close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Предложения и замечания участников публичных слушаний;pdf

код для вставкиСкачать
Язык художественной литературы
19
Что мы не всегда понимаем у Ф.М. Достоевского
© И.В. РУЖИЦКИЙ,
кандидат филологических наук
В статье рассматриваются лексические трудности, возникающие при
восприятии текстов Ф.М. Достоевского современным читателем. Такие
трудности обозначаются термином «атопон». Предлагается классификация атопонов различных типов.
Ключевые слова: Ф.М. Достоевский, языковая личность, понимание,
атопон, агноним, когнема, прагмема.
Для чего вообще изучать язык писателя? Или язык какой-нибудь известной личности – Ивана Грозного, Петра Первого, князя Воронцова?..
Или – человека самого обычного, ничем не примечательного, например,
старушки из Архангельской деревни? Во-первых, это важно потому, что,
с одной стороны, так мы обнаруживаем основные черты литературного
языка той эпохи, в которую жил человек. С другой стороны, личность
выдающаяся, в первую очередь писатель, оказывает влияние на развитие
литературного языка. Во-вторых, через язык человека, через созданные
им тексты мы можем познать и его личностные особенности, мировоззрение, эмоциональное восприятие мира, то есть в какой-то степени
познать его самого.
20
Русская речь 6/2014
С данной точки зрения язык Достоевского интересен потому, что это
язык писателя-экспериментатора (М.И. Стеблин-Каменский), писателя-игрока (Вл. Кудрявцев), креативного автора, как сказали бы сейчас,
который часто сознательно искажает литературную норму, создает энтропию, хаос, во многом отражающий внутренний мир и внутреннюю
речь человека. Достоевский экспериментирует над всем – над образами,
структурой произведения, речью своих персонажей…
Кроме того, Достоевский – личность, безусловно, парадоксальная,
неоднозначная, амбивалентная, до сих пор продолжающая своим творчеством воздействовать на сознание читателей, подчас заставляя не любить себя и даже ненавидеть – и потому, что язык сложный, и потому,
что слишком уж всё мрачно, и, наконец, потому, что заставляет доставать из глубин подсознания то, что, казалось бы, спрятано навсегда –
табуированные пороки, потаенные желания, страсти.
В статье речь пойдет о том, что современному читателю не всегда
понятно или малопонятно в текстах Достоевского.
Один из основателей современной герменевтики (науки о понимании
и интерпретации текста) Ганс-Густав Гадамер полагал, что все случаи
понимания или непонимания связаны с языком, при этом он говорил
о существовании определенных помех в понимании, и если существуют такие помехи, то понимание уже дано как предпосылка. Помехи в
понимании Гадамер назвал атопонами [1]. Термин «атопон» будем использовать и мы, то есть выделяя атопоны лексико-грамматического,
когнитивного и прагматического уровней, что, в конце концов, зависит
от функции той или иной непонятной или малопонятной единицы в тексте, от того, что приобретает для этого текста бóльшую значимость – ее
семантика, обыденное значение, знание о мире или передаваемые этой
единицей мотивы и интенции, эмоции и оценка.
Единицы непонимания первого уровня будем квалифицировать как
агнонимы, второго – как культурные лакуны, или атопоны-когнемы,
третьего – как атопоны-прагмемы. Атопон-семантема – это лексическая
единица, непонимание которой связано с обыденным значением слова,
непонимание атопона-когнемы обусловлено отсутствием необходимых
фоновых знаний, атопон-прагмема – это единица, непонимание которой
зависит от ее эмоционально-оценочных или функционально-стилистических характеристик. Например: – Я не знаю, что чай – это разновидность напитков, что его разливают и пьют, что он входит в группу других
напитков (кофе, сок и т.д.) – атопон-семантема; – Я знаю, что чай – это
напиток, но не знаю, какой бывает чай, как его заваривать, как проходит
чаепитие, для каких культур чай имеет символической значение, и т.п. –
атопон-когнема; – Я знаю все о чае, кроме одного – хорошо это или
плохо, какие эмоции испытывают люди, когда его пьют – атопон-прагмема. В терминологии традиционной стилистики в зону непонимания
Язык художественной литературы
21
(или дефектного понимания) попадают такие группы лексических единиц, как жаргонизмы, арготизмы, коллоквианизмы, просторечные слова, устаревшие или устаревающие слова или значения слов, областные
слова и выражения (экзотизмы, локализмы, диалектизмы), историзмы,
архаизмы, сeмантические архаизмы, авторские неологизмы, терминологическая лексика и варваризмы.
Подробнее остановимся на лексико-тематической группировке первого типа – атопонах-агнонимах. Совершенно естественно, что выделяемые группы пересекаются друг с другом, одна и та же лексическая
единица может входить в несколько лексико-тематических полей,
распределяться по разным уровням структуры языковой личности, и в
этом проявляется некоторая условность предлагаемой классификации,
логика построения которой в самом общем виде состоит в следующем:
от слов с конкретным предметным значением и терминологической
лексики к стилистически маркированным лексическим единицам, в том
числе заимствованиям. В результате мы с достаточной степенью объективности выявляем те области непонимания в текстах Достоевского,
где современный читатель может «споткнуться», что-то пропустить,
а это «что-то», тем не менее, часто оказывается весьма актуальным
для языковой картины мира Достоевского и для понимания авторских
интенций.
Выделим основные группы агнонимов: слова с конкретным предметным значением (названия предметов быта, растений, причесок и т.п.),
в том числе и заимствованные: куафюра, табльдот, черепок, ягдташ;
названия предметов и деталей одежды, головных уборов, обуви, а также
ткани, пряжи: дезабилье, кисея, онучи, позумент, сибирка, турнюр, фланельштрипка; названия вин, напитков и продуктов питания: белые шти,
гречневик, лафит, оршад; слова, обозначающие различные средства передвижения, а также их части: гитара, дрожки, облучок; названия мер
длины, площади, счета, веса: аршин, верста, вершок, десть, сажень,
фунт; слова, обозначающие объем жидкости: косушка, шкалик, штоф;
обозначения денежных единиц: желтая бумажка, кредитка, рак; названия животных, пород собак, лошадей и т.п.: мопка, фиделька, трясохвостка; другие редкие в современном русском языке слова, не относящиеся к словам с конкретной семантикой: дебелый, жупел, кургузый,
подмётный; различного рода терминология: экономическая и торговая:
прогон, фактория; медицинская: антонов огонь, клистир; карточная
лексика, а также слова, специфичные для различного рода игр: ералаш,
ломберный, понтировать; театральная, музыкальная, танцевальная лексика, термины живописи и книгопечатания: антраша, дагерротип, канканлигатура, подмалёвка, тимпан, фигурант; юридическая: протори,
сутяга, хартия, ходок; технические и естественнонаучные термины; ватерпас, гальванизм, краниология, микрометризм, френология; военная
22
Русская речь 6/2014
лексика: абшид, аванпост, зуав, мамелюк; слова, обозначающие воинские звания и должности: бригадир, ремонтер, штабс-капитан; стилистически маркированная лексика (религиозная и библейская): вериги,
требник, эпитимья; отдельные слова книжного стиля и церковнославянизмы: алкать, зерцало, споспешествовать; просторечные слова
и грамматические формы: допреж, зарюмить, кажинный, маненько;
жаргонная и диалектная лексика: бухвостить, гомозиться, форс, хоцца;
лексика, связанная с административным делением России, других стран,
а также названия органов государственной власти: земство, ландтаг,
халифат; наименования учреждений, каких-либо заведений: кухмистерская, меняльная лавка, цирюльня; слова, обозначающие дворянские
и другие титулы, чины и ранги, государственные должности: будочник,
подьячий, частный пристав; слова, обозначающие работников и прислугу в дворянском доме: бонна, камердинер, компаньонка; названия
народностей, племен: кабилы, кипчаки, пластун, текинцы, райя, чухонка; заимствования, написание которых в современном русском языке не
соответствует их написанию у Достоевского: воксал, галстух, конфект;
иностранные слова, не употребляемые в современном русском языке:
бланбеки, вакация, грассейеман, фру-фру; редкие в современном русском языке иностранные слова: куражливый, огуманить, раппировать;
слова, большей частью заимствованные, используемые в современном
русском языке в другом значении: галантерейный, каземат, монитор;
иноязычная, чаще всего книжная лексика, употребляемая в разговорнобытовом контексте: авенантненький, афронт, партикулярный…
Принципиально важным для понимания текстов Достоевского оказывается не только выделение этих и некоторых других лексических
групп агнонимов, но и выявление авторских интенций в использовании
такого рода лексических единиц. Так, далеко не случайным оказывается то, что употребление просторечных и областных слов и выражений
определяется особенностями языковой личности персонажа: Мурин в
«Хозяйке», Астафий Иванович в «Честном воре», Федька-каторжник в
«Бесах», каторжане в «Записках из мертвого дома», Макар Иванович и
купец Скотобойников из его рассказа в «Подростке» и др. То же касается
и иностранных слов. На Достоевского, как и на большинство писателей
XIX века, очень сильно влияла сама языковая ситуация того времени –
своеобразное двуязычие в дворянско-интеллигентской среде, выражающееся в основном в проникновении в русский язык французской лексики и грамматики. Отсюда и многочисленные фразы и даже монологи,
написанные по-французски. Больше всего французских слов и фраз – в
«Бесах», в дискурсе С.Т. Верховенского, который «нарочно глупейшим
образом переводил иногда русские пословицы и коренные поговорки
на французский язык, без сомнения умея и понять и перевести лучше;
Язык художественной литературы
23
но это он делывал из особого рода шику и находил его остроумным»
[2. Т. 10. С. 25].
Наибольший интерес для нас представляют те заимствованные слова
у Достоевского, которые в современном русском языке употребляются
в другом значении: антрепренёр («любой предприниматель» – у Достоевского и «содержатель частного театра, цирка» и т.п. – в современном
русском языке), термин («установленный срок, период» – у Достоевского и «слово, использующееся для выражения какого-л. понятия» – в
современном языке); третировать («обходиться с кем-л.» – у Достоевского и «издеваться над кем-л.» – в толковых словарях). Встречаются у
Достоевского и такие иностранные слова, которые стали активно употребляться в русском языке уже в новейшее время, например, вотировать, а в XIX веке были довольно редкими.
Описание этих периферийных для лексической системы единиц позволяет проследить некоторые характеристические процессы изменения
русского литературного языка середины XIX века, такие, как усвоение
западноевропейских заимствований, умножение интернационального
терминированного лексического фонда, влияние публицистики на сложение и преобразование литературно-языковой нормы, формирование
литературного просторечия, выработку индивидуальных стилей русского литературного языка и языка художественной литературы и др. [3].
Отдельным типом агнонимов следует считать индивидуальные авторские образования в текстах Достоевского: заневинно, занедолго, зараньше и т. п. Такого рода единицы могут преследовать разные задачи:
обозначение новых оттенков понятия; выполнение экспрессивной функции (например, при создании нового синонима к уже существующему);
создание игрового эффекта.
Наиболее частотных словообразовательных моделей, по которым
строятся такого рода новообразования, у Достоевского порядка пятидесяти. Приведем лишь некоторые примеры.
Новообразования с суффиксами субъективной оценки: экзамен-тик:
«[Гаврила] Обещал Фома Фомич к вечеру опять экзаментик сделать»
[Село Степанчоково и его обитатели. Т. 3. С. 32. Курсив здесь и далее
наш. – И.Р.]; немчурка: «[Татьяна Павловна Аркадию] Дочери-то не
хотелось старика потрясти, а немчурке, Бьорингу, правда, и денег жалко
было» [Подросток. Т. 13. С. 434]; кассирёнок: «Если б этот ничтожный
кассирёнок на железной дороге или у приема каких-нибудь писем не
гордился своею властию 〈…〉 то вы бы первый перестали уважать его»
[Публицистика. Т. 21. С. 146]; юридистика: «[Порфирий Петрович Раскольникову] Что ж делать с понятием, которое прошло в народе о вашей
юридистике?» [Преступление и наказание. Т. 6. С. 348].
Другие словообразовательные модели: картавка: «говорит как будто
парижанин, а между тем это вовсе не так – и фальшь выдает себя 〈…〉
24
Русская речь 6/2014
усиленностью картавки и грассейемана, неприличием произношения
буквы р» [Дневник писателя. Т. 23. С. 78]; разбрюллов: «[Горянчиков]
Наш майор, кажется, действительно верил, что А-в был замечательный
художник, чуть не Брюллов, о котором и он слышал, но все-таки считал
себя вправе лупить его по щекам, потому, дескать, что теперь ты хоть и
тот же художник, но каторжный, и хоть будь ты разбрюллов, а я все-таки
твой начальник» [Записки из Мертвого дома. Т. 4. С. 64]; брандахлыстничанье: «[Аркадий о Версилове] Скажут, пожалуй, “заблажил”, но я
скажу иное: по-моему, тут было все, что только может быть серьезного
в жизни человеческой, несмотря на видимое брандахлыстничанье, которое я, пожалуй, отчасти допускаю» [Подросток. Т. 13. С. 380]; общебурлак; общечеловек: «не кривлялись вы [Н.А. Некрасов] и “на Волге”,
разве только немножко: вы и на Волге любили общечеловека в бурлаке и
действительно страдали по нем, то есть не по бурлаке собственно, а, так
сказать, по общебурлаке. Видите ли-с, любить общечеловека – значит
наверно уж презирать, а подчас и ненавидеть стоящего подле себя настоящего человека» [Дневник писателя. Т. 21, С. 33]; экспансивничать:
«Когда старик [Ф.П. Карамазов] бывал рад, то всегда начинал экспансивничать, но на этот раз он как бы сдерживался» [Братья Карамазовы. Т. 14. С. 254]; сретроградничать: «Ведь не может же быть, чтоб
“Современник” действительно захотел противоречить всему тому, о чем
проповедовал в последние годы, и, по их понятиям, – “сретроградничать”?» [Публицистика. Т. 20. С. 104]; наафонить (< Афон): «Наафонил я [старец Зосима в передаче Ф.П. Карамазова], говорит, на своем
веку немало» [Братья Карамазовы. Т. 14. С. 126]; нафонзонить (< Фон
Зон): «[Ф.П. Карамазов И. Карамазову] Что ты там нафонзонил такого и
как ты-то мог от обеда уйти?» [Там же. С. 84]; фаддейбулгаринствовать
(< Фаддей Булгарин): «Про кукельван говорить, положим, можно, про
г-на Каткова, фаддейбулгаринствующего на Москве, можно и должно»
[Публицистика. Т. 20. С. 56]; зараньше: «[Смердяков И. Карамазову]
Ибо будь человек знающий и привычный, вот как я, например, который
эти деньги сам видел зараньше» [Братья Карамазовы. Т. 15. С. 66].
Различные случаи контаминации: шлепохвостница (< шлепать +
+ хвост): «Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем
уверена 〈…〉 не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц»
[Преступление и наказание. Т. 6. С. 296]; сверлива (< сверлить + сварлива): «Замуж ей [дочери Пселдонимова] давно уже хотелось. При людях была она бессловесна, а дома, возле маминьки и приживалок, зла
и сверлива, как буравчик» [Скверный анекдот. Т. 5. С. 36]; фортопляс
(< фортепьяно + плясать): «А когда заколачивали, то блудные плясавицы
пели песни и играли на гуслях, то есть на фортоплясах» [Братья Карамазовы. Т. 14. С. 81]; тупонравственный (< тупой + нравственный):
«Англиканские священники 〈…〉 серьезно верят в свое тупонравствен-
Язык художественной литературы
25
ное достоинство, в свое право читать спокойную и самоуверенную
мораль» [Зимние заметки о летних впечатлениях. Т. 5. С. 73]; надодумываться (< надо + думать): «[М.М. Достоевскому] Я бог знает что,
например, выдумывал о тебе и надодумывался до таких крайностей, что
просто погибал от тоски» [Письма. Т. 28. 2. С. 44]; всемство (< все +
мы): «[Парадоксалист] Знаю, что вы, может быть, на меня за это рассердитесь, закричите, ногами затопаете: “Говорите, дескать, про себя
одного и про ваши мизеры в подполье, а не смейте говорить: “все мы”.
Позвольте, господа, ведь не оправдываюсь же я этим всемством» [Записки из подполья. Т. 5. С. 178].
И новообразования, и собственно агнонимы нарушают «автоматизм» восприятия текста, увеличивают перцептивную значимость употребляемых лексических средств, заставляют неравнодушного читателя
остановиться, задуматься. Разница в том, что неологизмы принадлежат
тексту в соответствии с авторской установкой, они всегда сознательно
внедряются автором в текст для выполнения той или иной функции, что
касается агнонимов, то они могут употребляться в тексте и вопреки авторскому намерению.
Несколько слов скажем об атопонах-когнемах и атопонах-прагмемах.
Атопоны-когнемы являются единицами знаний, то есть их понимание
невозможно, если читатель не имеет соответствующего культурного
фона. Слова, представленные выше в лексико-тематических группах
агнонимов, могут одновременно функционировать и как атопоны-когнемы, что проявляется в их значимости в том или ином контексте. Так,
слово сюртук может реализовывать свою когнитивную или прагматическую значимость в следующих случаях [4].
Во-первых, при характеристике внешнего облика человека, связанной с описанием его психологического состояния: «Мы встречали его
потом в штатском изношенном сюртуке, в фуражке с кокардочкой. Он
злобно смотрел на арестантов. Но все обаяние его прошло, только что
он снял мундир. В мундире он был гроза, бог. В сюртуке он вдруг стал
совершенно ничем и смахивал на лакея. Удивительно, как много составляет мундир у этих людей» [Записки из Мертвого дома. Т. 4. С. 218].
Во-вторых, для характеристики социального портрета: «В отсутствие
господ ему даже поручалось управление деревней, и вот вдруг вместо
“управляющего”, всегда одетого в немецкий сюртук и имевшего солидный вид, явился человек в старом зипунишке и в лаптях» [Дневник
писателя. Т. 22. С. 112].
Сказанное относительно слова сюртук относится также и к словам
некоторых других лексико-тематических групп: аллегория, капитан,
князь, процентщица, трактир, кабак и т.п., которые, в зависимости от
контекста (иногда всего произведения), могут приобретать концептуаль-
26
Русская речь 6/2014
ную или даже символическую значимость, участвуют в художественном
моделировании языковой личности.
Приведем примеры других атопонов-когнем, встречающихся в текстах Достоевского:
– непонятные или малопонятные современному читателю идиомы и
устойчивые терминологические сочетания, а также образные сравнения: аделаидин цвет; визитный билет; железные носы; заплатить из
бутылки; камаринский мужик; мыть зубы; поесть простокиши; присутственное место; служить у генерала Кукушкина;
– пословицы и поговорки: Иван Таскун да Марья Икотишна, кока с
локом;
– иноязычные речения, устойчивые речевые формулы: автос-эфа; де
мыслибус non est disputandum; падам до ног;
– отсылки к прецедентным текстам: А годы идут – и всё лучшие годы!;
Антропочный; бутошник прекрасный; скрибовская комедия.
Встречаются случаи, когда такая отсылка к прецедентному тексту
одновременно является мнемой, то есть совокупностью ассоциаций различного типа, хранящихся в коллективной памяти [5]: «[Аркадий Версилову] Вы были в это утро в темно-синем бархатном пиджаке, в шейном
шарфе, цвета сольферино, по великолепной рубашке с алансонскими
кружевами, стояли перед зеркалом с тетрадью в руке и выработывали,
декламируя, последний монолог Чацкого и особенно последний крик:
| Карету мне, карету! | – Ах, боже мой, – вскрикнул Версилов, – ведь он
и вправду!» [Подросток. Т. 13. С. 93–94];
– различного рода аллюзии (связанные с топонимами, онимами
и др.): пальмерстонство; петролейщик; пуасардка; селадон; тартюфство; Тюильри; цислейтанский;
– непонятные или малопонятные фреймы (совокупности данных,
представляющих какую-либо стереотипную ситуацию) и ключевые для
культурно значимых фреймов слова. Например, распродажа имущества: судебный пристав, мировой съезд, участок, опись, оценка, продажа,
квартира, торговаться [Там же. С. 36–38]; принятие причастия: церковь, причащать, поднять ребенка, принять Дары, поцеловать Чашу…
[Там же. С. 92]. Приведем пример, в котором мы видим целую цепочку
мнемфреймов, являющихся одновременно отсылками к прецедентным
текстам, без знания которых невозможно говорить о понимании текста
в целом: «[Версилов Аркадию] Это подобно, как у великих художников
в их поэмах бывают иногда такие больные сцены, которые всю жизнь
потом с болью припоминаются, – например, последний монолог Отелло
у Шекспира, Евгений у ног Татьяны, или встреча беглого каторжника с ребенком, с девочкой, в холодную ночь, у колодца, в “Misérables”
Виктора Гюго; это раз пронзает сердце, и потом навеки остается рана»
[Там же. С. 383];
Язык художественной литературы
27
– слова с ярко выраженной внутренней формой, которые, тем не менее, могут вызывать у современного читателя искаженный или неправильный образ: верхогляд, верхоглядка, непосед, своеручный, слёзница,
тяжкодум, убеление, фертом, халатник, хмара, чинобесие, читальник,
чугунка, шпульник;
– некоторые метафоры: благорастворение возду́хов, в хомуте, ногти
в трауре, размазня чувств, ум сердца.
К атопонам-прагмемам относится возможное непонимание авторских
интенций, например, в создании языковой игры или иронии, использование отсылок к прецедентным текстам в функции аргументации или в
эмоционально-экспрессивной функции, изменившаяся стилистическая
принадлежность слова, неадекватное восприятие лексических единиц
с выраженным эмоционально-оценочным компонентом (например, модальных частиц и междометий), в функционировании модальных операторов (так называемый, так сказать) и др.
Приведем некоторые примеры такого рода атопонов:
– редко употребляемая бранная лексика, прозвища: балясина, бирюлина варнак, зипунник, колбаса, колбасник, кошон, обскурант, о-шмыга,
парх, пащенок, пехтерь, полишинель, пупырь, ракалья, фурия, халдей,
хамлет, чума бендерская;
– дразнилки: монах в гарнитуровых штанах; морген-фри нос утри;
Гришка-голандец съел померанец;
– модальные частицы и междометия: ба, га…
Атопоном-прагмемой может явиться и степень насыщенности модальными частицами и междометиями дискурса определенного персонажа, что часто, но далеко не всегда связано с его гендерной принадлежностью: «[Татьяна Павловна Аркадию] Ах боже мой! Ох, тошно
мне! – закружилась и заметалась она по комнате. – И они там с ним
распоряжаются! Эх, грозы-то нет на дураков! И с самого с утра? Ай да
Анна Андреевна! Ай да монашенка! А ведь та-то, Милитриса-то, ничего-то ведь и не ведает! | – Какая Милитриса?» | – Да царица-то земная,
идеал-то! Эх, да что ж теперь делать?» [Там же. С. 434];
– звукоподражания: фру-фру;
– бытовые правила, правила этикета, в том числе речевого: «[Аркадий] Это ты про Васина говоришь их, Лиза? Надо сказать его, а не их.
Извини, сестра, что я поправляю, но мне горько, что воспитанием твоим, кажется, совсем пренебрегли» [Там же. С. 84].
Можно часто услышать, что читать Достоевского очень трудно,
труднее, чем других писателей XIX века. Причин этому несколько: и
философско-психологическое содержание произведений этого автора,
их значимо непростая композиция, и отдаленность исторической эпохи, без знания которой часто невозможно понять авторский замысел, и
сложность языка писателя – как на уровне синтаксиса, так и на уровне
28
Русская речь 6/2014
использования отдельных лексических единиц. Именно такого рода
лексические единицы, препятствующие адекватному восприятию текстов Достоевского, и могли бы составить специальный словарь, который вошел бы в лексикографическую серию словарей языка великого
писателя.
Литература
1. Гадамер Г.-Г. Язык и понимание // Актуальность прекрасного. М.,
1991. С. 45.
2. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. В 30 т. Л., 1972–1990. Далее
указ. только том и стр.
3. Сорокин Ю.С. О принципах исторического описания лексики русского языка нового времени (ХVIII–XX вв.) // Русский язык. Проблемы художественной речи. Лексикология и лексикография. М., 1981.
С. 133.
4. Гинзбург Е.Л., Цыб Е.А. Из материалов к исторической лексикологии. I. Номенклатурные названия в истории русского литературного языка XIX века // Слово Достоевского / Под ред. Ю.Н. Караулова,
Е.Л. Гинзбурга. М., 2001. С. 118–128.
5. Ружицкий И.В. Мнемы как ключевые образы языкового сознания //
Русское слово в русском мире: Государство и государственность в
языковом сознании россиян. М., 2006. С. 176–195.
Институт русского языка
им. В.В. Виноградова РАН
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа