close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
А К А Д Е М И Я
Н А У К
С С С Р
ТРУДЫ
ОТДЕЛА
ДРЕВНЕРУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
И Н С Т И Т У Т А РУССКОЙ Л И Т Е Р А Т У Р Ы • XVII
М. Д. КАГАН и Я. С. ЛУРЬЕ
«Московский период» в «Истории русской литературы»
А. Стендер-Петерсена
В первом томе «Истории русской литературы» известного датского
слависта А. Стендер-Петерсена' «московский период» занимает значитель­
ное место. Первый том книги состоит из трех частей («Древнерусский
период», «Московский период» и «Период классицизма»; «московскому
периоду» ( X V — X V I I вв.) посвящена вторая, средняя, часть тома.
«Московский период» для автора лишь один из этапов истории русской
литературы. Сильной стороной всего труда А. Стендер-Петерсена является
продуманная последовательность изложения, ощущение общей идеи, про­
ходящей через всю книгу. В центре внимания исследователя — история
развития художественного мастерства русских писателей; именно с этой
точки зрения подходит он и к писателям древней Руси. Во «Введении»
к своей работе А. Стендер-Петерсен справедливо отвергает представление
о существовании непроходимой (в частности, языковой) грани между
древней и новой русской литературой (Введение, V — V I ) ; он указывает, что
главное отличие между литературой до и после X V I I в. заключается
в том, что до этого периода литература «смиренно отказывалась от собст­
венной функции», подчиняясь иным (деловым и религиозным) целям;
с X V I I в. литература как искусство становится «суверенной силой» (320).
Значение «московского периода», по мнению А. Стендер-Петерсена, в том
и заключается, что к концу этого периода происходит указанная транс­
формация.
Во «Введении» автор оговаривает, что он сознательно ограничивал
вводимый в книгу материал, стремясь, так сказать, к «горизонтальной
линии» изложения, лишь иногда перебиваемой «вертикальными» моногра­
фическими отступлениями ( V I I ) . Само по себе такое подчинение выбора
материала определенной схеме не представляется нам недостатком.
Та или иная схема (и связанная с ней с х е м а т и з а ц и я изложения)
необходима в любой работе; вопрос заключается лишь в том, является ли
эта схема научной и охватывает ли она весь о с н о в н о й материал вопроса,
не противоречит ли она важнейшим фактам и не искажает ли их. Именно
с этой точки зрения мы хотим разобрать концепцию А. Стендер-Петерсена
о литературе «московского периода».
А. Стендер-Петерсен занимается исследованием художественной формы
древнерусской литературы, но он отказывается от какой-либо «догмати­
ческой связи» с формализмом как теоретическим направлением ( V ) . Ему
не чужд интерес к историческим предпосылкам развития литературы, в том
1
Adolf S t e n d e r - P e t e r s e n . Geschichte der Russischen Literatur, Bd. I. München,
1957 (первое издание книги вышло на датском языке).
630
M. Д. КАГАН и Я. С. ЛУРЬЕ
числе и к социальной борьбе как одному из важных исторических факторов.
Однако взаимоотношение между движением истории и развитием литера­
туры автор понимает своеобразно и весьма односторонне. Литература
(в данном случае древнерусская литература) рассматривается им как некое
единое целое; от времени до времени историческое развитие оказывает
на литературу определенное воздействие, как бы подталкивает ее; литера­
тура изменяется, но после некоторого периода колебаний продолжает раз­
виваться как новое единое целое, в единой стилистической системе.
Так, объединение Москвой русских княжеств в единое государство при­
водит к развитию пышного византийского стиля в русской литературе.
Основоположниками этого стиля А. Стендер-Петерсен считает Киприана,
Епифания Премудрого, Пахомия Логофета; из стилистической системы этих
авторов он выводит всю литературу X V — X V I вв. — летописание X V I в.,
энциклопедические предприятия макарьевской школы, «Домострой», «Сто­
глав», «Степенную книгу», творчество Ивана Грозного и т. д. Некоторые
противоречия с господствующей стилистической системой А. Стендер-Пе­
терсен усматривает, правда, в «Повести о Царьграде» Нестора-Искандера,
«Казанской истории» и «Повести о прихождении на Псков Стефана Батория», но памятники эти, по его мнению, не могли разрушить общую стили­
стическую систему «византинизма». Существенные изменения в литературе
происходят лишь под влиянием «смуты» начала X V I I в., бывшей в свою
очередь следствием политики Ивана IV.
События «Смутного времени» приводят к созданию новой социальной
системы и возникновению новой духовной жизни, которую в отличие
от старой Стендер-Петерсен называет «новой московской культурой».
X V I I век, по его мнению, является «самым деятельным во всей истории
русской литературы» (320). Именно в это время происходит переход от од­
ной литературной системы ••— византийской к другой системе — европейской.
Черты новой системы Стендер-Петерсен видит в секуляризации и индиви­
дуализации литературы, в переходе от средневековых форм к новым, в про­
никновении в русскую литературу западноевропейского понятия жанра.
Точно установленные художественные жанры — драма, лирическое стихо­
сложение, прозаический роман и новелла сменяют древнерусские жанры
жития и летописи.
Итак, исторические события (в том числе социальная борьба) оказы­
вают влияние на развитие литературы, но лишь как внешняя сила, от вре­
мени до времени порождающая своеобразные «катастрофы» в литературе.
Но происходила ли социальная борьба внутри самой литературы, боро­
лись ли внутри древнерусской литературы различные художественные
направления, связанные с различными общественными группами? А. Стен­
дер-Петерсен говорит о «великомосковской идеологии», как о «нетерпимой,
антипротестантской, антигуманистической и антиеретической» (114); он
упоминает о том, что работа макарьевской школы развивалась в то время,
когда в Москве «как отголосок победоносного шествия реформационных
идеалов в Западной Европе выступала критика против самой сущности
московской культуры и против мирского могущества и хозяйственного зна­
чения церкви» (187). Но отразились ли эта критика и деятельность тех
слоев, с которыми боролась официальная идеология, в литературе, СтендерПетерсен не говорит; по всей видимости, существования литературы, про­
тивостоящей господствующей линии, он не признает. Говоря о сатирической
литературе X V I I в., автор указывает, правда, что «новомодная сатири­
ческая или общественно-критическая тенденция пустила корни в определен­
ных кругах читающей публики, прежде всего в среде горожан и городского
служилого класса» (300), но выводит эту литературу он из западных пере-
«МОСКОВСКИЙ ПЕРИОД» В «ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» 631
водов; городские слои населения (и то лишь в X V I I в.!) оказываются для
нее только своеобразной питательной средой.
И тут обнаруживается существеннейший недостаток рецензируемой
книги — удивительная ограниченность репертуара исследуемых памятников.
Можно составить целый список выдающихся памятников литературы
«московского периода», которые совсем не учтены в труде А. Стендер-Петерсена. Это «Хожение за три моря» Афанасия Никитина, «Повесть
-о Дракуле», «Повесть о Динаре», все летописные повести и вообще все
летописание до середины X V I в., «Новая повесть», легендарно-истори­
ческие повести — «Повесть о начале Москвы», «Повесть о Тверском Отроче
монастыре» и др. А между тем эти произведения (во всяком случае многие
из них) отличает одна характерная черта: они резко противостоят тради­
ционно-житийной или официально-панегирической литературе и далеко
не всегда связаны с господствующими социальными слоями московского
общества. Говоря о происхождении литературы такого рода (как и посад­
ской повести X V I I в.), нельзя обращаться только к византийским или
западноевропейским корням и совершенно необходимо вспоминать об уст­
ном народном творчестве как об одной из основ письменной литературы.
Этого вопроса А. Стендер-Петерсен не ставит; о связи литературы с фоль­
клором в «московский период» в его труде почти не упоминается. Во «Вве­
дении» А. Стендер-Петерсен даже специально оговаривает это обстоятель­
ство (правда, только применительно к истории поэзии). Он объясняет это
тем, что фольклор имеет свои собственные, отличные от письменной литера­
туры законы развития и что история устной народной поэзии недостаточно
исследована ( V I I I ) . Однако, как ни сложна история устной поэзии и фоль­
клора вообще, игнорировать постоянное и систематическое влияние устного
творчества на литературу нельзя: ведь именно в фольклоре впервые про­
изошло освобождение искусства слова от его служебных функций, и пре­
вращение письменной литературы в искусство (зарождение беллетристики)
просто невозможно понять без привлечения фольклорного материала. Если
А. Стендер-Петерсен считает возможным учитывать при исследовании рус­
ской литературы византийское и западноевропейское влияние (хотя внут­
ренних законов развития византийской и западных литератур он в своем
труде не касается), то тем более ему следовало бы учитывать влияние уст­
ного народного творчества.
Сильное влияние народного творчества и народной языковой культуры
испытывали не только литературные представители горожан и мелкослужи­
лых элементов русского общества, но и те публицисты, которые были свя­
заны с господствующей религиозно-феодальной идеологией. История публи­
цистики X V — X V I I вв. излагается А. Стендер-Петерсоном крайне неполно.
В начале главы «Идеологическая литература» автор специально оговари­
вается, что публицистика «сама по себе (an und für sich) совсем не отно­
сится к истории русской литературы» (202), и делает поэтому исключение
только для макарьевской школы — И. С. Пересветова, Ивана Грозного и
Курбского. Но древнерусская литература не знала никакого различия
между публицистикой и литературой «самой по себе» — вся письменность
имела деловое назначение; если автор широко освещает творчество Епифания Премудрого, Пахомия, Макария и деятелей макарьевского кружка, то
у него нет никаких оснований игнорировать публицистику Иосифа Волоцкого, Вассиана Патрикеева и Даниила. Творчество этих публицистов никак
не укладывается в рамки «пышно-византийского стиля» — черты просто­
речия мы обнаруживаем не только в блестящих по своему остроумию и
язвительности сочинениях Вассиана Патрикеева, но и у таких «ортодоксов»,
как Иосиф и Даниил. Крайне одностороння и оценка Ивана ІѴкакписа-
632
M. Д. КАГАН и Я. С. ЛУРЬЕ
теля, данная автором. В творчестве Грозного он усматривает только выраже­
ние официально-московской «неуклюжести» в соединении с грубостью.
Яркий «кусательный стиль» Грозного, его литературное новаторство, широ­
кое использование им чисто разговорной интонации в литературных памят­
никах — все это осталось вне сферы внимания автора.
Стремление А. Стендер-Петерсена уложить русскую литературу XV—
XVII вв. в прокрустово ложе схемы «византинизм—европеизм» приводит
его к ряду сомнительных утверждений. Как мы уже знаем, виднейшим
представителем «византинизма» в московской литературе автор считает
Пахомия Логофета. В качестве одного из основных произведений Пахомия
А. Стендер-Петерсен называет «Сказание о князьях владимирских» (181);
это дает ему в дальнейшем основание говорить о влиянии Пахомия
на «Историю о Казанском царстве» (196) и на творчество Ивана Грозного
(211). Н о мысль о принадлежности «Сказания о князьях владимирских»
Пахомию есть даже не гипотеза, а догадка И. П. Жданова, ничем, в сущ­
ности, не мотивированная автором; И. П. Жданов указывал только, что
«деятельность Пахомия продолжалась до 80-х и, может быть, даже до
90-х годов X V столетия» и что «хронологических затруднений для этой
догадки о Пахомии нет».2 Но А. Стендер-Петерсену известна работа
о «Сказании о князьях владимирских» Р. П. Дмитриевой, вышедшая в свет
в 1955 г.; работу эту он приводит в списке рекомендованной им литера­
туры (450); а между тем в этой работе с несомненностью доказано, что
в основе известного нам текста «Сказания о князьях владимирских» лежит
«Послание о Мономаховом венце» Спиридона Саввы, адресованное Васи­
лию III и написанное, следовательно, уже в X V I в.; «Сказание о князьях
владимирских», таким образом, написано еще позже. 3 Для того чтобы
столь решительно вновь приписывать «Сказание» Пахомию Логофету,
А. Стендер-Петерсену следовало бы опровергнуть мнение своего предшест­
венника и привести какую-то новую аргументацию.
Другим основанием для того, чтобы говорить о глубоком влиянии Па­
хомия на литературу «московского периода», служит для А. Стендер-Пе­
терсена Хронограф. В редакции X V в. Хронограф не дошел до нас, но
известным нам редакциям X V I в., как справедливо указал А. А. Шахма­
тов, предшествовала какая-то более ранняя редакция X V в. Поскольку
в языке Хронографа встречаются сербизмы, А. А. Шахматов высказал
предположение (опять-таки только предположение!), не был ли составите­
лем его Пахомий.4 А. Стендер-Петерсену этого предположения оказалось
достаточно для того, чтобы выводить от Пахомия всю историю русского
летописания X V I в. (Воскресенская, Никоновская летописи, Лицевой
свод), совершенно игнорируя летописные своды конца X V в. (прямо и
непосредственно повлиявшие на летописи последующего столетия), а также
хронографы и летописи X V I I в. В его труде даже не упоминаются велико­
княжеские своды Ивана III, Симеоновская, Типографская, Софийская II
и другие летописи конца XV—начала XVI в. А между тем отдельные
повести, включенные в эти своды (например, повесть об Угре), представ­
ляют большой интерес как памятники литературы. Приводя известный рас­
сказ о падении Пскова из Псковской I летописи, А. Стендер-Петерсен
характеризует его просто как «антимосковский», направленный против
Василия III (199). А между тем летописный свод, откуда взято приведен2
3
И. Ж д а н о в . Русский былевой эпос, I—V. СПб., 1895, стр. 109—112.
Р . П. Д м и т р и е в а . Сказание о князьях владимирских. М.—Л., 1955*
стр. 414—72.
А. А. Ш а х м а т о в . К вопросу о происхождении Хронографа. СПб., 1899.
«МОСКОВСКИЙ ПЕРИОД» В «ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» 633
ное известие (свод 1547 г. — по определению А. Н . Насонова), не может
рассматриваться как памятник феодально-сепаратистской идеологии: перед
нами летопись, стоящая на почве безусловного признания великокняжеской
власти, но враждебная к московским кормленщикам — наместникам; 5 па­
мятник, отражающий воззрения тех самых городских кругов, которым так
мало посчастливилось на страницах труда А. Стендер-Петерсена.
Весьма односторонне охарактеризовав «Сказание о князьях владимир­
ских», А. Стендер-Петерсен почти совсем не коснулся других легендарноисторических памятников, дававших обоснование идеи «московского царгтва». Он указал только, что «представления о третьем Риме и Повести
о Вавилонском царстве образуют фон, на котором надо рассматривать труд
Пахомия («Сказание о князьях владимирских»)» (181). Однако послания
Филофея о третьем Риме были написаны (как доказал уже В. Малинин)
не ранее X V I в. ' а в цикле «Повестей о Вавилоне» место о царских рега­
лиях, действительно перекликающееся со «Сказанием о князьях владимир­
ских», представляет собой явную интерполяцию X V I I в.7 Изучение памят­
ников идеологии Русского централизованного государства, действительно
относящихся к концу X V в., показало бы автору, что идеи независимого
и единого «московского царства» возникли, как это ни парадоксально,
в тех самых кругах, с которыми, по его словам, боролась антигуманисти­
ческая и антиеретическая «великомосковская идеология».
Чрезвычайно односторонний подход к литературе X V — X V I вв. за­
труднил для автора и характеристику литературы X V I I в., занимающей
особенно важное место в его построении. В этом отношении заслуживает
внимания один любопытный хронологический сдвиг, обнаруживающийся
в рецензируемой книге. Только в одном из последних параграфов своего
повествования о «московском периоде», рассказав об основных памятниках
литературы X V I I в. и говоря об «отечественных корнях» русского романа,
А. Стендер-Петерсен вспоминает о «Житии Петра и Февронии» — памят­
нике, возникшем не ранее середины X V I в., отмечая «реалистические воз­
зрения» его автора и связь этого памятника с народными сказаниями
(309—310). А. Стендер-Петерсен считает автором этого произведения
писателя-публициста первой половины X V I в. Ермолая-Еразма, 8 но он
ничего не говорит о других произведениях этого писателя и о его месте
в литературе своего времени. Если бы автор рассказал об этом памятнике
и о многих других памятниках, никак не подходящих к его представлению
о «пышном византинизме» русской литературы X V — X V I вв., в соответ­
ствующем месте книги, то более подготовленным и понятным стал бы для
читателя и перелом в литературе X V I I века.
6
Псковские летописи, вып. 1. Подготовил к печати А . Н . Насонов. М.—Л., 1941,
стр. 92—97. Ср.: А . Н . Н а с о н о в . И з истории псковского летописания. — И З , 1946,
т. 1в, стр. 268—270; H . H . М а с л е н н и к о в а . Присоединение Пскова к Русскому
централизованному государству. Л., 1955, стр. 86—95.
6
В. М а л и н и н . Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев,
1901, стр. 374—383. Ср.: Н . Н . М а с л е н н и к о в а . Присоединение П с к о в а . . . ,
стр. 152—154.
7
М. О. С к р и п и л ь. Сказание о Вавилоне г р а д е . — - Т О Д Р Л , т. I X . М.—Л.,
1953, стр. 128—129.
8
Следует отметить, что вопрос об авторстве Ермолая-Еразма является спорным
в литературе; ряд авторов относит этот памятник к X V в. и еще теснее связывает
с фольклором: М. О. С к р и п и л ь. Повесть о Петре и Февронии Муромских в ее
отношении к русской сказке. — Т О Д Р Л , т. V I I . М.—Л., 1949, стр. 131—167;
Д . С. Л и х а ч е в . Человек в литературе древней Руси. М.—Л., 1958, стр. 104—108.
Ср.: А. И. К л и б а н о в. Повесть о Петре и Февронии как памятник русской обще­
ственной мысли. — И З , 1959, т. 65, стр. 303—315.
634
M. Д. КАГАН и Я. С. ЛУРЬЕ
Развитие литературы в X V I I в. очень слабо связано в «Истории»
Стендер-Петерсена с историческим процессом. Вся историческая обстановка
X V I I в. рассмотрена во «Введении» (§ 11—-«Die Zeit des Smuta»), после
чего автор к ней уже не возвращается. Однако «Введения» этою явно
недостаточно для характеристики всего X V I I в., так как оно ограничи­
вается описанием крестьянской войны и интервенции первого десятилетия,
закончившихся избранием на престол Михаила Романова в 1613 г. (при
этом ничего не сказано о роли народных ополчений, о Минине и Пожар­
ском). Упомянув вскользь об Уложении 1649 г. и окончательном закре­
пощении крестьян, Стендер-Петерсен переходит сразу к реформам Петра I.
Связь литературы с общим историческим развитием нарушена еще и
тем, что А. Стендер-Петерсен располагает произведения X V I I в. не в хро­
нологическом порядке, а в соответствии со своей схемой. Сначала им рас­
сматриваются произведения, не подвергшиеся еще западноевропейскому
влиянию: произведения «Смутного времени»
(всей первой четверти
X V I I в.), московское стихосложение, «Писание о преставлении и погребе­
нии князя Михаила Васильевича, рекомого Скопина», «Азовская повесть»,
жития Никона и Аввакума. Дальнейшие изменения в литературе СтендерПетерсен теснейшим образом связывает с идеями, проникающими в Москву
с Запада. Так как западноевропейские произведения попадают на русскую
почву, как правило, в польских переводах через польско-украинское влия­
ние, то центральное место отводится Стендер-Петерсеном характеристике
западнорусской культуры и западнорусской литературной жизни, а также
западнорусскому силлабическому стихосложению и драматургии. Только
после этого он обращается к драматургии московской, духовной и светской.
Следующиг параграфы посвящены переводной литературе X V I I в. и только
последние два — оригинальной русской прозе или, как называет ее Стен­
дер-Петерсен, московскому роману, куда включаются такие произведения,
как повести об Иулиании Лазаревской, о боярыне Морозовой, о Савве
Грудцыне, Фроле Скобееве, Карпе Сутулове и фактически уже произведе­
ния X V I I I в.: «История о российском матросе Василии Кариотском»,
«История об Александре, российском дворянине» и «История о российском
купце Иоанне». Русская сатирическая литература попала у Стендер-Петер­
сена в раздел о переводной литературе и поставлена им после фацеций и
польских жарт.
Обращает на себя внимание еще одна особенность изложения литера­
туры X V I I в., связанная с общим построением темы у А. Стендер-Петер­
сена. Стихосложение и драматургия в системе расположения материала, да,
пожалуй, и по количеству посвященных им страниц, преобладают над
прозой.
Общая картина литературы X V I I в. представляется Стендер-Петерсену
пестрой и хаотичной, «своеобразной смесью канцелярского языка с архаи­
ческим хроникальным и церковным языком», сочетанием «объективного
изображения действительности с фантастической картиной мира авантюр­
ных романов, циничного отношения к жизни с любовной чувствитель­
ностью, деликатности с неотесанными нравами». Эти различные «элементы»
лежат непосредственно и без взаимной связи друг возле друга, что, по
мнению Стендер-Петерсена, очень характерно для культурного и социаль­
ного хаоса, господствовавшего накануне петровской реформы (316).
Повести «Смутного времени» относятся в изложении Стендер-Петерсена
к числу произведений, еще не подвергшихся непосредственно западному
Влиянию. Все они, за исключением только повести Катырева-Ростовского,
подчиняются еще старым литературным нормам, близки к летописям, ав­
торы их пишут украшенным риторическим стилем. Новым в этих произведе-
«МОСКОВСКИЙ ПЕРИОД» В «ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» 635
ниях является, по мнению Стендер-Петерсена, то, что официальные госу­
дарственные или церковные тенденции проводятся в них индивидуально.
К сожалению, это положение осталось неразвернутым Стендер-Петерсеном
при конкретном анализе произведений. Исключая публицистику как тако­
вую из истории русской литературы, он не отмечает агитационного публи­
цистического характера произведений «Смутного времени», определенной
политической тенденции каждого из них. В анализе Стендер-Петерсена
не нашли своего отражения очень интересные особенности пр^і.-^ведений
«Смутного времени»: характеристики царей, стремление увидеть в одном
человеке и плохие и хорошие черты, попытка объяснить причины смуты
не только наказанием за гр^хи, но и трактовка этих грехов как грехов
гражданских — знаменитое «всего мира безумное молчание» Авраамия
Палицына, «бессловесное молчание» дьяка Ивана Тимофеева.
Произведения, обсуждающие события «Смутного времени», делятся
Стендер-Петерсеном не по времени их написания, не на современные
«Смуте» и написанные уже после ее окончания, а на произведения авторов
духовных и светских. Стендер-Петерсен отмечает постепенный переход ли­
тературной работы из духовных рук в светские. Нам, однако, такое деление
кажется мало обоснованным автором. Остается непонятным, каковы же
принципиальные отличия, например, •.-Словес дней и царей» Хворостинина
от «Сказания» Авраамия Палицына, так как специфических особенностей
светских произведений Стендер-Пеітрсен не указывает. Такое деление
выглядит еще менее убедительным из-за отнесения к духовным произведе­
ниям «Временника» дьяка Ивана Тимофеева — несомненно автора свет­
ского.9 В то же время не упомянуты автором явно церковные произведения,
написанные в жанре «видений».
Произведения «Смутного времени» приведены Стендер-Петерсеном
в его «Истории русской литературы» неполно. Не получила отражения
официальная линия литературы, представленная для этого времени Грамо­
той Утвержденной и Новым летописцем,10 а также и неофициальная,
а возможно, и враждебная первой линия, представленная такими произведе­
ниями, как «Новая повесть о преславном Российском царстве», написанная
в стиле «подметного письма», и сатирическими стихами «Послание дворя­
нина к дворянину». Все эти произведения не включены Стендер-Петерсеном
в репертуар литературы X V I I в.
Одностороннее и неполное освещение получил у Стендер-Петерсена
и анализ творчества одного из значительнейших писателей второй половины
X V I I в. — протопопа Аввакума. Автор отмечает его активную враждеб­
ность по отношению к новому ученому духу и иностранному красноречию,
считает его автобиографическое «Житие» последним значительным произ­
ведением русской агиографии. Однако анализ этого «Жития» приводит
Стендер-Петерсена к противоречию с принятой им самим схемой развития
русской литературы в X V I I в. Ярого противника «европеизма», «знаме­
носца традиций» Аввакума он признает новатором в литературе, носителем
нового стиля прозы. По мнению Стендер-Петерсена, творчество Аввакума
с характерным для него противоречием между старыми идеями и новым
способом их выражения говорит о том, что старой Руси приходит конец
и на смену ей идет новая Русь. В связи с этим возникает вопрос: так ли
4
Временник Ивана Тимофеева. И з д . А Н С С С Р , М.—Л., 1951, стр. 352.
Б. М. Б о р о в с к и й . История русской литературы, т. II, ч. 2. М.—Л., 1948,
стр. 45—47 (автор называет Грамоту Утвержденную «Повестью о Романовых»);
Л. В. Ч е р е п н и н. Смута в историографии X V I I в. — И З , 1945, т. 14, стр. 80—128.
10
636
M. Д. КАГАН и Я. С. ЛУРЬЕ
необходимо новые литературные явления этой новой Руси связывать
с европейским влиянием?
Рассматривая литературную деятельность Аввакума, Стендер-Петерсен
останавливается только на его «Житии», не касаясь более семидесяти
остальных его произведений. Т е м самым в стороне осталась вся полеми­
ческая и агитационная деятельность А в в а к у м а , чьи произведения проникали
из Пустозерской тюрьмы в самые широкие слои народа. 1 1 В этом плане
я з ы к Аввакума, связанный с разговорной речью, «мирской», «народный»,
такой же, как «язык народных песен», «диалектологический» и «варварски
вульгарный», как характеризует его Стендер-Петерсен, является не проти­
воречащим идеям его произведений, далеко выходившим за пределы догма­
тического спора, а вполне соответствующим общему характеру творчества
А в в а к у м а и агитационным задачам, стоявшим перед ним.
М ы упоминали уже о том, что А . Стендер-Петерсен отказывается от
рассмотрения влияния фольклора на письменную литературу из-за неизу­
ченности вопроса. Однако д л я X V I I в. тема эта оказалась настолько важ­
ной, что, несмотря на оговорку, вопрос о фольклоре был Стендер-Петерсеном все-таки поставлен. Если в X V I в. письменная литература, носившая
церковный характер, относилась, по мнению автора, к фольклору враж­
дебно, как к языческому и баснословному, т. е. еретическому, то в X V I I в.
границы между письменной литературой и устным народным творчеством
ломаются и письменная литература все чаще прибегает к темам, родив­
шимся в фольклоре. «Народные песни — общая собственность, не только
собственно народа, но, и особенно, знатного московского боярства и ари­
стократии» ( 2 2 9 — 2 3 0 ) . Т а к о в а постановка вопроса. Конкретно же Стен­
дер-Петерсен называет только два произведения X V I I в., испытавшие
на себе влияние фольклора. Это «Писание о преставлении к н я з я Михаила
Скопина» и «Повесть об А з о в с к о м сидении донских казаков».
Следует сразу же указать на неточность автора, не упомянувшего о су­
ществовании цикла повестей об А з о в с к о м осадном сидении, состоящего
из пяти произведений, связанных друг с другом своей литературной исто­
рией. Выбрав из всех повестей д л я рассмотрения только одну («Поэти­
ческую»), Стендер-Петерсен не объяснил, почему он в данном случае
не обращается к «Исторической» и «Сказочной» повестям. 1 2
Остается неясным, почему Стендер-Петерсен исключает из сферы влия­
ния фольклора другие произведения X V I I в., и в частности всю демократи­
ческую сатиру этого времени, тем более что влияние это рассмотрено
в работе В. П . А д р и а н о в о й - П е р е т ц , указанной
Стендер-Петерсеном
в списке использованной литературы. 1 3
С ч и т а я сюжет «Повести о шемякином суде» заимствованным из ино­
странных источников, «Повесть о Е р ш е Ершовиче» — новеллой в стиле
западноевропейского романа о лисице (Roman de R e n a r d ) , a «Повесть
о Карпе Сутулове» — повторяющей один из восточных мотивов из «Тысячи
и одной ночи», Стендер-Петерсен не отмечает другую высказанную в со­
ветской научной литературе точку зрения, связывающую это направление
в русской литературе с бытом и житейской практикой демократической
11
В. Л . К о м а р о в и ч и Д . С. Л и х а ч е в . Протопоп Аввакум. — В кн.: История
русской литературы, т. II, ч. 2. Изд. А Н С С С Р , М.—Л., 1948, стр. 305.
12
История русской литературы, т. II, ч. 2. Изд. А Н СССР, М.—Л-, 1948,
стр. 257—270; Воинские повести древней Руси. Под ред. чл.-корр. А Н СССР
В. П. Адриановой-Перетц. И з д . А Н СССР, М.—Л., 1949 (серия «Литературные
памятники»), стр. 175—243.
13
В. П. А д р и а н о в а - П е р е т ц . Очерки по истории русской сатирической лите­
ратуры X V I I в. И з д . А Н СССР, М.—Л., 1937, стр. 25в—259.
«МОСКОВСКИЙ ПЕРИОД» В «ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» 637
среды города и деревни и изучающую его в теснейшей зависимости от
устного народного творчества.14
Постановка вопроса о роли фольклора в русской литературе X V I I в.
кажется нам в работе Стендер-Петерсена особенно неудачной. Не отрицая
в целом влияния устного народного творчества на письменную литературу,
Стендер-Петерсен тем не менее совершенно опустил целую группу произ­
ведений, в большой или меньшей степени это влияние отразивших. Так,
в истории литературы не нашли себе места «Сказание о киевских богаты­
рях», «Повесть о Сухане», «Повести о начале Москвы», «Повесть о Твер­
ском Отроче монастыре», «Сказание о молодце и девице», «Повесть
о купце, купившем мертвое тело» и др.
Возникновение в X V I I в. русской беллетристики — одна из важнейших
и интереснейших литературоведческих проблем, которую пытается осветить
А. Стендер-Петерсен в своей «Истории». Он говорит, что традиционные
течения литературы «московского периода» могут рассматриваться отчасти
как ветви агиографической прозы, отчасти как стиль народных песен,
влияющих на эпическую литературу (309).
В дальнейшем исследовании это положение раскрыто автором не пол­
ностью. Если биографии Аввакума, Иулиании Лазаревской, боярыни Моро­
зовой еще являются по своему происхождению житиями и смыкаются
в какой-то степени с агиографией, то где же надо искать корни чисто
светской беллетристики с характерным для нее вымышленным героем,
описанием быта, эротическими сюжетами? Стендер-Петерсен отвечает на
это г вопрос только обращением к переводной литературе и ее влиянию на
оригинальную русскую прозу. Характеристика Саввы Грудцына как ори­
гинальной комбинации русского Фауста с одним из вариантов чудес
Марии и сравнение Фрола Скобеева с плутовским романом ведет СтендерПетерсена к сопоставлению произведений русской литературы прежде всего
с произведениями западными. Но является ли такое объяснение проис­
хождения русской прозы X V I I в. верным? Не следует ли прежде всего ис­
кать причин возникновения русской беллетристики в условиях жизни рус­
ского общества и в предшествующей русской литературе? Такая постановка
вопроса кажется нам тем более закономерной, что сам Стендер-Петерсен
говорит о влиянии на литературные сюжеты конкретных жизненных ситуа­
ций. Говоря о Фроле Скобееве, он замечает, что история эта рассказана
с такой великолепной достоверностью и такой реальной жизненной точ­
ностью, что можно предположить — новелла основана на реальном случае
из скандальной хроники романовской Москвы (315). Остается пожалеть,
что это предположение не нашло у Стендер-Петерсена своего развития,
что автор не задался целью установить, лежал ли в основе сюжета
о Фроле Скобееве какой-либо действительный случай или новелла основы­
валась уже на каких-то легендах о нем. Так в свою очередь снова возни­
кает вопрос о фольклорной основе русской беллетристики.
Возможно, что при таком подходе и «Повесть о Горе-Злочастье» не
показалась бы автору одинокой и оставшейся без последствий попыткой
создать новый стиль и он смог бы найти в ней черты, связывающие ее
с другими произведениями.
Мы далеки от того, чтобы отрицать важность переводной литературы
и ее влияние на литературу оригинальную. Самый факт этого влияния
бесспорен, как бесспорно и усиление роли переводной литературы во вто14
В. П. А д р и а н о в а - П е р е т ц . Русская демократическая сатира X V I I в. Изд.
А Н СССР, М.—Л., 1954 (серия «Литературные памятники»), стр. 137—187 («У исто­
ков русской сатиры»), стр. 2 2 1 , 226, 280.
638
M. Д. КАГАН и Я. С. ЛУРЬЕ
рой половине X V I I в. Нам только кажется, что не следует эту роль пре­
увеличивать. В связи с этим возникает сомнение во всесторонности рас­
смотрения Стендер-Петерсеном вопроса о переводной литературе. В его
изложении русская литература и русский читатель пассивно воспринимают
все те новые идеи и новые жизненные отношения, с которыми они знако­
мятся в произведениях переводной прозы, широким потоком хлынувшей на
Русь в X V I I в. Если первоначально переводы стремятся приспособить
к привычным понятиям и вкусам, снабжая их концовками, проникнутыми
религиозной моралью, то впоследствии русские переводчики пробуют де­
лать произведения более понятными русскому читателю, пытаясь средст­
вами русского языка передать непривычные ситуации и обстановку — де­
тали рыцарского быта, турниры, эротические сцены, западноевропейскую
куртуазность. И все это до неузнаваемости искажалось, подвергаясь мос­
ковской переделке. Указывая на эту одну сторону дела, Стендер-Петерсен
не касается другой, заключающейся в специфическом интересе русских чи­
тателей к тому, что именно переводилось на русский язык. На это обстоя­
тельство обращал внимание еще в 1934 г. А. С. Орлов: «В проникновении
западных повестей на Русь конца X V I — X V I I вв. можно уследить извест­
ный выбор. Конечно, охотнее принимались повести, имевшие наибольшее
сходство с повестями, уже существовавшими у нас, т. е. такие, которые
содержали уже знакомый сюжет или знакомые подробности, отличались
привычной формой и заключали в себе нечуждые идеи. Так, например,
принимались анекдоты, притчи, жития, находившие себе параллели в пате­
риках, прологах, минеях, принимались рыцарские романы, приемы и фор­
мулы которых не были чужды историческим повестям, книжным и сло­
весным, принимались произведения о злых и добрых женах, типические
характеристики которых уже с глубокой древности были у нас попу­
лярны». 13
Таковы основные замечания, которые вызывает очерк «московского
периода» русской литературы в книге А. Стендер-Петерсена. Можно
отметить также ряд частных погрешностей в книге. Крайне неточно, напри­
мер, утверждение, будто Куликовская битва 1380 г. «положила конец
суверенному господству воинственных номадов над раздробленными рус­
скими землями» (163) — власть Орды формально была ликвидирована не
в конце X I V в., а сто лет спустя; неверно, что до X V I в. титул «царь»
употреблялся только по отношению к византийским монархам (165), ибо
этот титул на Руси постоянно применялся также к татарским ханам;
нельзя утверждать, что Василий III «охотно одобрял» теорию Филофея
о «Москве — третьем Риме» (165), а Иван IV, «конечно, читал» Пересветова (205), так как нам ничего не известно об их знакомстве с этими
авторами; об иудее Схарии сообщает не летопись (167), а «Просветитель»
Иосифа Волоцкого; осада Пскова, описанная в «Повести о ирихождении
Стефана Батория», имела место не в 1577 (200), а в 1581 г., и т. д. Эти
неточности и ошибки автора (как и другие, за которые ответственен не он
сам, а ошибочная историографическая традиция), 16 не имеют большого зна­
чения для его труда. Гораздо существеннее недостатки основного построе­
ния книги: игнорирование социальных и идейных противоречий внутри
15
А . С. О р л о в . Переводные повести X I I — X V I I вв. Изд. А Н СССР, Л., 1934,
стр. 88.
16
Так, автор утверждает, что Иван III получил в результате женитьбы на Софии
Палеолог «не только византийский титул самодержца, но и герб» (165) и что Нил
Сорский выступал против насильственных мер по отношению к еретикам (168). Эти
положения часто встречаются в историографии, но они не подтверждаются источни­
ками.
«МОСКОВСКИЙ ПЕРИОД» В «ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» 635
намечаемых им стилистических систем, стремление подчинить все изложе­
ние схеме смены «византинизма» «европеизмом», ограниченность репер­
туара разбираемых памятников.
В своей монографии «Человек в литературе древней Руси» Д, С. Ли­
хачев справедливо отметил, что «когда-то литературоведы сводили все
дело к смене влияний: византийские влияния сменились-де западными, рус­
ские писатели, подражавшие византийским, стали писать на образец запад­
ных. Казалось бы, надо было показать, в чем же отличался этот западный
„образец" от византийского, но вопрос этот исследован не был. Между
тем, если бы он был изучен, стало бы ясно, что перелом в литературе не
может быть сведен только к смене „влияний" (хотя самый факт усиления
в X V I I в. западных влияний не может подлежать сомнению), что дело
заключается в новом понимании задач литературы, в новых методах худо­
жественного обобщения, в другом понимании человека, сюжета, жанра
и т. д.».17 Приходится с сожалением отметить, что этот упрек, адресован­
ный «старым литературоведам», может быть отнесен и к сравнительно не­
давно вышедшей монографии А. Стендер-Петерсена.
Д. С. Л и х а ч е в . Человек в литературе древней Руси, стр. 119.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа