close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

...наблюдения над языковым воплощением концепта « Грех »

код для вставкиСкачать
Н.Н. Карижская
НЕКОТОРЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ
НАД ЯЗЫКОВЫМ ВОПЛОЩЕНИЕМ КОНЦЕПТА «ГРЕХ»
Нравственно-ментальная константа «грех» относится к культурнорелигиозным концептам [1]. В своей работе мы предпринимаем попытку проанализировать речевые репрезентации этой важнейшей в
религиозном христианском сознании константы, опираясь на сложившуюся теологическую традицию. Употребление в художественном
пространстве великого русского писателя Л.Н. Толстого (повести
позднего периода творчества) данного концепта и его языковых реализаций характеризуется спецификой по целому ряду признаков. Прежде
всего это своеобразные отношения между писателем и официальной
церковью. Как известно, Л.Н. Толстой был отлучен русскими церковными иерархами, поскольку, по их мнению, трактовал Священное Писание субъективно, пытаясь свести религиозное учение к этическому.
Кроме того, писатель рассуждая о греховности человеческой природы,
не стесняется говорить о столкновении в душе высоких и низменных
начал. Тем не менее, языковое воплощение концепта «Грех» в толстовском тексте весьма своеобразно и заслуживает исследования.
На наш взгляд, неизбежно соотнесение трех, как минимум, когнитивных уровней анализа данной ментальной константы: когнитивнорелигиозного, когнитивно-бытового и когниивно-художественного.
Первый уровень представляется нам своеобразной «точкой отсчета»,
незыблемой «базой», на фоне которой ощущаются, осознаются и познаются остальные подходы. Нетленность мифологического «христианского» уровня признается и теми, кто просто верует (когнитивнобытовой уровень), и теми, кто в художественно-образной форме пытается постичь семиосимволику ментальной константы (в нашем случае –
это Л.Н. Толстой).
Если сопоставить обыденный (общеупотребительный) и художественный типы когниции и, соответственно, номинации, то бросается в
глаза очевидная вещь: в обыденной номинации мифологическое начало выветривается, «срастаясь» с семантикой, тогда как в художественной происходит постоянная реноминация мифологического образа, его
оживление и авторское индивидуальное переосмысление.
«Миф состоит в перенесении индивидуальных черт образа, долженствующего объяснить явление (или ряд явлений), в само явление»
[2, 333]. С развитием мышления и языка и формированием метафори-
ческого типа означивания денотатов происходит осознание разнородности образа и значения, что есть «исчезновение мифа» [2, 331]. Следовательно, демифологизация – явление вполне естественное и обычное, равно как и ремифологизация.
Мифологическое «зерно» внутренней формы любой номинации,
таким образом, во многом определяет употребление знака. Это «зерно» влияет на проявление того, что мы называем пространством внутренней формы номинации, когда значение называющего знака обретает известную свободу по отношению к мифологическому «зерну» и
область употребления и синтаксических связей лексической номинации формирует предпосылки для обобщения в структуре и содержании
лингвоконцепта, за которым закреплена номинация. При этом весьма
важно учитывать, в плоскости какой языковой картины мира мы рассматриваем концепт – общеупотребительной или индивидуальной, в
частности – художественной.
Для более адекватного осмысления специфики проявления лингвоконцепта «Грех» в художественном тексте Л.Н. Толстого и реализации этой ментальной константы на разных уровнях познания необходимо решить вопрос об особенностях внутренней формы речевой
номинации данного концепта в русской языковой картине мира в целом и в авторском идиостиле – в частности.
Мы рассматриваем внутреннюю форму номинации лингвоментальной константы «грех» в художественном тексте как семантическое
пространство, фиксирующее взаимодействие двух когнитивных ипостасей – мифологической (христианской) и образно-эстетической (индивидуально-авторской). Художественная трансформация мифологического начала, лежащая в основе «прочтения» и интерпретации
Л.Н. Толстым незыблемой ментальной константы, представлена в динамическом состоянии внутренней борьбы героев с самим собой, когда
они пытаются преодолеть дьявольское искушение плотского, мирского
соблазна апелляцией к праведным мыслям и образам. В самом деле,
В.И. Даль трактует «грех» прежде всего как «поступок, противный
закону Божию», «вину перед Господом», а затем уже как «вину или
проступок, ошибку, погрешность» [2, 402].
В Толковом словаре ХХ века «грех» - это уже, во-первых, нарушение религиозно-нравственных предписаний» у верующих, а вовторых – «предосудительный поступок», «ошибка, недостаток» [4, 346].
Несмотря на очевидную историческую трансформацию семантического ракурса словарной интерпретации лингвоконцепта, статическая картина мира (П.В.Чесноков), фиксируемая в словарях, таким
образом, определяет концепт «грех» в качестве некоей абсолютной
константы, обладающей постоянством внутренней формы, что и фиксируется в обыденном человеческом сознании.
Примечательно, что на когнитивно-бытовом уровне восприятие
рассматриваемого концепта как «смертного греха» постепенно стирается, уступая место «греху» вообще; тем самым значительно расширяется метафорическое поле концептных реализаций. Между тем в идиостилевом пространстве отдельного автора художественного текста
появляется возможность для актуализации концептной семантики в ее
религиозно-мифологической ипостаси: «Грех» осознается как исконное, присущее библейской трактовке метальное начало. Актуализация
этого плана впространстве когнитивно-художественного мировосприятия объясняется спецификой индивидуально-образного познания,
присущего художественному мышлению и созданию авторской картины мира.
Посмотрим, как данная лингвоментальная константа представлена
в прозаическом дискурсе позднего Л.Н. Толстого.
Взгляды писателя в данном плане противоречивы. Толстойморалист смотрит на грех как на зло, искоренять которое призваны
духовность, верность супружескому долгу, воздержание от плотских
радостей, высокие жизненные цели (см.: послесловие к «Крейцеровой
сонате», например), то Толстой-художник следует в интерпретации
этой ментальной константы синергетическим, естественным путем
жизни, где человеческое и животное начала динамически переплетены,
что заставляет героя, а значит и автора, мучительно переживать искушение.
Сравним контексты из «Крейцеровой сонаты»: 1) И между ними
связь музыки, самой утонченной похоти чувств. 2) Половая страсть
есть зло... страшное зло…На практике любовь…есть нечто мерзкое,
свинское. 3) Мешают страсти. Из страстей самая сильная, и злая, и
упорная – половая плотская любовь. 4) Женщина, как сладкое нечто,
нагота женщины мучала меня…Я ужасался, я страдал, я молился и
падал. 5) Женитьба не только не счастье, но нечто очень тяжелое…Бездна несчастья…гнусная ложь…постоянный туман…ад…
6) Ясно, что это не любовь, а эгоизм… Но…осудить их, матерей достаточных семей, за этот эгоизм – не поднимается рука, когда вспоминаешь все то, что они перемучаются от здоровья, детей…
7) Человек, познавший несколько женщин для своего удовольствия,
уже не нормальный, а испорченный человек – блудник и т.д.
В приведенных контекстах употребляется целый ряд синтаксических отрезков, включающих номинации денотатов и денотативных
состояний, которые так или иначе связаны с концептом «грех». Непо-
средственно данная лексема не выражена, но сам «греховный» семантический фон является базовым, доминантным, когда речь идет о таких явлениях, как «музыка, самая утонченная похоть чувств» (1),
«половая страсть…нечто мерзкое, бесстыдное» (2), «самая сильная и
злая <страсть> - половая, плотская, нагота женщины» (3), «женщина, как сладкое нечто, нагота женщины» (4), «женитьба…нечто
очень тяжелое…бездна несчастья…адская ложь…постоянный туман…ад» (5), «это не любовь, а эгоизм» (6), «человек, познавший несколько женщин для своего удовольствия…блудник» (7).
Для позднего Толстого характерно отношение к «греху» как ментальной квалификации плотской любви, связанной с изменой девственной чистоте идеалов, помыслов, отношений. Дьявол, искушающий
героев практически всех повестей и рассказов зрелого периода творчества писателя, облачен в облик красивой женщины, соблазняющей или
соблазняемой. Это Степанида из «Дьявола», Маковкина из «Отца Сергия», г-жа Позднышева из «Крейцеровой сонаты».
Вот, например, что внутренне ощущает князь Нехлюдов, он же
отец Сергий, когда его соблазняет Степанида, предлагая совершить
грех: «Глаза их встретились и узнали друг друга. Не то чтобы они
видели когда друг друга: они никогда не видались, но во взглядах, которыми они обменивались, они (особенно он) почувствовали, что они
знают друг друга, понятны друг другу. Сомневаться после этого
взгляда в том, что это был дьявол, а не простая, добрая, милая, робкая женщина, нельзя было…» (Дьявол).
Мы видим, что в художественном дискурсе лингвоконцепт «грех»
представляет собой определенное синтаксическое пространство, материализующееся самыми различными языковыми способами – прямыми и косвенными, свернутыми и эксплицированными. В своей непосредственной лексической форме «грех» употребляется Л.Толстым
крайне редко (так, Маковкина произносит это слово, ужасаясь тому,
что Сергий Касатский отрубил себе палец, когда она раздевалась в его
келье). Значительно чаще лексическими контекстуальными эквивалентами (естественно, это не синонимы) рассматриваемого лингвоконцепта выступают семантически и системно связанные с ним гипогиперонимы, производные метонимического и метафорического переноса, ассоционимы и под. Так, в прозе Л.Толстого часто употребляются как субституты «греха» похоть, половая страсть, плотская любовь,
нагота женщины, женитьба как бездна несчастья (гнусная ложь,
постоянный туман, ад), эгоизм, блуд (блудник). В ряде случаев писатель непосредственно связывает греховное начало с происками врага
рода человеческого, употребляя номинацию – дьявол. Ср.:
Ведь она (Степанида) черт. Прямо черт. Ведь она против воли
моей завладела мною. Убить? Да. Только два выхода: убить жену или
ее. Потому что так жить нельзя. («Дьявол»). Неужели все это было?
Отец придет. Она расскажет. Она дьявол. Да что же я сделал? Вот
он, тот топор, которым я рубил палец…» («Отец Сергий»)
Таким образом, внутренняя форма номинации лингвоконцепта
«грех» представляет собой сложное и емкое семантическое пространство, обладающее способностью вступать в самые различные отношения с коррелятами дихотомии «языковая личность говорящего (автора) –
дискурс (речь)». Признак, лежащий в основании номинации данной
ментальной константы, маркирован как особенностями авторской когниции, так и спецификой мифопоэтического начала, определяющего
потенциал обозначения в тексте.
Библиографический список
1.
2.
3.
4.
Степанов, Ю.С. Константы: Словарь русской культуры [Текст] /
Ю.С. Степанов. – М.: Академический проект, 2001. – 990 с.
Потебня, А.А. Теоретическая поэтика [Текст] / А.А. Потебня. – СПб.-М.,
2003. – 436 с.
Даль, В.И. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст] /
В.И. Даль. – В 4 т. Т.1. – М., 1998. – 700 с.
Словарь русского языка [Текст]; под ред. А.П. Евгеньевой. В 4 т. Т.1. – М.:
Русский язык, 1981. – 698 с.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа