке в
этой области, побуждает к тому, чтобы мы узнали себя…
Итак, типичный «автократ» - диктатор. Он значительно чаще, чем другие, отдаёт
приказания и делает резкие замечания. Его высказывания категоричны и безапелляционны.
Это в основном команды, приказы, распоряжения. Специальный анализ показал, что
приказные способы общения составляют 60% всех словесных контактов автократа с
подчинёнными. Нетактичные критические замечания в адрес одних участников общей
работы сочетаются у них с неаргументированным восхвалением других. Ещё одна
особенность, и очень немаловажная, - успехи участников оцениваются субъективно:
похвалы и упрёки адресуются исполнителю как личности. Что это значит? Это столь
распространённая ошибка в стратегии оценивания, что стоит о ней сказать особо.
Возьмём, например, случай – мальчик исправил оценку в дневнике. Этот поступок
(проступок) можно словесно квалифицировать совершенно по-разному: «допустил
оплошность», «совершил подлог», «прибегнул к обману», «решил меня обмануть»,
«совершил преступление». А вот ещё один ряд оценок: «обманщик», «лгун», «плут»,
«шарлатан», «очковтиратель», «мошенник», «жулик»… Ну, кажется, довольно… Ощущаете
разницу? Совершенно верно: в первом случае даётся оценка самого проступка, во втором
ярлык наклеивается на личность, выносится приговор личности. И здесь уже нет
спасительной надежды: проступок-то я действительно совершил, но плохим, конченным
человеком меня родители не считают. Нельзя загонять человека в угол. Потому что из этого
положения есть только два выхода: тупое чувство безнадёжности и стремление забиться
поглубже или агрессивность, действия по принципу «чем хуже, тем лучше». Мы ещё
вернёмся к обсуждению тактики оценивания в связи с вопросами взаимоотношений мужа и
жены.
Для автократа характерны ещё некоторые существенные черты: он не учитывает
индивидуальных особенностей тех, кем руководит, не интересуется их внутренним миром и
т. д.
При демократическом стиле участники общей работы принимали активное участие в её
организации и планировании. Главные формы словесных воздействий – совет, консультация,
информация. Приказы и команды у руководителей-демократов составляют лишь 5%. Для
учителя (да и родителя!) «демократа» характерно уважение к личности ребёнка,
оптимистическая оценка его сил и способностей, личность для него не средство, а цель
воспитания. Что касается стратегии и тактики оценивания, то здесь оценивается факт, а не
личность в целом.
При попустительском (либеральном) стиле руководитель фактически самоустраняется
от руководства. Идёт это либо от внутреннего равнодушия к людям и стремления к покою,
либо от безразличия к делу, либо от внутренней неуверенности в себе, трусости, и
нежелания взять на себя ответственность решения…
Каковы же результаты деятельности этих трёх типов руководства? Что даёт осенний
«подсчёт цыплят»? Прежде всего, об итогах, полученных в исследовании Курта Левина. При
попустительском (либеральном) стиле – было выполнено меньше всего работы и качество её
было хуже. Сами участники не испытывали никакого удовлетворения и говорили, что
предпочли бы более строгое руководство. При демократическом стиле успехи были более
значительными. Правда, в количественном выражении результаты несколько уступали
группам с авторитарным руководством. Зато в группах с демократическим руководством у
ребят возникло желание работать, они продолжали делать своё дело и тогда, когда
руководитель выходил из комнаты. При авторитарном стиле в этих случаях работа
прекращалась. Но самое важное преимущество, которое обнаружилось при демократическом
стиле, в том, что здесь повысилась оригинальность исполнения, появились элементы
творчества, во взаимоотношениях ребят было больше дружественности, задушевности и
теплоты… В то время как при авторитарном стиле во взаимоотношениях ребят проявились
враждебность, стремление сильных переложить свои обязанности на слабых. А с другой
стороны, - заискивание, покорность. И ещё стремление при неудачах найти «козла
отпущения».
Конечно, данные, полученные при исследовании стилей руководства, на семью так
прямо переносить не следует, но учитывать их необходимо.
Мы и наши дети
Нередко можно услышать крылатую фразу: всё начинается с детства. Эту правильную
мысль можно было бы конкретизировать: а детство проходит в семье. Именно на этой
стартовой площадке берёт начало сложная траектория жизненного пути человека. Если
продолжить это сравнение, то можно сказать, что семья не столько стартовая площадка,
сколько многоступенчатая ракета, внутри которой совершается и осуществляется наш
жизненный маршрут.
Первая ступень этого космического корабля – семья, которая дала нам жизнь и первые
уроки социальных отношений. Взрослый человек чаще всего переходит в новую ступень –
строит свою собственную семью, где, образно говоря, он уже не пассажир, а капитан… Так
от рождения до конца жизни семья выступает и как строительная площадка личности, и как
та среда, в которой она развивается и проявляется.
Авторитарный стиль родителей может сформировать у детей скрытность,
озлобленность, жестокость, безынициативность, привычку к слепому повиновению. Нередко
дети в таких семьях становятся не только замкнутыми, но и лживыми, теряют интерес к
общению с родителями.
Однако весьма отрицательно сказывается на формировании личности ребёнка и
излишний либерализм, снижение критичности и требовательности по отношению к детям.
Особенно опасны последствия захваливания и неумеренных восторгов по поводу любых
проявлений способностей ребёнка. Здесь формируется завышенная самооценка,
идеализированное Я, которое потом страдает и бунтует при столкновении с реальной
жизнью.
Можно встретить немало таких бывших вундеркиндов. Чаще всего сформированное в
семье высокомерие и убеждённость в своей исключительности сталкивается у них с
внутренней неуверенностью в себе. Они вспыльчивы, обидчивы, слишком притязательны. В
коллективе сверстников такие дети часто находятся на положении отвергнутых… Порой
родительские ошибки приходится корректировать в кабинетах детских невропатологов и
психиатров.
Нередки случаи, когда в семье сочетаются ошибки обоих стилей – диктаторского и
либерального. Потерпев крах при одной стратегии, родители бросаются в другую крайность.
Из огня да в полымя.
Впрочем, в семье, видимо, типов руководства больше, чем в любом производственном
коллективе. А. С. Макаренко выразил это, правда, в других терминах, но очень точно.
Помните, он говорил о видах родительского авторитета: «авторитет подавления» - «самый
страшный сорт авторитета», хотя, по его мнению, «не самый вредный». Это, конечно, по
современной терминологии, – диктаторский стиль руководства. Сюда, пожалуй, можно
отнести и «авторитет расстояния» («чтобы дети слушались, нужно поменьше с ними
разговаривать, подальше держаться, изредка только выступать в виде начальства»), и
«авторитет чванства» («дома они даже больше пыжатся и надуваются, чем на работе»). Надо
полагать, что разновидностью автократических родителей являются и те, кто воплощает
«авторитет педантизма» («работают, как бюрократы… уверены в том, что дети должны
каждое родительское слово выслушивать с трепетом, что слово их – это святыня…
распоряжения они отдают холодным тоном»). А вот ещё – «авторитет резонёрства». В этом
случае, говорит А. С. Макаренко, «родители буквально заедают детскую жизнь
бесконечными поучениями и назидательными разговорами». «Заедают жизнь» - ну не
страшно ли?!
Многие родители, видимо, окажутся близко к типам, которые напоминают
либеральный, невмешательский стиль руководства: «авторитет любви» («ребёнок всё
должен делать из любви к родителям… очень опасный вид авторитета… выращивает
неискренних и лживых эгоистов… первыми жертвами… становятся сами родители»);
«авторитет доброты» - «самый неумный вид авторитета»; «авторитет дружбы»; «авторитет
подкупа» - самый безнравственный вид авторитета.
Но семья – это не только мама или папа. Есть ещё бабушка, дедушка (даже в особо
счастливых случаях – «пра…»), братья и сёстры… А ведь каждый старший может воплощать
свой стиль руководства… Недаром дети уже в раннем детстве вырабатывают по отношению
к каждому «индивидуальный подход»: «Я не тебе плачу, а бабушке!»
Каждой матери и каждому отцу хочется, чтобы ребёнок был хорошим, чтобы он вырос
счастливым, наделённым всевозможными талантами, душевным и физическим
совершенством. Другое дело – как это получается на практике. Одна из причин – очень
существенная! – разрыв между тем, что родители хотят, и тем, что они реально делают для
осуществления желаемого. Противоречия здесь подчас прямо-таки поразительные.
В принципе, и в других областях нашей жизни нередко получается так, что мы хотим
одного, выражаем это по-другому, а поступаем (ведём себя) – по-третьему. Здесь нужен
пристальный самоконтроль. Но в деле воспитания самоконтроль необходим, как нигде. Ведь
контроля внешнего со стороны, почти нет. Вернее, начинается он тогда, когда уже допущено
столько промахов, что впору приступить к «работе над ошибками». Есть такой элемент в
обучении – вместо неправильной запятой, буквы или цифры ставится правильная. Но в
детской душе нельзя ничего зачеркнуть, переписать заново, исправить без ущерба для
возникающей – уже возникшей! – личности ребёнка.
Если жизненный путь человека, орбиту его судьбы (помните у А. Вознесенского:
«судьба, как ракета, летит по параболе…») сравнить с космической трассой, детство –
начальный, самый ответственный, во многом определяющий всё остальное этап. Достаточно
при запуске ошибиться хотя бы на несколько сантиметров, чтобы потом орбита отклонилась
от расчётной – задуманной, запланированной, желанной! – на тысячи и тысячи километров.
Дорога цена каждой из наших ошибок на ранних стадиях жизни. Трассу космического
корабля можно скорректировать. Ошибки воспитания исправить уже почти невозможно.
Сегодня учёные пришли к неутешительному выводу о том, что, если что-то упущено (а
если того хуже – искажено) на ранних этапах, отголоски будут звучать на протяжении всей
жизни. В отношении развития творческих способностей человека один педагог даже термин
специальный придумал и большими буквами его написал – НУВЭРС. Расшифровывается
так: Необратимое Угасание Возможностей Эффективного Развития Способностей. Но мы
здесь пока не о специальных способностях говорим, хотя на этом примере легче всего
доказать невозвратимость упущенного, а о нравственных качествах человека, если хотите, об
изъянах, возникающих по нашей вине, в душах детей, которые вырастают и передают
дальше эстафетную цепочку ошибок, потерь, разочарований.
Ошибки легче предотвратить, чем исправить. Малоутешительная аксиома, если учесть,
что зачастую мы этих ошибок даже не замечаем. Может быть, теперь самое главное – понять
(и чем раньше, тем лучше), в чём же мы чаще всего ошибаемся. Самые главные, самые
живучие, заразительные и неосознаваемые ошибки родители совершают в самой главной
сфере – сфере взаимоотношений и общения с детьми. Попробуем некоторые типичные
назвать. При этом мы надеемся – иначе зачем было бы огород городить, то бишь книги
писать, - на самоанализ и честное признание тех, кто эти строки читает: а ведь и со мной
такое случается… Если так подумалось – вы на правильном пути: процесс самовоспитания
начался.
Начнём с преодоления одной из самых распространённых ошибок – непонимания. Что
же не понимают родители? Лучше было бы, может быть, сказать: кого? Как это, на первый
взгляд, ни удивительно, прежде всего, самих себя, затем своего ребёнка и, наконец,
последствий своего поведения по отношению к детям. Впрочем, это третье непонимание – от
соединения двух первых.
Есть смысл рассказать о некоторых наиболее типичных причинах неправильного
воспитания, источниками которых являются эти непонимания. Многие ли знают, что
возрастное развитие психики ребёнка – это процесс неравномерный, что здесь годы
спокойного развития сменяются периодами перехода от одного возрастного этапа к другому,
которые характеризуются конфликтами и противоречиями. Как говорил советский психолог
Л. С. Выготский, развитие ребёнка есть диалектический процесс, в котором переход от
одной ступени к другой совершается не эволюционным, а революционным путём. В основе
всех революционных перестроек и психического развития тоже всегда какие-то кризисы,
состояния, когда назревает известная ситуация: «низы не хотят, а верхи – не могут». Что же
не хотят, иными словами, что хотят «низы», в нашем случае – дети, и что не могут, не
умеют, потому что не понимают, родители, взрослые?
С первым возрастным кризисом взрослые сталкиваются на переломе от младенчества –
первый год жизни – к раннему детству, которое охватывает второй и третий годы. Примерно
к концу первого года своей жизни ребёнок впервые «показывает характер»: упрямится,
капризничает, не слушается. Ох уж это «не слушается»… Если присмотреться к реальной
воспитательной практике родителей (да и учителей нередко), то можно установить
печальный факт: послушание – главная доблесть, которой реально, а не на словах (на словах,
помните, мы говорили: чтоб был умным, инициативным, творческим и т. д.) добиваемся мы
от детей. Хороший – значит послушный, покорный, уступчивый, сговорчивый, спокойный.
Послушный – значит, не мешает нам заниматься важными взрослыми делами, в том числе
смотреть телевизор, разговаривать по телефону, читать газету и т. д.
Так и хочется напомнить: если бы дети всегда беспрекословно слушались родителей, мы
бы до сих пор жили в пещерах и вряд ли изобрели бы колесо. Всякий новатор – это человек
непослушный, неудобный, неспокойный. А растущий человек – по природе своей новатор…
Он мешает, отвлекает, призывает, ломает… Но ведь и строит же! Но это выясняется потом.
А пока – надо слушаться! Надо ли? Всегда ли?
Так вот, вчерашний младенец перестаёт слушаться: назрела революционная ситуация.
Что хотят дети? Более содержательного общения со взрослыми. Они уже знают больше, чем
умеют выразить словами. Что не могут взрослые? Не умеют их понять. И не понимают, что
именно это их непонимание – причина конфликтов… Выход находят дети – они овладевают
речью. Вот их революционное завоевание…
А впереди новый возрастной кризис, новая возрастная революция, которая назревает к
концу третьего года жизни. Человек прожил три года. Много это или мало? Чтобы ответить
на этот вопрос, приглашаю читателя принять участие в умственном эксперименте, который
придумала английский психолог Флоренс Гудинаф. Постарайтесь возможно более ясно
представить себе новорождённого младенца… что он умеет, а что не умеет делать. И
подумайте о взрослом человеке… Рассмотрите подробно, что он способен делать из того,
что принято считать признаками интеллекта.
Но вернёмся к отправному пункту, к новорождённому… Пройдитесь мысленно по
возрастной шкале и на каждой ступени спрашивайте себя: на кого больше похож типичный
ребёнок этого возраста тем, что он способен делать, - на взрослого или на новорождённого?
Продолжайте это занятие до тех пор, пока вы не найдёте возраст, в котором, по вашему
мнению, сходства и различия так точно уравновешивают друг друга, что трудно отдать
предпочтение тем или другим. Попробуйте предложить этот опыт вашим друзьям и
знакомым, мамам и папам маленьких детей. Удивительный результат, который чаще всего
можно получить: три года. Первые три года, а потом целая жизнь… Преувеличение? Ничуть.
Давайте разберёмся, что именно сближает на этом рубеже маленького человека со взрослым.
Трёхлетний малыш уже прекрасно двигается, многое умеет делать самостоятельно. Он, по
выражению французского психолога Рене Заззо, не только умеет любить и бояться, но с
силой, свойственной слабым, с гневом и капризами (не забудем об этом!) упорно проявляет
свою личность, демонстрирует, на что способен. Пожалуй, ключевое слово здесь – личность!
Маленький человек говорит о себе: «я хочу», «мне больно»… И вообще (а не это ли одно из
главных завоеваний человека разумного – Homo sapiens), он говорит! Говорит много, охотно,
правильно… Говорит и мыслит, задаёт вопросы, ставит проблемы…
Чтобы понять, вошёл ли ребёнок в эту эпоху своего детства, не обязательно смотреть в
метрики (тем более что темп психического развития часто не соответствует календарю).
У этого возраста есть свой пароль, любимое программное заявление ребёнка этой поры:
«Я сам!» А что на это отвечают взрослые? Вспомнили? Да, это не менее традиционное:
«Нельзя!» Итак, лозунги выставлены, стороны вступают в неравный бой, где у ребёнка
единственным оружием становятся слёзы, капризы, упрямство, аффективные вспышки. А
взрослые? О, они, конечно, сильнее. Но наша победа над стремлением малыша к
самостоятельности равна педагогическому поражению: на выходе либо безвольный и
малоинициативный слюнтяй, либо упрямый, жестокий, а порой и истеричный самодур…
Того ли мы хотели?
Впрочем, нельзя процесс воспитания описывать как сводку с театра военных действий.
Взрослые вполне могут найти правильные пути: достаточно изменить тактику общения с
ребёнком, расширить зону его самостоятельной деятельности, проявить на деле понимание
его потребностей и интересов – и «революция» пойдёт мирным путём. Это, разумеется,
касается не только той, что на пороге от раннего детства к дошкольному, но и всех
последующих. Кстати, из кризиса, который мы описали, ребёнок выходит, осваивая новую
ведущую деятельность, ролевую, творческую игру.
Итак, понимать ребёнка – это, прежде всего, меняться вместе с ним, с каждым годом
становиться мудрее, терпимее, наблюдательнее. И знать, что каждый новый период жизни
ребёнка готовит нам новые сюрпризы. Хорошо, что для знающего они уже не столь
неожиданны: он готов, он перестраивается, его не застанешь врасплох.
Кстати о сюрпризах. Когда мы произносим красивую фразу: «Всё начинается с детства»
и ещё более красивую: «Дети – цветы жизни», не делаем ли мы при этом упор на
достижениях в развитии личности ребёнка, на тех радостях, которые приносят нам дети
своими победами? Не забываем ли мы, что формула: «Всё начинается с детства» может быть
прочитана вслух с сильным логическим ударением на слове «всё». А всё – это значит, что по
мере развития личности ребёнка у него могут возникать не только новые положительные
черты, но и, как полярное их отражение (помните: наши недостатки – продолжение наших
достоинств…), черты негативные, отрицательные… Такие, как ложь, зависть, ревность (да, у
них тоже)…
Присмотримся, например, к детской лжи. Оказывается, ребёнок может солгать, сказать
неправду по самым различным мотивам, в том числе из лучших побуждений. Например, ему
очень хочется (это одна из сильных потребностей ребёнка) добиться признания, одобрения, а
порой и восхищения взрослых и сверстников. Хорошо это или плохо? Само по себе очень
хорошо: ради удовлетворения этой потребности ребёнок стремится быть «таким, как я хочу»
(«Я» в данном случае – взрослый или сверстник, которому ребёнок стремится понравиться):
совершает одобряемые поступки, действует в соответствии с моральными нормами и т. д. А
если так не получается, а признания всё-таки хочется? Вот тогда-то ребёнок порой и
прибегает ко лжи, хвастовству, самовосхвалению. Особый случай – ложь во спасение. А
спасает здесь ребёнок своё лицо перед другими людьми, спасает своё положение среди детей
и взрослых. То есть, конечно, надеется, что спасает. А на самом деле – роняет себя в их
глазах.
Выход? Если мы пустим дело на самотёк: либо более тонкая ложь, либо «выпадение»
из-под влияния, потеря веры в себя и обида на окружающих. Это если «долбать» его
разоблачениями и не помочь утвердиться по-настоящему. Здесь в руках взрослого оружие
огромной созидательной или разрушительной, если использовать безумно, силы: оценка
поступков и личности ребёнка. Едва ли могут быть сомнения, что главные тайны отношений
между людьми, главные пружины межличностного общения и взрослых друг с другом, и
отцов и детей кроются в тонких механизмах взаимного оценивания. Давайте чуть
повнимательнее, чем это происходит в повседневном потоке жизни, когда нам вечно
некогда, когда мы действуем порой на автоматическом уровне (привычно, как принято по
обыкновению, как все), присмотримся, прислушаемся к внутренним мотивам наших слов и
поступков. Особенно к случаям, когда слово становится поступком, когда в нём – оценка
другого человека, маленького или взрослого.
В человеке живёт жажда оценки. Что бы мы ни делали, всегда подспудно к
окружающим, особенно к тем, с кем считаешься, идёт запрос – как получилось, одобряешь
или осуждаешь: я «на уровне» или провалился? Ведь недаром же (патология здесь, как и во
многих других случаях, заостряет то, что здесь в норме) в печально знаменитой диаде
соиспользователей алкогольного зелья почти всегда возникает: «А ты меня уважаешь?»
Болезненная тяга получить положительную оценку любой ценой, хотя бы вот такой её
замутнённый суррогат… Но это, как говорится, особая проблема, а пока вернёмся к
взаимному оцениванию взрослых и детей. Именно к взаимному: надо избавиться от иллюзии
односторонности. Оценка человека человеком никогда не бывает магистралью с
односторонним движением. Неравноправным – да. Но оценивание всегда взаимное. Другое
дело, что вторая сторона (дети, подчинённые и т. д.) не всегда имеет возможность вслух
оценить оценивающего. Что случается, когда дети пытаются оценить поступки взрослого,
мы уже знаем из повести Веры Пановой.
Так приучаем мы детей скрывать свои чувства и порывы. А свои? О, здесь мы часто не
стесняемся – ведь перед нами ребёнок (подчинённый), существо, которое обязано внимать и
опять-таки слушаться. Чего же мы не стесняемся, иначе говоря, какую главную ошибку мы
совершаем, оценивая другого? Мы уже начали об этом разговор в связи со стилями
руководства. Сначала примеры: «Ты вечно опаздываешь», «Никогда ты не убираешь за
собой», «Всегда ты не вовремя задания выполняешь», «Ты вообще лентяй (грязнуля, копуха,
неряха, лгун, тупица, бездельник)». Напомним главную закономерность, основную, порой
роковую ошибку оценивания. Совершенно верно: она заключается в скверной привычке
давать общие отрицательные оценки личности по поводу её частных, конкретных
проявлений. Нарушается «золотое правило». Такие оценки всегда воспринимаются и остро
переживаются как несправедливые, уничтожающие, унижающие. Они всегда вызывают
чувство обиды и никакой созидательной задачи не решают. Из таких обид строится между
нами и тем, кого мы так неумело оценили, барьер непонимания, через который и
справедливые упрёки пробиться не могут.
Общие оценки по частным поводам всегда уязвимы потому, что их легко опровергнуть.
Учительница – подростку: «Ты вечно с неподготовленным уроком приходишь…» Он ей
(молча или вслух, значения не имеет): «А вот и неправда. В прошлой четверти вы меня один
раз даже похвалили…» Два-три таких эпизода – и барьер готов… Ведь и ребёнок склонен
давать общие оценки по частным поводам! В данном случае: «Учительница ко мне
несправедлива, она меня не любит, презирает, терпеть не может» и т. д. Точно так же
обстоит дело и при взаимном оценивании родителей и детей, мужа и жены.
Теперь у нас накопилось достаточно оснований, чтобы сформулировать золотое правило
оценивания: не давай общих оценок личности на основе частных проявлений. Иначе:
оценивай не конкретный поступок, а личность в целом: «Ты сегодня поступил
необдуманно…», «На этот раз у тебя не получилось». А в ответ у того, кого оценивают,
вспыхивает надежда: «Завтра обязательно исправлюсь», «В следующий раз получится»…
Открывается перспектива усовершенствования, не убивается вера в себя. И нет
необходимости… обманывать, чтобы заслужить одобрение.
Впрочем, детская ложь может иметь своим источником не только описанные здесь
сложные личностные причины, но и некоторые другие особенности психики ребёнка. Их
тоже полезно знать, чтобы не судить его слишком строго. Вот, например, наблюдения и
специальные исследования свидетельствуют о том, что дети порой не различают образы
фантазии и образы восприятия. Попросту говоря, они путают то, что они себе представили,
вообразили, нафантазировали, с тем, что было на самом деле. Поощрять такие выдумки,
разумеется, не следует, но и обрушивать за них на ребёнка лавину родительского гнева тоже
не стоит. Лучше всего спокойно вместе установить истину и отделить то, «что было», от
того, что «показалось», что «могло случиться, но не случилось». При этом к подобным
«творческим порывам» следует относиться бережно: а вдруг перед нами будущий создатель
фантастических рассказов, сказочник, изобретатель… Одним словом, творец…
Наконец, есть ещё один безобидный вид детской лжи. Здесь уж взрослые «виноваты» на
100%. Попробуйте (только один раз и никогда больше не повторяйте!), забирая ребёнка из
детского сада, уверенным и взволнованным голосом спросить: «Ты сегодня опять ничего не
ел?» или «Тебя сегодня здесь били?» И он в ответ скорбно подтвердит. Вы внушили ему
неправду. Это так называемая внушённая ложь. На первый взгляд всё просто. А сколько изза этого явления случается неприятностей и даже конфликтов между родителями и
воспитателями. Нередко родители опрометчиво утверждают, что они «знают своего
ребёнка», что «он врать не станет» и т. д.
Детская ложь не единственное отрицательное качество, которое возникает уже в
дошкольном детстве. На этом же этапе можно заметить и проявления зависти, ревности,
агрессивности и т. д. И всё это, повторяю, появляется на той же почве (завоевание любви и
признания со стороны взрослых и сверстников), на которой вырастают прекрасные
нравственные черты характера маленького человека. Здесь напрашивается одна весьма
многозначительная аналогия: ведь и сорняки на клумбах и грядках вырастают на той же
почве, что и культурные растения. Причём, как правило, растут они быстрее и оказываются
более устойчивыми, чем их культурные, желанные и запланированные цветоводом и
огородником соседи…
Этот образ наталкивается ещё на одно существенное сопоставление: сорняки
появляются как бы сами собой, как говорится, «из воздуха» и развиваются, паразитируя на
возделываемой почве, не требуя к себе специальной заботы. А вот добрые семена надо
специально посеять, а потом специально за ними ухаживать. И при этом обязательно
бороться с сорняками – осознанно и целенаправленно… Не так ли и в воспитании?
Отрицательные черты появляются как бы сами по себе, а положительные надо специально,
терпеливо и неустанно прививать и воспитывать. Иначе горестное недоумение: «Откуда это
у него?», «Мы его этому не учили…»
Увы, этого слишком ничтожно, удручающе мало – не учить плохому. Необходимо
неустанно, постоянно, кропотливо и систематически учить добру…
Как воспитать бюрократа?
Всё начинается с детства… Даже такие, на первый взгляд, наши, «взрослые» проявления
(увы, они нас не украшают, но из песни слова не выкинешь), как деспотизм, бюрократизм,
взяточничество, угодничество и т. д. Доказательства? Сейчас будут.
Стоит пустить на самотёк общение в группе детей, хотя бы даже в группе детского сада,
как там немедленно начинают пышным цветом расцветать сорняки антигуманных
взаимоотношений. В группе всегда выделяется наиболее активный и решительный лидер,
который, если не направить его энергию на использование в «мирных», гуманных и
созидательных целях, начинает деспотически, диктаторски, а порой и тиранически
третировать сверстников. Вокруг него немедленно группируются «подпевалы», а на другом
полюсе – неугодные, гонимые, хочется даже сказать, подневольные. Такой «хозяин» правит
уверенно и жестоко. В его руках, например, распределение ролей в главной детской
деятельности – творческой игре. Сам он (девочки-деспоты встречаются ничуть не реже, чем
мальчики), разумеется, всегда капитан, командир, начальник – одним словом, главный… А
остальные?
Картинка с натуры: дети в группе затеяли игру в космодром. Главный конструктор –
местный самодержец Витя. Тихий, робкий Гена тоже хочет в космос… Не тут-то было –
приговор жесток и краток: «Уходи, рыжие космонавтами не бывают!» Как же быть?
Положение отвергаемого в группе нестерпимо. И Гена находит выход. На следующий день
он принёс из дому пластмассового космонавта. «Витя, - обращается он к главному, - я вот
тебе что принёс. Можно я с вами поиграю?» Витя взял игрушку и сменил гнев на милость:
«Ладно, будешь ракету заправлять».
Квалификация ситуации не вызывает сомнения: на наших глазах «один предложил
взятку, а другой её принял». Ещё совсем недавно, обнаруживая у современников (взрослых и
детей) разные неприятные черты, мы спешили успокоить себя спасительной формулой:
«пережитки капитализма». Доколе мы будем кивать на эти мифические «пережитки»? Ведь
даже прабабушка сегодняшнего дошкольника капитализма фактически не нюхала, а бабушка
была пионеркой.
Нам, родителям и воспитателям, необходимо быть неустанно внимательными и
бдительными к тому, какой стороной поворачиваются наши дети к людям – взрослым и,
особенно, сверстникам. Ведь то, что закладывается, а порой и оформляется в дошкольные
годы, потом закрепляется, углубляется, совершенствуется. И плохое, и хорошее.
Боль и радость вызывает повесть Анатолия Алексина «Добрый гений». Боль – потому
что в ней находишь художественное подтверждение тех опасений, которые возникают на
основе психологических исследований. Радость – потому что предостережение, надо
полагать, будет услышано, а из уст признанного мастера оно звучит особенно убедительно.
«Добрый гений» - это иронически-горькое определение героини повести Лидуси,
которая разрушила жизнь не одной семьи. А всё началось опять-таки с детства.
Психологически безошибочно рисует писатель, как закладывался в дошкольные годы
характер «доброго гения». «Годы её ещё только начались, а она умела подчинять себе и тех,
у кого они были уже на исходе. От неё зависела атмосфера в группах, где она находилась:
младшей, затем средней, а потом старшей. А раз зависела атмосфера, мы, взрослые,
подстраивались под Лидусины настроения. Не одни лишь хлопоты родителей возвели этот
характер: подобные здания нельзя запланировать, архитектурно предугадать. Но Назаркиныстаршие (т. е. родители Лидуси. – Авт.), да и я тоже (т. е. заведующая детским садом, от
имени которой ведётся рассказ: её сына женила на себе впоследствии Лидуся, а затем
фактически свела её в могилу. – Авт.) с энтузиазмом помогали строительству, не допускали
никаких изменений проекта, созданного природой».
Обратимся к дошкольным годам Лидуси Назаркиной: «Исполнять главные роли было её
призванием. Я поняла это сразу, как только Лидуся пришла в детский сад, где я называлась
заведующей.
- У нас три младшие группы, - сообщила я, - первая, вторая и третья…
- Хочу в первую, - сказала Лидуся.
И я, взглянув на её родителей, согласилась. Хотя педагогический долг повелевал
возразить. Но глаза родителей взывали ко мне, и я не могла отказать».
«Раньше Красных Шапочек и Снегурочку у нас неизменно исполняла Сонечка Гурьева.
Но Лидуся произвела бескровный переворот. Она и впредь никого силою не свергала.
Просто, натолкнувшись на её характер, премьеры и премьерши детского сада подавали в
отставку».
«Если бы можно было одновременно выступить и в роли Серого Волка, Лидуся бы
выступила. Она бы выступила. Она бы добилась этого, доказав, что Волк вполне может
заговорить и девчачьим голосом, притворяясь, допустим, не Бабушкой, а Красношапочкиной
подругой».
Нет нужды дальше пересказывать содержание повести. Можно надеяться, что читатели
не откажут себе в удовольствии (не говоря уже о пользе!) познакомиться с её героями лично,
без посредников.
В заключение же нашего о ней разговора следовало бы привести слова, которые
необыкновенно ярко высвечивают то, в чём и хотелось бы убедить читателя. «Произнося:
«Детский сад», мы делаем смысловое ударение на слове начальном и не задумываемся над
смыслом слова последующего. Оно предполагает, что сообщество малышей – некий сад, а
сами дети – цветы этого сада. Нет, не всегда цветы… От душевной неопытности, не
предвидя последствий, они порой корят за физические недостатки, в которых человек
неповинен, и за те поражения, в которых он тоже не виноват…»
«С жестокой радостью детей…» - писал великий поэт. Такое наблюдение могло бы
принадлежать и выдающемуся педагогу. Хотя великие поэты, надо думать, - и педагоги
великие… Или, скорее, учителя!
В одной книге по социальной психологии автор, рассуждая о развитии личности,
обронил весьма характерное замечание: вопрос о социальной психологии детского сада
сегодня может вызвать лишь улыбку. Типичное заблуждение взрослых: у маленьких и
проблемы маленькие. А улыбка-то зачастую оказывается горькой! Нетрудно доказать, что
многие проблемы социальной психологии общества взрослого начинаются в обществе
детском. Начинается с несправедливого распределения ролей в игре, а кончается социальной
несправедливостью в мире взрослых, которая во многом оборачивается жестокостью,
заданностью и почти пожизненной неизменностью ролей, исполняемых личностью на
жизненной сцене. Легко представить себе, например, жизненный путь ребёнка, который уже
в своей дошкольной группе привык к главным ролям. Добавим к этому ещё одно важное
обстоятельство: ошибки, которые делают взрослые, вольно или невольно закрепляя в
маленьком человеке лидерские притязания.
Воспитательница заметила активного, волевого мальчика (девочку – пока различий не
делаем): «Да он у меня первый помощник!» Увы, не только помощник, а порой и
полноправный заместитель: «Ребята, я отлучусь, меня что-то заведующая вызывает, а ты,
Витя, смотри тут, чтобы был порядок…» Таким образом, Вите «делегирована» огромная
власть над своими сверстниками. И он приступает к наведению порядка… Можно
посоветовать таким воспитателям понаблюдать незаметно за тем, как он это делает: и они,
как правило, увидят свои собственные методы и услышат собственные интонации.
Потом мальчик переходит в школу. И здесь его организаторские способности, а порой
только притязания на них да усвоенный (уже!) командный тон не остаются незамеченными:
«Будешь старостой!» Попал в школьную номенклатуру? Похоже на то. И продолжается
внешне триумфальное шествие по командно-руководящим ролям. А потом родители,
воспитатели, учителя, мы с вами, дорогой читатель, встретим в каком-либо начальственном
кабинете чинушу, который смотрел на «простых» людей как на непосвящённых, докучливых
просителей, нарушающих его покой. А потеря кресла, кабинета, машины, вообще
руководящего поста для него – трагедия. Что же, может быть, лучше трагедия для одного,
чем для многих… Но ведь и этой могло не быть. Ведь это мы, взрослые, сформировали,
вернее, деформировали этот характер, воспитали эту уродливую личность.
Конечно, мы тоже сделали это ненамеренно, конечно, мы воспроизвели на своём
семейном, детсадовском, школьном и т. д. уровне нравственно-психологическую и
социально-культурную модель большого общества… Всё это так. Но не отменяется при этом
персональная ответственность каждого, кто причастен к великому делу воспитания, потому
что им, по словам В. Г. Белинского, решается участь человека. И общества тоже, добавим
мы.
Алгоритмы нашего поведения
В повседневной жизни мы постоянно сталкиваемся с явлениями, которые, будучи
фактами поведения отдельных людей, в то же время не могут быть поняты только из анализа
психологии единичного человека. Мы читаем: «Коллектив охвачен трудовым энтузиазмом»,
или: «Стадион возмущённо загудел», или: «Зрители в едином порыве вскочили со своих
мест» и т. д. Психологический анализ подобных явлений сразу же выдвигает целый ряд
сложных проблем. Какова природа этих общих психологических проявлений? Как
охватывают они многих людей? Как меняют психику каждого отдельного человека?
Мы перечислили явления, которые возникают при непосредственном взаимодействии
людей. Но каждый из нас ежечасно испытывает на себе и наблюдает в поведении других
столь же могучее опосредованное влияние другого человека. Оно проявляется и в большом,
и в малом. Ваша дочь не соглашается надевать платье, которому ещё так давно радовалась.
Основание – «такие уже не носят». Сын, который совсем недавно ополчался против
«бородачей», сам вернулся из отпуска с густой растительностью на лице. Всё это нуждается
в социально-психологическом объяснении. Почему сейчас на улицах городов и аллеях
парков некоторые парни и девушки не стесняются ходить, обнявшись, а ещё совсем недавно
это было совершенно невозможно? Почему у разных народов существуют разные обычаи,
разные символические жесты, разная мимика для выражения одних и тех же чувств?
Почему, например, болгарин в знак согласия «отрицательно» (с нашей точки зрения!) качает
головой, а в знак отрицания «согласно» кивает? Откуда берётся эта «наша» точка зрения?
Попытаемся описать общие психологические механизмы возникновения и
функционирования некоторых массовых явлений.
Социально-психологические явления, которые называют массовыми, выступают в двух
основных видах: 1) как непосредственный процесс межличностного взаимодействия и 2) как
сумма формализованных и неформализованных правил, обычаев, стереотипов и эталонов
поведения, отношений и т. д. При этом второй вид массовых явлений как социальнопсихологическая категория осуществляется при непосредственном «употреблении»
социальных установлений конкретными людьми. Традиция, обычай, мода и т. д. выступают
как социально-психологические явления только тогда, когда кто-то эти традиции и обычаи
соблюдает, а моде следует. В противном случае они представляют лишь исторический
интерес.
Говоря о массовых социально-психологических явлениях, следует иметь в виду ещё
одно важное обстоятельство, которое касается способа их возникновения и существования.
Когда мы говорим о каком-то проявлении массовой психологии, например, общественном
настроении, общественном мнении, панике и т. п., это вовсе не означает, что речь идёт о
каких-то надындивидуальных или внеиндивидуальных психических состояниях. Явления
массовой психологии или «социальной психики», как и все остальные психические явления,
могут существовать, существуют лишь как субъективные переживания отдельных людей.
«Массовыми» их делает, во-первых, то, что они появляются в процессе общения людей
между собой; во-вторых, то, что они одновременно охватывают многих. И то, и другое в
значительной степени обусловливает своеобразие социально-психологических явлений, в
том числе и тех, которые наблюдаются в семейной жизни.
Возникнув в результате межличностного общения, массовые социальнопсихологические явления закрепляются в виде уже отмеченных выше разного рода
стереотипов, эталонов, обычаев, традиций и исполняют важные общественные функции.
Проявляясь в многочисленных актах непосредственного общения, в живом потоке
человеческих коммуникаций, они регулируют общение, придают ему исторически
обусловленную определённость.
Многовековой опыт общения кристаллизируется и сохраняется в форме социальнопсихологических эталонов, стандартов и стереотипов. Поэтому эти эталоны и стереотипы
сами имеют сложную внутреннюю структуру, в которой особенно чётко выступают три
основных элемента или компонента.
Во-первых, рациональный интеллектуальный компонент. Он может быть развёрнут в
виде ряда оценочных суждений. Например, в случае так называемых этнических
стереотипов, в которых выражается отношение к людям, принадлежащим к той или иной
этнической группе или национальности, эти суждения могут касаться внешности, привычек,
особенностей характера и т. д. Так, когда в одном проведённом в США исследовании (Катц
и Брейли, 1932) 100 студентов должны были охарактеризовать представителей различных
национальностей, наиболее распространёнными оказались следующие суждения: англичане
– «спортивные, интеллигентные, чопорные», итальянцы – «артистичные, импульсивные,
страстные».
Второй составной частью эталона или стереотипа является его образный компонент,
который существует в сознании в виде наглядного представления той или иной степени
обобщённости. Так, можно представить себе «типичного» англичанина или «типичного»
итальянца.
Третий компонент эталона или стереотипа эмоциональный. Он проявляется в форме
определённого чувства, которое вызывает к себе явление, обобщённое в эталоне, и
формирует те или иные установки и отношения к объекту.
Все три компонента – рациональный, образный и эмоциональный – неразрывно связаны
между собой и взаимно усиливаются в результате внутреннего взаимодействия. Суждения
могут вызвать и определённое наглядное представление, и эмоциональное отношение;
наглядное представление (например, вызванное карикатурным изображением) может
способствовать возникновению тех или иных суждений и чувств, а чувства порождают
тенденцию высказывать положительные или отрицательные суждения и вызывать так или
иначе окрашенные наглядные образы.
Вместе с тем перечисленные компоненты эталонов и стереотипов «представлены» в
каждом из них неравномерно. В том или ином конкретном случае их иерархия может быть
различной. Любой из компонентов способен выдвигаться на первый план и стать
доминирующим. Это зависит от целого ряда факторов, наиболее существенными из которых
являются: возраст человека (у детей преобладают образные и эмоциональные компоненты);
уровень интеллектуального развития человека; степень его информированности об объекте,
относительно которого возникает стереотип; способ приобретения стереотипа (понаслышке,
в результате серьёзного изучения и т. д.); индивидуальный опыт предшествующих «встреч»
с объектом.
При этом у одного и того же человека могут «сосуществовать» в сознании совершенно
различные эталоны и стереотипы, которые образуют своеобразный алгоритм отношения
одного человека к тем или иным явлениям, людям и пр.
Под алгоритмом обычно понимают точное общепринятое предписание о выполнении в
определённой (в каждом конкретном случае) последовательности элементарных операций
для решения любой из задач, принадлежащих к некоторому классу (или типу).
Конечно, общение людей, особенно в семейной жизни, слишком сложное явление,
чтобы починяться алгоритмам в строгом значении этого слова. И, тем не менее, мы
подчиняемся (сознательно и неосознанно) огромному числу разного рода правил поведения,
норм морали, эталонов и стереотипов, которые властно предписывают выполнение
определенных операций.
Вполне, например, можно рассматривать предписания из «свода правил» Вронского
(опять вернёмся к знаменитому «семейному» роману) как алгоритмические, а его поведение
по этим правилам как «алгоритмический процесс». Собственно говоря, в качестве таковых
они и представлены Львом Толстым. «Жизнь Вронского, - читаем мы в «Анне Карениной», тем была особенно счастлива, что у него был свод правил, несомненно определяющих всё,
что должно и не должно делать. Свод этих правил обнимал очень малый круг условий, но
зато правила были несомненны, и Вронский, никогда не выходя из этого круга, никогда ни
на минуту не колебался в исполнении того, что должно. Правила эти, несомненно,
определяли, что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, - что лгать не надо
мужчинам, но женщинам можно, что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять и т.
д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны, и, исполняя
их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голову».
В своём отношении к окружающим людям Вронский также руководствуется
определёнными стереотипами, эталонами, которые используются как стандартизированная
шкала ценностей. «В его петербургском мире все люди разделялись на два совершенно
противоположных сорта. Один, низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди,
которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан,
что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным,
выдержанным и твёрдым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить
долги, - и разные тому подобные глупости. Это был сорт людей старомодных и смешных. Но
был другой сорт людей, настоящих, к которому они все принадлежали, в котором надо быть,
главное, элегантным, красивым, великодушным, смелым, весёлым, отдаваться всякой
страсти не краснея и над всем остальным смеяться».
Различие социально-психологических образований, описанных в первом и втором
отрывках, состоит в том, что в первом предписываются преимущественно правила
поведения, а во втором – эталоны, определяющие отношения к окружающим людям. Таким
образом, можно говорить об эталонах, стандартах и стереотипах, играющих роль алгоритмов
«внутреннего» поведения и вызывающих отношения, установки, позиции личности; и
алгоритмах, предписывающих определённое внешнее поведение: манеры, форму одежды,
поступки, экспрессию и т. д.
Конечно, внешнее и внутреннее поведение в реальных актах общения неразрывны, но
существенные различия здесь явно улавливаются. Например, мода, которая по
преимуществу представляет собой алгоритм внешнего поведения, в то же время
существенно влияет и на формирование внутреннего мира человека. «Люди,
придерживающиеся той или иной моды, - замечает Б. Ф. Поршнев, - могут и не
принадлежать к какой-либо социологической общности. Но они и не составляют чисто
статистической общности, потому что приобщаются к моде не независимо друг от друга по
каким-то одинаковым причинам, а перенимают её при непосредственном контакте друг с
другом. Говорят, что они заражают друг друга. Несомненно, что мода действительно
является взаимным подражанием. При этом человека часто увлекает не красота или
полезность нового, а отличие от людей «немодных», сама частая смена модных вещей
отличает человека от тех, кто этого не делает».
В условиях буржуазной действительности, где реклама и средства массовой
информации навязывают обществу лишь определённый образ внешнего поведения, в то же
время незаметно для потребителя в его сознание внедряются и соответствующие нормы
оценок и отношений. При этом стабилизация доводится до абсурда, до полной потери
внутренней и внешней самостоятельности. Прогрессивные зарубежные писатели очень
выразительно рисуют этот процесс обезличивания личности. Альберто Моравиа в рассказе
«Всё как в рекламе» вкладывает в уста одного из персонажей следующее характерное
высказывание: «Кто тебе сказал, что мы имитируем только промышленную рекламу?.. Мы
не просто имитируем рекламные картинки, мы идём на поводу у тех, кто изготовляет для нас
товары, приспосабливаемся к их мировоззрению…»
Это открытие производит на женщину ошеломляющее впечатление: «Не знаю, что со
мной стряслось. Я, по-моему, даже осунулась, как-то вдруг съёжилась, оцепенела –
настолько меня это покоробило, - словно кто-то непрошенный вторгся в дом и грубо
нарушил наше уединение… Так впервые ворвалась в моё сознание мысль о том, что жизнь
моя, что бы я ни делала, всегда будет копией с кого-то другого».
Финал рассказа в гротескной форме подчёркивает иллюзорность попытки героини както вырваться из заколдованного круга общества потребителей. Она говорит мужу: «Я пока
придумала только один выход». – «Какой?» - «Сам знаешь, какой: гипнотические средства,
успокоительные таблетки, препараты от бессонницы. Чтобы спать, спать, спать…» - «Ты
говоришь: «спать»? А ну-ка подними голову, взгляни туда, выше, выше, вон на тот щит с
рекламой снотворного! Это же ты, ты лежишь в своей уютной постели, укрывшись одеялом!
Ты лежишь и спишь, ты, ты, ты».
Для того чтобы те или иные социально-психологические эталоны, стандарты,
стереотипы могли управлять поведением человека, ему необходимо в момент «встречи» с
конкретным случаем – жизненной ситуацией, человеком и т. д. – определить, какому именно
эталону, стереотипу или стандарту соответствует данный человек или ситуация. Процессом
такого сличения управляет особый алгоритм распознавания. Трудности, которые встречает
человек, попавший в незнакомую обстановку, очутившийся среди незнакомых людей,
вызывающие ощущение психологического дискомфорта (почувствовал себя «не в своей
тарелке»), объясняются либо тем, что человек в новой ситуации продолжает действовать по
старому алгоритму (в «чужом монастыре со своим уставом»), либо тем, что «не сработал»
алгоритм распознавания (ситуация Иванушки-дурачка, который при виде похоронной
процессии восклицает: «Носить вам – не переносить, таскать вам – не перетаскать»).
Эталоны, стереотипы и стандарты поведения и отношений выступают как регуляторы
процесса межличностного общения, благодаря которым достигается взаимопонимание и
согласование поведения. Они облегчают, упрощают отношения, общение и поведение,
подобно тому, как алгоритмы мыслительной деятельности облегчают процессы решения
разного рода мыслительных задач. Если алгоритмы мыслительной деятельности «экономят»
мышление человека, то алгоритмы общения «экономят» личность, облегчая, а порою и
автоматизируя её важнейшую функцию – функцию выбора.
«Свод правил» избавляет Вронского от необходимости всякий раз заново решать, как
вести себя по отношению к тому или иному шулеру или портному. Ему не надо всегда
заново вырабатывать отношения к людям «высшего и низшего сорта» - достаточно
«опознать» в конкретном человеке представителя определённого сорта, как срабатывает
имеющийся стереотип отношения.
Бремя выбора здесь облегчается, прежде всего, потому, что при наличии социальнопсихологических эталонов, стандартов и стереотипов разные типы выступают для человека
как равноценные. Так для Вронского в определённой ситуации все шулера или портные,
каждый из которых объективно представляет собой индивидуальность, «на одно лицо».
Точно так же если у человека имеется этнический стереотип англичанина или итальянца, он
склонен всем англичанам или итальянцам приписывать те или иные особенности, оценивать
их не как отдельных людей, а как носителей стереотипного набора качеств. Отсюда и
отношение по принципу: «все они такие» со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Существование социально-психологических алгоритмов, конечно, не предопределяет
поведение и отношение человека к другим людям однозначно. Поэтому, даже зная, какие
именно алгоритмы усвоены человеком, его поведение и отношения можно предсказать лишь
вероятностно. Мы не знаем, в каких конкретно формах будет проявляться отношение
Вронского к людям «низшего сорта», но мы можем предположить, что это будет какое-то
проявление отрицательного отношения.
По поводу стереотипов
Рассмотрим, как появляются и проявляются в сознании, отношениях и поведении людей
стереотипы, эталоны, мнения.
Каждая из социальных систем и групп имеет собственные предписания, санкции и
подкрепления (виды материальной и моральной стимуляции), и они предъявляют
стереотипные требования к личности независимо от её индивидуально-типических
особенностей.
Группа «задаёт» человеку не только систему нравственно-эстетических эталонов, но и
весьма подробно регламентированные образцы повседневного поведения и стереотипы
общения. Даже такие проявления человеческого поведения, как внешнее выражение чувств,
экспрессия, различные значимые жесты, которые кажутся природными и прирождёнными,
имеют чёткую определённость.
В некоторых частях Африки, например, смех – это показатель изумления и даже
замешательства, а не обязательно признак веселья. В некоторых странах Азии от гостя ждут
отрыжки после еды в знак того, что он вполне удовлетворён. «Тот же самый жест, - замечает
американский психолог Т. Шибутани, - в американском доме вряд ли повлечёт за собой
повторное приглашение в гости». Китайцы привыкли выражать своё неудовольствие,
широко раскрывая глаза, и порой не могут понять, почему это европейцы постоянно
сердиты. «В нашем обществе плюнуть на кого-то – это символ презрения; у представителей
же племени масаи это выражение любви и благоговения, а у американских индейцев плевок
на пациента рассматривается как знак благоволения доктора».
Путешественник и этнограф Гарри Райт так описывает свою встречу с индейцемзнахарем по имени Чоро: «Когда я встретил его впервые, он зажал рукой нос. Я счёл бы это
оскорблением, если бы не был так удивлён. Позже Чоро объяснил мне, в чём дело. Среди
племён чаванта, а он был членом одного из них, существует обычай затыкать нос при
приближении белого человека, чтобы злой дух, сопутствующий белому, не вошёл через нос
в тело индейца. Так что этот жест выражает не столько презрение, как это поняли бы в
цивилизованном обществе, сколько страх перед злым духом белого человека, от которого у
индейца нет защиты».
Эталоны и стереотипы внешнего выражения чувств отличаются между собой не только
в разных культурах, но и в пределах одной культуры в разные исторические эпохи. С. Н.
Давиденков обратил внимание на то, что в средневековом французском эпосе «Пень о
Роланде» храбрые бароны и все французские воины на каждом шагу плачут и падают в
обмороки… и даже сам Карл Великий, вернувшийся в Аахен после испанской войны и
получивший от архангела Гавриила приказ начать новую войну, начинает от горя плакать и
рвать свою седую бороду.
Наблюдения показывают, что даже относительно тембра голоса существуют неявные,
но весьма действенные стереотипы. В условиях старой русской деревни женщина в горе
голосила высоким голосом (он был принят при пении), т. е. горе получало определённое
социально принятое внешнее выражение. С похожими стереотипами сталкиваемся мы и в
наши дни. Так, в США низкий голос считается признаком мужественности и уверенности в
себе. И вот миллионы американцев искусственно «понижают» свой голос в ущерб здоровью.
Появившись на свет, ребёнок застаёт выработанные веками обычаи, способы поведения,
взгляды, закреплённые в родном языке. Воспитание, или, как иногда говорят,
«социализация», как раз и заключается в том, что подрастающий человек осваивает,
присваивает сложный мир взрослых, в котором он очутился. Ребёнок овладевает опытом
взрослых буквально с первых месяцев своей жизни. Сначала это бессознательное
приспособление, которое осуществляется путём непосредственного подражания, затем более
или менее сознательное овладение в процессе систематического обучения. Впрочем, это не
столько два этапа, которые сменяют друг друга, сколько два способа, которые всегда
сосуществуют в процессе познания человеком окружающего мира. С возрастом изменяются
лишь их роль и удельных вес впитываемой посредством каждого из них информации.
В процессе живого общения с ребёнком взрослые даже независимо от своей воли
передают ему свои взгляды на окружающий мир, свои предрассудки, свои предубеждения,
свои моральные понятия и представления. Иными словами, взрослые сознательно и
неосознанно обучают детей и «внешним», и «внутренним» алгоритмам общения. Уже с
первых дней своей жизни ребёнок усваивает и принятые в его среде стереотипы
экспрессивного поведения. Буквально учится «изображать» грусть, радость и другие эмоции.
В нормальных условиях такое усвоение происходит в форме бессознательного
подражания (хотя и в этом случае иногда применяется сознательная коррекция: «Не хохочи
слишком громко, это неприлично»). Если же такое подражание становится по каким-то
причинам невозможным, на первый план выступает прямое обучение. П. М. Якобсон
отмечает, что в клинике для слепых и глухих проф. И. А. Соколянского проводилась
специальная работа со слепорождёнными для овладения ими социально принятыми формами
экспрессии. Во-первых, дети систематически ощупывали лица педагогов в моменты их
различных эмоциональных состояний, а во-вторых, они систематически знакомились с
выражением различных чувств, запечатлённых в скульптурных масках. Таких масок было
двадцать четыре, так что в них довольно разносторонне передавались оттенки выражения,
присущие наиболее типическим чувствам. Ознакомление со скульптурными масками и
лицами педагогов, сопоставление с собственной экспрессией приводило к тому, что
выражение чувств слепых детей делалось точным и отвечающим принятым формам
экспрессии.
Если такое обучение не происходит, мимика слепых может не соответствовать нашим
представлениям о внутренних состояниях, которые, как нам кажется, переживает слепой от
рождения человек, наш алгоритм распознавания психического настроя не срабатывает.
В качестве примера можно привести конкретный случай в Обществе слепых. Поначалу
выступление, казалось, полностью провалилось: слушатели сидели с явно недовольными
лицами. Более того, неоднократно лектор замечал гримасы неудовольствия и даже
страдания, которые он воспринимал как результат своих усилий… Тем более
удивительными и безусловно утешительными оказались словесные отзывы в конце лекции,
из которых явствовало, что она понравилась слушателям и лектора просят приходить
почаще.
К тому моменту, когда человек становится личностью, т. е. достигает такого уровня
психического развития, при котором в процессе самопознания человек начинает
воспринимать и переживать самого себя как единое целое, отличное от других людей и
выражающееся в понятии Я, он «застаёт» в своей психике целый мир чувств, мнений,
взглядов, отношений, во многом определяющих и его актуальное поведение среди других
людей и отношение к окружающему. При этом мы далеко не полностью осознаём
содержимое багажа, полученного ещё до того, как начинаем себя осознавать. А ведь это
содержимое не покоится неподвижно на каких-то дальних полках сознания. Оно ведёт себя
активно, порой даже агрессивно, оказывая влияние и на отбор и усвоение новой
информации, и на отношения к окружающему.
В этом, видимо, объяснение одного важного факта поведения молодых супругов в
различных ситуациях семейной жизни. Нередко случается, что юноша или девушка
проявляют недовольство теми отношениями, которые существуют в родительской семье.
«Вот в своей семье я заведу другие порядки», - рассуждают они. Проходит время, новая
семья создана. И что же? Оказывается, молодая жена ведёт себя так, как её мать, которую
она прежде искренне осуждала. Она (и он, конечно) действует, сама того не желая, по тем
законам, которые усвоила дома…
Уже в раннем детстве родители и сознательно и бессознательно формируют образцы
поведения и отношений своих сыновей и дочерей. Они при этом руководствуются
образцами, которые точно таким путём усвоили сами. Так осуществляется «трансляция»
неписанных законов, установлений и предписаний. Так обеспечивается их живучесть и сила
воздействия. В известной степени права была Марина Цветаева: «Да, что знаешь в детстве –
знаешь на всю жизнь, но и чего не знаешь в детстве – не знаешь на всю жизнь».
В детстве ребёнку внушают: «Не плачь – ведь ты мужчина!», «Не пачкайся – ведь ты
девочка!» Ребёнок получает эталоны «доброго», «злого», «красивого», «безобразного» и т. д.
В дальнейшем, встретившись с каким-то новым явлением, человек смотрит на него сквозь
выработанные в детстве оценки и отношения. Нередко усвоенные в детстве взгляды, мнения,
стереотипы потом порождают предубеждения, которые могут проявляться в широчайшем
диапазоне реакций на окружающее: от предпочтений в пище до отношения к людям других
национальностей. Эти часто неосознаваемые установки действуют с огромной
принудительной силой, заставляя человека определённой культуры буквально воспринимать
мир в системе понятий, оценок, усвоенных в детстве.
Американский социальный психолог М. Шериф приводит характерное наблюдение
этнографа Малиновского, изучавшего племена, стоящие на низших ступенях общественного
развития. Исследователь обратил внимание на внешнее сходство пятерых сыновей вождя
племени между собой и конечно с отцом. В присутствии многих туземцев учёный сказал, что
сыновья похожи на отца. Его слова были приняты с одобрением. Однако когда он отметил
их сходство друг с другом, его мнение было отвергнуто с большим негодованием. Более
того, туземцы удивились, как вообще можно было высказать такое явно абсурдное
суждение. Как же случилось, что туземцы не видели явно существующего сходства?
Оказывается, существовало старинное табу, которое как раз запрещало подобное сходство
находить. Это табу не давало видеть то, что видеть было запрещено.
В более или менее смягчённой форме подобные предписания (а вернее, настрой,
установки, ожидание) действуют и в психике современных людей. А. А. Бодалёв осуществил
следующий опыт. Двум группам людей показывали одну и ту же фотографию и просили
описать человека, который был запечатлён на снимке. В одной группе было сказано, что они
увидят портрет героя, а в других предупредили, что они увидят изображение преступника.
Выяснилось, что многие испытуемые находятся во власти стереотипа, установки. Вот
словесный портер, данный человеком, который считал, что перед ним изображение героя:
«Молодой человек лет 25-30. Лицо волевое, мужественное, с правильными чертами лица.
Взгляд очень выразительный. Волосы всклокочены, небрит, ворот рубашки расстёгнут.
Видимо, это герой какой-то схватки, хотя у него и не военная форма».
Испытуемый, который считал, что перед ним портрет преступника, даёт такое словесное
описание: «Этот зверюга понять что-то хочет. Умно смотрит и без отрыва. Стандартный
подбородок, мешки под глазами, фигура массивная, стареющая, брошена вперёд».
Всё, что соответствует привычным, выработанным и усвоенным с детства
представлениям, человек склонен воспринимать как нечто положительное, «правильное»,
«должное». То, что противоречит привычной сумме оценок, невольно отталкивает, кажется
чем-то искажённым, недозволенным. Именно поэтому молодые муж и жена, каждый из
которых «принёс» в новую семью и хорошие принципы, и вредные предрассудки своих
родительских семей, нередко склонны считать порядки в своей семье правильными и вести
себя так, как «было принято у нас».
Люди, принадлежащие к одной этнической группе, а внутри этнической группы к одной
социальной среде, а внутри неё – к одной малой группе, к одной семье, ощущают своё
единство, одинаковость ещё и потому, что они имеют много сходного в алгоритмах
общения. И чем теснее и малочисленнее группа, тем больше у её членов общих взглядов,
традиций, мнений, обычаев. Так складывается ощущение внутреннего единства, которое
обозначается местоимением «мы». Но «мы» обязательно предполагает «они», предполагает
обособление себя от других. Всё это объективно существующие и неизбежные социальнопсихологические закономерности.
Однако следует иметь в виду, что люди, причисляющие себя к некоему «мы», склонны к
переоценивать «своё» и недооценивать «чужое». И эта тенденция, если дать ей развиться,
может привести к самым нежелательным результатам, начиная от группового и семейного
эгоизма и кончая национализмом. Б. Ф. Поршнев замечает: «Любопытно подчеркнуть, что в
первобытном обществе «мы» - это всегда «люди» в прямом смысле слова, т. е. люди вообще,
тогда как «они» - не совсем люди».
Надо заметить, что подобное ощущение группового превосходства присуще и людям
современным. Станислав Лем, анализируя социально-психологические предпосылки
фашизма, пишет: «Поначалу достаточно примитивная и общая программа, которая
лаконично заявит, что других, более слабых, надо подчинить себе. Вся «гениальность»
нужна тогда лишь для того, чтобы решить, где эти слабые и чем они заслужили такое к себе
отношение! На это же ответ прост: они – «не такие», как мы, это какой-то «другой вид»,
разумеется, худший и даже чудовищный… Начало было примитивным, потом, шаг за шагом,
росло, умножалось, извращалось зло, поначалу чрезвычайно пошлое, - не надо особой
мудрости, чтобы додуматься, что слабых можно осилить и не соблюдать ни единого пункта
договора, который с ними заключаешь».
В свете этих социально-психологических предпосылок ясно, почему так быстро
распространяются и упрочиваются различные этнические предрассудки, почему так легко
возбудить у людей чувство национальной исключительности и превосходства. Вся
современная практика националистической пропаганды рассчитана именно на этот
психологический эффект.
Предрассудки и предубеждения не ограничиваются сферой межнациональных
отношений. Они появляются всегда и ко всему, где есть стереотип, до опыта возникшая
модель «должного», которая вклинивается между воспринимающим человеком и объектом
восприятия. Такие оценочные эталоны играют двойственную роль в отношениях между
людьми. С одной стороны, они, как уже указывалось, помогают быстро сориентироваться и
правильно отреагировать на те или иные типичные особенности людей даже мало знакомых,
но, с другой стороны, они могут вызвать предубеждение к человеку, заслонить его реальные
качества и черты. Под влиянием такого эталона, который к тому же нередко применён к
данному человеку неправильно, мы порой действуем по принципу: «Я его не знаю, но уже…
не люблю».
Так, нередко учитель относится с предубеждением к ученику, который прослыл
озорником и лентяем. Он уже невольно фиксирует своё внимание на отрицательных
проявлениях подростка, игнорируя положительные. У ученика-отличника и активиста,
наоборот, не замечаются отрицательные качества личности. Это плохо для того и другого.
Нередко подобные стереотипы мешают руководителю предприятия объективно отнестись к
своим подчинённым. Одних «по привычке» всегда хвалят, другие – всегда объект критики.
Это вызывает у членов коллектива обиду и сомнение в справедливости руководителя.
Возникновение шаблонов поведения, стереотипов и эталонов отношения – неизбежное и
закономерное явление в психике человека, но необходимо время от времени производить их
инвентаризацию и селекцию, надо сверять свои личные эталоны с эталонами общественно
признанными и с реальной действительностью.
Из сокровищницы мудрых мыслей
Семья – один из шедевров природы.
Д. Сантаяна
Никто не принуждается к заключению брака, но всякий должен быть принужден
подчиняться законам брака, раз он вступил в брак.
К. Маркс
Взаимная благожелательность есть самое близкое родство.
Публий Сир
Счастлив тот, кто счастлив у себя дома.
Л. Н. Толстой
Равенство – самая прочная основа любви.
Г. Лессинг
По отношению к тем, кого любишь, не следует быть всегда правым.
Ж. Итье
Зорко одно лишь сердце: самого главного глазами не увидишь.
А. Сент-Экзюпери
Вы созерцаете звезду по двум причинам: потому, что она сверкает, и потому, что она
непостижима. Но рядом с вами – сияние более нежное и тайна более глубокая: женщина.
В. Гюго
Любовь – это неведомая страна, и мы все плывём туда каждый на своём корабле, и
каждый из нас на своём корабле капитан и ведёт корабль своим собственным курсом.
М. М. Пришвин
Когда любят человека, любят его всего, не как идею, а как живую личность, любят в нём
особенно то, чего не умеют ни определить, ни назвать.
В. Г. Белинский
У любви тысячи аспектов, и в каждом из них – свой свет, своя печаль, своё счастье и
своё благоухание.
К. Г. Паустовский
Жена – не любовница, но друг и спутник нашей жизни, и мы заранее должны
приучиться к мысли любить её и тогда, как она будет пожилою женщиной, и тогда, как она
будет старушкой.
В. Г. Белинский
Самолюбие в любви подобно личной корысти в дружбе.
Жорж Санд
Супружество должно беспрерывно сражаться со всепожирающим чудовищем: с
привычкой.
О. Бальзак
Лишь сильная любовь может загладить те мелкие недоразумения, которые возникают
при совместной жизни.
Т. Драйзер
Понимание – начало согласия.
Спиноза
Любовь способна низкое прощать
И в доблести пороки превращать…
В. Шекспир
Все добрые люди невзыскательны.
И. Гёте
Человек, у которого чувства несколько поистёрлись, больше стремится нравиться, чем
любить.
Жорж Санд
Попробуй похвалить жену; не обращай внимания, если с непривычки она испугается.
Б. Сандей
Кто истинно любит, тот не ревнует. Главная сущность любви – доверие. Отнимите у
любви доверие – вы отнимете у неё сознание собственной её силы и продолжительности,
всю её светлую сторону, - следовательно, всё её величие.
А. Сталь
В чувстве ревности больше самолюбия, чем любви.
Ф. Ларошфуко
Удачный брак – это строение, которое нужно каждый день реконструировать.
А. Моруа
Будьте оба осторожны, внимательны больше всего другого к взаимным отношениям,
чтобы не закрались привычки раздражения, отчуждённости. Нелёгкое дело стать одною
душою и одним телом. Надо стараться. Но и награда за старание большая. А средство я знаю
одно главное: ни на минуту из-за любви супружеской не забывать, не утрачивать любви и
уважения, как человека к человеку. Чтобы были отношения, как мужа с женою, - но в основе
всего, чтобы были отношения, как к постороннему, к ближнему, - эти-то отношения главное.
В них держава.
Л. Н. Толстой
Семья начинается с детей.
А. И. Герцен
Каждый человек всегда чей-нибудь ребёнок.
П. Бомарше
Гораздо легче стать отцом, чем остаться им.
В. О. Ключевский
Не делайте из ребёнка кумира: когда он вырастет, то потребует много жертв.
П. Буаст
Посейте поступок – пожнёте привычку, посейте привычку – пожнёте характер, посейте
характер – и вы пожнёте судьбу.
У. Теккерей
Вам не удастся никогда создать мудрецов, если будете убивать в детях шалунов.
Ж. Ж. Руссо
Берегите слёзы ваших детей, дабы они могли проливать их на вашей могиле.
Пифагор
Ничто не бывает так редко на свете, как полная откровенность между родителями и
детьми.
Р. Роллан
Отношения между родителями и детьми столь же трудны и столь же драматичны, как
отношения между любящими.
А. Моруа
У ребёнка своё особое умение видеть, думать и чувствовать; нет ничего глупее, чем
пытаться подменить у них это умение нашим.
Ж. Ж. Руссо
Заслуги отца сына не спасают.
Сервантес
Сердце матери – это бездна, в глубине которой всегда найдётся прощение.
О. Бальзак
Тот дом хорош, где хороши обитатели.
Д. Герберт
Быть любимым – это больше, чем быть богатым, ибо быть любимым – значит быть
счастливым.
К. Тилье
Жениться совсем не трудно, трудно быть женатым.
М. Унамуно
Любовь питается не только чувствами, но и бифштексами.
К. Досси
Женщина редко прощает нам ревность и никогда не прощает её отсутствие.
П. Туле
Бранью достигается лишь одна треть, любовью и уступками – всё.
Жан Поль
Живите так, чтобы вам не было стыдно продать домашнего попугая главной сплетнице
города.
У. Роджерс
Плох тот воспитатель детей, который не помнит своего детства.
Эбнер-Эшенбах
Кто у себя дом тигр, тот вне его обычно бывает овцой.
Т. Гиппель
Мужчины обращают внимание на то, что о них думают, а для женщин важнее, что о них
говорят.
Т. Гиппель
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа