close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Проблемы осмысления монархии на современном этапе

код для вставкиСкачать
Е.Н. Федорченко
ПРОБЛЕМЫ ОСМЫСЛЕНИЯ МОНАРХИИ
НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ
В настоящее время наука теории государства и права переживает
очередное мировоззренческое изменение. В особенности это касается
теории государства, которая фундаментально пересматривается, во
многом следуя новой политической конъюнктуре. На смену старой
доктринальной, совершенно ненаучной «вере» в коммунизм, пришла
новая вера, столь же не научная, в «демократию» (под которой понимается только ее либеральный вариант). Однако эти два, казалось бы,
разных подхода имеют источником исключительно западноевропейскую политико-правовую мысль, во многом базирующуюся на
протестантском мировоззрении. Результатом такого подхода в науке
теории государства и права стало фактически полное игнорирование
представлений о сущности и предназначении государства и права,
имеющих под собой иную мировоззренческую базу и, прежде всего,
православную. Создается устойчивое представление, что законченные
политико-правовые учения создавались исключительно в Западной
Европе и нигде более, что совершенно не соответствует действительности.
Намного раньше, чем стали создаваться постреформационные политико-правовые учения, были заложены теоретические основы православной государственности. Начало им было положено с первых
веков возникновения христианства. Однако придание им политикоправовой формы неразрывно связано с именем Императора Юстиниана. Он первый светский правитель, который постарался соединить православные догматы со светской юридической техникой. Результатом
стала знаменитая шестая новелла Дигест Юстиниана, содержащая так
называемую теорию «Симфонии властей».
Теория симфонии в изложении Юстиниана есть, несомненно, отклик на теории церковно-государственных отношений, которые в конце V – начале VI вв. излагали римские папы – святые Гиласий и Симмах. Они стремились показать превосходство духовной власти и подчиненное значение государственной власти в церковных делах, считали, что государь должен смиренно выслушивать, что говорят ему священники в делах веры. Юстиниан перетолковывает эту теорию церковно-государственных отношений, которую он мог почерпнуть у
римских, а также у некоторых других иерархов. В предисловии к «6-й
новелле» Юстиниана говорится: «Бог в Своем человеколюбии даровал
человечеству
два
великих
дара:
священство
и
царство
(Sacerdotiumetimperium). Первое служит тому, что Божественно, второе
управляет и занимается человеческими делами; то и другое, однако,
имеют одно происхождение и украшают жизнь человечества. Следовательно, ничто не должно заботить императора больше, чем достоинство священников, поскольку они за их (императоров) благополучие постоянно молят Бога. Ибо если священство во всем свободно от порицания и обладает дерзновением к Богу и, если императоры управляют
справедливо и разумно вверенным их попечению государством, то
этим осуществляется всеобщая гармония (симфония) и человеческому
роду даруется все, что для него благотворно» [1, 89]. Для верного понимания этого предисловия следует устранить распространенную
ошибку, состоящую в отождествлении священства и Церкви. По мнению Юстиниана, весь видимый мир составляет Церковь. Священство и
Царство являются лишь его нераздельными и неотъемлемыми частями. Здесь проявляется еще одна особенность православного мировоззрения, которая выражается в отрицании светскости как сферы, находящейся за рамками Церкви.
Однако «симфоническое» единство, по мнению Юстиниана,
предполагает определенную доминацию «Царства» над «Священством», в то время как «Священство» есть собирательное имя для целого
сонма патриархов, епископов, «царство», которое не отождествляется
с государством, сосредоточено в единой личности императора. Юстиниан говорит, что священство служит вещам Божественным, оно более
Божественная часть Церкви, но это отличие духовенства от прочих
членов Церкви относительно, так как дело священства – молитва, то
есть предельно широко понимаемая литургическая и сакраментальная
жизнь Церкви. Но при этом утверждается супрематия царства. В одном из законов, прямо относящемся к церковной жизни, Юстиниан
говорит в предисловии: «Нет ничего недоступного для надзора царю,
принявшему от Бога общее попечение о всех людях. Императору подобает верховное попечение о церквах и забота о спасении поданных.
Император – блюститель канонов и Божественных Законов. Царь через
Собор и священников утверждает Правую веру» [1, 89]. По тексту
«6-й новеллы», «царство заботится и о догматах, и о чести священников, и о соблюдении церковных правил» [1, 90], т.е. «устрояет» предельно широко понимаемую человеческую сторону Церкви.
Необходимо констатировать, что в известном смысле Юстиниан
считал себя главой Церкви. Русский византолог Острогорский пишет,
что Юстиниану была совершенно чужда идея церковной автономии.
Протопресвитер Иоанн Мейендорф говорит, что в юридической мысли
Юстиниана нет совсем места Церкви «как обществу своего рода»
[2, 145]. Католический историк Жюжи определяет положение Юстиниана в Церкви как всевластие, высшую власть юрисдикции, и даже
если не в теории, а на практике – некий род вероучительной непогрешимости. В действительности византийский император никогда не мог
стать абсолютным монархом в Церкви, каким стал на Западе папа. На
Востоке всегда сохраняла свое значение епископская иерархия, выражающая свою власть, в частности на Соборах. Кроме того, в Церкви
все большее значение получали носители новозаветного пророческого
служения – монахи. Юстиниан, хотя и стремился к тому, чтобы монахи подчинялись иерархической структуре Церкви – местным епископам, но видел, что монашество – важная конститутивная часть Церкви,
и приветствовал участие монахов в Церковных Соборах.
Именно исходя из данной теории строилась политико-правовая
форма Русского государства на протяжении веков, начиная со Св. Владимира и до Ивана Васильевича Грозного. Поэтому попытки осмыслить данную политико-правовую форму государства, основываясь на
секулярной мысли Западной Европы и используя ее научный инструментарий, совершенно невозможны. Данное явление находится совершенно вне зоны возможности ее восприятия, т.е. данное явление в ее
теоретической мысли не существует. Поэтому она ее просто отрицает.
Однако одно дело отрицать своеобразие православной государственности в теории, и совершенно другое – отрицать существование самой
государственной формы, построенной на непонятных для западной
мысли основах и однако полностью государственнодееспособной, что
доказано многовековой историей допетровской Руси.
Попытки теоретического объяснения, без необходимого осмысления, приводят к «втискиванию» данного политико-правового явления в
куцее «прокрустово ложе» западной политико-правовой теории, что
зачастую приводит к совершенно неправильным выводам. Это не отвечает задачам объективного научного познания государственноправовых явлений, а служит, скорее, сиюминутной политической «моде».
Государственно-правовая форма, которая была создана в результате реализации идей, изложенных Юстинианом в России, получила
название «самодержавие». Данный термин в учебниках по теории государства и права практически не используется, хотя имеет вполне
определенное политико-правовое содержание, существенно отличающее его от других форм организации государства. Если же используется, то не как научное понятие, а как некий политический термин,
имеющий раз и навсегда отрицательное значение и поэтому не требующий изучения [3, 43].
В большинстве же случаев авторы пытаются «покрыть» государственно-политическую форму монархической России сложившейся
классификацией, т.е. существуют ли юридические ограничения верховной власти или нет. Все просто: если нет, то это абсолютная монархия, если есть, то ограниченная. Однако это чрезвычайно примитивный, юридизированный подход, совершенно не дающий сущностного представления о монархическом государстве. Конечно, его можно
применять для характеристики примитивных форм государственнополитической организации, представленных разного рода демократиями. Там это допустимо, так как данная государственная форма проистекает из правовых установлений, и только. За рамками позитивного
права нет демократического государства, да и оно само есть – суть
воплощенное позитивное право.
С монархиями это совершенно не так. Они возникли в гораздо более сложной системе политико-социальных регуляторов, в которых
позитивное право, зачастую занимает далеко не центральное место.
Гораздо более важными источниками структурирования власти по монархическо-самодержавному принципу являются нормы религии и
традиции, многие положения которых невозможно перевести в юридическую лексику. Эту проблему на теоретическом уровне пытались
разрешить отечественные правоведы, начиная с XVIII века, так как
именно тогда проявились во всей определенности противоречия между
наличествующей государственной формой России, еще носящей существенные признаки православного самодержавного устроения государственной власти, и западной правовой теорией, безраздельно господствовавшей в научных кругах. Однако предпочтение отдавалось, и до
сегодняшнего дня отдается, умозрительным политико-правовым теориям иностранного происхождения в ущерб государственным реалиям
нашего отечества. Поэтому самодержавное устроение государственной
власти попросту было отождествлено с «абсолютизм». Между тем,
речь здесь идет не столько о лексических конструкциях сколько об
онтологии предмета. В то время как «самодержавность» отражала
идеократический, христианско-православный принцип властеустроения, то «неограниченность» подчеркивала, лишь юридически оформленные полномочия верховной власти.
Если неограниченная власть монарха по западноевропейскому образцу имела формальные нормативно-правовые обоснования, которыми и утверждалась, то «самодержавность» православного Царя, не
имея прецедента в западном праве, формально-публичным способом
никогда не устанавливалась. Западноевропейские либеральноправовые теории «естественных прав народа» и «общественного договора», которые приобрели с XIX века форму мировоззренческих догматов, оказались беспомощными при обращении к православнорусскому государственно-историческому материалу, пронизанному
сакральной интенцией.
Форма национально-государственного самосознания, олицетворяемая понятием «самодержавие», являла тип политико-правовой
культуры, существовавшей параллельно с западноевропейским культурным типом, исходной доминантой которого являлись формулы
римского права. Всю сложность формальной артикуляции метафизической по сути субстанции замечательно объяснил К.П. Победоносцев.
В письме И.С. Аксакову он заметил, что невозможно дать четкое понятие «самодержавия», так как «есть предметы которые, – может быть,
до некоторого времени – поддаются только непосредственному сознанию и ощущению, но не поддаются строгому логическому анализу, не
терпят искусственной конструкции. Всякая формула дает им ложный
вид» [4, 107]. Как указывает А.М. Величко: «Не вызывает сомнений,
что попытка отождествления двух различных по своей духовной природе государственных форм – самодержавной и абсолютной монархии
не выдерживает испытание серьезным научным анализом» [5, 215]. В
своем монументальном трактате, посвященном принципам и истории
коронованной власти, Л.А. Тихомиров с явным недоумением заключает: «Даже до настоящего времени … в нашей философии государственного права монархия и самодержавие остаются ничуть не более
ясны, нежели в Западной Европе. Так было и раньше» [6, 294]. В 1912 году
ученый правовед П.Е. Казанский подтверждал вывод Л.А. Тихомирова, говоря, что «власти российского Монарха должен был бы быть посвящен ряд трактатов, между тем у нас даже нет ни одной специальной
брошюры» [7, 32].
Немаловажной категорией, которая находится в определенной
«тени», является источник властных прерогатив верховной власти.
Нельзя сказать, что он совсем обходится стороной, однако анализ данной категории является явно недостаточным. Источник власти показывает внутреннее содержание и логику всех остальных элементов, характеризующих ту или иную политико-правовую форму. На Западе
данная проблема разрешена, как обычно, просто, категорично и примитивно: источник власти – народ. Теперь главное заключается лишь в
юридической технике, которая помогла бы наилучшим образом выявить эту волю и придать ей легитимную форму.
В самодержавии, где источником властных прерогатив является
Бог, все намного сложнее. Божественная воля фактически «пропитывает» все социальные слои, являясь гораздо большим Законом, чем
позитивное право, которое также свою легитимацию получает лишь
через соответствие этой воле. Именно Божественная воля легитимизирует власть Царя, одновременно лишая ее абсолютности и замыкая в
свои рамки. Выход за них означает потерю легитимации и право подданных на сопротивление власти. Поэтому говорить об «абсолютности» и «неограниченности» власти Самодержца просто несерьезно. Не
понимая этой внутренней логики Православного государства, невозможно правильно осмыслить данный политико-правовой феномен. Это
в полной мере относится и к иным органам государственной власти,
существовавших в период самодержавия и получавших совершенно
неправильную политико-правовую оценку. Так, Земский Собор позиционируется как сословно-представительный орган, ограничивающий
власть Царя [8] (это полностью вписывается в западную политикоправовую доктрину). Что совершенно не соответствует действительности. С точки зрения позитивного права – это был совещательный
орган при Царе, собиравшейся по мере необходимости. Никого и никак он не ограничивал. Кроме того, именно Земский Собор требовал от
Ивана Васильевича Грозного править самодержавно, т.е. независимо.
Однако данный орган выполнял гораздо более значимую функцию,
которую можно осмыслить, только используя сакральную логику. Он
осуществлял совместный поиск Божьей Воли по наиважнейшим вопросам государственной жизни. Этим обуславливались особенности
его работы и порядок принятия решений, которые были и остаются
уникальными в мировой политико-правовой практике. Нахождение в
рамках одного сакрального политико-правового мировоззрения является еще одним основанием невозможности ограничения власти Царя
данным органом. Данные серьезные ошибки характерны для современных политико-правовых подходов, что создает вполне определенную и устойчивую картину некоторой государственной «недоразвитости» национального самодержавного устроения власти в России и что
является ненаучным.
Таким образом, в изучении любых политико-правовых явлений
необходимо исходить, прежде всего, из задач научного познания, а не
следования политической конъюнктуре, либо тех или иных политических «верований». Кроме того, для более объективного освещения вопроса формы государства целесообразно ввести градацию государств
по источнику властных прерогатив верховной государственной власти,
что наполнит содержанием и внутренней логикой и формы правления,
и политические режимы, и форму государственного устройства.
Библиографический список
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
Дигесты Юстиниана [Текст]: в 8-ми томах. Т.1. – М.: Статут, 2002.
Прот. Иоанн Мейендорф. История Церкви и восточно-христианская мистика [Текст]. – М., 2000.
Якушев, А.В. Теория государства и права [Текст]. – М., 2005.
Репнико А.В. Метаморфозы русского консерватизма: от С.С Уварова до
Никиты Михалкова [Текст] // Отечественная история. – 2001. – № 3.
Величко А.М. Государственные идеалы России и Запада. Параллели правовых культур [Текст] – М., 2005.
Тихомиров Л.А. Монархическая государственность [Текст]. – М., 2001.
Казанский П.Е. Власть Всероссийского Императора [Текст]. – М., 1999.
Теория государства и права. Академический курс. Т.1; под ред.
М.Н. Марченко [Текст]. – М., 1998; Теория государства и права; под ред.
В.М. Корельского [Текст]. – М., 1997.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа