close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

...Рощина ИГРА ТЕНЕЙ (Продолжение романа «Какого цвета

код для вставкиСкачать
Annotation
Она – молодая, красивая, умная – любит Его. Он – богатый, серьезный, великодушный –
любит Ее. Пройдя через немыслимые страдания, они наконец соединяют свои судьбы.
Счастливый финал? Нет – спустя совсем немного времени они с ужасом убеждаются, что не
могут жить вместе: слишком тяжела память о выпавших в недавнем прошлом испытаниях. И
хоть тысячу раз произнеси: «Давай это забудем», – если на сердце камень, то счастья не
видать. Неужели Даше и Стасу Дубровиным придется похоронить свою великую Аюбовь, к
которой они так долго шли? Неужели они не могут переступить через мрак и ужас
случившейся беды, неужели тени прошлого навсегда заслонят их счастье?…
Продолжение романа «Какого цвета любовь?»
Наталия Рощина
Наталия Рощина
ИГРА ТЕНЕЙ
(Продолжение романа «Какого цвета любовь?»)
История никогда не повторяется – Даша была уверена в этом. Хотя все утверждают
обратное, она не согласна. Никакого движения по кругу, иначе все обречено. Все движется
по спирали, вверх, с каждым витком все выше, выше. Изменения неизбежны – это новые
детали, причины тех или иных поступков. Это мелочи, которые делают жизнь светлой и
радостной или невыносимой, но обратного хода нет. Даша все больше убеждалась в
правильности своих выводов. И один из них почему-то упрямо не хотел покидать ее голову:
«Долго ожидаемое не всегда приносит желаемое». Честно говоря, этот вывод несколько лет
назад сделала ее мама, но Даша считала, что она тогда просто произнесла вертевшуюся на
языке фразу. Ирина Леонидовна Черкасова не часто баловала дочь судьбоносными
изречениями, но тогда, пять лет назад, все сказанное матерью особенно запоминалось.
Именно тогда решалась судьба долгих непростых отношений Даши с любимым человеком.
Сейчас ей казалось, что она снова вернулась в ту пору. Опять ничего определенного. Как и
тогда, время надежд, ожидания, болезненного желания изменений, но уже с оттенком
страха, неуверенности в будущем. Страшно смотреть вперед – что ее там ожидает? Нет,
раньше этого не было. Что же случилось теперь? Почему ей так не по себе? Откуда эта
пустота внутри? Неужели это происходит с ней, со Стасом?
Даша закурила. Дрожащие руки не хотели держать сигарету, чиркнуть зажигалкой. Со
стороны попытки прикурить выглядели очень комично, но Даше смешно не было. Ощутив
забытый вкус табака, она чертыхнулась и почувствовала, как мир завертелся вокруг нее в
сумасшедшем танце. Она так давно не курила, что от первой затяжки у нее закружилась
голова. Даша опустила голову, дожидаясь, пока все станет на место: деревья, дом, мысли,
путающиеся в голове. Стряхивая пепел, прислушивалась к себе: ничего такого, что должно
было сопутствовать выстраданному, долгожданному счастью. Она ощущала себя самой
несчастной женщиной на свете и это казалось верхом несправедливости. С каждым днем ее
все больше охватывает отчаяние. И признаться в этом страшно даже самой себе. Наверное,
так всегда бывает, когда вернуться назад уже нельзя, а идти дальше нет смысла. Неужели
Стас не замечает, что между ними вырастает непреодолимая стена непонимания,
отчуждения? Даша покачала головой. Это не может быть правдой, ей слишком больно,
отчаянно тоскливо – это тупик. Она четко ощутила, что дошла до него, коснувшись
ладонями скользких, сырых стен. Тупик… Нужно вернуться назад или взмыть вверх. Чувство
полета давно в прошлом. Значит, все-таки назад? Сопротивляться не было сил. Она согласна
сделать несколько шагов, чтобы снова увидеть очередной виток лабиринта. Куда он
приведет ее? Сейчас это не имело значения. Главное – двигаться, не стоять на месте.
Движение – жизнь. Жизнь? А не все ли равно? Идти так идти. Иначе она сойдет с ума.
Даша стояла на пронизывающем ветру, дрожа от холода. Длинные волосы нещадно
трепал ветер. Приходилось постоянно убирать их с лица, с глаз. Даша пожалела, что не
скрепила их заколкой. Распущенные волосы всегда дарили ей непередаваемое ощущение
комфорта, а сейчас раздражали. Пожалуй, это была мелочь, на которую вовсе не стоило
обращать внимания, но Даша чувствовала, что ее выводит из себя абсолютно все. Мир
словно решил повернуться к ней самой неприглядной стороной, развеивая по ветру
разбившиеся мечты, недолгую романтику семейной жизни. Казавшийся крепким,
надежным, корабль трещал по швам, норовя развалиться с минуты на минуту. И тогда –
конец. Даша точно не выплывет. Нужно предпринять что-то, пока не случилось
непоправимое.
Сырой воздух пронизывал, заставлял прятать руки в карманах, втягивать шею. Не грел
ни длинный мягкий шарф, намотанный второпях, ни кожаная куртка. Даша медленно повела
глазами, снова и снова всматриваясь в очертания дома. Как радовалась, когда перешагнула
его порог полноправной хозяйкой! Все было замечательно, а сейчас он был так близок и
безнадежно далек. Две минуты быстрой ходьбы – и ты взбежишь по знакомым ступеням
крыльца, но и там не согреться. Две минуты – и ты снова окажешься в пронизывающем
холоде непонимания, от которого не спасут ни разожженный камин, ни объятия мужа.
Тепло уходит из их дома через самые узкие щелочки. Оно вытекает, как вода, капля за
каплей из плохо закрученного крана. Одно движение – и резьба не выдержит. Она сорвется,
высвобождая томящуюся силу. Тогда – потоп, неотвратимый, разрушительный, сметающий
все на своем пути.
Даша смотрела на свет в окнах, представляя, как Стас ходит из угла в угол, словно
загнанный зверь. Наверняка он сожалеет о том, что они снова поссорились. Это была не
просто перебранка – он чуть не ударил ее! Страшно представить, что он способен на такое.
Хотя Даша давно престала понимать, на что действительно способен Дубровин – человек, за
которого она четыре года назад вышла замуж. Он, как хамелеон, мгновенно перевоплощался,
только вместо смены окраски был постоянно подвержен бесконечным сменам настроения.
За несколько минут оно могло так измениться, что Даша только диву давалась. Веселый,
жизнерадостный Стас вдруг становился мрачным, придирающимся ко всякой мелочи.
Терпеть это было все труднее. Он позволял себе любые эмоциональные всплески, не думая о
том, к каким последствиям они могут привести. Плюс извечное желание Стаса
контролировать каждый Дашин шаг. Поначалу это не было столь очевидным и даже
нравилось ей, а сейчас мешало нормальной жизни. Хорошие, светлые воспоминания
приходят все реже. Они словно окутываются плотным слоем времени. Иногда Даша
спрашивала себя, а были ли вообще эти радостные мгновения? Были, конечно, но память
наполнялась новыми, менее счастливыми. В последнее время это стало происходить
слишком часто. И все труднее было возвращаться к нормальному общению. Да что греха
таить – только благодаря Даше их молчание чем-то отдаленно напоминало общение близких
людей. Лишь ее инициативой были все примирения. Она физически не могла долго
находиться в состоянии напряжения. Даша знала, что Стас ждет, пока она не выдержит и не
начнет снова прокладывать мостик примирения. И с каждой ссорой ожидание мира
становится все более тягостным. Ему нестерпимо проводить в одиночестве эти бесконечные
минуты. И сейчас он едва сдерживается, чтобы не открыть окна и не кричать, не звать ее,
вглядываясь в спускающуюся темноту. Так уже было, но он больше не сделает этого, не веря,
что холодные потоки воздуха донесут до ее ушей всю его любовь и безнадежность. Он не
виноват, что не может совладать с собой. Он не собирается просить прощения. Стас вообще
ни разу не просил у Даши прощения, даже когда был явно не прав. Это не в его правилах. Он
не мог снизойти до элементарного «прости», считая это ниже своего достоинства. Даша
вообще перестала понимать его – это был другой мужчина, совершенно другой. Она не
могла любить его такого, отчаянно надеясь на счастье, и сейчас оказалась перед
необходимостью все остановить. Она должна это сделать, иначе рано или поздно они убьют
друг друга. Это будет не острый нож или яд. Это будут слова, которые ранят гораздо
больнее. От них не спрячешься. Они проникают в душу и совершают самую разрушительную
работу. Исправить ее результаты обычно не удается никому. Только время, кропотливо
отсчитывая за часом час, может быть единственным лекарем, которому подвластно чудо.
Однако какая-то деталь, неосторожное напоминание могут вернуть в прошлое, и тогда даже
время мчится вспять. Это самое ужасное, что может происходить с человеком, – снова
пережить муки душевной смерти, разрушающей его окончательно.
Даша сейчас желала только одного – чтобы сознание отключилось. Чтобы оно
покинуло ее, и тогда уйдет эта боль, терпеть которую она не хочет, не должна. Как
несправедливо то, что с ней произошло! Неужели она заслужила это? Мама теперь все чаще
говорит, что человек получает по делам своим. Раньше она просто боролась с
обстоятельствами, а сейчас предпочитает прятаться за умные фразы, философские
изречения. Мама, мама – она тоже не получила от жизни желаемого. Столько лет ждала
своего счастья, своей доли бабьей радости – не случилось. Выходит, не суждено. И не только
ей, но и Даше. Дочери придется повторить ее одинокий путь? Значит, все-таки история
повторяется? Нет. Даша зло усмехнулась. Все иначе – у нее нет главного, что все годы
помогало ее матери не опуститься. У нее нет ребенка, а ради него можно было бы вытерпеть
многое. Это самая веская причина держаться на плаву. У нее нет этого. Значит, бороться
дальше бессмысленно.
Возвращаться в дом казалось невозможным. Она не могла представить, что сможет
снова смотреть в глаза мужу, слышать его голос, который совсем недавно произносил такие
жестокие слова. Он хлестал ими, в пылу гнева не отдавая себе отчета, что оскорбляет ее. Он
говорил и беспощадно сверлил ее взглядом. Он мог смотреть ей в глаза, поднимая руку,
чтобы ударить! Стас жесток – это открытие она сделала почти сразу после свадьбы, только
коснулось оно его бывшей жены, вернее, их с Тамарой сыновей. Тогда бы Даше и
задуматься: что за человек на самом деле Станислав Викторович Дубровин? Он так легко
отказывается от прошлого. Но как всегда, хотелось думать, что уж к ней-то он никогда не
повернется спиной. Пусть иногда принимает облик хамелеона, ее это никогда не коснется.
Он ведь так любит ее. Они оба долго и мучительно шли к тому, чтобы отмести от себя все,
что могло помешать их счастью. Жаль, что Даша не знала, какими именно средствами он
пользовался, пытаясь достигнуть заветной цели. Сейчас ей хотелось знать об этом. Тогда
даже в голову не приходило задуматься. Она была счастлива, ждала от жизни самого
светлого, чем она только может ее одарить. Ведь ей столько пришлось выстрадать, прежде
чем вдали мелькнул и стал слабо мерцать, разгораясь, свет счастья, свет ее будущего. И оно
было только в его руках – в руках мужчины, которого она любила всю свою жизнь.
А сейчас он запер ее в стенах этого дома. Из обители любви он превратил его в клетку,
тюрьму, очень благоустроенную, красивую тюрьму. Он измучил Дашу ревностью, пытаясь
оградить ее от всех и вся, приходя в ярость оттого, что она протестует! Он ввел столько
запретов, столько необсуждаемых ограничений, что весь смысл ее существования теперь
свелся лишь к постоянному ожиданию его появления. Ей даже пришлось уступить его
настойчивому требованию оставить работу. Даша была не в восторге от лаборатории, в
которую попала после окончания университета. Женский коллектив из восьми стареющих
женщин принял ее весьма холодно. Почти за полтора года работы Даша так и не
почувствовала себя своей среди них. И она не очень-то сожалела о том дне, когда уволилась
оттуда. Жаль только, что пока не нашла другого места работы, а, судя по настроениям Стаса,
этот поиск полностью зависел от него. Дубровин был рад тому, что она на неопределенный
период превратилась в домохозяйку. Это его целиком и полностью устраивало. Даша не
могла никуда пойти без Стаса, она не должна была приглашать в их дом гостей в то время,
пока его там не было. Она была обязана предупреждать его о каждом своем шаге. И самое
смешное, что поначалу ей это нравилось! Даша видела в этом проявление высшей степени
любви и заботы. Как она могла быть такой слепой! И мама не могла не замечать, что Стас
не тот, за кого дочь его принимает. Она же могла подсказать, обратить ее внимание,
предостеречь. Ведь она старше, мудрее и хочет ей добра. И все же не сделала этого. Хотя
Даша понимала, что вряд ли бы прислушалась к словам человека, пытающегося очернить
Стаса. Он был вне осуждения. Почему же, кроме ее подруги Симы, никто не пытался
открыть ей глаза на Дубровина? Хотя Сима никогда ни на чем не настаивала. Она с трудом
выслушивала собеседника, потом говорила все, что думает по этому поводу, но советов не
давала – она тоже была замужем и тоже не любила, когда в ее жизнь кто-то вторгался. Да и
Марина – еще одна близкая душа – робко обращала внимание подруги на то, что Стас – вещь
в себе.
Сима, Марина… Даша вздохнула, почувствовав, как на глаза навернулись слезы. Она
думала, что расставание с ними пройдет менее болезненно. Казалось, что Стас заменит ей
всех и вся, но со временем Даша поняла, что ошибалась. Будь они сейчас рядом, не так
тяжело было бы на душе. Значит, все-таки она идеализировала отношения со Стасом. А
девчонки были ей нужны, хотя изменялись они – изменялось и общение. Они повзрослели, и
отношения между ними, само понятие дружбы стали иными. Словно произошла какая-то
подмена, независящая от них: семейные заботы, любимый человек рядом медленно и
уверенно сводили на нет то, что связывало их долгие годы. Что-то все же не давало им
окончательно забыть друг о друге, но дальше так не могло продолжаться. Даша чувствовала,
что должна остановить этот процесс. Вообще все ее существование в последнее время
сводилось к тому, чтобы предотвращать разрушение. Она не была уверена в своих силах, но
знала, что попробовать обязана. Она снова хотела ощутить неповторимость хрупкости и
крепости женской дружбы. Ощутить, как раньше, а ведь прошло не так много времени с того
момента, как подруги обзавелись семьями, окончили университет и стали встречаться все
реже, по случаю.
Когда-то во время учебы в университете на курсе им дали прозвище «три мушкетера»,
одно на троих. Они были дружны, неразлучны, преданны, восторженны и отчаянно
нуждались в романтической привязанности. Может быть, это ожидание, предчувствие
любви связывало их больше, чем общие вкусы, нехитрые желания и долгие разговоры о том,
как они будут жить дальше, чем планы на едва обозримое будущее, совершенно разные у
всех трех. Они и сами были разными и внешне, и внутренне. У каждой – свои идеалы,
представления о счастье, но это никогда не было поводом для ссор. Никто не пытался
доказать правоту именно своих взглядов на жизнь – полная идиллия в узком женском кругу,
куда не допускался больше никто. Из – за того, что подруги общались только друг с другом,
однокурсники считали их несколько высокомерными и заносчивыми. И если бы не Марина,
которая жила в общежитии, их обособленность была бы еще более явной. Со временем стало
очевидно, что все у них сложилось совершенно не так, как они предполагали. Это не
новость, что человеку свойственно мечтать, и только время покажет, насколько мечты
вписались в реальную жизнь. Даша горько усмехнулась: главным, к чему они стремились,
было счастье, любовь. А сейчас она не смогла бы определенно ответить, кто из них трех
безоговорочно счастлив? Даша решила именно в эти нелегкие для себя минуты разобраться
в этом и начала с Марины.
Мариша Столярова, теперь Незванова. Она выскочила замуж первой из их неразлучной
троицы. Обстоятельства ее подталкивали к тому, чтобы это поскорее произошло: родители
были далеко от ***торска, куда она приехала учиться, да они и не могли влиять на ее
решение. И биофизический факультет она выбрала не по призванию, не следуя желанию
продолжить образование, а потому, что на него поступало больше мальчишек, чем на какойто библиотечный, к тому же звучало красиво. У нее была патологическая страсть ко всему,
что красиво звучит. Даже встречаясь с очередным парнем, она примеряла его фамилию и
если находила, что сочетание не приводит ее в восторг, быстро к нему охладевала.
Марина рано почувствовала себя взрослой и с радостью покинула отчий дом, где
никогда не находила общего языка с матерью, которая всегда относилась к ней с
подчеркнутой холодностью, считая досадной ошибкой юности. Даже отчим проявлял к ней
больше внимания, чем родной по крови человек. Марина чувствовала себя лишней в семье,
где кроме нее росли еще два младших брата, Глеб и Роман. Ни с кем она не была близка.
Отчим дал ей свою фамилию, старался сглаживать острые углы в отношениях с матерью, но
заменить ее не мог. Мариша была благодарна ему за то, что он относился к ней так тепло.
Она считала его отцом. О родном узнать никогда и не хотела, и это было решение, окрепшее
с годами.
От осознания своей ненужности она часто испытывала душевную пустоту. Наверное,
поэтому и появился дневник – толстая тетрадка, служившая Марине молчаливым
слушателем. Именно ему доверяла она все тайны, все важные события, происходившие в ее
жизни. Именно ему она рассказала о неудачном опыте первой школьной любви, потом –
студенческой. Изливая на бумагу обиды и разочарования, Марина словно освобождалась от
них. Ее память не желала хранить плохое и старалась побыстрее выбрасывать его, как
ненужный груз. Марина не впадала в отчаяние, всегда подчеркивала, что сможет выстоять в
любых ситуациях. Ее карие глаза озорно смеялись, и стоило в ее сердце появиться предмету
нового приключения, как происходило полное выздоровление от ран, даже нанесенных
совсем недавно. Она, словно цыганка, не привязывала себя надолго ни к кому, будто
остерегаясь, что и на этот раз любовь не будет долгой или взаимной. Самое непростое –
завоевать любовь того, к кому и ты неравнодушна. Марине никак не удавалось это. Но тот,
кто умеет ждать, всегда получает свое – это правило Марину не подвело, когда на ее пути
встретился Сергей Незванов. Весельчак, умница, талантливый и надежный – сколько
определений, и все для него, и все мало. Он ничего не хотел знать из неудачного опыта
Марины. Для него не существовало ее прошлого со всеми ошибками. Он полюбил ее с
первого взгляда и надеялся, что ее согласие стать его женой – не шаг отчаяния. Сергей
искренне верил, что достучался до своей черноволосой принцессы. Он открылся перед ней
нараспашку и ждал в ответ такой же открытости, такой же глубины.
Их роман начинался и проходил у Даши на глазах. В нем не было безудержной страсти,
поступков, совершаемых в любовном угаре. Со стороны казалось, что они притирались друг
к другу, словно привыкали к необходимости быть вместе. Особенно спокойной и
рассудительной выглядела Марина. Даша не помнила, чтобы та хоть раз восторженно
говорила о своих чувствах к Сергею. Это было похоже на ситуацию, когда один любит, а
другой позволяет себя любить. Но, зная, как Мариша мечтает о семье, где будет покой и
взаимоуважение, любовь к детям, Даша понимала, что о лучшей кандидатуре Марине нечего
и думать. По всему было видно, что Незванов именно тот, кто мог стать для нее всем:
другом, мужем, отцом их детей, дневником, которому можно изливать все, что на душе.
Даша вспомнила, что, говоря о Сергее, Марина светилась радостью лишь однажды –
признавшись, что ждет ребенка и что Незванов будет самым лучшим отцом. Было очевидно,
что это очень важно для нее. А девочка родилась удивительно не похожей ни на Марину, ни
на Сергея. Рыжая, с голубыми глазами, она не взяла ничего от своих родителей. Она была
копией своего деда – Петра Сергеевича Столярова. И в этом не было бы ничего
удивительного, если не знать о том, что Марине он приходился приемным отцом. Его
густую рыжую шевелюру, овал лица, цвет глаз переняли два брата Марины, но к дочери
сероглазого, русого Сергея это не могло иметь отношения. Правда, колоритная внешность
малышки не стала поводом к сомнениям – Незванов боготворил Марину и обожал дочку
Лиду, которую назвали в честь его матери. Он вообще ни о чем не задумывался, потому что
был переполнен счастьем, и все плохое, казалось, обязано было обходить его стороной.
– Тебе ничего не кажется странным в Машкиной малышке? – однажды спросила Сима,
когда, кроме Даши, ее никто не мог больше слышать. Это был день, когда девочке
исполнился год, и по этому поводу в доме родителей Сергея был устроен пир на весь мир.
– А что странного? – Даша удивленно повела бровями.
– Знаешь, кого Лидочка мне напоминает? – прошептала Сима, осторожно оглядываясь
по сторонам.
– Кого? – Даша начала волноваться, перенимая тон заговорщицы.
– Юру Мирного…
Короткая, ни к чему не обязывающая связь с ним во время зимних каникул на
студенческой базе, куда все три подруги отправились после сдачи сессии на втором курсе,
давно была забыта Мариной и тем более Дашей. Но когда Сима произнесла это имя, Даша
поняла, что по срокам все вполне могло совпадать. Они встречались какое-то время по
возвращении в ***торск, но потом тихо и без сожаления расстались. Правда, вскоре Марина,
отталкивавшая раньше Сергея, вечно изводившая его своим равнодушием, вдруг решилась на
знакомство с его родителями и неожиданно согласилась выйти за него замуж. Может быть,
в Симкиных подозрениях и были основания, но доказательств не было никаких, поэтому
Даша тогда поспешила отмахнуться:
– Перестань, Симка. Они счастливы, это очевидно. Мариша так долго ждала своего
принца. У Незванова есть все, чтобы стать им. Я тебе больше скажу – он для нее король,
потому что в его власти выполнить любой каприз своей королевы. Любовь делает его
всемогущим. Ты только посмотри, как Серега смотрит на нее. Он действительно ее любит.
– А она? – не унималась Сима.
– Я не могу отвечать за Марину.
– Она не изменилась, поверь мне. Как всегда, у нее мозги в матке. Кажется, это твое
определение?
– Слушай, Пырьева, не говори со мной об этом! – Даша чувствовала, что разговор ей не
нравится, и злилась, что поддерживает его. – Копаться в чужом белье – не самое лучшее
занятие.
– Конечно, она ведь только тебе все секреты доверяла. Ты у нас – доверительное лицо, –
улыбнулась Сима. Она говорила правду: Даше часто доставалась роль хранительницы
секретов обеих подруг. – Тебе виднее.
Даше не всегда нравилась роль шкатулки, в которой обе ее подруги любили хранить
свои тайны. Ей зачастую самой было нужно поделиться с кем-то своими. Сима редко была
готова выступать в качестве внимательной слушательницы. В силу склада своего характера
она не могла оставлять услышанное без комментариев, советов. Ее прагматичный ум не мог
выносить ничего, что не укладывалось в четкую схему ее мироощущения. Марина была
слишком эмоциональна – она, едва успев выслушать, через мгновение начинала плакать или
смеяться, полностью входя в состояние подруги. Все же чаще Даша делилась именно с ней.
Они больше понимали друг друга, никогда не осуждали за откровенные ошибки, поступки,
лишенные логики. Может быть, из чувства благодарности за это Даше не хотелось
продолжать неприятный разговор, затеянный Симой. Зачем заниматься сплетнями? Все
идет замечательно: прошло совсем немного времени. Кажется, совсем немного, а Лидочке
уже исполнилось четыре года. Из несмышленого карапуза она превратилась в
наблюдательную, очень бойкую девочку, имеющую обо всем свое мнение, с которым
заставляла считаться всех, особенно Марину. На нее девочка имела особое влияние –
безграничное.
Как летит время! Марина не брала академический отпуск, потому что Сергей и его
родители настояли на продолжении учебы без перерыва. Лидия Павловна взяла на себя
большую часть забот о внучке. А когда через месяц у кормящей мамы пропало молоко, и
вовсе заявила, что сама справится со всем.
– Мариночка, ты должна учиться. Мне заботы о вас только в радость. Послушай меня,
окончи университет без отпуска. Мы с дедом постараемся, чтобы и ты, и Сережа учились.
Это очень важно для вашего же будущего. Образование никогда никому не мешало, а
погрузнешь в пеленках и не захочешь снова садиться за учебники.
– Какая вы, мама Лида, какая вы. – благодарно обнимала Марина свекровь, а Даше
потом то и дело рассказывала, как ей повезло.
– Вот и у меня появилась мама, Дашуня, настоящая семья, близкие люди. Я им нужна,
они не сбрасывают меня со счетов. Для меня это в диковинку, – вытирая слезы, говорила
она. – У меня обязательно будут еще дети. И я постараюсь относиться к ним одинаково – без
любимчиков и отвергнутых. Веришь?!
Это была самая болезненная тема для Марины – равнодушие со стороны родной матери
и желание излить на своих собственных детей всю любовь, на какую только было способно
ее сердце. Она хотела доказать всему миру, что в ее семье не будет никаких делений – все
получат любовь и заботу, невзирая на старшинство, проказы, успехи. Даше казалось, что
Марина немного успокоилась в этом плане с появлением дочери. Бессонные ночи с
Лидочкой, суматоха учебы, защита дипломной работы, волнения по поводу диссертации
Сергея – все это отобрало много нервов и сил, охладило ее пыл, и пока обзаводиться еще
одним ребенком она не собиралась. Марина решила, что у них все еще впереди. К тому же
нужно было устраиваться на работу, но Незванов убедил ее, что лучше пока уделять
внимание дому и ребенку. Мариша с удовольствием схватилась за эту идею. Она
чувствовала, что именно на этом поприще способна достичь недосягаемых высот. Она
говорила Даше, что ей не нужно спешить никуда по утрам, что дни пролетают с
невообразимой скоростью и, вероятно, осталось совсем чуть-чуть до того момента, как она
решится родить второго ребенка.
– Ты еще будешь крестной и нашему сыну, – уверяла она Дашу, в свое время
крестившую Лидочку.
Даша была уверена, что у Маринки все в порядке. Наверняка что-то складывалось не
так, как ей мечталось, но в целом было грех жаловаться. Даше было с чем сравнивать – из
поверхностной, вечно борющейся с обстоятельствами девицы Марина превратилась в
уверенную в себе женщину. И хотя в ее глазах время от времени застывала грусть, что-то
напоминающее безвыходность человека, смирившегося с обстоятельствами, Даша надеялась,
что это от усталости. И в двадцать четыре иногда можно почувствовать усталость от жизни
– она знала это по себе.
Другое дело Сима! Она была воплощением вечного двигателя, неугомонности и жажды
совершенства. В таком маленьком, хрупком теле столько энергии! В их тройке она всегда
была мозговым центром. Учеба давалась ей легко. В отличие от Марины, Сима совершенно
не считала потерянным время, проведенное за учебниками. У нее не было Маринкиной
патологической необходимости в романах. Сима Бреславская знала, что в ее жизни будет
все и в свое время. Родившаяся в семье потомственных медиков, она не пошла по
протоптанной дорожке, поступив на биофизический факультет ***торского университета.
Пожалуй, она всегда точно знала, чего хочет. И наверняка не собиралась становиться
врачом, как оба ее дяди, мама, бабушка.
В те памятные зимние каникулы после сдачи сессии на втором курсе она
познакомилась с Олегом Пырьевым. Заснеженная база стала колыбелью их зародившегося и
поглотившего обоих романа. Кажется, это был тот случай, когда все становилось на свои
места без особых усилий. Черные миндалевидные глаза Симы светились особым блеском,
который бывает только у влюбленных. Олег был сдержанным и подчеркнуто вежливым, но
при этом легким, близким, словно знали они друг друга давным-давно. Это был очень
быстрый роман. Сима влюбилась, почувствовала себя спокойно и уверенно рядом с этим
долговязым, нескладным юношей. Он учился на химическом факультете. Добряк и молчун,
влюбленный в химию. Чем он так покорил ее? Она не могла ответить, даже когда Даша
спрашивала ее об этом один на один. Дело было не в том, что Сима не хотела быть
откровенной, она действительно не понимала, как могла решиться так круто изменить свою
жизнь. Ведь у нее все было давно расписано на многие годы вперед: успешное окончание
школы, университета, аспирантуры, замужество. Сима совершенно забыла о своем давнем
друге, с которым родители давно мечтали связать ее судьбу. Она забыла своего Сашку
Ивановского и, казалось, ни разу с той поры не пожалела о своем выборе.
Даша улыбнулась, вспоминая рассказ Симы, как переполошились родители обоих,
когда узнали о намерениях молодых. Это была настоящая бомба, разорвавшаяся в
благополучных семьях. Но Олег и Сима проявили твердость характера и настояли на своем.
Они были счастливы и не желали считаться с чьим бы то ни было мнением и планами. Их
решение, хотя и было скоропалительным, выдержало проверку временем. Сима получила
очень доброго, покладистого, не замечающего ее недостатков мужа. А не по годам
дипломатичный Пырьев взял себе за правило никогда не критиковать свою жену. Они
нашли друг в друге недостающее обоим – наверное, в этом и заключается счастье?
Даша вспомнила свою последнюю встречу с Симой и Олегом. Это было на вокзале чуть
больше двух месяцев назад, когда все знакомые, друзья и родственники приехали провожать
их. Они уезжали далеко – жаркая Австралия должна была стать для них вторым домом,
более уютным, более спокойным и предсказуемым. Олег то и дело протирал очки салфеткой
и говорил, что его жена уговорила его на совершенно безумный поступок. Он шутил, что
никогда не думал становиться гражданином другой страны, да еще такой далекой, но Даша
видела, как ему трудно скрывать волнение. Когда он снимал очки, его лицо принимало
выражение обиженного, грустного ребенка. И улыбка не могла ничего изменить. Сима тоже
заметно нервничала, но морально она чувствовала себя спокойнее: родители, друзья,
многочисленные родственники приехали проводить ее, а вот отец Олега еще накануне
сообщил, что не приедет. Он рассматривал поступок сына как предательство. Его мама и
сестра, постоянно вытирая бегущие слезы, старались держаться поближе к нему. Они
обменивались взглядами, в которых осуждение сменило отчаяние и неотвратимость
разлуки.
Для Даши отъезд подруги тоже стал неожиданностью. Хотя изредка в разговорах у
Симы мелькало что-то о желании уехать отсюда навсегда. Она качала головой, утверждая,
что ее бы ничто не удержало, представься ей такая возможность. Даша не воспринимала это
заявление серьезно. Ей казалось, что Сима ни в чем не нуждается, живя в ***торске. Она с
детства имела столько возможностей для самореализации, чего еще желать? Но, вероятно,
Сима думала иначе, ее место было не в этом городе, не на кафедре ***торского
университета, и именно поэтому она смогла уговорить Олега на этот ответственный шаг.
Поначалу Сима руководствовалась только собственными интересами, хотя и обосновывая
необходимость отъезда обоюдными выгодами. Она долго доказывала Олегу, что и ему там
будет гораздо лучше, но у него не было этой исторической тяги к скитанию, к поиску
лучшего места под солнцем. Даша знала, что в какой-то момент нестыковка в этом вопросе
крайне обострила отношения в семье Пырьевых. Масла в огонь подливали родители Олега:
мало того, что эта девица женила на себе их мальчика, так она еще собралась увезти его за
тысячи километров! Почему Олег в конце концов согласился, не знал никто, кроме него
самого.
Глядя в его беспокойные глаза, Даша не выдержала и взяла его за руку. Нервный смех,
абсурдные советы, натянутые улыбки, постоянные словесные перепалки не прекращались,
словно именно они могли уменьшить напряженность этих прощальных минут.
– Не волнуйся, Олежка. Все будет хорошо, вот увидишь. У Симы чутье на лучшую
жизнь. Она не имеет права на ошибку, потому что ей придется отвечать за вас обоих, –
уверенно сказала Даша. – Это проводы – они во всем виноваты. Всегда душа не на месте.
– Наверное, – кисло усмехнулся Олег. – Если учесть, что я дальше Ялты из ***торска не
уезжал, то. У меня очень озабоченный вид, да?
– Симка держится увереннее, – уклончиво ответила Даша.
– Она такая. – Подошла Сима. Олег обнял ее и, виновато улыбаясь, прошептал: – Скорее
бы поезд отправлялся.
– Пырьев не выдерживает торжественности момента, – обращаясь к стоявшей рядом
Даше, сказала Сима. – Ну, Дубровина, давай с тобой прощаться. Хотя, что это я? Слово
ужасное. Давай подосвиданничаем, а?
– Давай, – улыбнулась Даша, чувствуя, что сейчас разревется и окончательно добьет
этим Олега. Она поспешила протянуть Симе алую розу, красивый резной цветок на
длинном, покрытом крупными колючками стебле. – Вот, возьми. Засуши и положи на
память, вдруг и правда больше не увидимся. Письма – это хорошо, но, черт возьми, как же
мне будет не хватать тебя!
Даша все-таки не выдержала и, крепко сжимая кончики пальцев Симы, заплакала, но
сразу же запрокинула голову. Однако слезы маленькими озерцами застыли в глазах и
потекли тонкими солеными ручейками, когда Даша снова посмотрела на подругу.
– Я сохраню ее, обязательно сохраню, – дрожащим голосом ответила Сима. – И не реви.
Бери пример с Марины.
– Что вы там обо мне говорите? – стоявшая рядом с Сергеем и Дубровиным Марина
мгновенно оказалась рядом и увидела плачущую Дашу, едва владеющего собой Олега и
играющую в спокойствие Симу. – Так, понятно. Нужно отправлять поезд, а то на корабле
плыть придется. Ну, что вы с такими лицами стоите? Через месяц освоитесь. Через два-три
года вообще перестанете понимать то, что здесь творится. Ностальгии не будет. Она
отступит, сраженная преимуществами заокеанской жизни. Все, выше нос.
Проводница остановилась на ступеньках вагона и попросила отъезжающих занять свои
места.
– Через пять минут тронемся, – сказала она неожиданно тонким голосом, никак не
вязавшимся с ее пышной фигурой и суровым выражением лица. – Пассажиры, занимайте
свои места.
Глядя вслед поезду, Даша пыталась понять свое отношение к происходящему. Это было
нечто среднее между обидой и болью расставания. Горько было осознавать, что
многолетняя дружба переходит в стадию эпистолярного жанра. Она станет практически
условной. Наверняка со временем напоминания о былых временах станут более редкими.
Дай-то бог, чтобы не сошли на нет. И обида на подругу. Обида подтачивала прочное здание
многолетней дружбы. Даша считала, что Сима не должна была занимать место аспирантки
на кафедре, зная, что место одно, что Даша останется с невостребованной рекомендацией на
руках. Она гнала от себя мысль, что Сима поступила нечестно. Это ребячество – так думать.
В конце концов никто не обязан поступать так, чтобы себе было хуже. Сима Пырьева
оставила в недоумении руководителя, отказавшись от дальнейшей работы над диссертацией
в ***торске и объявив о своем выезде из страны. Шок, в который приходили все от этого
сообщения, никак не трогал ее. Ей было наплевать на эмоции, кипевшие вокруг. Почему она
должна принимать их во внимание, если они противоречат ее планам? Она совершенно
спокойно обсуждала это с Дашей, описывая в лицах все диалоги, происходившие на
кафедре, в семье Олега, в разговорах с их друзьями.
– Осуждают. Они не понимают, что скоро сами захотят выбраться отсюда, – утверждала
Сима, прикуривая очередную сигарету. Она щурила свои миндалевидные глаза и пророчески
изрекала: – Они созреют для этого в тот момент, когда выезд станет еще более
проблематичным. Вспомнишь мои слова, Дашуня!
Она считала, что в жаркой Австралии у нее и Олега все сложится как нельзя лучше.
Сима была уверена, что там она сможет раскрыться полностью, применить все полученные
знания. Ей было важно, чтобы и Пырьев дотягивал до ее уровня. Он был достаточно умен,
но, учитывая стремление Симы к совершенству, находился не на пике своих способностей.
Она умела замечать чужие недостатки. И Олег не был исключением, ему здорово от нее
доставалось. Она не могла терпеть ошибок, совершаемых Пырьевым. По ее мнению, он не
имел на них права. Новая среда должна помочь раскрыться его природным способностям.
Она считала, что Олег тоже сможет уверенно чувствовать себя в чужой стране. Он освоится,
она ему поможет, а в своих способностях Сима не сомневалась.
Она вообще могла быть очень самоуверенной, любила уколоть того, кто не ладил с
языком: поправить ударение, не всегда по-доброму посмеяться над ошибкой в написании.
Она делала это из природного желания всегда и везде демонстрировать свой интеллект.
Даша несколько раз ссорилась с ней из-за этого, но человеческую натуру невозможно
переделать. Скрыть, не выставлять напоказ – максимум. В определенной ситуации характер
все равно себя проявит. Поэтому Даша не обращала внимания на прорывающееся желание
Симы блеснуть. Так было легче сохранять дружеские отношения, ведь у каждого свои
недостатки. И наверняка Сима не предполагала, что Даша с обидой воспримет ее решение
бросить кафедру, аспирантуру и уехать строить новую жизнь за океаном. В этот момент она
меньше всего думала о том, что два года назад заняла место на кафедре, на которое
претендовала и Даша.
Время пройдет, и от обиды ничего не останется. Теперь у Даши было тяжело на сердце
от одной мысли, что Сима так далеко, и кто знает, суждено ли им будет встретиться? Как
обидно, что нельзя поговорить, как в старые добрые времена. Услышав Симкино
обязательное «я предупреждала…», Даша приняла бы даже такое откровенное проявление
давления. Километры не позволяли надеяться даже на это. Расстояние, которое разлучает,
выдвигает непреодолимую преграду, заставляет ждать писем и вчитываться в красивый,
ровный почерк Пырьевой – за пределами разума. Но Симка счастлива, и это главное!
Письма ее пока полны восторженных отзывов о новой жизни. И впечатлений столько, что
Даша получила целых два послания. Понятно, что со временем они станут приходить все
реже, но огорчало то, что ни сейчас, ни через месяц у Даши не появится ни одной новости,
заслуживающей внимания. Ей нечем ответить подруге на ее вопрос «что нового?». Что у нее
может быть нового, когда жизнь словно проходит где-то в параллельном мире? Там она
кипит страстями, а Даше уготовлен удел одинокой, отгороженной от мирской суеты жены
Станислава Викторовича Дубровина. Он слишком рьяно заботится о том, чтобы для нее
лишь ожидание его прихода было важным событием. Нет, она не может писать об этом в
далекую Австралию. Этот сор не должен так далеко выйти за порог их внешне
благополучного дома.
Даша пыталась утешить себя тем, что все складывается, как должно. Это просто
недопонимание, элемент затянувшейся притирки, выяснения главенства в семье. Ей нужно
еще раз взять себя в руки и не делать трагедии из обычной размолвки между мужем и
женой. Дубровин боится потерять ее – в этом вся причина. Он обставляет этот страх массой
придирок, требований. Нужно дать ему понять, что нет причин так ее ограничивать. В ее
жизни он занимает очень важное место, и никто не сможет занять его. Неужели он этого не
видит? Кажется, она не давала повода усомниться в своей верности, любви. Он хочет быть
главным – она и на это согласна. Ей всегда был нужен мужчина, способный принимать
решения, но не истерически контролирующий каждый ее шаг. Этим он только отталкивает.
Странно, что такие элементарные вещи ему, взрослому мужчине, прожившему в два раза
больше, чем она сама, нужно объяснять! В эти минуты Даше казалось, что это она старше,
что она прожила долгую жизнь и у нее есть веское оружие – жизненный опыт, делающий
человека мудрее. А Стаса словно подменили. Он выбрал не ту роль, она ему не подходит. И
если он не захочет меняться – это конец. Ему нужна любящая женщина, готовая
раствориться в его желаниях и взглядах на жизнь. Это оказалось не так просто. Даша
поняла, что не готова на такую жертвенность. Она не может быть отгороженной от мира,
довольствуясь тем, что дает ей любовь мужа. Хотя его желание посадить ее в клетку их
огромного дома трудно назвать проявлением любви. Он окружает заботой и холит Дашу, но
все чаще ей становится невыносимо душно, тревожно и одиноко. Она задыхается в этих
слишком крепких объятиях. Не хватает очень важного – доверия и свободы. Она не согласна
потерять их.
Даша зябко повела плечами. Ветер пробирался под полы куртки, мягкие складки
шарфа. Стало темнеть – мысленное общение с подругами затянулось. Силуэт Стаса то и
дело появлялся то у одного, то у другого окна. Сквозь неплотно закрытые жалюзи было
видно, как он мечется, не находя себе места. Даша покачала головой: сколько еще она
простоит на холодном ноябрьском ветру? Уже ощущается приближение зимы. Так и
заболеть недолго. Ей нельзя болеть. Она ненавидит это состояние, когда тело становится
непослушным, вялым, а она чувствует себя разбитой и злится на весь мир, требуя к себе
внимания. Она привыкла к этому, живя с мамой, но со Стасом такие вещи не проходят. Он
не любит, когда Даша выходит из строя. Ухаживать, жалеть – это не его. Рядом с ним
должна быть железная леди, к которой не пристают болезни, неудачи, плохое настроение,
наконец. Даша нахмурилась. Почему он, собственно, не позволяет ей быть слабой? Ведь ему
только это и нужно. Вообще-то все понятно: ее болезнь не дает проявлять должного
внимания к нему. Он эгоистичен до предела. Однако Дашу беспокоило даже не это.
Сегодня Стас позволил себе не просто повысить на нее голос, он замахнулся и чуть
было не ударил ее. В последний момент что-то остановило его. Это была ужасная картина:
он с перекошенным от злобы раскрасневшимся лицом стоял и, тяжело дыша, испепелял ее
взглядом своих почерневших глаз. В этот момент Даше показалось, что настал конец света.
Еще мгновение – и все упадет в бесконечность этой чернеющей бездны. Тело перестало
быть послушным, с ним что-то случилось, и Даша не могла пошевелиться. Дубровин вдруг
устало провел рукой по лицу и еле слышно прошептал:
– Господи, Дашуня, я не знаю, что со мной происходит.
Как под гипнозом она смотрела на своего повелителя, не в силах повлиять на
происходящее. В этот момент она не ощутила в своем сердце ничего, кроме страха. Ни
любви, ни преклонения, а только сковывающий, парализующий страх. Придя в себя, она
оттолкнула Стаса, выбежала из комнаты. Ноги заплетались, но она мчалась по ступенькам,
потом сообразила схватить куртку и шарф и выскочила из дома. Она отбежала на приличное
расстояние, глотая открытым ртом холодный воздух, чувствуя его обжигающие
прикосновения. Потом остановилась перевести дух, борясь со сбившимся дыханием. Она
присела, опустив голову, отчего волосы ее легли на высохшую, покрытую первой снежной
крупкой траву. Быстро выпрямившись, Даша достала из кармана куртки сигарету. Прикурить
оказалось непростой задачей. Руки дрожали, зажигалка не работала. Когда Даша сделала
первую затяжку, ей даже курить расхотелось. Она вообще делала это крайне редко. Сейчас
был именно такой случай. Даша курила, глядя на оставшийся вдали дом. Несколько шагов
отделяли ее от высокой стены из пирамидальных тополей, служивших границей между
двумя владениями. За узкой полосой дороги начиналась территория их соседей –
высокопоставленных чиновников из столицы, изредка наведывавшихся сюда. Даша смотрела
на огромный дом, спрашивая себя, сделал ли он счастливым его обладателей? Но тут же
отказалась отвечать на этот вопрос: с собой бы разобраться. Она боится признать, что ее
собственная жизнь расходится по швам, как старая прогнившая ткань. Признать это – значит
перечеркнуть все, что согревало ее с того самого момента, когда мама познакомила ее с
улыбающимся, невероятно красивым мужчиной. Он настолько поразил Дашу, что она,
маленькая девочка, абсолютно точно поняла – это сказочный принц, тот самый, что
встречается только в сказках. А вот ей повезло – он хочет стать ее другом.
– Познакомься, доченька, это Станислав Викторович. Он поведет тебя в школу первого
сентября, – взволнованно сказала мама. Даша подняла на своего нового знакомого
засверкавшие от счастья голубые глаза и вдруг сразу поняла, что это не мамин друг, а
именно ее, Дашин. И мама никогда не выйдет за него замуж, потому что Даша сама
вырастет и сделает это.
– Можно просто Стас, – протягивая ей руку, заметил Дубровин. – Ну, будем дружить?
– Будем. – тихо ответила Даша, чувствуя, как бьется сердечко в груди. Оно трепетало от
радости и бесконечного счастья. Она знала, что всегда будет ощущать его, пока этот
сказочный принц рядом.
Как же давно это было. Сколько всего произошло – о чем-то вспомнить приятно, о чемто – страшно. Даша подумала, что со своими подругами она, пожалуй, разобралась быстро –
двух сигарет хватило, а вот с собственными проблемами. Даже на клубок не похоже, пакля –
никак не распутать. Даша почувствовала, что глаза наполняются слезами, слезами бессилия
и отчаяния. Ей двадцать четыре года, а кажется, что груз прожитых лет превышает возраст в
несколько раз. Несоизмеримая с возрастом пустота пригибает ее к земле. Она вытесняет из
сердца все, что было в нем прекрасного, все, что помогало с надеждой смотреть в будущее.
А какое может быть у нее будущее без Стаса? Даша ужаснулась – она допустила такую
мысль! Боже правый! Кто бы сказал ей о таком, когда они только поженились. Она ощущала
себя такой счастливой, что и думать не могла о каких-то трудностях, несходстве характеров,
разных целях в жизни. Какая чепуха, если была любовь! Она смотрела в карие глаза Стаса и
знала, что он сумеет защитить ее от всего плохого. Оно ведь не исчезнет с лица земли
только потому, что Даша вышла замуж за любимого человека. Оно будет существовать гдето поодаль, совершенно не касаясь ее. Стас обещал, что ее жизнь будет похожа на сказку.
Даша вытерла слезы. Как же своеобразно он выполнял это обещание!
Очередной порыв ветра заставил ее съежиться. Она шмыгнула носом и обреченно
посмотрела на большое окно первого этажа. Огромное, завешенное плотными шторами, оно
все же выдавало присутствие хозяина. На темные портьеры падали яркие блики – Стас
растопил камин. Даша автоматически сделала несколько шагов к дому. Огонь, пылающий в
нем, действовал на нее, как магнит. Она сразу почувствовала, как в груди растеклось
приятное тепло воспоминаний о вечерах, проведенных у камина. Оранжевые языки
пламени, словно танцующие восточный танец, потрескивание дров и необыкновенное
ощущение безопасности, счастья. Даше так захотелось снова почувствовать это. Она
остановилась, закрыла глаза, постаралась представить себя на кожаном диване, стоявшем
напротив разожженного камина, Стаса, присевшего на ковре у ее ног. Нет, не получается.
Холодно и неуютно, ветер становится все сильнее. Но дело вовсе не в нем. Замерзший лед в
ее душе, согреваемый воспоминаниями, не может растопиться в одно мгновение. Он
обжигает, заставляя прижимать руку к груди.
Даша открыла глаза и медленно направилась к дому. Ей некуда больше идти. Не нужно
было и убегать. Могла бы, в конце концов, запереться в своей комнате, не отвечать на
звонки, обращения. Мама всегда говорила, что уходить можно только в том случае, когда
точно знаешь, что не вернешься. А так получается, что сделала она это, поддавшись
эмоциям. Сейчас она откроет дверь, Стас сразу окажется рядом, и от разговора никуда не
денешься. Как же ей не хочется говорить с ним…
– Даша, Даша, милая! – он крепко обнимал, целовал холодные пальцы, растирал их,
заглядывая в глаза. А она все время отводила взгляд. – Прости меня, я осел, старый осел. На
таких, как я, не обижаются, Дашуня.
– Оставь меня, пожалуйста, я должна побыть одна, – она была так расстроена, что даже
не обратила внимания на извинения Стаса. Он впервые просил прощения за все
многочисленные ссоры, хотя и делал это в шутливой форме. Даша пыталась высвободить
свои руки, но Стас сжал их еще сильнее.
– Нет, я не пущу тебя никуда. Ну, что я должен сделать, скажи, что?
– Оставь меня в покое – это так просто, – зло сверкнув глазами, ответила Даша и
почувствовала, что ее руки свободны. Она быстро сняла куртку, размотала шарф. Бросив
вещи в прихожей, она стала подниматься по лестнице. Взгляд, которым Стас провожал ее,
она ощущала каждой клеткой.
– Даша, я очень волнуюсь за тебя. В этом причина, понимаешь? – его голос дрожал.
Даше даже не хотелось оглядываться. Она не могла видеть его таким жалким. – Ты права,
наверное, я не умею любить. Но и другое очевидно – в тебе вся моя жизнь. Раньше было
проще. Да, да, тогда, когда я только мечтал о тебе, а сейчас. Я боюсь потерять тебя. Даша!
– Что? – она остановилась.
– Повернись, я не могу разговаривать с твоей спиной.
– Неужели? Ты вспомнил правила хорошего тона? Или они всегда существуют, но
только для других, не для тебя? – Даша все-таки обернулась, но лишь для того, чтобы
смерить Дубровина уничтожающим взглядом. – Сегодня нам больше не о чем говорить.
Достаточно. Более того, я не уверена, что завтра появится тема для разговора.
– Что ты хочешь этим сказать? – его голос стал глухим.
– Я устала от тебя, Стас, – опершись на перила, ответила Даша. – Ты превращаешь нашу
жизнь в ад. Я не кукла, которая должна лежать в своей коробке до тех пор, пока хозяйка не
захочет поиграть с ней.
– Я не думал, что ты так воспринимаешь наши отношения.
– А что, интересно, ты думал? Ты вообще не способен на это, старый осел!
– Ты раздражена. Тебе нужно успокоиться, – изрек Стас, пропуская мимо ушей
обращение, которое из уст Даши прозвучало ужасно.
– Да? А у меня есть еще вопросик. О чем ты думал, когда хотел ударить меня сегодня?
Ты хотел вбить в меня свою любовь?
– Перестань, Даша, я ведь извинился! – голос Дубровина окреп. Появилась надежда, что
это просто ссора. Пройдет немного времени, и Даша оттает. Так было уже не раз. Только
ему действительно нужно быть посдержаннее.
– Мне казалось, что человек в твои годы должен вести себя по-другому, обязан!
– При чем здесь мой возраст?
– При том! – Даша махнула рукой. – Я думала, что ты – опора, что ты – сама мудрость.
А ты, а ты.
– Кто, ну кто?!
– Не хочу тебя видеть! Иди ужинать, ты ведь так спешил в столовую, а я все
испортила. – Еще мгновение – и Даша исчезла за дверью.
– Умей договаривать! – закричал ей вслед Дубровин и стукнул кулаком по перилам.
Он еще немного постоял, прислушиваясь к тому, что происходит наверху. Тишина
действовала на него убийственно. Опустившись на покрытые ковровой дорожкой ступени,
Стас обхватил голову руками. Он слышал нарастающий гул. Он действовал ему на нервы,
словно в голове включился какой-то двигатель и набирал обороты. Только это было
движение назад, а не вперед. Дубровин еще сильнее сдавил голову, крепко зажмурил глаза.
Как же ему было плохо в это мгновение. Ему казалось, что он один-одинешенек на белом
свете и это будет длиться вечно. Ужасное ощущение. Он познал его, став сиротой, когда
только от тебя зависит будущее. Некому пожаловаться, некому похвастаться, некому дать
совет. Стас знал, что это такое, когда все и вся чужие, зачастую враждебно относятся к
любому проявлению твоего «я». Но он сумел сохранить его и не растерял на бесконечно
долгой дороге к заветной цели. Он всегда был уверен, что его ожидает благополучная,
полная возможностей жизнь. Дубровин не исключал варианта, в котором кто-то
поспособствует его продвижению вперед. И таким человеком для него стал Федор
Сергеевич, отец его первой жены.
Это был брак по расчету, продуманный, предваряемый романтикой и ухаживаниями, на
которые Стас только был способен. Дубровин не испытывал мук совести. Он завоевал
Тамару легко. Скорее всего это было беспрекословное преклонение перед его красотой и
обаянием. Не обладающая и сотой долей роскошной природной внешности Стаса, Тамара
влюбилась в него без памяти. Ее родители были категорически против того, чтобы
Дубровин вошел в их семью. Федор Сергеевич и Алла Николаевна видели в нем красивого и
расчетливого молодого человека, без явных способностей и талантов, вскружившего голову
их единственной дочери. Не очень-то хранивший верность своей супруге, Федор Сергеевич
был уверен, что мужчина с такими глазами не сможет быть хорошим отцом и мужем. Карие
глаза Стаса искрились такой энергией и озорством! В придачу к его броской внешности
Тамару явно ожидали измены и вранье. Федор Сергеевич точно знал это, делясь
сомнениями с Аллой Николаевной. При всей своей любви к дочери они не могли не
понимать, что она совсем непривлекательна и говорить о чем-то, кроме расчета со стороны
Дубровина, не приходится. Он не мог влюбиться в ее густые черные брови, сросшиеся на
переносице, в глубоко посаженные глаза и бесформенные губы. Ко всему прочему в Тамаре
не было ни капли обаяния. Она не обладала ни женской хитростью, ни кокетством, ни
умением показать себя, подчеркнув свои достоинства. Она была прямолинейна и капризна,
к тому же еще упряма и плаксива. Родители объединились, чтобы раскрыть Тамаре глаза на
ее будущего мужа. Они не хотели видеть дочь в роли вечно обманутой жены.
Опыт прожитых лет и умение разбираться в людях не обманули их – Дубровин,
добиваясь Тамары, руководствовался на девяносто девять процентов выгодой и расчетом. Но
Тамара была влюблена и не желала замечать того, на что обращали ее внимание близкие.
Она была непреклонна. После ее попытки покончить с собой родителям пришлось сдаться –
Дубровин вошел в их семью, которая вскоре пополнилась двумя очаровательными
малышами – Федором и Валерием. Одного назвали в честь деда, Стас не был против. К тому
же вел он себя весьма степенно: заботился о жене и сыновьях, уделял им много внимания и
не смотрел на сторону, как того боялись родители Тамары. Деваться было некуда – Федор
Сергеевич понял, что нужно придать этому сверкающему алмазу соответствующую огранку,
и незамедлительно занялся этим. Стас не был против того, что тесть активно принимает
участие в его карьере. Из владельца небольшого кафе он вырос до директора одного из
самых престижных ресторанов города. Круг его знакомых расширялся с невероятной
быстротой. Жизнь изменялась именно в том направлении, которое было нужно ему.
За короткое время он стал человеком большого достатка, разнообразнейших связей и
возможностей. Все было замечательно, кроме одного: в его сердце жила пустота. Он
относился к Тамаре с уважением, как к женщине, родившей ему прекрасных сыновей. Стас,
как мог, старался быть примерным мужем и отцом, но с каждым годом делать это
становилось все труднее.
Неожиданно судьба свела его с Ириной Черкасовой. Это было еще в пору его работы в
небольшом кафе. Он стал заботиться о чем-то понравившейся ему женщине, испытывая к
ней искреннюю симпатию, и даже в мыслях не допускал видеть ее своей любовницей или
получить от нее в будущем какую-то выгоду. Это было веление сердца. Дубровину нравилось
быть великодушным, хотелось, чтобы на него смотрели восторженно. Дома Тамара все чаще
донимала его, напоминая, что они зависят от Федора Сергеевича, и это угнетало Дубровина.
Он думал, что сможет с этим легко примириться, но на самом деле все было иначе. А с
Ириной он чувствовал себя всемогущим, независимым. Да и сделать пришлось совсем
немного: он устроил ее к себе в кафе бухгалтером и стал кем-то вроде взрослого друга для ее
дочери. Тогда он не мог предположить, что будет значить для него со временем эта
голубоглазая девчушка, крепко державшая его за руку, доверившая ему свой ранец и гордо
шествовавшая с ним рядом.
Она быстро повзрослела, и Стас с ужасом понял, что влюблен. Нескладная девчушка
превратилась в привлекательную девушку, даже не осознавая произошедших с ней перемен.
Дубровин тонул в ее голубых глазах. Это была катастрофа, потому что Стас знал: рано или
поздно он сделает все, чтобы им быть вместе. А когда почувствовал, что влечение взаимно –
потерял голову. Он стал мечтать о том времени, когда они смогут соединить свои судьбы, но
по-прежнему зависел от всемогущего тестя. Дубровин пытался усидеть на двух стульях,
боясь потерять все, к чему так долго шел. На одной чаше весов была Даша, на другой –
семья, карьера, возможности, достаток, положение в обществе. Стас не мог легко расстаться
с этим даже во имя любви к этой голубоглазой колдунье. Иногда он считал, что она и в
самом деле околдовала его. Дубровин потерял покой. На какое-то время он запретил себе
думать о Даше, звонить ей домой. Но окончательно разрывать отношения с ней, с Ириной
все же не хотел. Он передавал Даше приветы, вскользь интересовался ее успехами в школе, а
снова набрался смелости вновь увидеть ее только перед поступлением Даши в университет.
И все. Он понял, что должен быть рядом с ней. Он не мог не видеть ее больше суток. Он
обрывал телефон, с замиранием сердца прислушивался к каждому ее слову. Он встречал ее
после занятий, спеша увезти от всех, кто смел находиться с ней рядом. Домой Стас
возвращался после этих встреч совершенно разбитый и, глядя на Тамару, вспоминал
смеющиеся голубые глаза Даши, ее шелковые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Он
чувствовал аромат ее духов и снова томился в ожидании.
А Даша словно играла его чувствами. Она была и далеко и близко. Он мог ее обнять,
поцеловать, встретить после занятий, в любое время позвонить и поговорить с ней по
телефону. Однако она не позволяла их отношениям перейти в новую, более близкую стадию,
открывающую новые ощущения. Она всегда говорила, что не разрушит его семью.
Оставшись очень рано без отца, Даша на всю жизнь запомнила то щемящее, ранящее душу
чувство неожиданного предательства. Именно об этом она однажды сказала Стасу, и ему
пришлось смириться. Он хотел быть рядом, она позволяла ему это.
Но все же одна осень стала для них решающей. Даша была на отработке в колхозе перед
началом учебы на третьем курсе, а Дубровин в это время в последний раз выяснял
отношения с женой. Удача повернулась к нему лицом. Он даже не смел мечтать о таком,
хотя свобода дурно попахивала. Стас уличил Тамару в измене и был категорически настроен
на развод. Никакие обещания, мольбы жены не действовали на Дубровина. Он наслаждался
видом потерянной, совершенно выбитой из колеи Тамары, облегченно вздыхая – свобода
была так близка! В этот момент он не думал о сыновьях. Они словно остались в другой
жизни. Ничто не могло остановить Стаса. Он сумел обставить все так, что Федор Сергеевич
просил его только об одном: не поднимать скандал. Для тестя это был очень важный период
– решался вопрос его продвижения по служебной лестнице. Это была очень высокая
ступень, открывающая новые возможности. Шумный развод дочери, разоблачения были
совсем некстати. Дубровин сделал вид, что в благодарность за все соглашается, но при
одном условии – ему не будут ставить палки в колеса и дадут нормально жить и работать.
Он останется директором ресторана и получит из всего нажитого имущества загородный
дом. На остальное он претендовать не будет. Федор Сергеевич поспешно согласился, дал
слово. Дубровин знал, что тесть никогда не пускал слов на ветер. Еще немного – и он
получит долгожданную свободу! Держать это в себе не было сил, и поэтому Стас поспешил
сообщить Даше, что после ее возвращения из колхоза они могут подать заявление.
Это казалось сном, и Даша боялась проснуться и обнаружить, что на самом деле ничего
такого не происходит. Она слушала и не могла в это поверить. Прошло так много времени с
того дня, как она поняла, что в ее сердце нет места ни для кого, кроме Дубровина. Мариша и
Сима вышли замуж, вокруг кипели страсти, а она жила в своем призрачном мире. Любимая
девушка женатого мужчины – так она окрестила себя. И мучилась оттого, что не могла
справиться с этим наваждением – Стасом Дубровиным. Оказывается, от заветного дня ее
отделяет совсем немного времени. Она дождалась. Она получит своего любимого мужчину
и будет счастлива. Жизнь превратилась в кажущуюся бесконечной череду исполнения
желаний. Как же обидно и больно было признать обоим, что идиллии не получилось. И
когда, казалось, ничто не могло мешать счастью, они не находили покоя рядом друг с
другом.
Сначала все было хорошо. Свадьбу сыграли в конце октября того же памятного года.
Путешествие было решено перенести на зиму, после сессии. Дубровин не хотел мешать ее
учебе, а она не могла представить, что университет может как-то помешать ее личной
жизни. Она считала, что Стас достаточно умен, чтобы не мешать ей закончить университет.
Сменив девичью фамилию Черкасова на Дубровина, Даша получила три законных дня
отпуска. Они провела их в этом загородном доме. Стрелки часов не имели значения.
Понятия дня и ночи стерлись. Было только желание обладать, любить, наслаждаться друг
другом. Долгожданная награда за долгие годы ожидания. Дубровин не мог подобрать слов,
чтобы показать, как он счастлив, а Даша только улыбалась и принимала его ласки,
страстный шепот. Он всматривался в ее лицо и мечтал увидеть на нем всплеск, отпечаток
высшего пика наслаждения, но Даша была счастлива только от одного сознания, что она
принадлежит любимому. Она боялась, что их первая близость окажется менее романтичной,
но Дубровин с опытом взрослого мужчины сделал все, чтобы оставить у Даши только
приятные воспоминания. Тем более что он знал – не так уж давно с ней произошла
трагическая история.
Они пообещали друг другу никогда не вспоминать об этом. И первым мужчиной Даша
считала своего мужа. Ей не хотелось даже вспоминать о том ужасном дне, когда несколько
подонков грубо и зверски обошлись с ней. Дубровин тогда помог ей пережить этот кошмар.
Он пообещал, что это никогда не станет между ними преградой. Даша поверила. Это было
самое тяжелое испытание, которое подготовила им судьба перед тем, как соединить. Оно
стало их тайной, потому что даже Ирина Леонидовна не узнала о том, что случилось с ее
дочерью.
Однако Даша и Дубровин так и не смогли обрести абсолютного счастья. Несмотря на
долгие отношения, они не узнали особенностей характера, внутреннего мира друг друга.
Семейная жизнь словно сняла слой романтики, заменив его будничными заботами,
показала, насколько они несовместимы. Несколько месяцев относительного покоя и
радости сменились все чаще возникающими размолвками. Размолвки перерастали в ссоры,
ссоры – в скандалы. Стас оказался ревнивым и деспотичным, а Даша перестала робко
заглядывать ему в глаза, внимая каждому слову. Она перестала понимать мужа, удивляясь
тому, каким разным он может быть: нежность через мгновение сменялась
раздражительностью, ласки – желанием оттолкнуть. Дубровин мог стать беспричинно
грубым или рассеянным. Уже на работе он чувствовал вину и к концу дня едва преодолевал
приближение этого неуютного, лишающего способности мыслить состояния, когда
требовалось одно: услышать или увидеть Дашу. Это было похоже на болезнь. Стас боролся с
собой, но рука упрямо тянулась к телефону. Он знал, что последнее время она отвечает на
его звонки без прежней радости, видит в них желание постоянного контроля, недоверия, а
ему просто нужно услышать ее голос. Несколько фраз, чтобы обрести покой на тот короткий
промежуток времени, пока закончится рабочий день, и можно будет мчаться домой. Но едва
переступив порог, он мог снова обидеть ее. Зачастую незаслуженно, но ни разу он не
признался в этом. Ни разу не сказал обычное короткое «прости». Даша переступала через
свою гордость и первой начинала разговаривать с ним. Она не выносила тягостного
молчания. Ей было невыносимо тяжело проводить в напряжении бесконечные минуты,
наполненные отчуждением и холодностью.
После своеобразного примирения, инициатором которого всегда была Даша, Стас
чувствовал необходимость мгновенного обладания. Он превращался в совершенно другого
мужчину, обрушивая на Дашу поток самых изощренных ласк, поцелуев, нежных слов. Он ни
о чем не спрашивал, чуть не срывая с нее одежду и овладевая ею в самых неожиданных
местах. Это безумие, на которое Даша едва ли успевала ответить, действовало на нее
угнетающе. В такие минуты она сравнивала себя с безмолвной машиной для плотских утех.
Ее используют, не ожидая взаимности, просто утверждаясь. Даша поняла, что таким
образом Дубровин снова и снова показывал свою безграничную власть над ней. Вскоре
близость с мужем стала для нее своеобразным испытанием. Она ни разу не ответила
отказом на его желание, но едва ли получала от этого наслаждение. А Стаса словно
перестал интересовать этот момент. Он получал удовлетворение, не всегда утруждая себя
долгой прелюдией, и снова становился вещью в себе.
Даша не рассказывала о своих проблемах никому, но и мама, и подруги догадывались,
что у нее со Стасом не все ладно. Не сияли ее глаза, на лице все реже появлялась улыбка.
Она избегала доверительных разговоров и после занятий спешила поскорее попрощаться,
чтобы Стас не ждал ее и не читал нотаций, что она не умеет распоряжаться своим временем.
А когда диплом был на руках, Марине и Симе показалось, что Даша вздохнула с
облегчением: судьба разводила их в разные стороны. Каждодневные встречи оставались в
прошлом, а значит, ей будет легче скрывать, что у нее так тяжело на сердце. Она ни за что
не желала признаваться в этом, потому что тогда четко вырисовывалась бессмысленность
прожитых лет, пустота, в которую привела ее любовь к Стасу.
После того как Дубровин настоял, чтобы она оставила работу, ее жизнь вообще
превратилась в тусклые дни одиночества, когда телефон стал единственным средством
связи с миром. Единственным, пока не вызывавшим у Стаса приступов ревности. Он
милостиво позволял Даше пользоваться им, но обязательно расспрашивал обо всех звонках.
Это превратилось в некий ритуал: возвратившись с работы, за ужином Дубровин невзначай
начинал свой опрос. После дежурных и вежливых фраз он едва сдерживался, чтобы сразу не
приступить к выяснению главного, что тревожило его целый день. Он должен был знать, с
кем разговаривала Даша, и желательно в подробностях. Даша взбунтовалась! Она долго
терпела, но наконец не выдержала и в категоричной форме заявила, что не собирается
отчитываться за каждое произнесенное слово! Она не делает ничего плохого за его спиной,
но имеет право на личную жизнь, на чтото, касающееся только ее. Дубровин сделал вид, что
согласился с этим. Он перестал настойчиво добиваться ответа на свои вопросы, и Даша
подумала, что Стас постепенно успокаивается. Она воспряла духом, ожидая, что перед ней
снова тот же общительный, лишенный маниакальной подозрительности мужчина, которого
нельзя не любить. Но однажды она совершенно случайно узнала, что их новый телефон
фиксирует все звонки. Это означало, что Стас продолжал свою слежку. Его патологическая
ревность разрослась до масштабов, с которыми нужно было или смириться, или бороться.
Даша выбрала второе. Было тем более обидно, что она не давала поводов ревновать. Для нее
не существовали другие мужчины, потому что Стас был любовью всей ее жизни. Теперь это
казалось ей самой непоправимой ошибкой.
Она жила как бы в двух измерениях: ожидание, надежда на счастье и покой, с одной
стороны, и грубая реальность с раздорами и упреками – с другой. Общение становилось все
тягостнее. Два человека просыпались, задаваясь вопросом: обойдется ли день без ссоры? И
Даша, и Стас понимали, что долго так продолжаться не может. При этом Стас ни минуты не
думал о том, чтобы расстаться, а Даша все чаще приходила к мысли об этом. Предел
терпению мог наступить в самый неожиданный момент. Стас понял это, когда, вернувшись
с работы после очередного утреннего выяснения отношений, не застал Дашу дома. Он
метался по комнатам, с грохотом распахивая двери, оставляя после себя беспорядок,
разбросанные вещи и битую посуду. Он не мог найти себе места. Едва владея голосом, он
взял телефон и принялся искать Дашу у матери, у подруг. Постепенно исчерпав все
известные ему номера, он подошел к окну их спальни и, вглядываясь вдаль, неподвижно
стоял до возвращения Даши. Когда такси подвезло Дашу к дому, он почувствовал, что слезы
катятся из глаз. Он ненавидел себя до отвращения, до испарины, выступившей на лбу. Он
быстро разделся и лег в кровать. Даша не должна видеть его таким. Эта ссора произошла
больше года назад, но Стас до сих пор не мог забыть того жуткого ощущения одиночества,
потери, безысходности. И это ощущение было тяжелее оттого, что он осознавал свою вину.
Он, словно мазохист, издевался над собой, получая потом колоссальное удовлетворение от
кратких промежутков относительного покоя и согласия.
Как же долго он ждал момента, чтобы порвать с Тамарой, мечтая навсегда соединиться
с Дашей. Он дождался его, сумев сохранить все, чего добился, женившись на дочери
всемогущего Федора Сергеевича. Он по-прежнему был богат, красив, полон честолюбивых
планов. Судьба помогла ему. И это произошло вовремя, потому что дискомфорт, который он
начинал испытывать рядом с Тамарой, разрушал его изнутри. Казалось, ему больше нечего
желать. Живи и радуйся, но несколько лет, проведенных с Дашей, не принесли желаемого
ни ему, ни ей. Дубровин чувствовал, что все летит к чертям! И, боясь потерять Дашу,
совершал поступки, отталкивающие ее.
Он позволял себе слишком много грубости в ее адрес, но сегодня он превзошел самого
себя. Он был готов ударить ее! Только особый блеск ее голубых, наполнившихся слезами
ненависти и бессилия глаз, в какой-то момент остановил его. И все из-за того, что она снова
заговорила о работе. Одна из ее сокурсниц, Женя Федотова, предложила ей место
администратора в недавно открывшейся бильярдной. Это был целый комплекс: кафе,
косметический зал, аптека, бильярдная. В последнее время именно бильярд стал очень
популярным у молодежи, да и у людей более зрелого возраста. Сама Женя оказалась
хозяйкой кафе, а ее муж – аптеки. Пожалуй, о многом, что касалось законной стороны
деятельности предприятия, Женя не договаривала, уверяя, что это лишняя информация,
которой не стоит забивать голову. Важным было то, что на работу требовался не
посторонний человек, а приятной внешности молодая женщина, обладающая не только
внешними данными, но и головой.
Даша была рада, что Федотова сразу вспомнила о ней, ведь найти ее номер телефона
было нелегкой задачей, потому что Ирина Леонидовна часто была в отъезде, и Женя не один
день названивала, пока услышала в трубке ее голос. Мама Даши пообещала, что дочь
обязательно свяжется с ней в ближайшее время. Конечно, когда Даша услышала фамилию
своей однокурсницы, с радостью набрала ее номер телефона.
– Привет, Женечка! Это Даша.
– Здравствуй, Дашенька. Ты так законспирировалась, что еле тебя нашла. Спасибо, что
откликнулась. Ты что такая засекреченная? – голос Жени возвращал Дашу в студенческую
пору. С Федотовой они не были подругами, их троица не допускала в свой узкий круг
никого. Но воспоминания о Жене у Даши остались приятные, хотя бы по последней поездке
в колхоз на третьем курсе университета. Там, оставшись без Марины и Симки, Даша не
впала в хандру только благодаря Жене. Она умела не унывать сама и подтягивать до своего
настроения окружающих. Невысокая толстушка с живыми карими глазами, обладающая
легким, веселым нравом, – такой помнила ее Даша. Два года всего прошло после окончания
университета, но сейчас казалось, что прошла вечность.
– Вовсе нет. Это мама перестраховывается. Вообще я ни от кого не скрываюсь, –
засмеялась Даша. Она была искренне рада услышать Женю.
– Ты все такая же красавица с роскошной русой шевелюрой?
– Не преувеличивай, – засмеялась Даша. – А ты такая же хохотушка?
– Точно. По-другому не умею. Толстая, вечно улыбающаяся, никогда не впадающая в
хандру брюнетка с чернющими глазами. Муж говорит, что с такими глазами можно далеко
пойти, – льстит.
– Думаю, он говорит чистую правду.
– Ладно, Даш. Напомни, какая у тебя сейчас фамилия?
– Дубровина.
– Неплохо.
– А ты когда замуж вышла? – в свою очередь поинтересовалась Даша.
– Да чуть больше года, но фамилию оставила свою.
– Почему?
– Так решила, – уклончиво ответила Женя. – Слушай, я ведь к тебе по делу звоню. Раз в
сто лет и то по делу.
– Слушаю тебя, Женечка.
– Ты работаешь?
– Нет.
– Ты не в декрете?
– Нет. Пока не решились, – ответила Даша и подумала, что за четыре года разговор о
ребенке возникал дважды: в самом начале и два месяца назад, когда после очередного
скандала Стас заявил, что им нужен ребенок. Если бы он узнал, что она четвертый год
принимает контрацептивы, то наверняка пришел бы в бешенство.
– Если тебя вообще интересует вопрос трудоустройства, то у меня есть предложение, –
продолжала Женя. – Предлагаю работу администратора в бильярдной. Очень бойкое место в
центре. Хозяин комплекса мой хороший знакомый. В свое время он-то и помог нам
устроиться. Его бизнес постоянно расширяется. Теперь вот открывает бильярдную. Эти
заведения сейчас переживают новую волну популярности. Я почему-то сразу вспомнила о
тебе. По-моему, у тебя все должно отлично получиться.
– Ничего себе.
– А что нам, красивым! – засмеялась Женя. – Не хочется брать человека с улицы, а о
тебе у меня остались самые приятные воспоминания, хотя мы и маловато общались. Ты
умница, да еще плюс красивая внешность. Это редкость в наше время.
– Спасибо, я уже краснею.
– Излишняя скромность сейчас не в моде. Так ты подумаешь?
– Конечно. Это очень здорово. Я засиделась дома. Неблагодарное занятие, скажу я
тебе, – ответила Даша, в душе невероятно обрадовавшись, и добавила: – Только посоветуюсь
с мужем. – Когда я должна дать ответ?
– Через пару дней. Я оставлю тебе свой телефон. И не мешало бы посмотреть на свое
рабочее место, как ты думаешь? Вот и увидимся.
– Договорились.
Прихода Стаса Даша ждала с особым нетерпением. На его обычный звонок перед
возвращением домой она ответила неожиданно радостно.
– Ты скоро, да? Приезжай скорее.
– Через час буду, – пообещал Дубровин. Он давно не слышал такого оживления в голосе
Даши.
Но радость его была недолгой, потому что уже с порога Даша налетела на него с
сообщением о звонке своей сокурсницы, и так далее, и так далее.
– Ты собираешься стать королевой прокуренной бильярдной? – сложив на груди руки,
он презрительно усмехнулся. – Вроде девочек, которые вышагивают по рингу в купальниках
перед боем. Своеобразный разогрев, магнит для уродов!
– О чем ты говоришь? – Даша опешила. – Я не собираюсь ходить в купальнике. Помоему, ты выбрал неудачный пример для сравнения.
– А ты время для подобного разговора.
– Почему?
– Заботливая жена не станет портить мужу настроение перед ужином, – проворчал
Дубровин. Он поджал губы и пошел мыть руки. Даша медленно направилась за ним.
– Хорошо. Мы поговорим после ужина, – обреченно выдохнула она, наблюдая, как Стас
нарочито медленно и тщательно моет руки.
– Я вообще не хочу разговаривать на эту тему! – закричал Стас, отшвырнув полотенце. –
Чего тебе не хватает? Кажется, ни одно твое желание я не оставляю без внимания. У тебя
есть все, о чем только может мечтать женщина!
– Ты так думаешь? – тихо спросила Даша. И этот контраст ее едва слышного
потерянного голоса и его крика на мгновение остановил Дубровина и привел в
замешательство. Воспользовавшись паузой, Даша подошла к нему вплотную. – Откуда ты
знаешь, о чем я мечтаю? Ты ведь только и делаешь, что орешь, навязываешь мне свою волю.
Я должна смотреть на мир твоими глазами, говорить только то, что тебе приятно слышать,
делать только то, что ты мне милостиво разрешаешь. Это что, по-твоему? Как можно
назвать такое существование молодой замужней женщины?
– Ты сгущаешь краски, – прямо глядя ей в глаза, зловеще ответил Дубровин. Он
отстранил ее и медленно направился по длинному коридору в столовую.
– Неправда! Стас, во что мы превратили нашу любовь? Мы убиваем ее изо дня в день. У
нее скоро не останется сил, чтобы выживать в этом убийственном потоке эгоизма и
непонимания, – Даша не двигалась с места, повышая голос, чтобы Дубровин отчетливо
слышал каждое ее слово. – Где мы? Я ищу и не нахожу нас. Мы потерялись, как это ни
странно.
– Послушай себя, Даш. Это демагогия чистой воды.
– Это правда. Тебя хватило на год. Иногда мне казалось, что ты даже не дашь мне
закончить университет. Я едва выносила твои постоянные допросы о причинах задержки на
кафедре, о моих встречах с научным руководителем.
– Ты снова преувеличиваешь.
– Ты знаешь, что я говорю правду. Я перестала существовать. Мне кажется, что у меня
даже тени нет. Меня нет, потому что я не живу больше. – Даша на мгновение умолкла,
заметив, что Дубровин остановился. – Стас, ты не умеешь любить – в этом все дело. Ты ведь
сам сказал однажды, что не любил никого до меня. А теперь ты не знаешь, что с этой
любовью делать.
– Оставь. Ты начиталась плохих романов. Я говорил, что тебе нужно найти хобби. Это
лучшее средство от ненужных философских размышлений, – не поворачивая головы, ответил
он.
– А почему ты не скажешь, что нам нужен ребенок? – спросила Даша, догоняя
Дубровина.
– Я не считаю нужным говорить на эту тему.
– Почему?
– Когда ты сообщишь мне об этом событии, я буду счастлив, – нетерпеливо ответил
Стас.
– А сейчас?
– И сейчас. Перестань. В конце концов ребенок – это действительно выход. Ты
забудешь о своей идиотской идее работать, а займешься тем, чем положено женщине. В
нашем доме действительно не хватает только задорного детского смеха.
– Нет, он не сможет здесь прижиться, – Даша подошла к нему еще ближе. – Наш дом –
полная чаша. У нас в холодильнике всегда есть красная икра, деликатесы, мои любимые
пирожные, которые ты не забываешь покупать. Мой шкаф забит нарядами, а на обувных
полках нет свободного места, но мне давно хочется картошки в мундире и свободно
щеголять по городу в джинсовом костюме и поношенных кроссовках.
– И это то, чего тебе не хватает? – удивление Дубровина не было наигранным. Он
усмехнулся и потрепал Дашу по щеке. – Тогда к чему этот пафос о ребенке? Какой
примитив! Так ты глупее, чем я думал, дитя мое.
– Не смей! – Даша резко отвела его руку, и на лице ее появилось незнакомое Стасу
выражение то ли презрения, то ли едва скрываемого отвращения.
– Даша! Давай не будем больше ничего говорить, – попытался смягчить обстановку
Дубровин.
– Конечно, – вызывающе произнесла Даша. – Давай лучше разойдемся по комнатам и не
будем вообще попадаться друг другу на глаза. Только это ничего не изменит. Все рушится,
понимаешь, рушится! Я не мечтала о том, чтобы стать твоей безмолвной наложницей. Это
не для меня. Я хочу нормальной жизни, полноценной. С общением, с работой, с друзьями,
детьми, с чемто, что выходит за рамки твоей болезненной подозрительности и ревности. Я
сыта всем этим по горло! Я даже готова уйти от тебя! Вот чего ты добился!
И в этот момент он почувствовал, как рука его поднялась и застыла в воздухе,
остановленная полным презрения и ненависти взглядом голубых глаз. Они потемнели и
были похожи на два бушующих океана. Он опустил руку, а Даша, оттолкнув его, побежала к
входной двери.
– Даша, Даша, вернись! Не глупи, не надо! – кричал он ей вслед, но не нашел сил, чтобы
сдвинуться с места и остановить ее.
Когда дверь с грохотом закрылась, Стас выругался и стал искать сигареты. Он не знал,
сколько выкурил. Только к моменту возвращения Даши пачка была пуста.
– Я думала, что ты – опора, сама мудрость! Ты превратил нашу жизнь в ад! – слова
Даши были острее любого ножа…
Дубровин не знал, сколько прошло времени. Он поднял голову. Почувствовав приступ
дурноты, проглотил выделяющуюся в неимоверных количествах слюну и медленно встал со
ступенек. Он на ватных ногах поднялся по лестнице, подошел к двери, за которой Даша
спряталась от него. Стас не собирался стучаться, рваться к ней. Он решил просто лечь и
уснуть у этой чертовой двери. Утром она проснется, откроет ее и увидит своего верного пса,
впавшего в тревожный сон. Она не сможет сердиться на него долго. Она ведь такая добрая,
чуткая, да и он. Он слишком любит ее. Даша права: он не знает, что делать с этой любовью,
как сохранить ее. Но потерять ее означало бы потерять самого себя, а этого Стас допустить
не мог. Дубровин осторожно улегся на ковровое покрытие, подложил ладони под щеку. Он
не хотел больше ни вспоминать, ни строить планов. Сдвинув брови, он пытался заставить
себя уснуть. Пусть поскорее настанет завтра. Мудрое, что-то объясняющее, дарящее надежду
завтра. Крепко сомкнув глаза, Дубровин натянул повыше высокий ворот свитера. Темнота,
окружившая его, вскоре подействовала должным образом. Через несколько минут Стас уже
спал.
Ирина Леонидовна осторожно поправила плед, укрывая Дашу. Она выглядела такой
усталой, беззащитной, как в первое время после ухода отца из семьи. Словно возвращение в
прошлое, когда маленькая девочка тяжело переживала перемены и по ночам приходила к
маме в комнату. Она осторожно ложилась рядом, обнимала ее и только тогда спокойно
засыпала. Ирина все понимала и, слыша рядом ровное дыхание дочки, только тихо плакала,
уткнувшись в подушку. История повторялась. Сейчас она снова чувствовала себя
неуверенной и искала защиты в доме, в котором выросла.
Ирине Леонидовне ничего не нужно было объяснять. Она допивала утренний кофе,
когда звонок в дверь заставил ее сердце взволнованно застучать в предчувствии чего-то
дурного. Опасения оправдались – на пороге стояла Даша. Ее бледное лицо и покрасневшие
глаза без слов сказали матери обо всем. Ответив на короткое приветствие, она отступила в
глубь коридора, впуская Дашу.
– Мама, я ушла от него, – поставив сумку на пол, выдохнула она и тяжело опустилась на
невысокий стул, стоявший у самой двери. И вдруг подняла на мать испуганные глаза: – Я не
помешаю? Ты одна?
– Одна, к сожалению, давно и отчаянно одна.
– Можно я поживу у тебя?
– Это твой дом, – тихо ответила Ирина Леонидовна.
Даша сняла верхние вещи, нашла свои тапочки и зашла на кухню. Мама насыпала в
чашку с кофе сахар. Она не хотела ничего говорить, задавать вопросы, ожидая, что дочь сама
обо всем расскажет, когда сочтет нужным. Чувствуя вину за происшедшее, Ирина
Леонидовна не поднимала глаз. Ей казалось, что она не должна была помогать Даше
находить общий язык с Дубровиным, когда их долго длившиеся отношения заходили в
тупик. Зачем только она советовала ей иногда проявлять инициативу и первой идти на
примирение? Разве она не знала, что в то время Стас был женатым мужчиной? Она
позволила себе забыть об этом, потому что видела: Даше не нужен никто, кроме Дубровина.
По сути, она подталкивала дочь к пропасти, в которую та все-таки угодила не без ее участия.
– Мама, я боюсь, что не смогу к нему вернуться, – произнесла Даша, допив кофе.
– Не знаю, что тебе на это сказать. Я удивлена, мягко говоря. Ты никогда не
жаловалась…
– Я никому не говорила о том, как живу, – Даша закрыла лицо руками. – Я поверить не
могу, что все может вот так закончиться. Моя любовь превращается в равнодушие. Порой я
едва терплю его присутствие, а он как будто нарочно все портит. Он – тиран, ревнивец
безмозглый!
– Дубровин?
– Да. Он контролирует каждый мой шаг. Он не дает мне слова сказать, чтобы потом не
узнать, о чем был разговор. Он ревнует к Марине, к тебе, к работе. Сима уехала – и ей
доставалось. Он хочет, чтобы я сидела дома и ждала его, встречая с радушной улыбкой и
горячим ужином. Он внушил себе, что нам никто не нужен. Но при этом он работает,
общается с людьми, а я. Знаешь, у него кроме ресторана теперь есть ночной клуб. Это
модно: посиделки до утра, голые девки и голубые мужички на сцене, экзотическая кухня.
Дубровин знает, что сейчас приносит деньги, но я не об этом. Стас не взял меня на
торжественное открытие, представляешь? Он сказал, что мне там нечего делать.
– В какой-то степени он прав, – тихо сказала Ирина Леонидовна. – Порядочным людям
там действительно нечего делать. Для Стаса это работа, способ зарабатывать деньги, а тебе
зачем эта суматоха?
– Мама, ты защищаешь его вместо того чтобы понять меня!
– Я стараюсь быть объективной.
– Он сходит с ума. И я вместе с ним. Этот загородный дом, я чувствую себя в нем так
неуютно. Никакой ремонт не может дать мне ощущения уверенности и уюта. Я отупела от
безделья, без общения с людьми.
– Ты говорила, что ушла с работы, потому что там были вредные условия труда, –
медленно выговаривая слова, сказала Ирина Леонидовна. Она поправила выбившуюся изпод заколки прядь белокурых волос. – Ты сказала тогда, что подыскала другое место. Это
была ложь?
– Да, версия для народа. На самом деле Стас заставил меня уйти с работы. Он обманул
меня, пообещав, что сам найдет подходящее место. Однако прошло столько времени, а он
ничего не собирается делать. А когда я снова заговорила об этом, он едва не ударил меня!
– Все-таки я чего-то не понимаю. Знаешь, сейчас это считается нормальным, когда
мужчина полностью берет на себя содержание семьи. Боюсь, что я бы вряд ли
сопротивлялась, предложи мне муж или любимый мужчина такой вариант. Надоела эта
бесконечная, монотонная бухгалтерская волокита: счета, проводки, поездки в налоговую, а
дома – плита и стирка. Как скучно. – мечтательно закатывая глаза, произнесла Ирина
Леонидовна. – Среди всех моих мужчин не нашлось ни одного, который бы стоял прочно на
ногах. Почему тебя это так возмущает? В конце концов вам давно пора было бы обзавестись
ребенком, и природное предназначение женщины избавило бы тебя от амбиций. У тебя
слишком много свободного времени для глупых мыслей.
– Ты говоришь, как Стас. Неужели ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе объяснить?
– Я начала с того, что не понимаю, если помнишь.
– Мама, во-первых, ты забыла, что сама посоветовала мне не спешить с ребенком.
– Я не отказываюсь, но прошло уже четыре года, милая моя.
– Во-вторых, Стас оказался другим человеком, совершенно другим. Сейчас я не знаю,
хочу ли иметь ребенка от этого мужчины.
– А раньше каким он был?
– Внимательным, заботливым, любящим.
– Он перестал заботиться и любить тебя? – Ирина Леонидовна взяла сигарету. У Даши
во рту пересохло, так ей захотелось курить, но при матери она этого никогда не делала и
сейчас не будет.
– Теперь все по-другому. Его забота – оградить меня от всех и вся. Никто, кроме него,
не имеет права на общение со мной. Это ужасно! Он контролирует каждую мелочь. В те
редкие дни, когда мы идем в гости, он выбирает мне наряд, проверяет макияж, духи. Он
следит за тем, что я кладу себе в тарелку, и шепчет на ухо, что для меня полезно, а что нет.
Это ненормально! Не знаю, как бы вел себя отец по отношению к взрослой дочери, но
иногда мне кажется, что он смотрит на меня именно как отец. Он воспитывает
единственную дочь, не забывая при этом время от времени затаскивать ее к себе в постель!
– Фу! – Ирина Леонидовна отмахнулась и резко поднялась из-за стола. – Какие
мерзости ты говоришь! Не хочу больше их слушать. Мне пора на работу, мою бухгалтерию
кроме меня вести некому. Договорим вечером, хорошо?
– Ладно, – Даша отвернулась к окну.
Она чувствовала себя еще более паршиво, чем по дороге сюда. Даже мама не понимает
ее. Она осталась один на один со своими проблемами. Значит, так должно быть. Не хотела
посвящать кого бы то ни было с самого начала, так нечего и удивляться, что ее не
понимают. Четыре года молчала, улыбалась, а теперь. Поделом ей.
– До вечера, Даша, – прокричала из коридора мама.
– Пока, мам.
Оставшись одна, Даша вошла в комнату. Она не часто бывала здесь последнее время.
Стас всегда настаивал, чтобы они приезжали к матери вместе. Он говорил, что Ирина для
него больше, чем теща, – она родственная душа, а это что-то да значит. Тогда Даша
радовалась, что у них такие отношения – это была редкость, исключение из правил.
Обычные трения, которые происходят между зятем и тещей, не нашли места в их семье.
Стас прекрасно ладил с Ириной. Даша всегда посмеивалась, наблюдая, как общались ее
мама и Стас. Это было похоже на тщательно скрываемое обожание, постоянные шуточкиприбауточки. Они могли говорить подолгу. Это были разговоры людей, которые тянутся
друг к другу, и Даша с удовольствием была этому свидетелем. Даже когда ей хотелось
посекретничать с мамой, она усмиряла это желание. Сейчас Даша думала, что он не хотел
отпускать ее одну даже в гости к маме.
Даша присела на диван, украшенный невероятным количеством подушечек, которые
мама очень любила. Она говорила, что, обнимая маленькую, мягкую подушечку,
испытываешь чувство покоя и защищенности, а для нее это очень важно.
– Я – одинокая женщина, должна я хоть подушек вдоволь иметь, чтобы тискать их
вволю? – смеялась Ирина Леонидовна, всегда говоря о своем одиночестве в шуточной
форме. Но Даша знала, что маму это беспокоит постоянно. Она так и не смогла наладить
свою личную жизнь, хотя после ухода отца у нее были мужчины. Но ни с одним из них связь
не переросла в долгие, прочные отношения. Марина всегда говорила, что неустроенность
действует на женщину убийственно. Она вывела собственную теорию зависимости
раздражительности одинокого женского организма от коэффициента влюбленности и
сексуального удовлетворения. Дашу Маринкины изыскания приводили в восторг. Подруга
умела все разложить по полочкам, находя причины всех несчастий женщины в отсутствии
любимого мужчины. Получалось, что Даша опровергала все правила и теоремы Маринкиной
теории: именно Стас приносил ей сейчас одни несчастья. Любимый мужчина разрушал ее
чувство, заставлял забывать о своем «я». А никакое самоуничтожение не может быть
оправдано. Самые высокие цели не должны нести разрушение личности. В сложившейся
ситуации было два выхода: первый – очередная попытка найти общий язык, второй – молча
уйти. Второй казался более логичным, потому что накопилось слишком много, чтобы
понять – их совместная жизнь невозможна. Именно это она сказала Стасу сегодня утром,
когда спустилась в столовую и застала его стоящим у окна. Казалось, он провел так всю
ночь. Он на миг обернулся и снова стал смотреть вдаль. Темные круги под глазами,
непривычная щетина на измятом лице, все та же одежда.
– Первый снег, – проронил Стас. – Так рано, хотя уже ноябрь заканчивается.
– Я уезжаю, Стас, – громко сказала Даша без слов приветствия.
– Когда ты приедешь? – Дубровин не обернулся, только стал более прямо, напряженно
вытянулся.
– Не знаю.
– Я хочу, чтобы ты знала – я люблю тебя, – тихо произнес он, опершись о широкий
подоконник. – Знаешь, я провел ночь у твоей двери. Хотел, чтобы утром ты открыла ее и
улыбнулась или заплакала, увидев меня.
– Не надо, Стас.
– Но я проснулся раньше и вскочил, благодаря Бога, что ты не увидела меня такого. Так
вот ты никогда не увидишь меня жалким, слышишь?
– Да.
– Что бы ты ни решила, я не буду умолять тебя. Я презираю тех, кто способен делать
это.
– Я понимаю, – тихо сказала Даша, разглядывая его взъерошенные волосы. – В этом мы
с тобой схожи.
– Я буду ждать.
– Не нужно, просто живи.
– Это означает, что ты уже все решила? – Дубровин обернулся и пристально посмотрел
Даше в глаза. – Так скажи честно.
– Я должна побыть одна, без тебя, – уклончиво ответила Даша. – Хочу понять, что буду
чувствовать.
– Передай привет Ирине, – сказал Дубровин и потянулся к сигарете.
– Обязательно, – Даша взяла сумку и направилась в прихожую. Она хотела надеть шубу,
увидев за окном белое снежное покрывало, но в последний момент передумала. Провела
ладонью по мягкому меху норки, искрящейся от падающего солнечного света. Потом сняла с
вешалки дубленку, накинула на голову капюшон. Оглянувшись, она надеялась увидеть за
спиной Стаса, но он, похоже, так и остался в столовой. Даша грустно улыбнулась и тихо
произнесла: – Я не прощаюсь.
Она спускалась по ступенькам крыльца, чувствуя взгляд Дубровина. От этого стали
непослушными, тяжелыми ее ноги, походка – неуверенной, сумка – невероятно громоздкой.
Даше стоило огромных усилий продолжать движение по направлению к загородному шоссе.
Оно было достаточно оживленным – Даша не переживала, что придется долго ловить
попутку. Так и случилось: она подняла руку, и не прошло и пяти минут, как рядом
притормозил ярко-красный «форд». Она быстро договорилась с водителем о цене и,
оглянувшись на оставшийся вдали дом, села в машину.
Всю дорогу она молчала, лишь однажды рассеянно ответив на вопрос водителя. Он
быстро сообразил, что попутчица ему попалась неразговорчивая, и оставил ее в покое. В
***торске он подвез ее прямо к дому матери.
– Спасибо, – вяло улыбнулась Даша и протянула мужчине деньги.
– Всего доброго.
Она медленно поднималась по знакомым ступенькам, бросив быстрый взгляд на окна.
Они чем-то отличались от остальных. Даша могла безошибочно выделить их с самого
далекого расстояния. Стоило мельком взглянуть на дом, глаза тут же останавливались на
этих двух окнах. По вечерам в них как-то по-особому горел свет, а днем они казались
самыми приветливыми, радушными. Магия дома, в котором человек вырос, особенно если за
долгие годы накопилось много светлых воспоминаний, а у Даши их было немало…
Сегодня, как всегда, она ждала от мамы понимания, и ее реакция смутила Дашу. Она
была искренней, а значит, не один разговор предстоит перед тем, как наступит
взаимопонимание. Даша умела быть терпеливой. Ей было важно, чтобы мама приняла ее
сторону. Даша должна объяснить свое состояние, свое положение, и они вместе попробуют
разобраться в причине таких перемен. Даша боялась даже думать о том, что ее чувство вотвот иссякнет, переродившись в нечто более сильное, разрушительное. Этого допустить
нельзя. Ей было страшно – рушится платформа, предназначавшаяся для долгого, счастливого
существования. Что же впереди? Страх неизвестности приводил Дашу в состояние паники.
Ее вообще было легко вывести из равновесия. Любая проблема делала ее на какое-то время
совершенно беспомощной. Даша всегда могла выслушать и что-то посоветовать, когда к ней
обращались в подобном состоянии подруги, друзья, но, когда речь шла о ней самой, что-то
не срабатывало. Ее здравый смысл предпочитал трусливо отмалчиваться.
Зазвонил телефон, но Даша сказала себе, что в свой первый день пребывания в
родительском доме не будет отвечать на звонки. Она забыла предупредить об этом маму, но
это не казалось сейчас чем-то важным. Что она хотела сказать сразу после того как ушла?
Наверняка это не она. Если Стас, то Даша пока не готова к разговору с ним. Она мечтает
провести этот день наедине с собой, своими мыслями. Может быть, родные стены помогут
ей разобраться во всем. Нельзя допустить, чтобы они расстались. Даша сразу почувствовала,
как пересохло во рту – она не представляла жизни, в которой не будет Стаса. Телефон
продолжал настойчиво звонить, и каждый последующий звук казался все более громким.
Даша закрыла уши руками. Паника заставила ее сердце стучать быстрее, отключила плавный
ход мыслей. Словно сквозь толстый слой воды она слышала ритмичные, монотонные звонки
– это взвинчивало ее. Когда телефон замолчал, Даша облегченно вздохнула. Она заметила,
как дрожат ее руки, и нервно улыбнулась: совсем истеричкой стала. Никуда не годится.
Первым делом она позвонила Жене Федотовой и, извинившись, сказала, что пока
вопрос о ее работе можно считать закрытым. Женя не стала допытываться о причинах,
только заметила, что ей очень жаль, просила не забывать о ее существовании и время от
времени напоминать о себе.
– Спасибо, Женя, – еще раз поблагодарила Даша, заканчивая разговор. Она и сама не
понимала, почему не доводит дело до конца. Ведь никто сейчас не мешал ей сказать «да» и
завтра же отправиться на работу. Она так легко отказалась от того, из-за чего ушла от Стаса.
Неужели ей просто нужен был повод? Она и сейчас жалела, что сказала «нет», но физически
не могла настроить себя на то, чтобы завтра с сияющим, уверенным видом войти в
совершенно незнакомый коллектив и попытаться прижиться в нем. Даша оправдывала свое
решение тем, что место администратора в бильярдной не для нее. Она была уверена, что для
такой работы нужен человек с иным характером и складом ума. Она не всегда могла быть
радушной, приветливой, слишком легко могла поддаться настроению, а это мешает быть
объективной, строгой, сдержанной. Даша была уверена, что когда пройдет ее состояние
возбуждения, внутренней лихорадки, она сможет думать более рационально. Сейчас она
собиралась поступить в соответствии с правилом, пропагандируемым Симой: завтра все
трудноразрешимые проблемы будут выглядеть менее устрашающими, а через месяц –
вообще перестанут быть таковыми. Правда, Сима вкладывала в эту фразу смысл, который
Даша собиралась исказить. Предполагалось, что для решения проблемы что-то
предпринимается, а Даша собиралась отсидеться, отлежаться, отмолчаться, предоставляя
времени разрешить ее проблемы.
Пообщавшись с Женей, Даша устроила экскурсию по квартире. Внимательно
осмотрелась в комнате, задержалась на кухне, допив уже остывший кофе. Наконец, решила
принять ванну. Даша знала, что для нее не было более верного средства снять нервное
напряжение. В маминых арсеналах всегда была ее любимая пена для ванны с ароматом
апельсина. Сделав воду невероятно горячей, Даша налила немного ароматной жидкости и
присела на край ванны. В считанные секунды сильная струя воды образовала белоснежную
воздушную гору пены, то и дело разрушающуюся и распределяющуюся толстым слоем по
поверхности. Пузырьки переливались всеми цветами радуги, проживая короткую жизнь.
Мощная струя воды продолжала взбивать ароматную пену, а Даша завороженно наблюдала
за этим. От поверхности воды поднимался пар. Прохлада воздушного слоя,
покачивающегося на поверхности, контрастировала с обжигающей жидкостью. Даша
опустила руку и потрогала воду – слишком горячо, но, наверное, ей именно это сейчас
нужно.
Постепенно погружаясь в воду, Даша вспоминала, как в детстве любила плескаться в
ванне с игрушкой: маленькая пластмассовая собачка, которая при погружении в воду
начинала проделывать что-то невообразимое с глазами. Они вращались, оставляя Дашу в
недоумении. Она никак не могла решить, нравится собачке эта процедура погружения или
нет. Деваться игрушке было некуда, она подыгрывала своей хозяйке. И Даша милостиво
разрешала ей полежать на бортике ванны, пока сама представляла себя плавающей в
бескрайних океанских просторах. Правда, ей приходилось принимать невообразимые позы,
подгибать ноги, складываться, чтобы каждой частичкой тела ощутить прикосновение
океанских вод. А собачка лежала и смотрела на нее преданно и грустно. Даша теперь точно
знала, что ей больше нравилось наблюдать за своей хозяйкой, чем участвовать в ее игре.
Набрав в ладони пену, Даша сомкнула пальцы в замок: пузырьки медленно растеклись
по рукам несколькими ручейками. Ванна наполнилась до уровня, когда вода с неприятным
урчанием начинает медленно вытекать в сливное отверстие. Подложив под голову
маленькую подушечку, Даша опустилась в воду еще ниже, оставив на поверхности только
два маленьких островка колен. Вода стала вытекать в отверстие с большей скоростью, с
более громким звуком. Отверстие захлебывалось, но продолжало выполнять свое
предназначение. Почему-то Даша снова подумала, что это самая лучшая схема того, что
происходит с людьми: мы погружаемся друг в друга, а потом, под действием обстоятельств,
наши чувства безвозвратно вытекают, оставляя пустоту. И этот процесс невероятно
болезненный, на уровне удушья, едва ли проходящий бесследно. И никогда не вернуть
потерянные чувства, никогда. Можно попытаться начать все сначала, но через какойто
промежуток времени станет очевидным, что совместное существование больше невозможно.
Это прямой путь к саморазрушению.
Значит, история не повторяется. Как на примере этой чертовой ванны: в другой раз это
будет другая вода, другая пена, другой аромат. И даже, если погружаться в нее будет тот же
человек и будет проделывать все с привычной тщательностью, пытаясь угодить своим
желаниям, все будет по-другому. Даша закрыла глаза и постаралась максимально
погрузиться в воду. Обжигающая, она заставляла сердце бешено колотиться, пот струился по
лбу, вискам. Облизывая горячие губы, Даша ощущала соленый вкус. Она разозлилась на себя
за то, что второй день прокручивала в голове мысль о безвозвратной потере настоящих
чувств, о том, что все в этом мире переменчиво и едва уловимо. Она пыталась постичь
какую-то истину, смысл которой едва ли могла сейчас выразить. То есть на уровне эмоций,
подсознательно она понимала себя до конца, но объяснить другому, даже самому близкому
человеку не смогла бы.
Когда-то она уже придумала для себя нечто подобное. Она экзаменовала себя, весь мир,
задавая друзьям, порой едва знакомым людям один и тот же вопрос: «Какого цвета
любовь?» Для нее было так важно, что человек ответит. Причем времени на долгие
размышления она не давала. Ответ должен был исходить от сердца, мгновенно, а значит –
быть самым искренним. Практически все отвечали одинаково. Для большинства это была
ассоциация с красным цветом, только Стас ответил, что для него любовь – цвета ее глаз:
небесная синь, бесконечная, непознанная, необъятная и манящая своей магической
необъятностью. Для Даши этот ответ означал только одно: он любит ее. Она для него – весь
мир! Теперь он получил его в свои владения и неуклюже пытается сделать его идеальным.
И вдруг Даша открыла глаза. Ей пришла мысль, от которой и без того разгоряченное
лицо окатила новая волна жара. Догадка полностью оправдывала Дубровина, хотя самой
проблемы не разрешала. Их чувства были обречены на провал, и в этом вина исключительно
Даши. Господи, как же с ней это могло произойти? Какой год она пытается внушить себе,
что ничего не было, но сны, упрямые и жестокие, возвращают ее в ту осень. А Стас, бедный
Стас… Он любил ее чистую, незапятнанную, душой и телом принадлежавшую только ему.
Он мечтал о том времени, когда дождется заветного часа, но после страшных событий того
злосчастного сентября он не нашел сил побороть в себе ощущение обмана, разочарования.
Однажды она все-таки поинтересовалась, как ему удалось порвать с женой. Никогда
раньше они не говорили о Тамаре, как будто она существовала исключительно в
воображении Дубровина. И тем неожиданнее прозвучал ответ Стаса:
– Она мне изменила. – Сказано это было таким тоном, что сомневаться не приходилось
– он был уязвлен. Он был задет за живое изменой женщины, которую, по его же словам,
никогда не любил. И только это смогло подтолкнуть его к развязке. Он очень быстро
отмежевался от роли обманутого мужа.
Как же ему было не по себе, когда Даша рассказала ему о том, что произошло с ней в
тот дождливый сентябрьский день. Чего стоило ему не подать виду, насколько это
противоречит всем его вожделенным мечтам, насколько это разрушает планы,
вынашиваемые годами! Стас уверял, что его чувство ничто не сможет изменить. Он
переоценил свои возможности. И это проявлялось даже в том, что он никогда больше не
говорил на эту тему. Только в тот день, когда возил ее мокрую, грязную, поруганную по
врачам, в сауну… Кажется, он был даже рад тому, что Даша не стала поднимать шум: она не
обратилась в милицию, стыдясь происшедшего. Это клеймо, которое не смоют и десятки
лет. Дубровин облегченно вздохнул, когда она попросила не говорить о случившемся
никому, даже маме, в первую очередь маме.
На что она надеялась, собственно говоря? Стас – обычный мужчина со своим кодексом
чести. Одни параграфы в нем написаны для него, другие составлены для его спутницы
жизни. Наверняка основополагающими пунктами в них были любовь и верность, чистота и
невинность. Она нарушила главное правило. Ни словом, ни делом Стас не напоминал о том,
что не он, а те пьяные подонки лишили ее невинности. Но сейчас Даша была уверена, что
Дубровин мечтал о том светлом, сказочном мгновении, когда она будет принадлежать ему,
только ему! Вероятно, его память никак не может забыть ее невольный грех, и конечно, он
обвиняет во всем только ее. Ну зачем ей тогда нужно было скитаться под проливным
дождем в обиде на злые слова своей сокурсницы? Ничего бы не случилось, пропусти она
мимо ушей ее завистливые намеки. Даша закрыла лицо руками: их свадьба в конце октября
того же года казалась ей слишком поспешной. Она смотрела на улыбающееся лицо Стаса,
отвечающего «да» на вопрос о супружеской любви и верности, и боялась, что он торопится
произнести клятву, чтобы не задумываться о том, что действительно происходит у него в
душе. Он искренне верил, что сможет забыть об этом. Дубровин до сих пор, осознанно или
неосознанно, пытается бороться с тем, что произошло тогда, и борьба его проявляется в
деспотичном желании держать все под контролем. Он боится отпускать Дашу куда бы то ни
было одну, чтобы она снова не попала в какую-нибудь историю. Он держит ее на привязи,
не понимая, что делает ее жизнь невыносимой. Он даже не пытается разобраться в этом.
Теперь она носит его фамилию, и ему важно, чтобы она не была запятнана ничем. Никто не
должен узнать их тайну. «Жена Цезаря должна быть вне подозрений»… Дубровин
разочаровался. Даша застонала. Он никогда не признается в этом. Ведь это было так важно
для него – близость, вожделенная близость, дарящая наслаждение и непередаваемое чувство
единения. У каждого в жизни есть своя мечта, недоступная, кажущаяся призрачной и
потому еще более желанная. Стас получил фальшивку. Наверняка он не нашел желаемого,
долгожданного, и этим объясняется то, что после каждой ссоры он набрасывается на нее,
как обезумевший зверь, овладевая ею жестко, без капли нежности, и это страшные для Даши
минуты. Они как напоминание о том давнем изнасиловании. Теперь оно происходит время
от времени добровольно. Абсурдное словосочетание – добровольное изнасилование,
насилие над плотью. Она позволяла мужу брать себя, не оказывая сопротивления, не
чувствуя при этом ничего кроме отвращения к себе, к нему. Даша заплакала. Ей было так
больно. Лучше бы он ударил ее тогда, когда она кричала ему в лицо, что сыта по горло их
жизнью.
Они ведь и не жили – эта мысль резанула и заставила Дашу рыдать навзрыд. Что было в
их семейной жизни? Три года учебы в университете, когда большую часть дня она
проводила в библиотеке, на кафедре. Она злилась на Стаса, каждый день встречавшего ее и
отчитывавшего за то, что она слишком много времени проводит в этих стенах. Потом ее
работа в лаборатории. Явная неохота посещать ее, написанная на Дашином лице, сделала
Дубровина смелым и решительным. Он посчитал, что может позволить себе распоряжаться
ее судьбой – настоял на уходе с работы и создал райскую жизнь для любимой женщины.
Райскую в своем понимании, в сочетании с тем надломом, который начал происходить с
ним с самых первых дней семейной жизни с Дашей. Она поняла, что за три года его
внутренняя напряженность достигла предела, а она не смогла вовремя разобраться.
Непонимание росло со сказочной быстротой. Это напоминало сход снежной лавины:
неосторожно громко произнесенное слово может привести к катастрофе. Момент был
упущен. Теперь она не была уверена в том, что можно исправить неисправимое. Все четыре
года они отдалялись, не пытаясь проникнуть во внутренний мир друг друга. Дежурные
разговоры за завтраком и ужином, обязательная близость, желание мирно, без ссор и
выяснения отношений провести день. За последний год это стало самым частым и
практически невыполнимым желанием Даши – избежать раздоров. После того как она стала
проводить большую часть времени дома и была предоставлена самой себе, постоянный
контроль мужа, его желание доминировать стали камнем преткновения в их отношениях.
Она всегда хотела иметь мужа-советчика, друга, но получилось другое, и теперь Даша
тяготилась тем, что Дубровин зачастую играл роль отца.
Сейчас она подумала, что это был выход для него: заботиться о ней по-отечески. Но
природа давала о себе знать, и он превращался в неуправляемого, подчиняющегося только
голосу своей плоти мужчину. К тому же он понимал, что от него ждут не только советов, но
и чувственного наслаждения. Это была мучительная необходимость – обладать желанной
женщиной, не находя желаемого отклика в своем сердце. И у Даши муж со временем стал
вызывать только негативные эмоции. Пожалуй, в этом все дело. Их сексуальная жизнь не
сложилась с первых дней. Свое разочарование оба прятали за занятостью, за неловкими
разговорами о просмотренном фильме, радуясь зазвонившему неожиданно телефону. Тогда
можно было отвлечься, появлялась какая-то новая тема для общения – опять же обсуждались
чужие проблемы, только не свои.
Получается, что права Марина, когда говорит, что все проблемы решаются через
постель и возникают изза дисгармонии в постели. Права Незванова, за свой недолгий век
прошедшая строгую и безжалостную школу ошибок и разочарований в любви. Значит, не
пустой звук ее слова, что самое важное для женщины – трепетать от мысли, что вечером ее
ждет желанный мужчина, а для мужчины – быть уверенным, что желание обладать любимой
обоюдно.
– Машка, Машка, ты оказалась права, – всхлипнула Даша. Она уже не понимала, слезы
или струи соленого пота разъедают ей глаза. Она просто ничего не видела вокруг.
Привычные очертания размывались, и, вытирая мокрое лицо, Даша все равно не могла
справиться с плавающими контурами окружающих ее предметов. Это создавало ощущение
нереальности, отрешенности от мира, в который, по сути, Даша и не хотела возвращаться.
Она поняла, что ванна отняла у нее последние силы. Медленно закрутила кран и снова
тяжело откинулась на подушку. Закрывать глаза Даша побоялась – голова закружилась,
подкатила тошнота. Слишком горячая вода сделала ее тело ватным, непослушным. Нужно
было заканчивать эту процедуру, заканчивать думать – мысли неизменно вели ее в тупик.
Пока она не видела выхода, снова касаясь руками скользких стен длинного, бесконечного
лабиринта.
Даша протянула руку и вынула пробку из ванны, уровень воды стал бесшумно
понижаться. Наблюдая за тем, как островки обнаженного тела увеличиваются, когда их
покидает обжигающая, словно вытянувшая из нее последние силы жидкость, Даша устало
провела рукой по лицу. Нужно было принять прохладный душ и как-то добраться до дивана.
Ее одолевало лишь одно желание – спать, не думать ни о чем. Хотя предательские сны
помимо ее воли могли вернуть в прошлое, приподнять занавес над туманным будущим.
Даша знала, что никогда не путешествует в снах в настоящем. Наверное, оно слишком
блеклое, поэтому не вызывает отклика в потаенных уголках подсознания. Ее переполняют
впечатления от того, что с ней происходило когда-то, или безудержные фантазии о том, что
обязательно должно произойти. Ни разу Даша не проснулась с улыбкой или ощущением
чего-то легкого, радостного. Обычно пробуждения после снов были тяжелые, с болью в
груди, даже тогда, когда она не могла вспомнить ничего из картин, появлявшихся в минуты
забытья.
Запахнув мамин махровый халат, Даша вышла из ванны, наполненной густым паром,
словно туманом, оставив дверь приоткрытой. Потом взяла фен и долго сушила длинные
волосы, стоя у большого зеркала в коридоре. Закончив, она не спеша вошла в комнату.
Освежающий душ на какое-то мгновение вернул ей бодрость, но сейчас ею снова овладело
непреодолимое желание поскорее лечь и уснуть. Несколько диванных подушек составили
высокое изголовье, две были подложены под ноги. Даша легла на спину и в непривычной
для себя совершенно ровной позе практически сразу уснула. Ее сон был так глубок, что она
не слышала ни звонков телефона, ни хлопка входной двери, когда мама вернулась с работы
раньше положенного времени.
ирина Леонидовна осторожно открыла дверцу шкафа и, достав плед, укрыла Дашу.
Ритм ее дыхания никак не изменился. В той же позе она продолжала спать крепким сном.
Организм словно включил систему самосохранения – каждая клетка Дашиного тела
отдыхала. Ирина Леонидовна с грустью смотрела на родные черты, осунувшееся личико,
нежно провела кончиками пальцев по шелковым волосам дочери. Она понимала, что ее
девочке нужна помощь. Целый день душа ирины была не на месте. Ее тянуло домой и,
отпросившись у начальника, она примчалась, желая поскорее оказаться рядом с Дашей.
Скоро она проснется, и они снова начнут разговаривать. Ирина вздохнула – разобраться в
происходящем будет не так легко, но они найдут верное решение. Ведь решений всегда
бывает как минимум два. Им нельзя ошибиться, они постараются найти спасительное,
компромиссное, человечное, учитывающее все обстоятельства. Они смогут!
Марина проводила Сергея на работу, заглянула в комнату – Лидочка еще спала.
– Соня моя, соня, – тихо произнесла Марина, с улыбкой глядя на малышку. Кудрявые
волосы цвета меди разметались по подушке, маленькие веснушки, словно крохотные
солнышки, разбрелись по вздернутому носику, щекам девочки. Наверное, Марина слишком
пристально смотрела на дочь, потому что веки ее вдруг затрепетали, и малышка проснулась.
Синие глаза Лидочки напоминали два ярких василька, с каждым годом вбирающих в себя
все больше красок. Они менялись в зависимости от ее настроения: от почти прозрачных до
цвета морской волны. Марина всегда удивлялась этому, безошибочно определяя по ним, в
каком расположении духа находится ее дочка. Сейчас она явно была не в восторге от того,
что мама помешала ее сну.
– Доброе утро, солнышко, – присаживаясь на широкий диван рядом с кроваткой дочки,
сказала Марина. – Давай помогу тебе одеться.
– Доброе утро, – потягиваясь, ответила Лида. Она четко выговаривала все буквы, и речь
ее была неспешной, словно она снисходила до общения с миром. Это она была нужна ему, а
не он ей. – Не нужно помогать. Я сама. Ты мне только косички сегодня поновому сделаешь?
– Обязательно, – Марина погладила дочку по густым волосам. Вчера в какой-то детской
программе Лида увидела девочку с прической «колосок». Хорошо, что было уже поздно, и
она готовилась ко сну, иначе Марине пришлось бы еще вчера проявить чудеса
парикмахерского искусства. Но за ночь Лида ничего не забыла. Долгая и тщательная
процедура плетения «колоска» была впереди. – Одевайся, умывайся и позови меня, когда
будешь готова.
Лидочка обладала способностью влиять на Марину. У нее над матерью была
неограниченная власть. Казалось, Марина не в силах противиться ни одному желанию
крошки. А все из-за того, что практически сразу после ее появления на свет Марина поняла,
что ее опасения оправдались. Ей предстояло жить с сознанием обмана, открыть который с
каждым месяцем, годом становилось все более невозможным. Груз вины порой был
настолько тяжелым, что Марина, несмотря на бойкую, неунывающую натуру, едва не
впадала в депрессию.
Отцом девочки был не Сергей, а Юрий Мирный, с которым у Марины был короткий, ни
к чему не обязывающий роман. Даже не роман – чистый секс, без планов на будущее. Это
было наслаждение, от которого она решила отказаться раз и навсегда, убедившись в сильных
и искренних чувствах Сергея Незванова. Марина сделала выбор именно в тот момент, когда
поняла, что ждет ребенка. Избавляться от него она и не думала. У нее уже был неудачный
опыт: первое студенческое увлечение Марины привело к решению поскорее прервать
беременность. Ребенок не был нужен его отцу, эгоисту и ловеласу, а Марина в тот момент
побоялась пойти на такой ответственный шаг и оставить ребенка. Второй раз рисковать с
такими серьезными вещами она не стала. К тому же Незванов несколько раз делал ей
предложение. Он относился к ней так трогательно, так нежно и в то же время был таким
настойчивым, что Марина решила: у ее ребенка будет замечательный отец. На эту роль она
выбрала Сергея. Своей совести она приказала замолчать. Материнский инстинкт помог ей
сделать верный выбор. Чем дальше, тем больше она убеждалась в том, что Незванов ей
послан самим Всевышним. У Марины оставалась надежда, то судьба смилостивится над
ней, и отцом ребенка окажется все-таки Сергей. Но чем больше проходило времени, тем
отчетливее она различала в девочке черты Мирного. Это была ее дочь, только ее – так
Марина говорила себе в минуты отчаяния. Рано или поздно Сергей, вероятно, начнет
сомневаться, задавать вопросы, но пока Лидочка купается в материнской и отцовской
любви. Она должна получать все самой высшей пробы, сполна.
Тайна происхождения девочки делала Марину фанатичной матерью. Это не только
вызывало недоумение со стороны близких и друзей, но и привлекало нездоровое внимание.
А Марине было наплевать на то, что думает весь мир. Кажется, все, кроме Сергея,
чувствовали, что здесь что-то не так. Даже лучшей подруге пришлось пережить не самые
приятные минуты – это касалось Даши. Она всегда хранила тайны подруг, но не
припоминала, чтобы Марина делилась сомнениями по поводу отца ребенка. И все же
внутренний голос подсказывал ей, что подруга что-то недоговаривает. На крестинах
Лидочки Дубровина выглядела так, словно ей приходится скрывать важный секрет. У нее
было лицо, на котором, как говорят, все написано, она была неспособной даже на самую
невинную ложь. Даша чувствовала себя весьма неловко, когда Сима решила пошутить по
поводу огненных волосиков и голубых глаз Лидочки. Незванова покрылась густым румянцем
и едва совладала с собой:
– У них у всех в грудном возрасте голубые глаза, – ответила Марина, чувствуя, как лицо
заливает краска.
– Ага, – ухмыльнулась Сима и шепнула ей на ухо: – и рыжие волосы, как у дедушки.
Правда, Дашуня, у Лидочки необыкновенные волосы?
Этого было достаточно, чтобы испортить Марине такой важный и запоминающийся
день, как крестины дочки. Бросив уничтожающий взгляд в сторону Пырьевой, она показала
ей кулак. Та выставила вперед руки в жесте, означающем: «Все поняла, умолкаю». Даша
тоже укоризненно посмотрела на Симу, и та, ухмыльнувшись, приняла отрешенный вид.
Симкина борьба за справедливость и чистоту отношений на этот раз не пришлась по душе
никому, кроме нее самой.
Как-то Лидия Павловна, гладя малышку по уже достаточно густой шапке рыжих волос,
с улыбкой сказала:
– Ну почему природа распорядилась так несправедливо? Лидочка становится копией
дедушки, которого ты, Мариша, за всю беременность видела пару раз. Говорят, дети
рождаются похожими на людей, с которыми их мама, будучи беременной, проводит много
времени. Уж как я старалась, доченька, – развела свекровь руками, – ничего ни от меня, ни
от Степана Сергеевича.
Она взяла внучку на руки и, внимательно всмотревшись в ее личико, добродушно
рассмеялась:
– Да ты, красавица, и на отца своего совершенно не похожа.
– Мама Лида, ну зачем вы об этом? – обиженно произнесла Марина. – Не пойму, к чему
вы клоните?
– Нет, нет, Мариночка, ты не подумай, я без тайного умысла говорю. Главное, чтоб
здоровенькая и умненькая выросла наша девочка. А рыжие – удачливые. Пусть будет
счастливой!
Даже Петр Сергеевич приезжая проведать внучку, недоуменно поглядывал на нее.
– Что ты так смотришь? – тихонько спросила Марина, присев рядом с отчимом на
краешек дивана. Девочка крепко спала, приоткрыв ротик.
– Пытаюсь понять, на кого похоже это чудо?
– Все говорят – на тебя, – улыбнулась Марина. Они обменялись взглядами.
– Сие абсурдно, Марина Петровна, – пристально глядя ей в глаза, изрек Столяров, делая
ударение на «Петровна».
– Отнюдь. Например мой любимый муж до сих пор остается в неведении относительно
степени нашего с тобой родства. И это важно.
– Мариша!
– А себе я говорю, что твоя искренняя любовь ко мне генетически передалась и моей
дочери. Давай примем это как неоспоримое научное доказательство. Честно говоря, я бы
удивилась больше, если бы она вдруг оказалась точной копией Татьяны, – последнее время
Марина вспоминала о своей матери, называя ее исключительно по имени.
– Кстати, она передавала всем вам привет, – прошептал Петр Сергеевич.
– Как мило с ее стороны, – язвительно отреагировала Марина. Под укоризненным
взглядом отчима она прижалась к нему. – Знаешь, пап, я так счастлива, что именно ты
женился на ней. Хотя, честное слово, до сих пор не пойму, что ты в ней нашел?
– Ладно, дочка. Любовь – дело тонкое, – усмехнулся Столяров.
– На день рождения приедешь?
– Обязательно. Приглашение касается только меня?
– Естественно, – фактически Марина окончательно прервала отношения с матерью
накануне свадьбы. Татьяна не была в числе приглашенных ни на это событие, ни на
торжество по поводу рождения Лидочки, ее крестины. Обретя семью в лице родителей
Сергея, Марина теперь легче относилась к тому, что с родной матерью у нее никогда не
было теплых отношений. Раньше они не были нужны матери, а сейчас, кажется, обеим. –
Естественно, пап, только тебя.
Речь шла о дне рождения Лидочки. Время летело. Марине порой не верилось, что
прошел целый год. Казалось, только-только стояла она на крыльце роддома, неумело держа
в руках малышку. Ее не было видно изза нависающего над личиком уголка одеяльца, а
яркорозовые ленты кричали всему миру, что родилась девочка. Марина, как только поняла,
что ждет ребенка, знала, что у нее родится дочка. Ее интуиция была безошибочной. Имея
такую затаенную обиду на мужской пол, какую носила Марина, ей просто нельзя было
иметь сына. Кто знает, не стала бы она относиться к нему более прохладно, чем следовало
бы любящей матери? Так или иначе, но родилась девочка.
Когда Лидочке исполнился год, это событие решили широко отметить. Гостей собрали
у родителей Сергея – трехкомнатная квартира предполагала больше удобств, чем одинарка,
в которой жили молодые Незвановы. После того как Сергей устроился на новую работу,
совершенно не связанную со специальностью, полученной в институте, его материальное
положение гораздо улучшилось, а значит, появились новые планы. Первым пунктом в них
была покупка двухкомнатной квартиры. Пока, к его сожалению, это только проекты мечты,
и Сергей, сидя за длинным столом в родительской гостиной, мечтал, чтобы поскорее и его
дом стал таким же просторным, уютным. Родители предлагали молодым переезжать и жить
у них, но Марина настояла на том, чтобы жить раздельно.
– Роднее будем, – ответила она Сергею.
– По-моему, предки относятся к тебе классно, – заметил Незванов.
– Именно для того, чтобы сохранить эти отношения, мы и поживем в квартире твоей
тети, – Марина подошла к Сергею и поцеловала его. – Надеюсь, ты скоро сможешь
обеспечить нам с Лидочкой более просторное жилище и, как минимум, наше.
Незванов таял от любого проявления нежности к нему. Он чувствовал себя счастливым
и способным на любые подвиги, когда Марина вот так лукаво и призывно смотрела на него
своими черными глазищами. У них вообще не возникало поводов для ссор. Только когда
дело касалось дочки, Незванов все чаще говорил, что Марина балует девочку, на что она
неизменно отвечала:
– Не балую, а люблю!
Ее девочка должна получить всю любовь и внимание родителей! Кому-кому, а Марине
было известно, что такое равнодушие матери. Ее Лидочка будет купаться в любви и ласке.
Никто и никогда не обидит ее, потому что она, мать, всегда защитит, предупредит,
посоветует. Ее девочка, ее рыжее солнышко никогда не узнает, что такое быть одинокой и
отвергнутой в собственном доме, даже если в нем появятся еще дети. Она не будет плакать
по вечерам в подушку из-за того, что ей не пожелали спокойной ночи, не прочли сказку, не
поинтересовались, как прошел день. Лида должна быть окружена заботой и вниманием.
Поскольку Сергей целыми днями пропадал на работе, Марина сама следила за выполнением
этого ею же заведенного порядка.
Незванов устал бороться со слепой материнской любовью, которую Марина
обрушивала на их дочь. Он не раз пытался говорить с женой о том, что она может испортить
девочку, вырастить ее избалованной эгоисткой, не считающейся ни с чьим мнением, но
Марина удивленно поднимала черные брови и смеялась в ответ:
– Она такая маленькая, Сережа. Неужели ты думаешь, что она понимает значение таких
взрослых слов, как «эгоизм», «мнение»? Она – маленький компьютер, живущий за счет
своих нехитрых желаний. Почему она не может получить то, чего хочет? Она не просит луну
с неба.
– Пока не просит. Она не нужна ей, – безнадежно отмахнулся Незванов. В его больших
серых глазах застыло отчаяние. Он тоже любит дочку, но Марина всякий раз переливает
через край. Он уже не понимает, чего она хочет от него, какого отношения к малышке? – Не
сходи с ума, Машка.
– И слушать не хочу, – Марина действительно закрывала уши руками, качала головой.
Она пропускала мимо ушей все, что касалось критики методов ее воспитания. – Кстати, ты
обещал начать заниматься с ней йогой. Она не понимает, что это значит, но само слово ее
очень привлекает. Ты не откажешь малышке в этом удовольствии? К тому же это полезно
для здоровья.
– Обязательно. В субботу и начнем. Ты ведь знаешь, что в будний день у меня
совершенно нет времени.
– Должно быть время, дорогой, – назидательно произносила Марина каждый раз, когда
Сергей ссылался на цейтнот. – Речь идет о твоей дочери, заметь. В конце концов смысл
нашей жизни в детях, их успехах.
Последнее время Сергей предпочитал не спорить с женой, тем более что несколько
дней назад она сообщила ему невероятную новость – у них будет ребенок. Марина почемуто сообщила об этом вскользь, когда Незванов уже стоял в прихожей. Он подхватил жену на
руки, поцеловал. Он знал, что у них еще будут дети. Марина всегда подчеркивала, что
Лидочке нужны братья или сестры. Их будет трое-четверо, и ко всем она будет относиться
одинаково тепло, с одинаковой материнской любовью.
– Я счастлив, – прошептал Сергей. – А Лидочке ты уже сказала?
– Нет, тебе первому. Я найду момент, чтобы поговорить с ней об этом. Мы должны
проявлять к ней максимум внимания, чтобы она не почувствовала себя одинокой,
заброшенной.
– О чем ты говоришь? – удивление Сергея росло. – Почему она должна чувствовать себя
заброшенной?
– Я и говорю, что не должна, – взволнованно ответила Марина. Поправляя Сергею
шарф, она поинтересовалась: – В твоих перспективных планах нет намека на реальное
увеличение нашей жилплощади?
– Пятилетку в три года, – засмеялся Незванов. – Придется поднапрячься.
– Хорошо, значит, надежда есть.
Марине очень хотелось, чтобы у ее детей была отдельная комната, в которую она бы
входила по вечерам, поправляла одеяла, взбивала подушки, слушала бесконечные рассказы
своих чад. И чтобы у нее с Сергеем была спальня, а по вечерам все собирались в большой
гостиной. Это была мечта. Марина знала, что Незванов не бросается словами, и была
уверена в том, что со временем все это будет. Но оттягивать рождение второго ребенка не
хотела. Двадцать четыре года исполнилось ей двадцать пятого марта этого года. Возраст для
материнства самый подходящий – золотая середина. Может быть, родится мальчик. Сергей
мечтает о сыне. Комплекс мужчины – только сын делает его существование наполненным
настоящим смыслом. Глупость какая! Дочь всегда будет рядом, а мальчишки. Марина вдруг
подумала о себе и о своей матери – нет и намека на близкие отношения, желание общаться.
Нет, на это не стоит равняться – это крайность, не пример. И вообще ей все равно, кто
родится. Она будет любить всех своих детей. Это смысл ее жизни – семья и дети. Она и в
университет приехала поступать из-за безудержного желания поскорее найти свою любовь и
наконец покинуть родительский дом, где она всегда была лишней. Марина не испытывала
особого интереса к учебе, и единственное, что поддерживало ее энтузиазм, – надежда на
настоящее чувство, которое она была обязана испытать. Кажется, студенческие годы она
провела достаточно бурно. Было о чем вспомнить, но мало с кем она делилась
происходившим в ее жизни. Все тайные увлечения и мысли Марина доверяла дневнику,
который пообещала себе уничтожить, как только выйдет замуж. Записи, хранящиеся в этой
толстой тетради, были подобны бомбе. Попади она в чужие руки – взорвется, и последствия
непредсказуемы. Но самое интересное, что свое обещание Марина не выполнила: став
женой Незванова, она не смогла расстаться с заветной тетрадью. Не смогла в один миг
разорвать то, что доверяла своему молчаливому слушателю. Спрятав дневник подальше, она
все-таки решила продлить ему жизнь. Для чего? Марина хранила частичку своей души на
страницах, густо исписанных ее мелким почерком. Разве могла она уничтожить саму себя?
Марина давно забыла привычку доверять накипевшее бумаге. Как-то не было
необходимости. Ее жизнь стала другой, абсолютно другой. В ней не было больше ощущения
ненужности, оторванности, одиночества и боязни оказаться совершенно незащищенной
перед огромным миром. Незванов сумел дать ей ощущение стабильности и уверенности, и
возникающие время от времени проблемы не приобретали неразрешимого характера.
Единственное «но», от которого Марина не могла избавиться при всем своем
желании, – тайна Лидочкиного отцовства. Прошло уже столько времени. Сергей
безгранично верил ей, недоверию не было даже крохотного места в его сердце. Мелкие
недоразумения, естественно возникающие в отношениях между людьми, выяснялись сразу,
не раздувались до невообразимых пределов. Сергей не имел привычки обсуждать с
немногочисленными друзьями то, что происходит в его доме. Он не позволял даже
родителям категорически настаивать на чем-то, касающемся его семьи, его отношений с
Мариной. Делал он это очень деликатно, мягко. Марина наблюдала за тем, как бережно и
достойно он строит их жизнь и восхищалась его умением созидать. Она постоянно чему-то
училась у него. Ей было с ним невероятно интересно.
Со временем Марина поняла, что ее отношение к мужу стало другим. Если в самом
начале она просто сделала расчетливый шаг, согласившись стать его женой, то с каждым
днем все чаще ощущала возрастающую необходимость в общении с Сергеем, близость.
Незванов незаметно стал частичкой ее самой. Его искренняя любовь вызвала у Марины
взаимное чувство. Это новое восприятие человека, ставшего любящим мужем и отцом,
делало Марину все более уверенной в себе, счастливой. Больше не было ущербного
ощущения невозможности взаимности, как это было с Мариной всегда. Раньше получалось,
что любила она – не любили ее, боготворили ее – она отвечала холодом равнодушия.
Наконец она обрела то, о чем мечтает любая женщина.
Незванов представлялся ей мужчиной не от мира сего. В нем не было агрессии,
желания подавлять, главенствовать. Он находил покой в лишенной напряженности и
недомолвок домашней обстановке, общении с дочкой. Сергей обладал способностью
обходить острые углы, не замечать недостатков любимых людей. Это касалось и его
родителей, и жены, и самых близких друзей. Незванов великодушно закрывал глаза на их
недостатки, совершенно справедливо полагая, что они есть у всех, и не стоит вступать в
конфликт из-за этого. Его не по годам мудрое отношение к жизни вызывало у Марины
легкую зависть и желание восторгаться этим мужчиной.
То, как шел по жизни Незванов, и радовало, и восхищало Марину, и каждый день
дарило ощущение праздника. Именно поэтому ей хотелось, чтобы и Сергей не пожалел о
своем выборе. Она боялась спросить его об этом даже в самые подходящие для этого
моменты: в годовщину свадьбы или просто в особо теплый и располагающий к откровениям
вечер. Она так хотела соответствовать тому образу, тому идеалу, который Сергей видел в
ней! И она старалась. Пусть подтвердит всевидящее око, что она прикладывала немало
усилий к тому, чтобы измениться в лучшую сторону, чтобы стать еще более любимой и
желанной. Теперь она хотела больше отдавать, чем получать, а это было уже
перерождением, переоценкой ценностей. И все благодаря Сергею.
Марине хотелось отблагодарить мужа за те перемены, которые с ней происходили. Ей
казалось, что самое верное доказательство любви и доверия женщины к мужчине – это
желание иметь от него детей. Марина смотрела на Лидочку и искренне жалела, что в ней
нет ничего от Сергея. От этого она не любила ее меньше, но подсознательно готовилась к
тому, чтобы завести ребенка, который станет точной копией Сергея. Природа должна
проявить мудрость и вложить в него все то положительное, созидательное, светлое, что есть
в Незванове. Его гены обязаны продолжить свое долгое путешествие в этом мире. Его,
именно его! И это должно стать не случайной беременностью, а запланированным,
необходимым шагом. Если бы Сергей был наблюдательнее, он бы заметил, что Марина с
некоторых пор стала по-другому относиться ко всему: словам, поступкам, еде, каждой
мелочи, чтобы зарождение в ней новой жизни было подготовлено светлыми делами и
мыслями, она должна была быть чиста душой и телом. О Незванове Марина не переживала:
для нее он – существо, находящееся на более высокой ступени развития, к которому плохое
просто не пристанет. А вот ей нужно постараться. От мысли о необходимости иметь еще
одного ребенка Марина постепенно перешла к волнующему ожиданию. И наконец
почувствовала, что все получается так, как она задумала!
Первое время Марина даже не стала никому говорить об этом. Купив тест на
беременность, продаваемый сегодня в каждой аптеке, она летела домой, мечтая поскорее
убедиться в своей догадке. Да! Это оказалось правдой! Лидочка гостила у родителей Сергея,
сам он задержался на работе, потому никто не видел, как Марина закружилась по комнате,
прижимая к груди крохотный кусочек бумаги, окрасившийся в ожидаемый цвет. Она не
хотела ни с кем делить эту неописуемую радость. Она жила в необыкновенном состоянии,
когда на вопрос Сергея о причине ее сияющих глаз ответила загадочной улыбкой. Она
растягивала удовольствие, предвкушая момент раскрытия тайны, единовластной хозяйкой
которой она была чуть больше месяца. А потом получилось так, что сказала она об этом
Сергею как-то вскользь, словно нехотя. Увидев, как он обрадовался, Марина почувствовала
неловкость. Она отняла у него столько дней радостного ожидания, ведь после того как
Незванов узнал о предстоящем пополнении в семье, он, как образцовый отец, стал считать
месяцы, дни, мечтая о том, чтобы родился здоровый ребенок.
Эта беременность отличалась от первой. Не было прежней легкости, часто кружилась
голова, временами неприятно ныл низ живота, и к тому же Марине все время хотелось
спать. Последнее время она чувствовала себя не так бодро, как обычно. Особенно по утрам:
ее одолевало желание хотя бы просто полежать, но вместо этого нужно было подниматься,
чтобы проводить Сережу. Хотя он всякий раз говорил, что прекрасно соберется на работу
сам, Марина все равно поднималась, шла на кухню и начинала новый день. Вслед за уходом
мужа просыпалась Лидочка, а она-то уж точно еще не могла приготовить себе завтрак. Ей
всего четыре, или уже четыре. В зависимости от настроения Марина относилась к этому поразному…
И в этот день, проводив Сергея, она решила, что у нее хоть сегодня получится еще
немного полежать до пробуждения Лидочки. Не вышло – нечего было так пристально
смотреть на малышку. Марина, выходя из детской, оглянулась и увидела, как Лида
аккуратно прикрыла постель, сняла пижаму и положила ее в ящик комода. Несмотря на
столь юный возраст, Лидочка была не по годам смышленой, сообразительной, порой
совершенно не по-детской реагируя на происходящее. Марина смотрела на нее и
спрашивала себя: чей будет у нее нрав? Пожалуй, многое зависит от родителей, но природа
тоже берет свое. Если в девочке взыграют гены отца, Марина не знает, чего ожидать. Она
слишком мало знала о Юре. Их встречи происходили от случая к случаю. Они даже не
пытались лучше узнать друг друга.
Все чаще Марину охватывал страх, ей даже сны снились о том, что ее тайна стала
известна. Варианты разоблачения представлялись различными: Незванов узнавал о том, что
Столяров – отчим Марины, и начинал сомневаться. Сомнения переходили в неотвратимость
раскрытия правды… Другой вариант – вдруг объявлялся Мирный и начинал шантажировать
Марину тем, что знает о своем отцовстве. Это были ужасные пробуждения. Порой Сергею
приходилось будить ее – она кричала и плакала во сне.
– Что тебе снится? – целуя жену, спрашивал Незванов. В его глазах было столько
заботы, что Марине становилось еще хуже. Она, испытывая муки совести, ничего не
отвечала.
Теперь, когда она носила второго ребенка, Марина считала, что тем самым искупит
обман, терзавший ее все это время. И при всей любви к Лидочке Марина все чаще
задумывалась над тем, какими разными они будут: Лидочка и ее брат или сестра. Может
быть, ребенка, который будет похож на Сергея больше, чем Лидочка, он станет любить
сильнее.
– Послушай, дочура, ты бы хотела иметь братика или сестричку? – поливая малиновым
вареньем Лидочкину манную кашу, спросила Марина.
– Зачем это мне? – усаживаясь на свое место за столом, поинтересовалась дочка. Она не
придала вопросу матери никакого значения. Это было видно по ее личику: на нем застыло
обычное для нее выражение надменного превосходства. Новая прическа, украшавшая ее
головку, недавно подаренный бабушкой спортивный костюм бирюзового цвета занимали ее
гораздо больше. Лидочка подняла на маму хитрющие глаза: – Ты зачем спрашиваешь?
Марина, не ожидавшая такой реакции, опешила и молча поставила перед ней тарелку с
горячей кашей. Девочка взяла ложку и осторожно набрала в нее немного с верхнего,
успевшего чуть поостыть слоя.
– Вкусно, спасибо, – не забыла заметить Лидочка. Она всегда говорила то, что думает.
Если еда ей не нравилась, могла тут же об этом заявить. Малышка была очень категоричной,
что не могло остаться незамеченным. За последний год Лидочка вообще очень изменилась.
Марине казалось, что она слишком быстро взрослеет, все понимает. Она подолгу могла
занимать саму себя, не отвлекая Марину, не мешая ей заниматься делами.
Самодостаточность дочки вызывала у матери противоречивые чувства. Лидочка уже могла
читать, неплохо рисовала, ее работы Сергей даже показал знакомому, преподающему
живопись в школе искусств. И получил приятную оценку:
– Для ее возраста очень интересно. Определенно талантливо.
Малышка могла проводить за рисованием часы. Она не рвалась на улицу общаться с
детьми, играть с ними в шумные игры, взирая с некой снисходительностью на эти
проявления младенчества, чем приводила в замешательство близких. То, что Лида порой не
нуждалась ни в ком и долгое время могла обходиться без общения, удивляло и пугало
Марину. Она иногда чувствовала, что не всегда может понять, что на душе у ее девочки. Та
была слишком замкнута, требовательна, категорична. Со времени ее четвертого дня
рождения прошло уже больше семи месяцев. Лидочка не только выросла, доказательством
чего стала новая отметка на ростомере, но и еще больше ушла в свой мир. Кажется, пропуск
туда был выписан только для нее самой.
Марина знала, что дети всегда мечтают о животных, просят родителей завести кошку,
собаку, попугайчика, наконец. И уж конечно в детстве не обходится без просьб о покупке
братика или сестрички. Лидочка ни разу не попросила об этом родителей. Она видела во
дворе гуляющих малышей, еще совсем крохотных и карапузов, делающих первые шаги, и
непременно интересовалась у Марины:
– Я тоже была такая?
– Конечно, – улыбаясь, отвечала та.
– Нет, я сразу родилась взрослой! – упрямо твердила Лидочка, бросая косые взгляды в
сторону беспечно сосущих соску малышей.
– И я, и папа тоже были маленькими, – пыталась объяснить Марина. – Так устроено,
понимаешь?
– Не хочу этого слышать. Более глупого ничего не видела, – Лида принялась рьяно
разрушать аккуратный ряд маленьких строений из песка, выстроенных ребятней.
Марину беспокоило поведение Лидочки. Однажды она даже обратилась к психологу,
поделившись с ней своими опасениями.
– Говорить о чем-то без девочки трудно, – ответила психолог. – Приходите вместе, мы
постараемся разобраться во всем.
Марина записалась на прием, но когда подошло время, вдруг испугалась и не пошла с
дочкой на запланированную встречу. Она поняла, что боится разоблачений, чего-то
негативного, что может открыться на приеме у специалиста. Это было трусливо и глупо, но
Марина отказалась от своей затеи.
Теперь она в который раз пожалела об этом. Глядя на буравящие ее синие глаза,
Марина впервые почувствовала легкую досаду: дочь не оправдывала ее надежд. Хотя.
Марина поспешила успокоить себя: она слишком маленькая, не понимает, о чем говорит.
– Так почему ты спросила? – не унималась Лидочка, быстро поглощая любимую кашу.
– Потому что у тебя скоро может появиться братик или сестричка, – улыбнувшись,
ответила Марина и села за стол со стаканом апельсинового сока. Она успела сделать пару
глотков.
– Мне это не нужно! – делая ударение на слове «мне», заявила Лидочка. Она даже есть
перестала, отодвинула тарелку. – Я хочу, чтобы мы жили втроем: ты, папа и я. Все!
– Доченька, ты не понимаешь, о чем говоришь. Ведь это так прекрасно.
– Не уговаривай меня. Пожалуйста, – перебила ее Лида. Сдвинув рыжие бровки, она
поднялась из-за стола. – Скажите, что вы не покупаете мне никакого брата или сестру.
Скажите, что вашей дочке очень хорошо и без них!
Последнее Лида произнесла чуть не плача и убежала в комнату. Марина быстро
поднялась и направилась за ней.
– Доченька, это не означает, что мы будем любить тебя меньше, – присев на пол рядом
с малышкой, сказала Марина. Она погладила ее по красиво заплетенным волосам. – Мы
очень любим тебя и никогда не перестанем, пойми. Это как свеча. Ее огонек светит и радует
всех, кто на нее смотрит, одного человека или троих.
Пламя играет и дарит свое волшебство. Так и наша с папой любовь – она остается для
тебя неизменной.
Лида ничего не ответила, только крепче прижала рыжего плюшевого мишку к груди.
– Ладно, – Марина поднялась и медленно пошла к выходу. – Может быть, папа
объяснит тебе доходчивее.
Марина зашла на кухню и тяжело оперлась о стол. Она почувствовала снова
неприятную, ноющую боль внизу живота. До сих пор не побывавшая у своего врача, она
поняла, что нужно сделать это в ближайшие дни. Она не поступит так, как это было с
Лидочкой, – тогда Марина стала на учет уже на пятом месяце беременности, да и то из-за
формальностей, необходимых во время учебы. Никто, ни свекровь, ни муж, ни подруги не
могли заставить ее ходить к врачу, как положено. Они стращали ее самыми непоправимыми
последствиями, к которым может привести ее халатность. Но Марина прекрасно себя
чувствовала и неизменно отвечала, что ей виднее. Она выслушала много нелестного в свой
адрес от врача, но не чувствовала себя виноватой, уверенная в том, что лишний поход к
доктору – ненужная встряска для нее, а ей нужен покой. Ей звонили из женской
консультации, каждый раз напоминая о необходимости посетить врача, сделать УЗИ.
Наверное, она запомнилась медицинскому персоналу как одна из безответственных мамаш,
которым вообще опасно иметь детей. Марина неохотно и не всегда вовремя сдавала
анализы, не контролировала изменения в весе. Она конфликтовала с наблюдавшим ее
врачом, когда он делал ей замечания и настаивал на выполнении своих рекомендаций. Она
готова была и рожать дома, но здесь Лидия Павловна проявила непоколебимую твердость.
Она взяла с Сергея слово, что он не допустит этого. Так Лидочка появилась в одном из
родильных домов ***торска. Роды прошли легко, не оставив в памяти Марины жутких
моментов, которые потом тревожат, заставляют женщину с ужасом вспоминать
происходившее и бояться даже подумать еще об одном ребенке. Тем более это было важно
для Марины, всегда мечтавшей о детях.
Поглаживая еще плоский живот, Марина сказала себе, что сейчас будет более
благоразумной. Она не должна относиться так безответственно к своему положению.
Теперь ее не нужно было уговаривать, убеждать. Она сохранит и родит здорового,
прекрасного ребенка, даже если весь мир будет против. Под этим предполагаемым
противником Марина подразумевала сейчас свою любимую Лидочку.
Сима сидела перед экраном компьютера, не в состоянии воспринимать какую-либо
информацию. Наверное, на фоне всеобщей, монотонной, но непрерывной работы
окружающих ее долгое пассивное созерцание экрана слишком бросалось в глаза. Соседка
справа пристально наблюдала за ней, а поймав ответный взгляд Симы, вопросительно
подняла брови. Сима выдавила из себя улыбку и сделала жест, означающий, что у нее все в
порядке. Видимо, это получилось не очень убедительно, потому что соседка еще несколько
секунд не сводила с Симы глаз. Потом, вероятно, решила, что уделила ей слишком много
внимания, и занялась своей работой.
Сима облегченно вздохнула. В лаборатории Мельбурнского университета, куда
Пырьевы смогли устроиться, обстановка коренным образом отличалась от атмосферы,
царившей на кафедре в ***торском университете. Это был совершенно иной подход, иной
способ общения, другой язык, наконец. В нем не было ничего личного, предполагающего
задушевные разговоры, сближение. Все держались обособленно, замкнуто, и в этот мир
поначалу было очень трудно вписаться. Как ни странно, Олег преодолел барьер абсолютной
новизны быстрее, но Сима всегда умела учиться. На этот раз пришлось учиться новым
отношениям, которые не должны были выбивать ее из колеи.
Она вообще переоценила свои возможности и теперь четко понимала, что Олег
адаптировался к переменам гораздо легче, чем она. Сима собиралась помогать ему
вживаться в новую обстановку, подтягивать до своего высокого уровня, а оказалось, что
Пырьев совершенно не нуждается в этом. Более того, сейчас он помогает ей перейти на
другую ступень. Он поддерживает ее и словом и делом, постоянно отвлекая от мыслей о
том, что она чувствует себя здесь не в своей тарелке. Какая ирония – он говорит ей, что у нее
все получится! Сима с негодованием отодвинула от себя большую стопку бумаги – сегодня
предстояло выполнить приличный объем работ, но она никак не могла настроиться на
деловой лад.
Сима понимала, что пока не поймет причины своего внутреннего разлада, дальше дело
не пойдет. С присущей ей тщательностью она принялась анализировать себя любимую. При
этом она не забывала пощелкивать клавиатурой и создавать видимость занятости. Так она
освободится от назойливого внимания со стороны. Ей не нужны нарекания начальства за
бездействие – здесь за этим внимательно следят. Она просматривала текст на дисплее, не
вдумываясь в его содержание. И в какой-то момент ее осенило. Она поняла, что ее вывело из
состояния неустойчивого равновесия: вчера Олег сказал, что руководитель предлагает ему
заниматься наукой серьезно. Тем, что называется работой над получением научной степени.
Это означало, что Пырьев закрепился на своем месте гораздо прочнее, чем она
предполагала, и это абсолютно ее не радовало. Сима откинулась на спинку стула. Она была
в недоумении – пережить успех собственного мужа оказалось непростой задачей. Мысль об
успехе Олега не давала ей покоя и мешала сосредоточенно и плодотворно работать. Мало
того что ему удалось устроиться точно по специальности, а ей еще предстоит пройти курсы
переквалификации, так он еще рвется вперед, как норовистый конь. У него даже лицо
изменилось – куда-то подевался робкий, бегающий взгляд. Пырьев словно вырос за эти
месяцы. Нет, это было невыносимо. Пальцы Симы снова забегали по клавиатуре. Она
автоматически считывала информацию, прилагая все усилия к тому, чтобы выполнить
поставленную перед ней задачу вовремя. Здесь не любили проволочек и первая оплошность
могла стать последней. Сима взяла себя в руки и, отрешившись от навязчивой мысли о
собственной не совсем удачно начинающейся карьере, к концу дня сделала все, как нужно.
Когда она вышла из здания, неподалеку в недавно купленной «мазде» ее ожидал Олег.
Он работал в том же университете, только в другой лаборатории, в противоположном крыле.
Симе нравилось, что Олег всегда ждет ее. Она даже специально медленно собиралась после
окончания рабочего дня, чтобы выйти и увидеть, как Пырьев нетерпеливо поглядывает на
часы, всякий раз поворачивая голову, когда кто-то показывается в дверях.
– Привет, Сим! – улыбнулся он, открывая перед ней дверцу. Она ответила ему усталой
улыбкой и медленно опустилась на переднее сиденье. Олег занял место водителя: хотя в
***торске они оба получили права на вождение, Олег чувствовал себя за рулем более
уверенно. Сима вообще не хотела заниматься этим, но Пырьев настоял.
– Машина – это не для меня, – пыталась объяснить Сима. – Я по сути своей черепаха.
– Перестань, Симон, – Олег всегда так обращался к ней, когда хотел подчеркнуть, что
она не права. – Ты просто трусишь, а значит, обязана преодолеть свой страх.
Она преодолела, но садилась за руль недавно приобретенного автомобиля редко. Она
вообще была удивлена тем, что им было дешевле добираться до работы на машине, чем
общественным транспортом. Университет находился за городом, и участок скоростного
шоссе, по которому приходилось ехать, приводил Пырьева в восторг. Он, как типичный
русский, обожал скорость, а Сима в это время поправляла украдкой ремни безопасности и
укоризненно поглядывала на абсолютно спокойного мужа.
– Что у нас с лицом? – поинтересовался Олег. Он всегда мог безошибочно определить
настроение Симы по тем складочкам, которые появлялись на ее лице. Сегодня между ее
бровями залегла суровая, глубокая морщина.
– Не знаю, – солгала Сима. – Что-то угрюмость и апатия навалились.
– Не пойдет. Давай разбираться, – успевая поглядывать и на нее, и на дорогу, заметил
Олег.
– Не получится, – как-то зло ответила Сима.
– Я понял, моя любимая жена тоскует по родительскому дому, подругам и всему тому,
что называется емким словом «прошлое». Признавайся, я прав?
– Не знаю, – буркнула Сима и отвернулась к окну.
– Нет, я так не играю.
– Не строй из себя Карлсона, пожалуйста!
– Хорошо, скажу по-другому: мы так не договаривались. Мы хотели устроить сегодня
праздничный ужин – пять месяцев со дня приезда.
– У меня не праздничное настроение, ты же видишь.
– Вижу и пытаюсь с этим бороться. Малыш, перестань, прошу тебя. Если мы начнем
позволять настроению управлять нами, это добром не закончится, – уже серьезно сказал
Пырьев. – Мы должны зажать свое нытье в кулак.
– Прямо как на приеме у психоаналитика, – усмехнулась Сима и повернулась к Олегу. –
Никогда не думала, что ты будешь меня успокаивать.
– Это тебя и раздражает? – предположил Олег, не зная, что попал в десятку. – Но ведь
это глупо, Сима.
– Да? – она поджала губы. – Не знала, что ты у меня такой умный, рассудительный,
такой правильный и перспективный!
Пырьев решил не обижаться, хотя Сима явно шла на обострение отношений. Он достал
из кармана пачку сигарет, ловким движением вытряхнул одну и зажал губами. Потом
включил прикуриватель и стал ждать, пока он выстрелит глухим щелчком, готовый служить
своему хозяину. Вскоре по салону распространился запах сигаретного дыма. Сима втягивала
его носом, борясь с нарастающим желанием закурить, но она решила бороться с этой
привычкой и теперь еще больше разозлилась на Олега.
– Ты не мог потерпеть полчаса, а потом курить сколько влезет? – язвительным тоном
поинтересовалась она.
– Не мог, – ответил Олег, чувствуя, что его радужное настроение улетучивается и
приобретает серые тона.
Оставшуюся дорогу они проехали в молчании. Дома Сима сразу отправилась в ванную.
Олег понял, что она минимум час будет принимать душ, потом натирать тело кремами,
которых успела накупить великое множество. «Пусть смоет с себя негатив», – подумал Олег,
включил кондиционер, переоделся и направился на кухню – несмотря на жару, он хотел
есть. Достижения цивилизации в двухкомнатной квартире, которую они снимали, были
налицо: кухня оборудована микроволновой печью, комбайном с соковыжималкой,
кофеваркой и всякими мелочами, делающими пребывание здесь наслаждением. По крайней
мере так говорила Сима, да и Пырьев изредка ощущал это на себе. Он не любил стоять у
плиты, но отбивные и кофе у него получались неплохо.
Сейчас было не до жареного мяса. Жара диктовала свой рацион. Олег заглянул в
морозильную камеру. Наконец сбылась его детская мечта: целое отделение было заполнено
разными видами мороженого, фруктовыми соками. Пырьев даже почувствовал, что
настроение у него начинает снова повышаться. Загрузив кофеварку, он выставил время
подачи кофе и осторожно постучал к Симе.
– Что? – закрыв кран, недовольно спросила она.
– Ты какое мороженое будешь?
– На твой вкус.
– И кофе без сахара?
– Разумеется, – вяло, но уже без раздражения ответила Сима.
– А спину помыть? – пытаясь окончательно разрядить обстановку, спросил Олег. После
паузы в несколько секунд раздался щелчок открываемой задвижки.
Марине снова снился кошмар. Она не находила себе места и никак не могла выйти изпод власти сновидения. Так часто бывает: ты уже понимаешь, что все тебе лишь снится, но
события кажутся реальными, вовлекая в действие близких, знакомых. Страх за их
безопасность становится невыносимым. И когда кажется, что ты на краю пропасти и
остается один шаг. И вдруг тебе удается резко вскочить и открыть глаза. Так произошло и с
Мариной. Она села, тяжело дыша и вытирая холодный пот со лба. На этот раз Сергея она не
потревожила. Он спал, отвернувшись от нее, тихо посапывая. Рядом в кроватке в глубоком
сне разметалась Лидочка.
Марину лихорадило. Она медленно опустилась на подушку, натянула одеяло до
подбородка и уставилась на мерцающую в предрассветных сумерках хрустальную люстру –
подарок Сергея ко дню ее рождения. Блики возникали не беспорядочно, а в четком
соответствии с некой системой. Марина переключилась на то, чтобы разобраться в ней, но
воспаленное воображение снова и снова возвращало ее к ночному кошмару.
Негромко чертыхнувшись, Марина свесила ноги с дивана. Нащупала тапочки и
поднялась с постели. В этот момент она почувствовала острую боль внизу живота. Марина
автоматически согнулась, схватившись за высокую спинку дочкиной кроватки. Боль едва
позволяла дышать, но длилась несколько мгновений. Переведя дух, Марина осторожно
выпрямилась и сделала несколько шагов. Оказавшись на кухне, потянулась к стакану с водой
– последнее время она брала его с собой в комнату, утоляя ночную жажду, а сегодня, как
назло, забыла. Марина успела поднести стакан ко рту, но в этот момент новый приступ боли
заставил ее выронить его и вскрикнуть. Она почувствовала, как что-то словно взорвалось в
животе и разлилось невыносимым жаром. Беспомощно оглянувшись на темный проем
комнаты, она тихонько позвала Сергея. Кажется, он услышал, потому что сразу скрипнули
диванные пружины. Потирая глаза, Незванов вошел, и лицо его сразу утратило остатки сна.
Марина увидела, как глаза его широко раскрылись, в них застыла паника. Сергей словно
потерял способность говорить, он продолжал все так же дико таращиться на нее, указывая
пальцем на ее ноги. Марина опустила глаза и увидела, как по ним струятся тонкие ручейки
крови. Зажав рот ладонью, она смотрела на них. В какой-то момент она перестала что-либо
понимать, а когда пришла в себя, то увидела над собой незнакомое женское лицо.
Оказалось, она лежит на носилках и едет в машине «скорой помощи». В теле была
необъяснимая тяжесть, Марина была уверена, что не сможет даже пальцем пошевелить,
если захочет.
– Не волнуйтесь, – приятный голос врача заставил ее сердце стучать не так сильно.
– Где Сергей? – едва раскрывая пересохшие губы, спросила Марина.
– Муж? Он остался дома, пока приедет бабушка, чтобы присмотреть за вашей дочкой. А
потом обещал пулей примчаться к вам, – улыбнулась врач. – Правда, мы предупредили его,
что вы в ближайшее время будете спать.
– Спать? Почему спать? Что со мной? – дрожащим голосом снова спросила Марина,
вспоминая красные ручейки на своих ногах.
– Все будет хорошо, – уклоняясь от прямого ответа, произнесла врач. – Вот мы и
приехали.
Она первой вышла из машины, на ходу объясняя что-то шагнувшему ей навстречу
молодому мужчине в белом халате. Марина закрыла глаза, чтобы не видеть, как ее быстро
несут в здание, застывших лиц медперсонала. Они давно привыкли к страданиям. Это часть
их работы – не впускать в свое сердце чужую боль. Марина поняла, что произошла трагедия.
Ей не нужно было ничего объяснять, и вопрос врачу она задала из безысходности.
Она больше никого и ни о чем не спрашивала. Операционная, палата интенсивной
терапии, куда ей передавали записки от Сергея и его родителей… Потом, когда ее перевели
в общую палату, первой, кто ее навестил, была Даша. Она пришла сразу после врачебного
обхода. Марина была уверена, что подруга стояла в коридоре, ожидая, пока врачи выйдут из
палаты.
– Привет, Машка, – наклонившись, Даша поцеловала ее, и осторожно придвинув стул к
кровати, села. Кулек с гостинцами она положила себе на колени и нервно теребила его.
– Привет, – Марина улыбнулась. Ее бледное лицо с темными кругами под глазами не
выражало ничего, кроме неприятия всего мира, всего, что ее окружало, что происходило
вокруг.
– Ты что шалишь? – улыбнулась Даша, отчего в уголках ее глаз образовались
непривычные для Марины лучики морщин.
– Да, юморю по-черному, Дашуня, – махнула рукой Незванова.
Даша открыла кулек и принялась перебирать его содержимое. Это на какое-то время
позволило паузе в разговоре выглядеть естественно. Держа в руке апельсин, Даша
вопросительно посмотрела на подругу.
– Как насчет витаминов? Хочешь, почищу?
– Нет, спасибо.
– Мне сказали, ты вообще есть отказываешься. Это правда?
– Абсолютная, – Марина отвернулась к стене.
– Незванова, куда это годится? – Даша прикоснулась к прохладной руке Марины. – Что
было, то прошло. Ты ведь все сама понимаешь. И вообще, к чему такая панихида? Тебе
сколько лет? Все еще впереди, Маришка.
– Нет, Даш. Впереди ничего не будет, – она повернула лицо, и Даша увидела, что по
нему бегут слезы. Это были беззвучные слезы, без сотрясания плеч, причитаний. Два
ручейка отчаяния, которое словно заморозило все в потухших глазах Марины. Осторожно
высвободив руку, она вытерла щеки и прищелкнула языком: – Шинита ля комедия, как
говорится.
– Ты о чем? Осложнения? Так врач мне сказал, что все прошло нормально, без
эксцессов.
– Осложнения в другом, – Марина замолчала, прижав ладонь к губам. Она закрыла
глаза и ритмично качала головой из стороны в сторону, как заведенная.
– Да что стряслось? – Даша наклонилась пониже и шепотом добавила: – Если не хочешь
говорить, то не нужно. Я понимаю. Тебе тяжело, очень тяжело. Вернее, понять это
невозможно. Я хочу сказать, что сочувствую тебе от всего сердца.
– Не стою я таких слов, подружка, – тихо ответила Марина. – Дрянь я последняя, тварь
безголовая. Эгоистка и враль.
– Мариш, ты что в самом деле?! – Даша отпрянула и удивленно уставилась на ее
раскрасневшееся лицо.
– Никому не говорила, тебе – первой. Все равно теперь всплывет правда. Есть у нее
свойство такое подлое, – Марина грустно улыбнулась. Даша не перебивала ее, внимательно
вслушиваясь в тихий, срывающийся от волнения голос. – Так вот, у нас с Незвановым не
может быть детей. По крайней мере, на сегодняшний день это проблема, может быть, и
разрешимая, но непростая.
– Что ты такое говоришь? – Даша почувствовала, как кровь пульсирует в голове,
сопровождая каждый удар словами Симы, произнесенными давно: «Знаешь, кого Лидочка
мне напоминает?.. Юру Мирного…»
– Я знаю, что говорю, Даша. Знаю, ты никогда не предавала меня, хранила все мои
секреты и душевные излияния. Только и тебе, подружка, я не смогла сказать всей правды.
Столько молчала, а сейчас скажу, потому что не знаю, чем все закончится. И поделиться с
близким человеком нужно. Короче, Лидочка не Сережина дочка. Это ребенок Мирного, –
Марина произнесла это скороговоркой, как будто боялась, что не успеет договорить. – Тени
прошлого наступают на горло, душат. Ты ведь не забыла те наши зимние каникулы и мой
романчик с Юрой?
– Помню, – отведя глаза, ответила Даша.
– Симка как в воду смотрела, когда на крестинах выдала мне о ее рыжих волосиках,
голубых глазках! До родов я сама не была ни в чем уверена, а для себя решила, что лучше
Незванова мужа мне не найти.
– Ты выходила за него, зная, что беременна?
– Да. Я от всех это скрывала и от него поначалу тоже. Одно я знала наверняка, что
экспериментировать больше не буду. Мне нужен был ребенок. Мало я, что ли, в своей жизни
глупостей натворила. Я хотела хорошего отца для своего ребенка, понимаешь?
– А Сергей никогда ни о чем не спрашивал? Его ничего не смущало? – вопросом на
вопрос ответила Даша.
– Нет, – горько усмехнулась Марина и стукнула кулаком по кровати. – Он же у меня
идеалист. И любовь у него. Так никто любить не умеет. Он любит и живет этим, каждый шаг
подчиняя этому чувству. Ему нужна только я – без прошлого, без вопросов, сейчас и
навсегда. Наверное, сегодня все изменится. Он даже не знает, что его тесть – мой отчим.
Сергей в курсе, что у меня отвратительные отношения с матерью и прекрасные с отцом.
Столярова он считает моим родным отцом, понимаешь? Думает, что Лидочка на деда
похожа. Поэтому Сережа ничего не подозревает, и мне подумать страшно, как он
отреагирует на то, что я ему скажу.
– Да, закрутилось, завертелось.
– У нас с ним резус-конфликт. Чтобы выносить ребенка, я должна пролежать, как
живая мумия, все девять месяцев, постоянно делать уколы, принимать соответствующие
препараты, и вообще неизвестно, какой ребенок при этом родится. А какой он может быть,
если еще в утробе будет напичкан лекарствами, без кислорода, без нормальных эмоций?
Бред какой-то получается.
– Я знаю случаи, когда женщины и двоих вынашивали в такой ситуации, – неуверенно
начала Даша.
– Ты мне еще про Софи Лорен и Карло Понти расскажи, – огрызнулась Марина. –
Сравнила, едрена мать!.. Дело ведь в том, что теперь Сергей узнает, что Лидочка не его
дочь. Что мне делать? Вот придет Незванов сегодня меня проведывать и выдаст ему врач все
по полной программе. Или мне придется – к кому первому попадет Сереженька. И тогда
пойдет свистопляска!
– А он раньше кровь не сдавал, во время твоей первой беременности?
– Кажется, нет. Я-то давно знаю, что у Лидочки группа крови не моя и не его. Только
молчала я. Это на Западе перед свадьбой продвинутые парочки обследование проходят, а
нам как-то.
– Рано или поздно могла сложиться ситуация, когда обман бы раскрылся, – сказала
Даша.
– Господи! – Марина с хлопком прижала ладони к лицу, словно отхлестала себя. – Этот
кошмар не давал мне покоя, сделал мою жизнь невыносимой. Я даже сон потеряла. Такое,
бывало, привидится, что вскакиваешь, как в аду побывала! Знаешь, может, это и к лучшему,
что все так получилось. Лучше раньше. Я сожрала себя давно за то, что обманывала его
столько времени. Он достоин лучшего. Зачем ему такая дрянь, как я, с нагулянным
ребенком.
Даша вздохнула и отвернулась. Она искала слова, чтобы поддержать подругу, но они не
шли на ум. Вместо этого она пыталась представить отчаяние Незванова, когда откроется
правда. Она так и видела его потемневшие серые глаза, дрожащие от негодования и
волнения губы, его русые волосы, которые он начнет нервно приглаживать. Марина для него
весь мир, дочка – солнце, ради которого он готов без устали работать, а вечером бежать
домой. Он всегда спешил туда, где его ждали две его любимые дамы, как он любил говорить,
два его солнышка – цыганское и рыжее. Незванов считал себя счастливым, свою жизнь –
удавшейся. И стремительный карьерный рост связывал с тем, что рядом с ним был его
талисман – жена. Он даже смотреть на Маринку без восхищения не мог. Любил просто
держать ее за руку, поглаживая тонкие пальцы. Сначала казалось, что Марина принимает
бесконечные знаки внимания с видом усталой обреченности, а потом и в ее глазах
засверкали искорки – достучался Незванов, растопил лед. Сколько раз Даша с белой
завистью наблюдала за ними, автоматически сравнивая увиденное с тем, что происходит
между ней и Дубровиным. Сравнение было не в их пользу. Из их отношений как-то быстро
улетучилась романтика, теплота сменилась напряженностью, боязнью очередного скандала,
а потом – ожиданием примирения. Это было серо и скучно в сравнении в тем, что
происходило в семье Незвановых. Даже Сима, наблюдательная и острая на язычок, уезжая,
шепнула Марине: «Ты из нас троих самая счастливая – у тебя все по-настоящему!» Когда
поезд тронулся, Даша поинтересовалась:
– Что за секреты перед отъездом? Ценный совет на прощание?
– Нет, представляешь, она сказала, что у меня все по-настоящему. Только у меня! –
Марина не могла не сказать Даше об этом. Было видно, что ее прямо-таки распирает от
гордости.
– Она знает, что говорит, – усмехнулась Даша. Она поняла, что от Симы ей не удалось
скрыть нарастающие проблемы с Дубровиным. Маришка светилась от счастья, а о том, что
происходило между Симой и Олегом можно было только догадываться. Иногда Даше
казалось, что они сосуществуют вместе, подчиняясь некой договоренности. Их
взаимоотношения были подчеркнуто вежливы, чуть более прохладны, чем это положено
искренно влюбленным. Так что, наверное, Сима сделала единственно правильный вывод: в
их троице Маринкин брак казался самым удачным.
– Ты о чем задумалась? – Марина теребила ее за рукав.
Даша тогда словно очнулась и рассеянно посмотрела по сторонам: Дубровин
неподалеку курил, увлеченно разговаривая с Незвановым. Она была уверена, что Стас
говорит о том, что уехать – проще всего, а вот остаться здесь и жить по-царски дано не всем.
Конечно, в эту избранную элиту он включал себя. Дашу передернуло. Последнее время у
Дубровина появилась ужасная привычка расхваливать собственные достижения – обычное
хвастовство. Это раздражало Дашу не меньше, чем его упрямый и несговорчивый характер.
– Ты что стоишь как завороженная? – не унималась Незванова.
– Да так, грустно стало. Была неразлучная троица, теперь все будет по-другому, – Даша
намеренно заговорила об этом, а не о том, что у нее действительно было на уме. Не могла
она рассказать о том, что у нее пусто на душе, пусто и гадко. Не смогла, как Сима,
откровенно признаться Маринке, что завидует ее союзу с Незвановым. Даже не завидует, а
восхищается. И почему она тогда ничего ей не сказала? Это не похоже на искренность,
которая всегда была основой их дружбы. Ей бы тоже порадоваться за подругу. Ведь было
очевидно, что они единственная пара, сумевшая сохранить непосредственность. Они не
тяготились обществом друг друга. Незвановы со стороны до сих пор выглядели
молодоженами – в их отношениях не пробилось то, что с годами превращается в рутинную
привычку, обязанность. Все это, может, и было, но настолько разбавленное чувством
привязанности и любви, что оказывалось где-то на втором плане. Марина со всем ее
скептицизмом словно заново родилась рядом с Сергеем. Они оба стали друг для друга тем
счастливым билетом, который судьба осторожно и ненавязчиво предлагает своим
избранникам, наблюдая за их решением. Незвановы не упустили своего шанса, но кажется,
сейчас все их благополучие висело на волоске. Бледная как мел Марина умоляюще смотрела
на Дашу. Она ждала от нее спасительных слов.
– Не знаю, что и сказать тебе, Машка, – тихо начала Дубровина, поправляя сползающий
с плеч белый халат. – Теперь все зависит от Сергея.
– Ты права, – Марина всхлипнула и по-детски заплакала, уткнувшись в подушку. Она
свернулась клубочком и стала похожа на маленькую девочку, которая боится рассказать
правду о своем некрасивом поступке. Она страшится наказания и не находит утешения в
слезах. А они все бегут, и это спасение, потому что в такие минуты хотя бы говорить ничего
не нужно.
– Что за сырость? Привет всем.
Голос Незванова раздался неожиданно. Даша вскочила, чувствуя, как лицо ее краснеет.
Она знала, что всегда выглядит ужасно с этими красными пятнами, разбросанными по
щекам, шее. Но Сергей приветливо смотрел то на нее, то на вытирающую глаза Марину.
Судя по всему, он не разговаривал с врачом.
– Привет, Сережа, – Даша протянула руку, продолжая сжимать в другой шелестящий
кулек.
– Как дела, Дашуня? – он участливо посмотрел на нее. Казалось, его сейчас больше
беспокоит ее состояние, нежели Маринкино. Он всегда все делал от души.
– Нормально, – поглядывая на Марину, улыбнулась Даша. Она знала, что у нее дрожат
уголки рта и это тоже выдает волнение.
– Ты что вскочила? Я помешал?
– Нет, что ты. Я уже собиралась идти, – солгала Даша. Наконец она положила кулек на
тумбочку и сказала Марине: – Я зайду завтра во второй половине дня.
– Спасибо, Даш, – Марина протянула руку и почувствовала, как горячая ладонь приняла
ее ледяные пальцы. Потом Дубровина наклонилась и поцеловала ее в соленую щеку. –
Спасибо, Дашенька.
– До завтра.
Дубровина вышла из палаты, стараясь не стучать каблуками своих зимних сапог. Она
бросила быстрый взгляд на занявшего ее место Сергея и мысленно попросила Всевышнего
послать ему понимания, мудрости и всепрощения. Она плотно прикрыла за собой дверь и на
мгновение застыла, не решаясь бросить дверную ручку. Дубровина пожелала подруге удачи,
нужных слов, уверенности и готовности принять любое решение Сергея.
– Господи, помоги им, – Даша даже перекрестилась быстро и неловко, словно стыдясь
внезапного прилива набожности. Она спустилась по ступенькам, в вестибюле подождала,
пока гардеробщица выдала ей одежду. На улице съежилась от холода, контрастировавшего с
хорошо протопленной больницей. Атмосфера таких заведений всегда действовала на Дашу
угнетающе. Она сама начинала чувствовать себя больной. И оказавшись за пределами
больничного двора, глубоко, с удовольствием вдохнула морозный воздух. Он обжег и словно
придал бодрости, в какой-то мере снял нервное напряжение.
Даша любила снег. Сейчас он срывался, покрывая землю, асфальт воздушной периной,
серебрившейся под солнечными лучами. А они то робко появлялись, то снова исчезали за
тяжелым серым занавесом из рваных туч. Первые дни зимы не оставили осени шансов –
новая хозяйка надолго принимала бескрайние просторы в свои владения и сразу заявляла о
своем нелегком характере. Она призывала дружить с ней, одеваясь потеплее, не играя и не
ожидая скорого возвращения теплых дней. Мороз расписывал окна, наряжал голые ветви
деревьев в полупрозрачные белые одежды. И каждый новый день приближал самый светлый
праздник – встречу Нового года. Даша любила его даже больше, чем собственный день
рождения. Правда, пока приближение праздника никак не улучшило ее скверное
настроение. Везде был разлад, полный хаос, безрадостные перспективы. Судьба явно решила
повернуться к «трем мушкетерам» спиной. Даже последнее письмо Симы показалось Даше
лишенным ее обычного оптимизма, своеобразного юмора. Об Олеге – вскользь, о работе –
без энтузиазма. Добрая половина письма состояла из вопросов и просьб не тянуть с ответом.
Между строк читалась тоска, желание на время снова оказаться в ***торске и вернуться в те
славные времена, когда после занятий они проводили время в пиццерии, обсуждая извечную
Маринкину лень, ее, Симкину, тягу к знаниям и Дашину чувствительность и недовольство
жизнью. В прокуренной, шумной атмосфере им было так уютно. Все проблемы были
временными, решаемыми, и даже говорилось о них вскользь, потому что впереди была
долгая жизнь, казавшаяся прекрасной.
Сейчас все выглядело иначе, Даша шла по хрустящему снегу, чувствуя сильное желание
закурить. Последнее время она выкуривала почти пачку в день, несмотря на то, что это не
решало проблемы, и мама заволновалась, говоря, что Даша не смеет так обращаться со
своим здоровьем. Ирина Леонидовна ни разу не видела дочь с сигаретой в руках, но запах,
исходивший от Дашиной одежды, волос, сказал ей обо всем.
– Не для того я тебя, милая, рожала, чтобы ты курила до одури! – негодовала Ирина
Леонидовна. – Тебе еще самой матерью становиться. Ты забыла об этом?
Даша ни о чем не забыла. Она только думала о том, что все в мире несправедливо. Не
заслужила ни она, ни Маришка с Симкой того, чтобы, подходя к рубежу в четверть века,
вдруг с неистовой силой желать вернуть прошлое. Нет, нечестно это! Они ведь были
уверены, что им достанется все самой высокой пробы! И почему же все так гадко сейчас, в
этом чертовом настоящем? В прошлое путь закрыт, а о будущем и думать страшно. Даша
покачала головой. Она остановилась и, прежде чем поймать такси, поняла, что не знает,
какой адрес называть водителю. Мама была на работе, возвращаться в пустую квартиру не
хотелось. Ехать за город – бред, она не была там почти две недели и словно отвыкла от
созданного Дубровиным для нее великолепия. Ей было спокойнее в обычной многоэтажке,
где жили сотни людей со своими проблемами, невзгодами и маленькими радостями. Здесь
кипела жизнь, а в том прекрасном особняке с камином, большими окнами, мраморными
плитами, где каждый шаг отдавался эхом, жизни не было. Она незаметно ушла оттуда –
задолго до ее решения пожить какое-то время у мамы.
Так и не придумав, куда ехать, Даша опустила руку и машинально продолжила свой
путь. Она шла, стараясь освободиться от мыслей о своей затянувшейся размолвке с
Дубровиным, о том, что рассказала ей Маша и о чем недоговаривала Сима. Слишком много
разрушительного было в этих мыслях, и Даша чувствовала, что хоть ненадолго должна
отключиться от реальности. Вслушиваясь в похрустывание снега под ногами, она
разглядывала новые вывески магазинов, их роскошные витрины, товар, рекламируемый на
широких, массивных щитах. И в какой-то момент ее сознание снова включилось. Это
произошло неожиданно, словно разряд молнии прошел по всему телу и помог Даше ощутить
прилив сил. Она встрепенулась и оглянулась на последнюю вывеску, попавшуюся ей на
глаза.
Вернувшись на несколько шагов, Даша остановилась перед двухэтажным зданием,
облицованным на современный манер. С новыми окнами, красноватой черепицей оно
бросалось в глаза. Тротуарная плитка вдоль здания отличалась от разбитого асфальта – она
была фигурная, аккуратно выложенная одна к другой. Небольшие газоны тянулись вдоль
длинной стены дома. Наверняка летом на них пестрела ярко-зеленая аккуратно
подстриженная трава или цветы, высаженные опытным садовником. Высокое крыльцо с
перилами, выложенное квадратными плитками, заканчивалось массивной дверью, на
которой красовалась строго, но в то же время броско написанная вывеска: «Юридическая
консультация Тропинина». Даша сделала еще несколько шагов к притягивающей ее
внимание надписи. Взявшись за перила, она в задумчивости оперлась на них. На какой-то
период отключилась от городской суеты, шума дороги, всего, что происходило вокруг. Так
она простояла до того момента, пока не открылась дверь. Даша выпрямилась, поправила
капюшон дубленки. По ступенькам спустился представительный мужчина лет пятидесяти.
Он едва остановился у обочины, как к нему подъехал роскошный автомобиль. Водитель
вышел и предупредительно открыл перед ним дверцу. Потом бросил неодобрительный
взгляд на Дашу, пристально наблюдавшую за ними, и быстро занял свое место. Машина
мягко тронулась с места, а Даша все смотрела ей вслед, пытаясь представить, какие
проблемы привели этого внешне респектабельного мужчину к нотариусу, адвокату. Она
принялась выдумывать историю, которая требовала вмешательства тех, кто с законом на
«ты». В конце концов, она решила, что причин может быть масса, но ведь на самом деле ее
заинтересовало не это, а фамилия на вывеске, напомнившая ей события многолетней
давности: свадьбу Симы и Олега, на которой она и Артем Тропинин были свидетелями.
Именно Пырьевы познакомили их. Сима, конечно, надеялась, что Артем произведет на
Дашу впечатление, а у них так ничего и не сложилось. Даша поежилась, потерла
замерзающий от мороза нос. Хотя почему она решила, что это именно тот Тропинин?
Откуда эта уверенность?
Он пытался ухаживать за ней: дарил цветы, звонил, приглашал на свидания.
Инициатива полностью принадлежала ему, потому что в то время Даша мечтала только об
одном мужчине – Дубровине. И как Артем ни старался, Даша не оценила его по
достоинству. Она не говорила ничего обнадеживающего, принимая знаки его внимания и
тяготясь ими. Она прекрасно видела, что парень влюблен, но ничего не могла с собой
поделать. Ее раздражало всеобщее желание увидеть, как их знакомство перерастет в сильное
чувство. Даша даже не пыталась вслушиваться в строй голосов, пытающихся наставить ее на
путь истинный. Даже мама заочно приветствовала Дашино знакомство с Артемом, а Сима с
Мариной наперебой убеждали ее, что такие, как Тропинин, встречаются с вероятностью
один на миллион. Настойчивые требования быть благоразумной привели к обратному
результату.
Романа не получилось. Даше почему-то стало неловко: она вдруг представила, как
больно и горько было этому зеленоглазому парню, когда она дерзила ему без причины. Он
долго напоминал о себе, а потом перестал звонить, назначать свидания, подстраивать
«случайные» встречи. Наверное, устал от нее. Любой бы не выдержал.
Даша не поняла, как одолела ступеньки и очутилась перед дверью. Она быстро сняла
капюшон, встряхнула волосами, которые рассыпались волнами по плечам, скользнули по
спине. Даша улыбнулась и резко открыла дверь. Она не знала зачем, потому что с первой
минуты, как только увидела вывеску, была уверена – это тот Тропинин.
Олег Пырьев не ошибался, когда говорил, что у Артема впереди светлое будущее. Они
дружили с детского сада, и еще с тех пор Тропинина все считали не иначе как одаренным,
неординарным ребенком. Пырьев был горд тем, что имел полное право называться его
другом. Рядом с Артемом он сам подтягивался. И хотя круг их интересов не во всем
совпадал, особых споров между ними не наблюдалось. Они сумели сохранить дружеские
отношения, отсчитывавшие уже не первый десяток лет. И, когда понадобился свидетель в
такой важный жизненный момент, как собственная свадьба, Олег, не задумываясь,
остановил выбор на Тропинине. Это был еще один способ прибавить поводов для встреч,
которых с возрастом становится все меньше. Взрослая жизнь заставляет существовать по
новым правилам и оставляет все меньше времени на то, без чего, казалось раньше, все
теряет смысл – на общение с друзьями. Конечно, Артем с удовольствием принял
предложение Олега, которого он всегда считал самым близким товарищем.
Именно тогда Артем и познакомился с Дашей. Встреча с ней перевернула всю его
жизнь. Это было действительно так, потому что безответное чувство, которое он испытал,
совершенно изменило его. Он надеялся, что со временем сможет расположить к себе эту
загадочную голубоглазую девушку, которая казалась ему верхом совершенства. Артем давно
не встречал такой приятной собеседницы, что было для него крайне важным
обстоятельством. Его немногочисленные романы чаще начинались по инициативе девушек,
но каждый раз длились недолго. Артему было скучно в их обществе. Он ждал встречи с
родственной душой и, когда познакомился с Дашей, с первых минут общения понял – это
она. Но Даша держала его на расстоянии и лишь изредка соглашалась на свидания. Она была
вежлива, холодна, казалось, она физически находилась рядом, но мысли ее витали где-то
очень далеко. При этом она умудрялась поддерживать беседу и делать вид, что находит
интересным общение с Артемом. Но его нельзя было обмануть. Он видел, что это – игра,
которая может закончиться в любую минуту и не по его инициативе. Так и случилось.
Наступил момент, когда Даша без объяснений исчезла из его жизни. Сначала она
отказывалась от свиданий, не называя причины, а потом дала понять, что для него лучше
больше не искать с ней встреч.
Он так страдал, что надолго отказался от попыток завязать другие знакомства. Его
мать, Алла Васильевна, видела, что с ее мальчиком творится неладное. Она не решалась
задавать вопросы, но однажды не выдержала и получила исчерпывающий ответ. Как же ей
стало обидно за сына! Она заочно возненавидела эту гордячку, позволившую себе водить его
за нос и так жестоко оттолкнуть. Какие только слова она не подбирала, чтобы помочь сыну
успокоиться и забыть Дашу. Он ничего не слышал, находясь в вакууме, который возник
вокруг него с уходом Даши из его жизни. Он даже не стал, следуя совету Олега, начинать
новые отношения. Друг исходил из общепринятого «клин клином вышибают», но
Тропинину никто не был нужен. Артем замкнулся, сказав себе, что единственное, на что он
способен, – это строить карьеру, а когда-нибудь, лет через …надцать, у него, может быть,
появится то, что называют личной жизнью. И он погрузился в учебу с еще большим рвением.
В институте его всегда считали высокомерным умником, завидовали его способностям,
памяти, развитой логике и юмору. Природа щедро вознаградила Артема, решив все же
лишить его самого желанного – любви. Кое-кто злословил о его нетрадиционной
ориентации – слишком явно Тропинин выказывал равнодушие к очаровательному полу. Его
воспринимали как рассудительного, целеустремленного юношу, который, без сомнения, был
украшением любой компании. При этом для окружающих он был существом бесстрастным,
если не сказать бесполым, не знающим, что такое зов сердца. Этакий красивый, бездушный
манекен, способный поддержать любой разговор.
Тропинин не обращал внимания на сплетни. Он посмеивался над ними и считал выше
своего достоинства отвечать на шпильки недоброжелателей. Он успешно окончил
юридический *торский институт. Артем всегда был в числе самых перспективных
студентов, но, несмотря на это, найти хорошую работу оказалось задачей непростой. Не без
родительской помощи Артем получил место в нотариальной конторе ***торска. Проработав
там три года, он задумал открыть собственное дело. Тропинин совершенно правильно
решил, что, работая на дядю, больших денег не заработаешь и особых успехов не добьешься.
Чувство коллективизма у него было развито слабо. Тех, кто руководил им, он воспринимал
крайне негативно, не выносил их халатного отношения к делу. Он выкладывался на работе, а
вокруг замечал безответственное отношение к ней. При этом всех все устраивало. Артем
понял, что с такой практикой, морально убивающей его с каждым днем, он забудет все, чему
долго и упорно учился в институте. Нужно все коренным образом менять! Благо наступило
время, когда мало-мальски инициативный, неленивый, при наличии определенных средств
и амбиций предприниматель мог создать свой бизнес. И Артем Тарасович попробовал.
Алла Васильевна и Тарас Викторович всегда знали, что их единственный сын ставит
перед собой сверхсложные задачи. Родители с детства воспитывали в нем
целеустремленность. Артем запомнил уроки, преподанные в детстве, навсегда и с
некоторых пор решил, что его жизненная задача – процветающий бизнес, обеспеченная
жизнь, позволяющая ему удовлетворять собственные желания. Его планы родители
восприняли с пониманием. Тарас Викторович одобрил их, а Алла Васильевна не без грусти
осознала, что ее мальчик все еще в плену давней безответной любви и пытается найти
утешение в работе, карьере.
– Дерзай, – коротко сказал отец. – На финансовую поддержку можешь рассчитывать.
– Спасибо, па.
– Надеюсь, скоро у нас с мамой будет еще один повод гордиться тобой. Наша фамилия
должна звучать, понимаешь, сынок, звучать!
Артем, как всегда, оправдывал надежды родителей. Он вообще рос мальчиком, не
доставлявшим им особых хлопот. У него не было трудного возраста, периода противоречий,
противопоставления себя всему миру. Алла Васильевна слушала страшные истории о
конфликтах с детьми у ее друзей и знакомых и боялась рассказывать о том, что в их семье не
происходит ничего подобного. Ни в школе, ни в институте она не знала хлопот, слыша в
адрес Артема только похвалы. Иногда ей казалось, что такого не бывает, что судьба не
может быть такой благосклонной. Она обязательно отыграется, подставив ножку в
совершенно неожиданный момент, выбив почву из-под ног. Поэтому, вместо того чтобы
радоваться и гордиться сыном и его успехами, Алла Васильевна с некоторых пор жила
ожиданием чего-то плохого, разрушительного, после чего будет невероятно трудно
оправиться.
Артему недавно исполнилось двадцать восемь. Возраст, по мужским меркам, –
переходный. В этот период часто приходит сознание того, что юность уже позади, время
юношеских компаний давно прошло и пора серьезно задуматься над тем, чтобы создать
семью. Алла Васильевна устала деликатно намекать сыну, что была бы счастлива
познакомиться с его избранницей. Во время последнего разговора Артем отшутился:
– Из той доброй дюжины кандидаток, которые попадались мне за последние двадцать
восемь лет, я не вижу ни одной достойной.
– Ну ведь с кем-то ты встречаешься? Только не обманывай.
– Встречаюсь, – устало кивнул Артем. – Мамочка, я всегда знаю, что ты осведомлена
больше, чем пытаешься показать. Встречаюсь.
– Так познакомь меня с ней. Сделай подарок к наступающему Новому году.
– Во-первых, до Нового года еще далеко, декабрь только начался, а во-вторых, она тебе
не понравится.
– Но ведь тебе нравится, значит, и я постараюсь присмотреться. Ты же знаешь, я
мировая мама и соглашусь с твоим выбором.
– Нет, пока я тебя ни с кем знакомить не собираюсь, – тоном, не терпящим возражений,
ответил Артем. – И не так уж она мне и нравится, если честно.
– Тогда зачем ты с ней встречаешься?
– Мамочка, – Артем обнял маму, целуя ее в макушку. Она подняла на него зеленые
глаза и покачала головой. – Нам ведь нужен алмаз, правда? Подделок много, но нам нужен
только настоящий, а его найти трудно. Это почти невозможно. Да и я у тебя – твердый
орешек, не всем по зубам.
Алла Васильевна видела, как сын пришел в замешательство, словно не мог разобраться
в какой-то неразрешимой задаче. Его лицо выражало напряжение и плохо скрываемое
отчаяние. В такие минуты Алла Васильевна давала себе обещание больше не бередить его
незаживающую рану.
У Тропининых была традиция – после рабочей недели в пятницу вечером собираться в
столовой за непременной чашкой ароматного чая. Эта церемония была возведена в ранг
священнодействия. Алла Васильевна готовила самовар. И хотя он был электрический, но, по
ее мнению, создавал особую атмосферу за столом. Доставались красивые чашки, варенья,
что-нибудь из выпечки, а она у хозяйки всегда получалась и была одним из ее «ноу-хау».
Алла Васильевна зажигала свечи с ароматом апельсина, который так любили все члены
семьи, и начиналась неспешная беседа. В такие минуты время словно сбавляло обороты,
давая возможность собравшимся насладиться общением друг с другом. Когда во время
традиционного вечернего чаепития по каким-либо причинам отсутствовал Артем, речь шла
о нем, о его успехах, напряженном графике, о том, что у него практически не остается
времени для личной жизни.
– Представь себе, Тарас, он до сих пор не забыл ту девушку, с которой познакомился на
свадьбе Пырьева, – вскоре после разговора с Артемом сказала она мужу за чаем.
– С чего ты взяла?
– У него ни с кем не было серьезных отношений вот уже больше четырех лет. Она не
выходит у него из головы. Артем даже провожать Олега на вокзал не поехал, потому что
знал – она будет там. Это какой-то кошмар, – с дрожью в голосе заключила Алла
Васильевна.
– Не утрируй, Аллочка. Хотя. Кажется, он решил проститься с Пырьевыми, заскочив к
ним домой накануне отъезда? Да, да, припоминаю. Мне тогда это показалось очень
странным, но Артем сказал, что у него скопилось много работы, и он не сможет выбрать
другого времени, – поставив чашку с чаем на маленький столик, медленно произнес Тарас
Викторович. – Потвоему, он не поехал на вокзал по другой причине?
– Конечно, я уверена, он не захотел встречаться там с Дашей. Она давно вышла замуж и
живет себе, даже не предполагая, как повлияла на будущее моего сына. Мерзавка!
– Ну зачем ты так? – Тарас Викторович укоризненно посмотрел на жену. – Ты не
знаешь, почему так случилось. И вообще, дорогуша, это для тебя Артем – идеальный выбор,
а у девушки были свои взгляды на жизнь.
– Защищаешь ее? А впрочем… Сердцу не прикажешь, здесь ты прав. Мне просто очень
обидно за Артемку. Знаешь, мне рассказали, что сейчас он встречается с какой-то замужней
женщиной, которая на много лет старше его, – грустно сказала Алла Васильевна.
– Ну, он, в конце концов, мужчина.
– Наверняка у нее есть дети, – вздохнула Тропинина. – Не хватало еще воспитывать
чужих отпрысков.
– Алла, мы сегодня говорим не о том, о чем нужно, ты не находишь? – наливая еще
заварки в чашку, заметил Тарас Викторович. Как человек науки, он высказывался обычно
четко и кратко. – Меня, например, больше волнует другой аспект.
– Интересно, какой?
– Скажу банальную, но очень емкую фразу. Чтобы он, наконец, нашел свою вторую
половину. Только его, понимаешь? Вот я в свое время увидел тебя и понял, что ты – та
самая, – улыбнулся Тарас Викторович. – Важно, чтобы и Артем получил именно такую
подругу жизни.
Алла Васильевна долила заварки, чуть не перелив через край, потому что мысли ее
витали далеко от стола. Она вспомнила давний разговор с сыном, когда он, совершенно
отчаявшись завоевать Дашу, грустно сказал: «Если бы ты только видела ее глаза. Даша
первая и настоящая. Она так нужна мне!» Артему не повезло. Первое сильное чувство
оказалось безответным. В его жизни не было Даши, она не пожелала занять достойное
место рядом с ним. А у него никак не получалось увидеть в другой то, что так поразило его в
Даше. Да он и не пытается. Он страдает, и именно отсюда это рвение в работе.
– Ты что, Аллочка? – Тарас Викторович уже в который раз обращался к жене, а она не
отвечала. Ее глаза задумчиво смотрели куда-то поверх его головы, а рука все еще
размешивала сахар в чашке. – Аллочка, очнись.
– Да? Извини, – выдохнула она и виновато улыбнулась.
– Ты не изводи себя. Артем обязательно встретит ту, которая нужна ему.
– Ты так уверенно говоришь, мне бы твое спокойствие. Знаешь, с тех пор, как я вышла
на пенсию, все мои мысли только о его будущем. Не то чтобы я раньше не думала об этом,
но сейчас – это просто не дает мне покоя. Меня больше ничего не волнует. Я смотрю на
него, и мне страшно. Вдруг он останется один?
– Ты то чужих детей боишься воспитывать, то одиночество сыну пророчишь, – Тарас
Васильевич недовольно заерзал на стуле. – Перестань. Наш сын стал на ноги. Именно теперь
он, как настоящий мужчина, серьезно подойдет к вопросу о семье, детях. Он созревает для
этого, понимаешь? Кто-то еще в институте женится, бездумно возлагает на себя заботы, а
потом не выдерживает ответственности. Наш сын не такой. Почему я должен каждый раз
тебя успокаивать? Оставь глупости, хорошо?
– Хорошо.
– Обещай не трогать его и не нервничать, – твердо произнес Тропинин-старший.
– Обещаю.
– Смотри, мы договорились.
Остаток вечера Алла Васильевна честно пыталась перейти на другие темы. Она
внимательно слушала рассказ мужа о том, как его аспиранты разучились работать, как
раньше в институте строго относились к каждому проявлению халатности, а сейчас на все
приходится закрывать глаза. Он говорил, а Тропинина никак не могла понять, откуда у него
столько энергии. Тарас Викторович мог часами рассказывать о своей работе, искренне
думая, что его собеседнице так же интересны все подробности, как и ему. Он не замечал,
что она давно автоматически поддакивает, лишь время от времени вставляя короткие
восклицания – видимость поддержания диалога. Все мысли ее были об Артеме. Стрелки
часов приближались к одиннадцати, а его все не было. И хотя он предупредил, что вернется
поздно, Алла Васильевна переживала. Она всегда волновалась до той самой минуты, пока за
Артемом тихонько не закрывалась входная дверь. Тогда можно было выключать бра над
кроватью и спокойно закрывать глаза.
– Да ты не слушаешь меня, – с мягким укором сказал Тарас Викторович. – Заболтал я
тебя.
– Нет, нет. Я с удовольствием слушаю. Ты всегда так красочно все описываешь, –
поспешила заметить Алла Васильевна.
– И все-таки на сегодня достаточно. Давай я помогу тебе убрать со стола. Уже поздно.
– Не беспокойся, я сама. Иди ложись.
– У меня завтра первая пара в университете, – словно оправдывался Тропинин. – И
несколько зачетов. Но я тебя не оставлю в одиночестве бороться с посудой.
Оба принялись энергично убирать со стола. Алла Васильевна выключила висящий
низко над столом абажур и зашла на кухню. Быстро вымыла посуду. Только сейчас она
почувствовала, что действительно хочется поскорее оказаться в кровати, но сна не будет,
пока она не услышит, как вернулся Артем.
Она вошла в спальню и усмехнулась: муж упорно боролся со сном, пытаясь прочитать
новости в свежей газете. Увидев жену, он принялся еще серьезнее всматриваться в
напечатанное, но очень скоро понял, что засыпает и бороться с наступающим сном больше
нет сил.
– Будешь бодрствовать, пока не явится светило юридической мысли? – добродушно
съязвил Тропинин и, увидев обиженный взгляд жены, повернулся и поцеловал ее. – Ну
пошутил я. Ты же знаешь, что я все понимаю.
– Один ребенок – это ужасно, – со вздохом произнесла Алла Васильевна, подтягивая
одеяло повыше. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение. – Это одни нервы.
– Можно подумать, что за троих ты бы волновалась меньше, – газета зашуршала у него в
руках.
– Может быть, и больше, но я чувствовала бы себя более уверенной, что ли.
– Не вижу логики.
– Зачем во всем искать логику? Я тебе о чувствах говорю. В этой области логика нужна
не всегда.
– Да-а? – удивленно протянул Тарас Викторович и посмотрел на жену поверх очков. –
Ты меняешь точку зрения. К чему бы это?
– Наверное, старею.
– Что ты еще придумала?
– Ничего. Мне ведь скоро шестьдесят. Ты представляешь, Тропинин, что через два года
мне стукнет шестьдесят?!
– Аллочка, что на тебя нашло сегодня? – обнимая жену, спросил Тарас Викторович. Он
нежно коснулся волос жены, чуть жестковатых от постоянного окрашивания.
– Когда мне было двадцать, тридцатипятилетние женщины казались мне невероятно
старыми, – тихо продолжала Алла Васильевна. – Я была уверена, что в таком возрасте у них
не может быть никаких желаний. Ну о пятидесятилетних страшно было даже подумать. А
сейчас я уверена, что и на седьмом десятке у меня должна быть нормальная, полноценная
жизнь. Только мне бы хотелось поскорее увидеть внуков, нянчиться с ними, смотреть, как
они взрослеют. Ведь только это и продлевает жизнь. Что скажешь?
– Завтра же поговорю с Артемом, чтобы женился как можно скорее, – Алла Васильевна,
негодуя, попыталась вырваться из объятий мужа. – Да я пошутил. Ты сегодня совсем не в
юморе.
– Я давно не в юморе, Тарас.
– Тогда я не смогу тебе ничем помочь.
– А я не прошу у тебя помощи, просто слушай меня и не говори, что в моих словах мало
здравого смысла, хорошо?
– Договорились, – Тропинин чмокнул жену в щеку. – Все, я отключаюсь. Надеюсь, наше
чадо скоро вернется. Спокойной ночи.
– Доброй ночи, дорогой.
Тарас Викторович уснул моментально.
Алла Васильевна включила телевизор на самую малую громкость и принялась
переключать один за другим каналы кабельного телевидения. Она всматривалась в лица
ведущих ночных программ, не понимая, на кого рассчитаны их жеманность и пустословие.
Порой речь ведущих была полна откровенной пошлости и глупости. Алла Васильевна нашла
музыкальный канал – современная композиция в исполнении извивающихся и невероятно
довольных собой негров тоже не привела ее в восторг. Выключив телевизор, Тропинина
подумала, что Артему пора было бы вернуться. И действительно, ей не пришлось долго
ждать. Вскоре щелкнул замок входной двери. Артем осторожно прошел через длинный
коридор, мимо закрытой двери их спальни в свою комнату. До полуночи оставалось десять
минут – на часах секундная стрелка отсчитывала очередной круг в своем бесконечном
движении. Выключив ночник, Алла Васильевна закрыла глаза. Теперь можно было
спокойно спать. Но она чувствовала, что ей не удается. Ее одолевали мысли о том, что сын
почти постоянно приходит в пятницу поздно, рассчитывая на то, что ему не придется ни с
кем разговаривать. Последнее время он стал очень замкнутым. Обычно откровенный, не
имевший от нее никаких секретов, он перестал делиться с ней тем, что происходит в его
жизни. Он был по-прежнему вежливым, уверенным, подтянутым, но в его глазах застыли
тоска и усталость. Даже улыбка не оживляла их. Алла Васильевна понимала, что с сыном
что-то происходит. Она не знала чем ему помочь. Артем отдалялся, а она по-прежнему
хотела быть ему близкой. Извечная дилемма матерей повзрослевших сыновей. Они
незаметно расширяют вокруг себя пространство, вторжение в которое запрещено даже
близким. Любую мать такое не может радовать. Но Алла Васильевна знала, что не должна
ни на чем настаивать. Она будет ждать момента, когда ее сын, нуждаясь в общении, сам
обратится к ней. Сердце подсказывало, что скоро он обязательно сделает это.
Даша открыла входную дверь, переступила порог и оказалась в небольшой квадратной
прихожей. Опустив глаза, заметила маленький коврик и принялась тщательно вытирать
ноги. Потом решила, что выглядит смешно, стараясь придать обуви первозданную чистоту, и
сделала несколько шагов к дубовой двери напротив. Открыв ее, увидела светлую
продолговатую комнату с большим количеством живых цветов, полки с толстыми папками,
два больших зачехленных дивана, расположенных вдоль стен, – это то, что сразу бросалось в
глаза. Даша быстро осмотрелась. Несколько дверей с табличками указывали имена и
фамилии тех, кто принимал в этих стенах. С порога разобрать написанное было трудно, но
Дубровина и не пыталась это сделать. У окна с поднятыми жалюзи стоял стол с
компьютером, за ним, быстро перебирая пальцами, сидела красивая молодая девушка.
Заметив Дашу, она оставила свое занятие и приветливо ей улыбнулась.
– Доброе утро, – ее голос соответствовал внешности, располагал и вызывал ответное
желание произвести хорошее впечатление.
– Доброе утро, – Даша почувствовала, что волнение мешает ей выглядеть естественно.
Уголки рта ее странным образом подергивались.
– Чем могу помочь? – девушка указала на стул рядом с ее рабочим столом, предлагая
присесть. Но Даша отрицательно покачала головой.
– Скажите, я могу видеть Артема Тарасовича? – Даша спрашивала уверенно, ни минуты
не сомневаясь, что это консультация не какого-то другого Тропинина, а именно Артема.
– Артем Тарасович в отъезде. Он будет послезавтра, в субботу.
– Суббота у вас рабочий день? – пытаясь скрыть огорчение, поинтересовалась
Дубровина.
– Да, – девушка засмеялась. – У нашего шефа вообще нет понятия выходного дня.
– Ну вам-то хоть отдыхать дает?
– Обязательно. Трудовое законодательство не касается только его самого.
– Понятно. Тогда я, пожалуй, пойду. Спасибо и до свидания, – Даша убрала прядь волос
за ухо, повернулась к двери.
– Простите, – девушка окликнула ее и подалась чуть вперед, – может быть, ему чтонибудь передать? Или записать вас на консультацию?
– Передайте, пожалуй, что заходила Даша. Даша Черкасова, – назвав свою девичью
фамилию, Даша вдруг покраснела.
– Я обязательно передам.
– Всего доброго, – Даша поспешила закрыть за собой дверь, а оказавшись на улице,
вздрогнула, не в силах сопротивляться нервному напряжению, сковавшему ее с ног до
головы. Она не могла успокоиться и безрезультатно пыталась найти в карманах дубленки
зажигалку и пачку сигарет. Последнее время она много курила. И хотя прекрасно понимала,
что сигарета не помогает решить проблему, каждый раз в минуту волнения закуривала.
Первая затяжка всегда казалась спасительной и на какой-то миг отвлекала от всего, что
беспокоило. Так случилось и на этот раз: Даша почувствовала вкус табака, и напряжение,
которое сковало ее тело, разжало свои крепкие объятия. Ей стало даже стыдно перед самой
собой, что она вдруг так разволновалась. На первый взгляд для этого не было причины. И на
второй. Даша постепенно пришла в себя и подумала, что ей повезло – Тропинина не
оказалось на месте. Это к лучшему. О чем она, собственно, собиралась с ним говорить? Да и
захочет ли он вообще встречаться с ней? Она столько лет не видела его, немного слышала о
нем от Олега Пырьева. Она была в курсе, что Артем оправдывает надежды близких,
уверенно и быстро наращивает темпы карьерного роста. Она не пыталась интересоваться его
жизнью, разве что Олег сам проявлял инициативу и рассказывал что-нибудь о нем. Даша
безжалостно вычеркнула Артема из памяти, получив того, о ком мечтала так давно и так
горячо – Дубровина. Разве могла она вспоминать о юноше, дарившем ей нелюбимые белые
гвоздики, читавшем стихи и каждый раз пытавшемся произвести на нее впечатление?
Однажды он понял, что должен оставить ее в своем мире, и ушел. Он с болью, а она точно
знала, что с болью и отчаянием, принял это решение. Он прочитал в ее глазах и пришел к
выводу, что он, Артем Тропинин, ей не нужен! Да ей никто не был нужен. Дубровин
заменил ей весь мир. А теперь, когда все принимало совершенно непредвиденный оборот,
Даша поняла, что если из ее жизни уйдет Стас, она остается ни с чем. Окажется в
одиночестве. Впрочем, она в нем пребывает в течение всего своего долгожданного
замужества. Она и Стас на одной чаше весов и весь мир на другой. Дубровин сделал так, что
взаимодополняющие вещи стали взаимоисключающими, и она не смогла это больше
выносить.
Может быть, поэтому она с такой радостью и волнением попыталась сейчас
прикоснуться к своему прошлому. Тому, в котором она любила совсем другого Стаса и в
котором ей никто, кроме него, не был нужен. Она пыталась ненадолго вернуться в те
времена, когда не могла быть объективной к тем, кто пытался достучаться до нее. Но это
был лишь мгновенный импульс. И, докуривая сигарету, Даша уже сожалела о том, что
просила секретаря передать Тропинину о своем визите. Она не хотела, чтобы он увидел ее
такой, какой она была сейчас, – без озорного блеска в глазах, от которого, как говорила
Марина, все вокруг может загореться, как от искры. Она каждый день видела себя в зеркале
и с неизбежностью принимала изменения, происходившие с ее лицом, – горькие складки
залегли в уголках рта и словно накинули паутинку мелких морщин вокруг глаз. Еще совсем
немного, и они залягут глубокими бороздками, и никакие современные средства, так
активно рекламируемые со всех сторон, не помогут избавиться от них. Стоя перед зеркалом,
Даша растягивала пальцами лицо, стараясь придать ему совершенно идиотский вид,
лишенный каких бы то ни было проявлений эмоций. Гладкая кожа и пустые глаза – жуть.
Даша вздрогнула.
На часах было начало одиннадцатого. Она с ужасом поняла, что ей снова нечем
заняться. Маришку она проведала, завтра приедет еще – утро пройдет не зря, но через деньдругой подругу выпишут, и она будет ощущать себя ненужной. Дома у мамы она уже все
перевернула вверх дном, устроив генеральную уборку всех времен и народов. Так что здесь
тоже прокол. Говорить вроде бы тоже больше не о чем: что-то мимолетное о прошедшем
рабочем дне, ответный вопрос о том, как провела она свое время. Ничего не значащие
фразы, за которыми обе стараются скрыть то, что их действительно волнует. Им обеим
нужно понять, к чему ведет затянувшееся возвращение дочери в родной дом. Пока ответа на
этот вопрос нет, потому что внутри у Даши по-прежнему пустота и обида.
К телефону она не подходит принципиально, потому что первые дни его обрывал Стас,
а разговоры обычно заканчивались на повышенных тонах. Он требовал ее возвращения, она
твердо стояла на том, что не может этого сделать.
– Тебе не кажется, что твоя поездка к маме слишком затянулась?
– Нет, не кажется. Я ведь не называла точных сроков, – спокойно ответила Даша, когда
Дубровин в который раз задавал этот вопрос. – Ты можешь оставить меня в покое?
– Я еще считаюсь твоим мужем?
– Разумеется.
– Тогда я не могу выполнить твою идиотскую просьбу!
Это повторялось несколько раз с небольшими вариациями, а потом он перестал
звонить. Сначала Даша вздохнула с облегчением. Она устала от нервозности, которую несли
эти телефонные звонки. Они будто разрушали то, что и так находилось в крайне шатком
состоянии. Но прошло еще несколько дней, и Даша почувствовала себя совершенно паршиво
без этих каждодневных выяснений отношений. Они словно давали ей лишний повод
убедиться в том, что она существует, а не исчезла с лица земли. Только эти звонки и делали
ее реальной, потому что она давно существовала в роли затворницы, для которой главное –
ее мещанский мирок, лишенный проблем. Она перестала понимать, что происходит там, за
стенами ее надежного дома, ставшего добровольной тюрьмой. И теперь, когда главный
надзиратель в лице Дубровина вдруг оставил ее в покое, она запаниковала. Даша больше не
отключала телефон, обманывая себя, что не ждет звонка. На самом деле она
прислушивалась к воцарившейся тишине и думала о том, почему Дубровин не дает о себе
знать, пыталась понять ход его мыслей, предугадать его последующие шаги. Ведь не
успокоился же он действительно? Она нужна ему, она – его наркотик и боль. Наверное, с
некоторых пор больше второе, после всех своих умозаключений Даша была в этом уверена.
Она не оправдала его надежд, оказавшись красоткой, фарфоровой статуэткой далеко не
высшего сорта. Дубровину нужно все лучшее, как и ей самой, – это их роднит и разъединяет
одновременно.
Даша прикурила очередную сигарету, отметив, что руки перестали дрожать и зажигалка
с первой попытки выдала достаточно высокий столбик голубого пламени. Глубоко
затягиваясь, Даша, пожалуй, только сейчас поняла правильность вывода матери, что от
безделья в голову лезут самые разные мысли и додуматься можно до чего угодно. Вот и
сейчас, пытаясь бороться с хаотичным потоком мыслей о неутешительном настоящем и с
ностальгическими воспоминаниями о прошлом, Даша чувствовала, что так и не находит
опоры. Никакого даже самого шаткого равновесия. Она представила себя хрупкой девочкой
на шаре, как на картине Пикассо, – неловкое движение, и можно упасть, больно ударившись.
Она не хочет падать, но и балансировать на шаткой опоре – тоже. На самом деле многое
зависит от нее самой, она же пытается переложить ответственность за происходящее на
других. Она уехала из дома, не видя выхода, пытаясь разорвать сужающийся круг тягостного
общения с мужем. А если бы он сделал это первым: уехал, оставив за собой право назначать
день возвращения или окончательного разрыва? Она была бы в бешенстве – это точно!
Получается, что ее решение бежать – не самое лучшее из того, что можно было придумать в
их ситуации.
Но делать первой шаг к сближению Даша все равно не думала. Ничто не изменилось –
Дубровин оставался при своих взглядах, она – при своих. Возвратиться – означало бы
принять порядок, заведенный Стасом, признать, что она согласна на все, лишь бы быть
рядом с ним. Это было для нее неприемлемо. Это было бы прощание со своей гордостью,
своим «я», а ведь именно этого она так боялась. Если она снова уступит, Дубровин поймет,
что она сломалась. Наверное, единственный выход – серьезный разговор. Их было немало,
но этот должен быть последним, решающим, поставить все точки над i. Нужно сделать так,
чтобы Стас перестал испытывать чувство обреченности и страх потери, чтобы он честно
признался ей в том, что его беспокоит и заставляет контролировать каждый ее шаг. Что она,
по его мнению, делает не так, заставляя его переживать, превращаться из любимого
человека в надсмотрщика. Ведь он не был таким.
Дубровин говорил, что она никогда не заставит его умолять. Ей это нравится! Она тоже
не собирается унижаться, выглядеть слабой и беззащитной. Жизнь никогда не
останавливается, если наступает разлад в отношениях между любящими людьми. Им
кажется, что в этот момент весь мир перестает существовать, им нет до него дела. В душе
только боль и желание поскорее избавиться от нее, заглушить. Но проходит немного
времени, и боль притупляется, с ней уже можно сосуществовать, а значит, уже применяется
не любая анестезия, а только та, которая оставляет нетронутым чувство гордости,
собственного достоинства.
Разобравшись с этим, Даша решила, что в любом случае звонить первой и назначать
встречу не станет. Она подождет, соберет свои нервы в кулак и подождет. Он не выдержит.
Ему еще тяжелее переживать одиночество в этом огромном пустом доме, где тебя никто не
встречает, не улыбается и не с кем поговорить. А пока, чтобы отвлечься от ожидания звонка
Стаса, она будет читать, смотреть телевизор, начнет писать письмо Симке. Обычно
получаются длинные письма. Даше это не составит труда, а поможет скоротать время.
Остается еще Марина. Как пройдет ее нелегкий разговор с Сергеем? Наверняка подруга
будет нуждаться в ее поддержке. Она готова ей предоставить себя в качестве жилетки для
слез, отпускающего грехи священника, просто молчаливого слушателя, как будет угодно.
Помогая подруге, она и сама отвлечется от собственных проблем.
Даша встряхнула волосами и, отбросив недокуренную сигарету, направилась к
автобусной остановке. Она передумала ловить такси, настроившись ждать автобус сколько
придется. Среди людей, в городской суете время летит незаметно. Даша вдохнула морозный
воздух и окинула быстрым взглядом стоявших рядом. У всех были задумчивые лица, и
никому не было друг до друга никакого дела. Это казалось настолько очевидным, что Даше
стало не по себе. Она опустила глаза, словно боясь, что ее мысли прочтут и осудят за это, и
почувствовала облегчение, увидев показавшийся автобус.
– Послушай меня, прошу тебя. Послушай без своей извечной иронии, – прижимаясь к
Артему, сказала Дина. Она еще крепче обняла его красивое мускулистое тело и с упоением
уткнулась носом в грудь. Вдохнула знакомый запах, от которого была без ума. Она закрыла
глаза, на мгновение улетев в страну мерцающих звезд и наслаждения, из которой вернулась
несколько минут назад.
– Я уже слушаю, – улыбаясь кончиками губ, ответил Тропинин. Он взял лицо женщины
в свои ладони и пристально посмотрел ей в глаза. – Говори же.
– Мы знакомы давно, – касаясь кончиком пальца крыльев его носа, контуров губ, не
спеша начала она. – Нас связывают неповторимые мгновения страсти. Это прекрасно, и я
благодарна тебе за все, но, знаешь, Артем, последнее время мне хочется чего-то еще.
– Чего же?
– Я не о ласках, не о близости, в которой ты давно превзошел всех мужчин, которых я
знала. Ну, не отводи глаз, – Дина нежно поцеловала его и виновато улыбнулась. – К чему
ханжество? Я намного старше, и к моменту нашей встречи в моей жизни произошло
слишком много событий, знакомств, романов. Но с тех пор, как мы вместе, я забыла о
прошлом и ни разу не изменила тебе.
– Слова об измене, когда их произносит замужняя женщина своему любовнику, звучат
странно и неуместно, ты не находишь? – Тропинин заерзал, слегка ослабляя крепкие
объятия Дины. – К чему все это?
– Муж – это осознанная необходимость, часть бытия, от которого всегда можно
отказаться. Важно понять целесообразность отказа, – в голосе женщины зазвучали
металлические нотки. – Ты хочешь предложить что-то конкретное?
– Я никогда не собирался разрушать семью, – Артем потянулся за сигаретами. Дина
сквозь пальцы смотрела на то, что он позволял себе курить в постели, хотя сама не курила и
явно не была в восторге оттого, что ее спальня время от времени напоминала курительную
комнату. Тропинину она позволяла все, потому что рядом с ним забывала о своих сорока
восьми не совсем счастливых годах. Потому что Артем был для нее гораздо больше, чем
просто любовник. Он был ее советчиком, другом, помощником, чего она никак не могла
дождаться от мужа и повзрослевшего сына.
– Я знаю. Мы ведь сразу договорились, что наши встречи – не повод к революции в
личной жизни, – Дина легла на спину, глядя в потолок. Ее длинные светлые волосы
рассыпались по темно-синему шелку простыни – после любовных игр на полу оказались
подушки, одеяло. Только простынь, измятая и прохладная, все еще занимала положенное
место. Дина с удовольствием провела ладонью по ней – прикосновение к шелку всегда
действовало на нее возбуждающе. Словно для контраста она нашла руку Артема и сильно
сжала его сухие, горячие пальцы. – Я не о том, что нам нужно срочно бежать в загс.
Дина засмеялась, не заметив, как Тропинин удивленно покосился на нее и
приготовился слушать.
– Так вот, Артем Тарасович, я хочу убрать из наших отношений то, что называют
конспиративностью. Мне не нужно прятать свои чувства. В конце концов, всем известно,
что ты – юрист моей фирмы. Так что есть официальный повод для выхода в свет. Я хочу,
чтобы на серьезных деловых встречах, званых вечерах сопровождал меня ты, а не мой
Золотарев, – Тропинин молчал, и Дина продолжила: – Наш с ним брак давно перешел в
стадию, когда мы перестали ревновать друг друга. Взрослый сын живет своей жизнью, а нас
связывают исключительно деловые отношения и определенные обязательства, которые мы
стараемся выполнять. Это своеобразный договор о ненападении, понимаешь?
– С трудом.
– Ну и слава богу, – Дина выпустила пальцы Артема и повернула к нему голову.
Несколько мгновений она наблюдала за тем, как он курит. Он делал это изящно, с оттенком
сексуальности, которую опытная женщина всегда чувствует, и Дине казалось, что она
завидует этой чертовой сигарете, зажатой в его тонких пальцах. Она сама иногда ощущала,
что сгорает дотла от прикосновений этого мужчины. Залюбовавшись Тропининым, Дина все
же не потеряла нить разговора. – Но ведь ты понимаешь, что я нахожусь на той ступени
служебной иерархии, когда голос общественного мнения всегда звучит в унисон всему, что я
себе позволяю. А когда ему что-то не нравится, он просто умолкает. Просто и справедливо.
Я не один десяток лет шла к этому и сейчас имею право на то, чтобы жить так, как хочу.
– А я? – Артем потушил сигарету и повернулся к Дине. Она смотрела прямо ему в глаза,
сдерживая улыбку.
– Ты тоже на верном пути к полному соответствию своему «я». Еще немного – и ты
станешь не менее влиятельным лицом ***торска. Мы – прекрасная пара. На нас будут
смотреть с завистью и сжимать зубы от бессильной злобы! – ее лицо раскраснелось, карие
глаза вспыхнули недобрым огнем.
– Зачем тебе это? Разве так уж хорошо притягивать к себе взгляды недоброжелателей,
дразнить гусей? По-моему, это мелко и на тебя не похоже.
– Ладно, скажи прямо – не хочу, не буду, а о моей нравственности и безопасности
предоставь заботиться тем, кому положено.
– Я не говорил, что не хочу. Просто всегда трезво оцениваю ситуацию.
– Боже мой, в твоей голове только статьи кодекса. Иногда мне кажется, что ты машина,
с невероятной скоростью просчитывающая каждый свой шаг. Ты никогда не сделаешь
ошибки, потому что всегда знаешь, к чему приведет самый незначительный твой поступок.
– Дина, ты говоришь о роботе, а я обычный человек, – улыбнулся Артем. – Я мужчина,
и, кажется, имел случай неоднократно доказать тебе это.
– Знаешь, я смотрю на тебя и гоню мысль о том, что и со мной ты потому, что так
нужно. Потому что ты точно знаешь, что сейчас ты должен быть здесь, но тебе также
отлично известно и то, где ты будешь завтра. И я не уверена, что останусь одной из главных
декораций, – пристально глядя в его зеленые глаза, грустно произнесла Дина. – Скажи, что я
не права.
– Это напоминает семейную сцену.
– Ты-то откуда знаешь, что это такое?!
– Я не сирота. Пример родителей, если хочешь.
– Это не то.
– Послушай, я буду с тобой на всех вечеринках, на всех деловых встречах, на которые ты
решишь необходимым пригласить меня, – перестав улыбаться, ответил Артем. – Может
быть, действительно пора перестать скрываться. Кстати, даже до моей мамы дошло, что я с
кем-то встречаюсь. Думаю, она знает больше, чем пыталась показать.
– К чему ты клонишь?
– К тому, что все тайное рано или поздно становится явным.
– Да-а, – протяжно произнесла Дина. – Думаю, твои родители не обрадовались бы, если
бы узнали, что их сын проводит время со старухой.
– Они у меня очень демократичные и согласятся с любым моим выбором. И вообще, не
напрашивайся на комплимент. Многие в двадцать лет не смогут похвастать тем, что есть у
тебя.
– Надеюсь, ты имеешь в виду не деньги.
– Разумеется, – Артем поджал губы, готовые растянуться в улыбке. – Перестань, Дина,
ты ведь знаешь, что меня интересуешь ты, именно ты. Мне с тобой хорошо, спокойно и
легко.
– Конечно, я ведь ни на что не претендую. Я рядом ровно столько, сколько ты мне
отмерил. Слава богу, у меня хватит ума вовремя уйти, так что двадцатилетним нечего
переживать.
– Дина, ты сегодня все время не о том говоришь, – прервал ее Артем. – Я стану открыто
появляться с тобой везде, где скажешь. Только, пожалуйста, не нужно больше пытаться
разложить по полочкам наши отношения.
– Хорошо, спасибо, что не отказал.
– Дина!
– Я не иронизирую, в отличие от тебя, – она поцеловала его, чувствуя, что сейчас еще
раз с удовольствием приняла бы очередное доказательство того, что Артем – мужчина. Он
делал ее ненасытной. Она с трудом понимала, как в ней уживаются две совершенно разные
женщины. Одна – холодная, резкая, думающая только о своей работе, в общем,
очеловеченная машина для производства материальных благ, которой не нужен секс, не
нужен мужчина как таковой, которую раздражает любое проявление внимания к ней, как к
женщине. Вторая – страстная, горячая, способная на безрассудный поступок и двадцать пять
часов в сутках мечтающая о том, чтобы оказаться в объятиях Тропинина. – Я смотрю на тебя
и думаю, за что мне столько счастья? Чем я заслужила эти прекрасные мгновения? Ведь я
отлично понимаю, что все может закончиться в любой момент. И я боюсь этого момента
больше, чем самых невосполнимых потерь в бизнесе. Чертова работа… Она так долго
заменяла мне саму жизнь, а теперь я уже ненавижу ее, она не дает мне того удовлетворения,
что раньше. Все мои мысли о тебе. Я не настолько наивна, чтобы не понимать: ты не
любишь меня. Тебе тоже, как и мне, одиноко, вот и все. Ты уйдешь сразу, как только в твоем
сердце поселится настоящая любовь. Ты не сможешь меня обманывать, правда?
– Правда, – тяжело выдохнул Артем.
– Ты, как всегда, честен. Обещай, что она будет достойна тебя.
– Дина, перестань, пожалуйста. Ну, милая моя, что на тебя сегодня нашло? – Тропинин,
обнял ее, поцеловал в макушку. – У тебя две макушки.
– Я знаю, но не верю в приметы. Я верю только в себя. Дина осторожно высвободилась
из объятий Артема, резко поднялась, стаскивая с кресла розовый пеньюар.
Она быстро надела его, завязав на тонкой талии узкий поясок. Артем с нескрываемым
восхищением смотрел на нее: редкая женщина в ее возрасте могла похвастать такой
фигурой, точеными ножками с узкими щиколотками и красивыми длинными пальчиками с
обязательным педикюром. Бог наделил Дину Давыдовну Золотареву броской красотой,
правильными формами, аналитическим умом и необычайно твердым характером. Артем
улыбнулся, увидев, как она бросила на него один из своих многозначительных взглядов и
вышла из комнаты, гордо подняв голову, расправив плечи.
Он поднял с ковра одеяло, подушки и подложил одну из них себе под голову. Под
пуховым одеялом Артему стало жарко, он снова сбросил его и закрыл глаза. Он знал, что
каждое слово сказано Диной не случайно. Она никогда не опустится до выяснения
отношений без причины. За время их знакомства такое происходит впервые. Артем не
узнавал ее сегодня. Это была другая женщина – растерянная, потерявшая веру в себя и
интерес к тому, чем занимается. Наверное, сейчас ей трудно. По сути, она одна. Одна у себя
дома, где до нее нет дела ни мужу, ни сыну; одна на работе, где полно недоброжелателей,
скрывающих свои истинные намерения под маской лицемерия и угодничества. У нее нет понастоящему близких и преданных ей людей, на которых можно опереться в трудную минуту.
Пожалуй, он один в ее окружении, кто готов протянуть ей руку помощи в любую минуту.
Артем прекрасно понимал, что в этой готовности есть элемент обязательства мужчины
перед женщиной, которая его любит. Дина любит, без сомнения, она испытывает к нему
глубокое чувство, но ему трудно ответить ей тем же.
Однако выбор он сделал не случайно. Дина Давыдовна Золотарева стала одной из
многочисленных клиенток его юридической консультации. Она была красива, умна, помужски деловита и порой категорична. Она не бросалась словами и производила
впечатление женщины, которую уже ничем не удивить. Тропинину было интересно
общаться с ней. Золотаревой понадобилась грамотная консультация, и она ее получила. Она
обратилась раз, другой, третий. Вскоре Дина Давыдовна уже не принимала ответственных
решений, не посоветовавшись с Тропининым. Он четко отслеживал все скользкие места
предполагаемых договоров и давал дельные, грамотные советы. Все их встречи
заканчивались непременным чаепитием. Эти пятнадцать-двадцать минут неформального
общения вскоре стали необходимостью для обоих. Отношения переставали носить
исключительно деловой характер.
Работу Тропинина Золотарева оценила должным образом. Она пользовалась услугами
его консультации сама, рекомендовала друзьям и деловым партнерам. Артем был рад
оказываться ей полезным. А однажды она пригласила его на праздничное мероприятие в
масштабах своей фирмы. Тропинин долго думал, прежде чем принять приглашение. Он
предчувствовал, что это изменит и характер их взаимоотношений, но даже не предполагал,
что все зайдет так далеко. Вскоре они стали любовниками. Трудно сказать, по чьей
инициативе. Наверное, подсознательно оба давно стремились к этому. Артем позволил себе
однажды принять приглашение на чашку кофе и остался у Золотаревой до утра. Это была ее
квартира, в которой она часто проводила выходные, праздничные дни. Ее убежище. Сюда
были вхожи немногие, а муж и сын не имели права переступать порога вообще. Дина
Давыдовна и сама давно не бывала там. К моменту встречи с Артемом в ее личной жизни
наметился застой: в отношениях с мужем не было ничего, кроме уважения друг к другу,
соблюдения деловых договоренностей, нежелания устраивать развод, который обязательно
будет обсуждаться всеми и обострит их непростые отношения с сыном. Правда, он был уже в
том возрасте, когда прекрасно понимал, что союз родителей формальный, но все равно ему
было спокойнее думать, что они вместе.
Младший Золотарев рос ранимым и впечатлительным ребенком, избалованным отцом и
матерью. Рано охладевшие друг к другу, они испытывали комплекс вины перед
единственным чадом и всячески пытались загладить ее. В результате любимый Руслан
вырос ленивым, не имеющим никаких желаний, целей. Он шел по жизни, подгоняемый
просьбами и требованиями со стороны родителей. Посредственно окончил школу, с горем
пополам – институт, а теперь, оставив работу, на которую был взят только из уважения к
матери, сутки напролет проводил в залах игровых автоматов или за карточным столом. Дина
Давыдовна знала, что Руслан – ее пожизненный крест. Сама во всем виновата. Не нужно
было настолько баловать его, выполнять все желания, предугадывать, чрезмерно
обласкивать, закрывать глаза на проступки. Ему была нужна нормальная семья, твердая рука
отца, а не ее слепая, всепрощающая материнская любовь. Теперь время было упущено и
мало что можно было исправить. Своенравный и дерзкий, Руслан игнорировал просьбы и
наставления родителей. Его страсть к игре стала принимать опасный оборот. Отец махнул
рукой, поспешив обвинить во всем жену, а она однажды почувствовала, что сходит с ума от
проблем, что должна заполнить свою жизнь чем-то, что дарило бы ощущение радости.
Тропинин спас ее от саморазрушения. Она с первого взгляда влюбилась в него, стыдясь
и прогоняя усиливающееся с каждой встречей чувство. Золотарева отдавала себе отчет, что
отношения между ними если и возникнут, то с каждым днем будут неизбежно приближаться
к неутешительной для нее развязке. Дина сказала себе: «Будь что будет!» – и стала
форсировать сближение с этим молодым, красивым и умным мужчиной. Для нее время –
слишком большая роскошь, чтобы пустить все на самотек. Дни, месяцы, годы работают не
на нее, а значит, нужно сделать так, чтобы время вообще остановилось. Ей был нужен
Тропинин. С ним она получит то, о чем мечтает. Дина заставила себя думать только об
этом, предоставив сыну и мужу поступать так, как им заблагорассудится.
Началась новая полоса в расписанной, распланированной жизни руководителя фирмы
Дины Давыдовны Золотаревой. Раньше она пыталась с головой уходить в работу, чтобы
забыть семейные неурядицы, а сейчас выискивала любую возможность, чтобы быстрее ее
закончить и мчаться на свидание к Артему. Правда, это никак не отражалось на их деловых
контактах. Соблюдая меры предосторожности, они встречались нечасто. Иногда совмещали
свидания и деловые поездки, продлевая командировки на один-два дня.
Вот уже два года Артем проводил свободное время с Диной. Он не замечал огромной
разницы в возрасте, которую Дина поначалу подчеркивала, а потом старалась забыть. Ему
нравилось в ней свободное, легкое отношение к жизни, то, что она прекрасная собеседница.
Она дарила ему незабываемые минуты наслаждения. Правда, после пика наслаждения
обоим становилось не по себе. Они боялись признаться, что их больше ничего не связывает:
секс, работа и немного ни к чему не обязывающей лирики. Дина сразу сказала, что ей
ничего от него не нужно. Артем пытался подобрать правильные слова, чтобы описать свои
чувства, но Дина обычно мягко останавливала его.
– Не нужно ничего говорить. Главное, что мы вместе. Я живу сегодняшним днем, а о
том, что ждет меня завтра, не думаю.
Артем прислушался к шуму воды, доносившемуся из ванной комнаты. Пожалуй, ему
придется подождать. Дина любила после бурных игр в постели расслабляться в своей
огромной ванне, наполненной горячей водой с ароматом лаванды. Она подолгу лежала,
вдыхая любимый запах. У нее и в квартире все пропахло лавандой от ароматных свечей,
которые она зажигала, или восточных благовоний, которыми пользовалась постоянно.
Артем привык к этому, хотя, по правде, не любил ничего чрезмерного, а с любимым
ароматом у Дины был явный перебор. Но Тропинин не напрягался по этому поводу, потому
что Дина, в свою очередь, терпеть не могла запаха сигарет, но не запрещала ему курить в ее
присутствии и даже в постели.
– Тема! – Тропинин вздрогнул, хотя подсознательно был готов к тому, что Дина
обязательно позовет его и по обыкновению попросит вымыть спину. – Артем, ты можешь
подойти?
– Иду! – крикнул он и, поднявшись с постели, направился в ванную комнату, даже не
надев нижнего белья. Он заглянул к Дине, поморщившись от горячего пара, ударившего в
лицо. – Я пришел.
– Заходи же, – раскрасневшаяся и улыбающаяся, Дина выглядела совершенной
девчонкой: длинные волосы она подобрала в узел на макушке. Несколько прядей выбились и
придавали своей хозяйке очень сексуальный вид. Она оперлась локтями о край ванны,
положила лицо на скрещенные ладони. У нее был очень забавный вид, от недавнего
разговора не осталось и следа. Артем вопросительно поднял брови. Карие глаза Дины хитро
блестели, когда она протянула Артему намыленную мочалку. – Будь другом, помой, как ты
умеешь.
Тропинин взял мочалку, не отводя взгляда от Дины. А она повернулась на живот,
полностью вытянулась и, держась о край ванны кончиками пальцев, повернула голову.
– Ты все еще на суше? – обратилась она к Артему и покачала головой. – Ну какой ты
непонятливый.
Артем не успел опомниться, как крепкая рука Дины схватила его за запястье, а еще
через мгновение он оказался в ванне. От неожиданности он в первое мгновение ушел под
воду и, шумно выдохнув, резко вскочил на колени под громкий хохот Дины. Она в
мгновение ока оказалась перед ним, выгнув спину, словно кошка, ждущая ласк хозяина.
– Небольшой массаж нам сейчас не повредит. Как ты думаешь? – запрокинув голову,
спросила она.
– Уверен в этом, – прикоснувшись к ее горячему мокрому телу, ответил Тропинин.
Время снова остановилось для Дины. Она закрыла глаза, представляя, что вокруг
плещет море, где-то на горизонте за ними молчаливо наблюдает бледный диск луны. По
небу плывут облака, а она отгоняет их, стараясь не пропустить ничего из завораживающей
ее картины. Она явно завидует тому, что происходит между ними и, стараясь прикоснуться к
таинству, прокладывает искрящуюся лунную дорожку. Она ложится на волнующуюся
поверхность и вот-вот настигнет ничего не замечающих любовников. Их движения
приближают миг наивысшего наслаждения, и его горячая волна наконец окатывает обоих.
Артем всегда приезжал в офис к девяти утра, хотя обычно первая встреча с клиентом
назначалась не раньше, чем на десять. И в этот декабрьский день Тропинин припарковал
машину напротив своих окон и, поставив ее на сигнализацию, не спеша направился к
ступенькам крыльца. Он шел, прислушиваясь к хрусту снега под ногами, и улыбался, сам не
зная чему. Просто у него было отличное настроение, что в последнее время случалось с ним
редко. Нет, он никогда не напоминал угрюмого, недовольного жизнью субъекта, но такой
легкости и желания идти по жизни дальше не испытывал давно. Артем решил не копаться в
себе, стараясь обязательно найти причину этому – предчувствию чего-то очень хорошего,
что давно ждет его и наконец решает проявиться в самое ближайшее время. Тропинин
решил, что отличное настроение не повод для самоанализа. Оно есть, а значит, прекрасно
начавшийся день должен принести только положительные эмоции.
На входной двери не горела лампа сигнализации, значит, секретарь уже на месте. Саша
очень нравилась Артему своим ответственным отношением к работе. Она была третьей,
кого Тропинин принял на эту должность, – две ее предшественницы не прошли
испытательного срока, который неизменно назначал Артем всем новым сотрудникам. У
него были свои критерии отбора и требования, которые сотрудники должны были
выполнять незамедлительно, вне зависимости от того, есть ли он на рабочем месте. В конце
концов Тропинину удалось собрать команду, слаженно работающую и в отсутствии своего
шефа. Три юриста и секретарь – пока Артем считал, что этого достаточно, а потом видно
будет. У него были планы по расширению бизнеса, но должно пройти какое-то время, когда
будет очевидна необходимость этого шага. А пока немногочисленный штат юридической
консультации Тропинина уже имел своих постоянных клиентов и постепенно оказывал
услуги новым, утверждаясь как солидное, компетентное заведение. В отсутствии
руководителя процесс не останавливался, каждый четко контролировал свой участок
работы. Теперь Тропинину, когда он находился вне пределов родного ***торска, можно
было не переживать о производственном процессе.
– Доброе утро, Артем Тарасович, – улыбнулась Саша, увидев его.
– Доброе утро, Сашенька, – приветливо откликнулся Тропинин, расстегивая на ходу
«молнию» своей дубленки. В любое время года он предпочитал обходиться без головного
убора, чем приводил Сашу в восторг.
– И как это вам не холодно? – она даже вздрогнула, представив себя на морозе без
привычной шапки из голубой норки. И тут же усмехнулась, вспомнив, что Тропинин всегда
называет ее Снегурочкой, когда видит в полушубке и шапке из ее любимого меха.
Любимого, потому что он очень хорошо подчеркивает глубину ее синих глаз и сочетается с
длинными белокурыми волосами. Саша провожала взглядом шефа, а он лукаво усмехнулся. –
Как же вам не холодно?
– Не знаю, привычка.
– А если это вредно?
– Вредно то, что человек считает вредным, – открывая дверь своего кабинета, заметил
Тропинин. – Нужно проще ко всему относиться. Как и с суеверием: веришь в черную кошку
– ищи другую дорогу, не веришь – иди без боязни.
– Как у вас все просто, – мечтательно произнесла Саша, сощурив глаза.
– У меня все обычно, Сашенька, – немного изменившимся тоном ответил Тропинин. –
Приготовьте мне, пожалуйста, документы по последнему иску и что там накопилось, пока
меня не было.
Саша, не мешкая, вошла в его кабинет. Она все подготовила заранее. Тропинин
улыбнулся, отметив про себя оперативность секретаря.
– Сегодня в два вы назначили совещание. Обухов позвонил, сказал, что заболел. Он
извинился и просил передать, что скоро постарается выкарабкаться, – докладывала Саша,
перелистывая странички своего блокнота.
– Что с ним?
– Простуда, осип совершенно.
– Понятно, значит, двумя днями вряд ли обойдется. Пусть лечится, передайте ему,
Сашенька, чтобы выздоравливал.
– Хорошо, – она уже собралась выйти из кабинета, как вдруг наткнулась на
коротенькую запись. Мысленно отругав себя за то, что едва не допустила халатность, Саша
поспешила исправить положение: – Да, Артем Тарасович, к вам заходила Даша Черкасова.
Она ничего не просила передать и не оставила своего телефона.
Если бы Саша была более внимательна, она бы заметила, как дрогнул маркер в руке
Тропинина. Артем почувствовал, как по телу пробежал холодок, моментально унесший с
собой его легкое и радужное настроение. Прошлое, от которого он так упорно прятался,
застало его врасплох. Артему стало зябко, он резко повел плечами, что не укрылось от
Саши.
– Холодно? Может быть, включить обогреватель?
– Нет, нет. Спасибо.
– Тогда у меня все.
– Идите, Сашенька, спасибо.
Оставшись один, Тропинин откинулся на спинку стула, повернулся к окну, машинально
бросив взгляд на свою машину. Недавно купленная «аудио» ненадолго приковала его
внимание, словно отключив от того, что сообщила ему секретарь. Выйдя из оцепенения,
Тропинин перевел взгляд на телефон. Рука сама потянулась к трубке. Он не мог
представить, что услышать ее голос – это возможно. Нет, этого не может быть. Зачем она
заходила? Может, ее привели в консультацию проблемы, для решения которых требуется
юрист? Возможно, произошла случайность: Даша увидела знакомую фамилию и решила
повидаться, обменявшись ни к чему не обязывающими общими фразами. Тропинин уже
представил, как они сидят в этом просторном кабинете друг против друга и ведут
неспешный разговор за чашкой крепкого кофе. И говорить, по существу, не о чем. Обычная
дань вежливости, а может быть, и пытка для него.
Тропинин смотрел на телефонную трубку, словно гипнотизируя. Сняв ее, Артем вдруг
усмехнулся. Он понял, что до сих пор помнит этот номер. Он остался в памяти, несмотря на
то, что Артем не встречал Дашу уже несколько лет. Но ведь она вышла замуж и теперь
наверняка живет с мужем. Конечно, можно поговорить с мамой, но зачем? К чему это?
Однако и пропустить сказанное Сашей мимо ушей он не может. И Тропинину стало
невыносимо грустно. Он снова прочувствовал горечь и отчаяние, как и тогда, когда был
отвергнут Дашей. Она не хотела притворяться и делать вид, что он ей интересен. Как же он
старался понравиться ей, но все его романтические фантазии разбивались о ее равнодушие и
вежливость. Она держала его на расстоянии, не позволяя сокращать дистанцию, не оставляя
надежды. Артем пытался анализировать каждое свое слово, каждый шаг. Он пытался понять,
каким ему нужно стать, чтобы хоть немного заинтересовать ее. Сима и Олег, с которыми он
решил поделиться своей неудачей, только молча переглядывались. Сима развела руками, а
Олег в доверительной беседе признался, что Даша давно влюблена в другого. Ее
избранником был мужчина, годящийся ей в отцы. Их связывали долгие годы знакомства,
странного развития отношений. А когда Даша вышла замуж, Олег счел своим долгом
сообщить об этом Артему.
– Не огорчайся, дружище, – подбадривал Артема Олег. – Она хорошая девушка, но не
твоя. Она живет в каком-то другом мире, который строит уже не один год, и мало кому
открыт туда доступ. Это даже я понял, когда впервые общался с ней. Сима, честно говоря,
тоже надеялась, что у вас что-то получится. Уж очень давно морочил Дашке голову этот
престарелый донжуан. Как видно, у нее свои соображения на этот счет. Она выбрала его.
Это уже произошло. Выбрось ее из головы. Ты посмотри на себя в зеркало и махни рукой.
Отбрось все, не нужно прогибаться. Ну, не настолько, Темка…
Видимо, в своем желании завоевать Дашу во что бы то ни стало он выглядел жалко.
Жалко и обреченно, если даже Пырьев позволил себе высказаться по этому поводу. У них не
было заведено обсуждать какие-либо сердечные дела друг друга. Артем закрыл глаза, все
крепче сжимая трубку телефона. Он снова вернулся на четыре года назад, когда земля
уходила у него из-под ног, когда воздуха не хватало от невыносимой боли в груди. Боль
разрывала на части, не оставляя шансов на то, что завтра вообще наступит. Безразличие ко
всему стало следующей, еще более разрушительной стадией. Не хотелось топить тоску в
водке, просыпаться в объятиях других женщин, курить дурь, одурманивая воспаленное
сознание. Артем сумел выбраться из этого состояния, сказав себе, что нужно работать.
Просто работать, полностью переключиться на свою карьеру. Именно она рано или поздно
доставит ему прекрасные минуты самоудовлетворения. Сердце пусть бьется ровно и
спокойно, голова будет работать. Она у него всегда хорошо варила, так пусть докажет
своему хозяину, что ее предназначение не только шапки носить, которые, кстати, он и не
носит…
Пожалуй, с этого момента началось медленное возрождение Тропинина. Особенно он
воспрянул духом, когда открыл собственную фирму. Артем принадлежал к тому типу людей,
которые между литьем слез и действием выбирают второе. Работа стала для него
спасательным кругом, благодаря которому он смог остаться на плаву. Это была новая
ступень. Ступень, с которой могло начаться восхождение или стремительный полет вниз.
Время показало, что Артем Тарасович состоялся как руководитель набирающей обороты
юридической консультации. Он смог привлечь на свою сторону более опытных юристов,
чем он сам, и старался воспользоваться этим, чтобы расширить собственные знания,
почерпнуть что-то новое. Он умел слушать, принимать нужные советы, наблюдать. Артем
понимал, что только так сможет со временем добиться большего.
Прошло немного времени, и его консультация стала хорошо известна большому числу
нуждающихся в опытных юристах клиентов. Настал момент, когда работы стало много.
Тропинин всегда был в курсе всего, что происходило в консультации. Его феноменальная
память, выручавшая в годы учебы, пригодилась и в этом случае. Он полностью погрузился в
проблемы своих клиентов, напрочь забывая о собственных. Артему удалось обрести
относительный душевный покой, но теперь судьба приготовила ему новое испытание.
Тропинин переложил трубку из одной руки в другую, не замечая, что в ней давно идет
гудок «занято». Он не слышал ничего, потому что был охвачен мыслями, набатом
звучавшими в голове: «Как она здесь оказалась? Это случайность? Почему она назвалась
девичьей фамилией? Почему не оставила свой номер телефона? Она проверяет меня? Ей
что-то от меня нужно?» Артем не мог понять, какой вариант устроил бы его сейчас. Прошло
слишком много времени, когда он решительно вычеркнул из своей жизни то недолгое
знакомство, и как сейчас отреагировать на ее неожиданное появление, он не знал. Нет, он
не готов. Артем посмотрел на часы и положил трубку, подумав, что если сейчас услышит ее
голос, то не сможет работать. Он умел собираться и контролировать эмоции, поэтому
категорически запретил себе думать о ней. Никакой Даши Черкасовой! У него впереди
долгий рабочий день. Тем более что после командировки накопилось много дел. Он устроил
себе слишком длительную командировку, два дня из которой провел с Диной. Артем
попробовал переключиться на воспоминания о ней. Он никогда не думал, что его спутницей
станет такая немолодая женщина и что он даже не будет этого замечать. Ее обаяние,
мудрость, женственность выгодно отличали ее от бывших подружек Тропинина. Никогда не
заводивший долгих отношений, на этот раз Артем изменил своему правилу.
Тропинин не считал время, проведенное с Золотаревой, потерянным – общение с этой
женщиной помогало восстанавливать силы. Единственное, что вызывало иногда легкую
досаду, так это то, что уж слишком все было ясно в их отношениях. Она его любит,
боготворит, а он принимает ее любовь, не обременяя себя никакими обязательствами. Но
это было ее условие – никаких кардинальных перемен. Она остается замужем, он может
считать себя совершенно свободным и в любой момент прервать их связь. Вот уже два года
как они вместе, и практически ничего не меняется, только Дина стала более задумчивой, все
чаще он видит в ее глазах застывшую грусть. Вчера она позволила себе быть другой,
предложив ему несколько изменить их отношения.
Артем покачал головой: она не представляет, сколько ненужного внимания привлекут
они, появляясь вместе на званых вечерах, деловых встречах. Зачем ей это? Артему
показалось, что она чувствует приближение конца, интуитивно ощущает неизбежность
расставания. И, предваряя его, хочет показать всем, что их связывали не только деловые
отношения. Она хочет блеснуть, ведь Дина считает, что он сейчас – одна из самых завидных
партий, один их самых перспективных, желанных женихов ***торска. Дина постоянно
твердит ему об этом, подчеркивая, что девицы сейчас расчетливые, и нужно суметь
отличить искреннее чувство от корыстного. Она словно намекает, что сможет помочь ему и
в этой щекотливой ситуации.
Они никогда не расспрашивали друг друга о прошлом. Артем прекрасно понимал, что
за свою жизнь эта интересная женщина побывала в объятиях не одного мужчины. Но
недавно Дина вдруг решила рассказать ему о себе. Она чувствовала необходимость в
доверительном разговоре, который, по ее мнению, помог бы им лучше понять друг друга.
Она говорила, а Тропинин пытался угадать, какой реакции она ждет от него? Он слушал,
иногда удивленно поднимая брови. Прислушивался к себе – в его сердце не было ни
ревности, ни обиды. О своих любовных похождениях говорила женщина, с которой его
связывало многое, но не любовь. Потому он спокойно воспринимал рассказ о том, как Дина
искала утешения в обществе любовников, которые помогали ей забывать о семейных
проблемах. Ее семейные отношения давно стали формальными, скрепленными лишь
подписью, поставленной в брачном свидетельстве. Некоторые из избранников, побывавшие
в ее постели, оказывали серьезную помощь ее развивающемуся бизнесу. Она начинала с
небольшого швейного кооператива, а сейчас была хозяйкой двух девятиэтажных зданий, в
которых круглосуточно выполнялись заказы. Ее огромный штат пополнялся каждый месяц,
но все равно работников не хватало. Дина Давыдовна Золотарева была единовластной
хозяйкой швейного бизнеса в городе. Кроме официально числящихся, на нее работала армия
швей на дому, получавших бесконечные заказы на пошив курток, брюк, халатов,
спецодежды. Муж Дины, Леонид Леонидович Золотарев, отвечал за сбыт, называясь
модным сейчас термином «менеджер по продажам». Пожалуй, самым важным, что
связывало их на сегодняшний день, был даже не сын, а именно бизнес. Дина знала, что
никто, кроме Леонида, не справится лучше с огромным объемом работ, который он
умудрялся удерживать в голове, контролировать, вовремя пополнять запасы сырья,
налаживать новые связи с партнерами. Это был налаженный семейный бизнес. С самого
начала Дина доказывала мужу, что, работая на дядю, они ничего не добьются. Только на
себя, когда прибыль, расходы, ошибки и удачи зависят исключительно от собственных
верных и неверных шагов.
Сейчас, когда они уже изучили тонкости ведения производства и их интересы
защищали опытные юристы, когда ошибки случались редко и не носили характера
катастроф, Золотаревы заслуженно получали высокие доходы и признание самых удачных
бизнесменов ***торска. У одних они вызывали зависть, для других служили примером.
Одним словом, фамилия Золотаревых была на слуху. Одно время, когда юридическая
консультация Артема делала первые шаги, сотрудничество с ними стало для Тропинина
своеобразной визитной карточкой. Он никогда не забывал о том, что именно с этого
момента его дела пошли в гору. Тогда он даже не предполагал, что сидящая перед ним
блондинка имеет такое влияние на высокопоставленных чиновников ***торска. Он не знал,
насколько тесно взаимосвязаны все звенья ее бизнеса. В то время именно Золотарева
опомогала ему, содействуя развитию его предприятия. Она знакомила его с нужными
людьми, рекомендовала влиятельным лицам города. Она незаметно способствовала
расширению и укреплению его бизнеса. Сейчас Тропинин мог без колебаний назвать ее
крестной матерью своего процветающего дела. Он был так благодарен ей за это, что первое
время встречался с ней, не следуя велению сердца, а из чувства благодарности. Правда, и
потом ему не удалось найти в своей душе отклика на ее искреннее чувство. Он не изменял
ей, не встречался с другими женщинами, но и не испытывал к Дине ничего более теплого и
обязывающего. Просто позволял себе время от времени с ней расслабляться, и это льстило
его самолюбию.
Дина умела создать атмосферу праздника, придавая мелочам неповторимый характер.
Наступил момент, когда Артем решил, что эта женщина – послание свыше. Именно она не
позволила ему скатиться вниз, помогла воплотиться в жизнь его идеям, его мечтам. Она
очень деликатно оказывала влияние на каждый его шаг, на каждое продвижение по
ступенькам вверх. Именно Дина всегда говорила, что он еще не достиг пика, что у него все
еще впереди. Она, как и его мама, верила в то, что у него все получится, что его звездный
час еще не настал.
– Как жаль, что мы родились в разное время, Темка! – как-то сказала Дина, целуя
Артема во влажные губы. Она только вернулась из всепоглощающего ощущения невесомости
и безразличия ко всему, что не касалось наслаждения. Дина взяла лицо Артема в свои
ладони, покрывая его отрывистыми, страстными поцелуями.
Она едва переводила дыхание, задыхаясь от возбуждения и непередаваемого чувства,
которое вызывал в ней этот молодой красивый мужчина. – Как жаль, что ты не стал моим
сыном и уж точно никогда не будешь моим мужем. Время жестоко разбросало нас на
десятилетия. Оно не рассчитывало, что мы найдем друг друга. Что мне теперь делать? Ты
найдешь себя, а я? Милый, что остается мне?
– Не знаю, – откровенно ответил Тропинин. Он никогда не думал связывать свою жизнь
с Диной. Она была ступенью, необходимой для продвижения вверх. Она и сама знала об
этом. Или она только хотела казаться такой независимой и уверенной в себе? Это было ее
прикрытие, маскировка. А он не понял. Он по-прежнему хотел видеть в ней только деловую
партнершу, позволяющую иногда выходить их чувствам из-под контроля. Это было нужно
обоим. Артем обхватил голову руками. Он вдруг представил, что Дина уйдет из его жизни.
Чем он заполнит пустоту, которая неминуемо образуется с ее уходом? Тропинину стало не
по себе. Он уже не понимал, что его больше волнует: внезапное появление Даши или
перспектива исчезновения из его жизни Дины?
Почему он пытался связать этих двух женщин? Артем только сейчас понял, что все это
время пробует представить свою жизнь, в которой нет больше Золотаревой, а снова
появляется Даша. Но ведь это глупо. Черкасова могла проходить мимо и увидеть вывеску с
его фамилией. И ей стало интересно, каким стал отвергнутый ею когдато парнишка. Она
хотела снова убедиться в том, что он не достоин ее внимания, что она не ошиблась. Есть
женщины, которым это нужно для оправдания собственных ошибок и неудач. Может быть,
Даша принадлежит именно к этой категории? Она подсознательно возвращается в прошлое,
чтобы убедиться в верном выборе. Но даже если ее брак оказался неудачным, то какое ему
до этого дело? Никакой логики. Артем решил, что нужно дождаться второго появления
Даши и только тогда делать какие-то выводы. Он боялся признаться самому себе, что как
только станет ясно, что Даша – свободная женщина, безумие начнется вновь. Он снова
попытается стать для нее единственным. Он верил, что эта попытка будет успешной. Он
изменился, может быть, таким он понравится ей? Попытка не пытка. Он снова был готов
доказывать свою любовь. Ведь это была настоящая любовь, и она не могла просто так уйти.
Артем тряхнул головой, автоматически пригладил волосы. Он настраивался на работу.
Сейчас это главное, а потом, когда закончится рабочий день, он снова будет думать о Ней.
Он никогда и не забывал, но теперь эти мысли словно получили пропуск для
беспрепятственного течения в русле.
Тропинин улыбнулся, бросил быстрый взгляд на дверь, словно боясь, что там все еще
стоит и ждет его указаний Саша. Нет, в кабинете он был один. Артем открыл первую
попавшуюся под руку папку, и лицо его стало серьезным. Оно приняло выражение, которое
означало, что пришло время напряженной работы. Работа, работа, а все остальное потом.
Как в песне.
Марину выписали из больницы. Когда Даша в последний раз навестила ее, она дала
понять, что отношения в ее семье обострились и благополучие висит на волоске. Признание
Марины Сергей выслушал молча. Он не проронил ни слова, пока она выдавливала из себя
все, что была в состоянии ему рассказать. Он смотрел в пол застывшим взглядом, никаких
обвинений, вопросов, упреков. Оставил передачу, которую принес с собой, и, не поднимая
глаз, медленно вышел из палаты. Марина была в отчаянии, она не смогла даже окликнуть
его, потому что в горле стоял комок, мешающий говорить, дышать, – предвестник слез. Она
не смогла совладать с чувствами, произнести слова, которые были так нужны именно в эту
минуту. Она должна была кричать, умолять, но вместо этого беззвучно прошептала ему
вслед «Сережа…» Этого не услышал никто, да и она сама едва ли понимала, что сказала, а
что так и осталось в ее воображении.
Она проплакала целый день, а на следующий – стала проситься домой. Врач понял, что
нервное напряжение пациентки возрастает, и пообещал выполнить ее просьбу в самое
ближайшее время, тем более что она была уже почти готова покинуть больницу. Марина
звонила домой, чтобы услышать хотя бы голос дочки. Она скучала по Лидочке, но никто не
подходил к телефону. Это было похоже на самую изощренную пытку. Марина была уверена,
что ей стало бы легче, услышь она хоть словечко, произнесенное дочуркой. Сергей ни разу
не взял ее с собой в больницу, а теперь Марине казалось, что она не застанет ее дома, когда
вернется. Она боялась, что ее встретит квартира с пустыми стенами, без мебели, без вещей,
без того уюта, который она создавала все эти годы, без дочкиных игрушек. А накануне
выписки Марина позвонила Даше и попросила приехать утром, чтобы вместе с ней
вернуться домой.
– Дашуня, я боюсь вставлять ключ в замок. Я боюсь, что меня удар хватит, если дома
что-то изменилось, – лихорадочно говорила она. – Приезжай, пожалуйста, не оставляй меня.
– Хорошо, хорошо. Ты не волнуйся. Я приеду пораньше.
– Часам к десяти, Даш. Раньше обхода меня не выпишут. Только приезжай!
– Ну, я ведь пообещала, не волнуйся.
В день выписки Марина ждала ее в коридоре, нервно покусывая ногти. Она сидела в
полуразвалившемся кресле, накручивая на палец прядь длинных черных волос. Ее карие
глаза суетливо бегали, не в силах сосредоточить взгляд. Она была на грани нервного срыва.
Такой Даша ее никогда не видела и почувствовала, как неприятный холодок прошел по
всему телу. Однако показывать это Даша не собиралась.
– Привет, Машка! – бодро поприветствовала она подругу, но в ответ Марина бросилась
к ней, уткнулась в плечо и разрыдалась. – Что случилось?
– Дома никто не берет трубку, никто! – всхлипывая, ответила Марина. – Они бросили
меня. Я осталась одна, совсем одна.
– Перестань, – пыталась успокоить подругу Даша. – Они могли пойти гулять, поехать к
бабушке с дедушкой, выйти в магазин за хлебом. Сергей может быть на работе, а Лидочка у
Лидии Павловны. Как-то же они обходились без тебя все это время. Что за паника, к чему?!
– Нет, нет, я знаю. Он не простил меня. Такое не прощают, – твердила Марина,
закрывая лицо руками. – Все кончено, все, понимаешь? До тебя доходит, что у меня все
кончено?!
– Успокойся, прошу тебя.
– У тебя ведь все в порядке, у тебя всегда все в порядке! Как ты можешь кого-то понять?
Ты, которая получила все на блюдечке с голубой каемочкой! – глотая слезы, кричала
Марина. – Твой Дубровин тебя на руках носит, как тебе понять?
– Заткнись! – Даша крепко взяла ее за плечи и с силой тряхнула. – Заткнись, истеричка!
Больные выглядывали из палат, чтобы посмотреть, кто так истошно рыдает и
причитает, кто кричит. Это было представление – они редко, но случались в стенах этого
тихого заведения, живущего размеренной, от обхода до обхода, жизнью. Бледные лица
застыли в ожидании продолжения, но резкие слова Даши, кажется, возымели действие –
Марина замолчала. Она даже не подумала обижаться на подругу, взяла сумку с вещами и
молча пошла по длинному коридору. Даша покачала головой и поспешила за ней, стуча
каблучками своих зимних сапог.
На улице они поймали машину и в молчании ехали к Марине домой. Дубровина искоса
наблюдала, как Марина кусала губы, отворачиваясь к окну. Она выглядела совершенно
разбитой, беспомощной, а въезжая во двор, взяла Дашу за руку и крепко, до боли сжала ее
пальцы.
– Прорвемся, Мариша, прорвемся, – тихо сказала Даша, не представляя, что ждет их
впереди.
Дома действительно никого не было. Увидев игрушки Лидочки, разбросанные по
комнате, Марина схватила первую попавшуюся и, уткнувшись в нее, снова расплакалась.
Только теперь это был беззвучный плач, когда слезы катились по щекам словно сами собой.
Даша стояла в проеме двери, молча наблюдая за подругой. Она не знала, какие слова
утешения найти сейчас.
– Маш, давай позвоним Лидии Павловне, – предложила она наконец.
– Я боюсь, – вытирая мокрые щеки, нос, ответила Марина.
– Нужно понять, что происходит. Нет ничего хуже неизвестности.
– Господи, откуда такие познания! – иронично заметила Марина.
– Опять начинаешь!
– Нет, не начинаю. Не злись, я не в себе, пора бы догадаться.
– Хорошо, будем считать, что у тебя все привилегии человека, находящегося на грани.
Тебя это устраивает?
– Вполне.
– Тогда или успокойся и дождись вечера или звони свекрови, – Даша скрестила руки на
груди, в упор глядя на подругу.
– Я приму душ.
– Нет, сначала ты должна все выяснить. Остальное потом. Потом, понимаешь?!
– Да-а! – крикнула Марина, резко снимая с себя полушубок, сапоги. – Проходи. Или ты
собираешься стоять в прихожей все время?
Даша медленно расстегнула «молнии» на сапогах и поставила их в уголок прихожей.
Вскоре на вешалке оказалась ее дубленка, сумочка. Сунув ноги в тапочки большого размера,
Даша поняла, что надела обувь отсутствовавшего хозяина. Поправив волосы, Дубровина
зашла в комнату и принялась аккуратно складывать игрушки в большую коробку, явно
предназначенную для их хранения. Даша медленно подбирала разбросанных куколок,
мишек, собачек, поглядывая на Марину, застывшую у телефона.
– Ты забыла номер? – съязвила Даша. Ее вдруг стало злить бездействие подруги.
– Нет, я не знаю, как начать разговор.
– Скажи «доброе утро», остальное Лидия Павловна тебе сама скажет, – выйдя из
комнаты в коридор, сказала Даша. Достав из сумочки сигареты и зажигалку, она решила
покурить на кухне. – Я оставлю тебя, если не возражаешь.
Она специально вышла, чтобы не быть свидетельницей неприятного разговора, а в том,
что он не будет приятным, Даша не сомневалась. Сигарета ненадолго отвлекла ее от
происходящего в комнате. Слух, как назло, обострился, и Дубровина слышала малейший
шум, доносившийся оттуда. Сначала характерный звук набора номера, а потом тихий голос
Марины. Даша тряхнула головой, словно сбрасывая с себя неуверенно звучащий звуковой
поток. Это были слова, которые Марина едва подбирала, чтобы разговор не оборвался на
первой минуте.
Даша подошла к окну и принялась разглядывать случайных прохожих, снующих где-то
внизу, – с десятого этажа шестнадцатиэтажного дома они казались похожими на сказочных
гномов, спешащих совершать свои сказочные дела. Даша глубоко затянулась, выдохнув
мощную струю дыма в прозрачное стекло. Серая пелена на мгновение словно отгородила
волшебство улицы от того, что происходило в этой обычной панельной квартире, и
ощущение волшебства исчезло.
– Даша! – голос Марины прозвучал неожиданно. Даша вздрогнула и резко повернулась
к подруге. Ее лицо ничего не выражало. Трудно было понять, чем закончился ее разговор со
свекровью. – Даша, Сергей в командировке. Приедет завтра, а Лидочка с бабушкой.
– Ну, дальше что?
– Похоже, он ничего никому не сказал, – тяжело выдохнула Марина и на
подгибающихся ногах добралась до кресла. Упала в него, закрыла глаза. Побледневшее лицо
было похоже на маску: бескровные губы, густые черные брови, всегда игравшие и
реагирующие на малейшее изменение настроения, неподвижно застыли, веки не
подрагивали. – Она говорила со мной, как обычно.
Даша смотрела на подругу со страхом, в какой-то момент ей показалось, что Марина
уже никогда не откроет глаза, что вот так она будет выглядеть, когда веки ее сомкнутся
навсегда. Это была жуткая мысль, от которой у Даши мороз пробежал по коже. Она закрыла
рот ладонью и замерла в ожидании. Марина медленно поднесла руку ко лбу, убрав упавшую
прядь волос. Она все еще не хотела открывать глаза, потому что тогда снова придется
разговаривать с Дашей. Марина уже жалела, что попросила ее быть рядом. В эту минуту ей
больше всего хотелось оказаться в одиночестве, не чувствовать на себе пристальный взгляд
подруги.
– Марина, я, наверное, пойду, – тихо сказала Даша. Она словно прочитала ее мысли.
– Останься, – как-то вяло попросила Марина. Она наконец открыла глаза и, осторожно
поднявшись с кресла, потянулась. – Я сейчас быстренько приму душ, и позавтракаем вместе.
– Мне кажется, тебе лучше остаться одной. Завтра приедет Незванов. Он уже перекипел
и в состоянии реально оценивать происшедшее. Тебе нужно подготовиться к серьезному
разговору. Обдумай каждое слово, от этого зависит ваше будущее. У вас отличная семья.
Сергей такой замечательный. Он самый лучший. Я всегда восхищалась им. Ты понимаешь,
что его нельзя потерять?
– Знаю, знаю, – устало махнула рукой Марина. Но в ту же минуту она вдруг резко
поднялась и принялась ходить по комнате взад-вперед. Она поймала удивленный взгляд
Даши и обрушилась на нее с невесть откуда взявшейся энергией. – Никогда не поймешь, что
у этого Незванова в голове. Черт знает что! Теперь я должна мучиться, не знать, о чем и
думать. Я должна провести ночь, пытаясь понять, что он решил. Пытка, жестокая пытка.
Лучше бы ударил, накричал, а это молчание и тишина выводят меня из себя! Неужели нельзя
было расставить все по местам сразу, не выкручивая рук! Все всегда относятся ко мне, как к
бревну бездушному: мама, братья, теперь Сергей! Им наплевать на меня, потому что я
вообще не существую. Меня нет! Есть только моя дочь и куча гребаных проблем! Я не
собираюсь разгребать ее!
– Марина, прекрати, послушай себя!
– А, ну тебя! – Марина зло сверкнула глазами. Волосы ее растрепались, но, кажется,
сейчас ее мало волновало то, как она выглядит. – Ты еще подойди и по роже меня ударь! Ну,
ударь для просветления в голове. Какого черта ты стараешься давать мне советы? Ты кто?
Ты вообще живешь в другом мире, дубровинском. У вас там все, как в сказке!
– Да, чем дальше, тем страшнее, – тихо сказала Даша, чувствуя, как комок подходит к
горлу.
– Что ты там, черт возьми, бормочешь себе под нос, принцесса? Не права я, не права? –
Марина запыхалась, едва переводила дыхание. Слова так и сыпались из нее, но в какой-то
момент она замолчала и ее раскрасневшееся лицо застыло, выражая последнюю степень
ненависти. Даша вызывала в ней сейчас это крепнущее и всепоглощающее чувство.
– Если хочешь знать, я не так давно ушла от Стаса, – не узнавая тембр своего голоса,
произнесла Даша. – Не знаю, к чему мы с ним придем. Я не считала нужным посвящать тебя
в свои проблемы, так как тебе было не до них. Хотя тебе и сейчас не до них. Тебе вообще ни
до кого нет дела, эгоистка несчастная! И если Сергей приедет, чтобы сказать тебе, что
между вами все кончено, я пойму его. Это единственный выход, чтобы освободиться от
грязи, которую ты постоянно носишь в себе и обливаешь других! Да пропади все пропадом!
Даша выбежала в коридор и никак не могла снять с вешалки дубленку. Маленькая
петелька словно приклеилась, не желая сдвигаться с места. Даша рванула ее, схватила сумку
и дрожащими руками стала открывать входную дверь.
– Даша! Дашуня, прости! – раздался где-то далеко голос Марины. Он словно пробивался
сквозь толщу снега или слой воды, создавая впечатление нереальности происходящего. Даша
бежала по ступенькам, спускаясь все ниже, но проклятая лестница не заканчивалась. Это
было безумие – лабиринт, из которого она никак не могла найти выход. Неподалеку
раздавался противный размеренный гул, и Даша никак не могла понять, откуда он
доносится. Лишь оказавшись в пролете между первым и вторым этажом, она сообразила, что
это был звук работающего лифта. Даша прислонилась к железным перилам лестницы,
закрыла глаза, стараясь побороть головокружение от мелькания ступеней под ногами. А
когда открыла, то заметила, что гул лифта прекратился, рядом раздались странные шаги,
напоминающие шлепанье босых ног.
Даша глубоко вздохнула и решила поскорее выйти на улицу. Она сделала еще несколько
шагов вниз, когда увидела на площадке первого этажа Марину, стоявшую босиком с
Дашиными сапогами в руках. Дубровина опустила взгляд на ноги и увидела, что на ней
Сережины тапочки. В следующую секунду она бросилась по ступенькам вниз к Марине. Та
выронила сапоги и прижалась к плачущей Даше.
– Прости меня, подружка моя дорогая, – всхлипывая, говорила Марина, все крепче
сжимая ее в объятиях. – Прости, прошу тебя. Забудь, все забудь. Как же я без тебя? Мне без
тебя никак, ты моя самая близкая душа, самая близкая!
– Какие же мы дуры, дуры беспросветные, – не пытаясь высвободиться из слишком
крепких объятий, пробормотала Даша. – Все прошло. Проехали. А теперь давай быстро
домой. Ты ведь босиком. Незванова, ты босая! Не хватало еще простудиться!
– Прости меня.
– Да простила, простила! – скороговоркой ответила Даша.
– Ты не сердишься? – разжав объятия и подбирая сапоги, всхлипнула Марина.
– Нет, не сержусь, – вталкивая подругу в лифт, сказала Дубровина. – Заходи скорее.
– Ты правда не обижаешься?
– Разве можно на таких обижаться… Господи, что на тебя находит?!
– Трудно сказать, но ты ведь сама знаешь, что у меня вместо головы, – усмехнулась
Марина.
– Знаю, знаю, – улыбнулась Даша, – и, кажется, за время нашего знакомства в этом
плане ничего не изменилось. Ты неисправимая, Машка. Ну, что этот лифт ползет!
– Мне тоже так казалось, когда я боялась, что не догоню тебя, – подтвердила Марина с
таким серьезным видом, что, глядя на ее сосредоточенное лицо, Даша рассмеялась. Это был
смех разрядки, снимающий колоссальное нервное напряжение последних минут. – Слава
богу, ты смеешься.
– Как ни странно, но я смеюсь! – Даша прижала ладони к лицу, успокоилась и шумно
выдохнула. Она была счастлива, что их дружба победила обиды, эмоции, личную
неустроенность. Она предвкушала неспешную беседу, которая сейчас начнется на
маленькой кухне под свист закипающего чайника, аромат свежесмолотых кофейных зерен.
Она расскажет о своей жизни с Дубровиным. В конце концов, она имеет право поделиться
этим с лучшей подругой. И обязательно упомянет о том, что случайно наткнулась на фирму
Тропинина. Даша не забыла, как Марина в свое время уверяла ее, что такие парни, как
Артем, на дороге не валяются и что такие редкие экземпляры – подарок судьбы, шанс
изменить ее. Интересно, что она скажет сейчас?
Они переступят порог квартиры, отгородятся от всего мира для того, чтобы спокойно
поговорить. Они попытаются помочь друг другу, ведь для этого порой нужно только одно –
чтобы тебя выслушали. Необязательно что-то советовать, задавать вопросы, потому что
решение может прийти само собой. Даша была уверена, что и у них произойдет нечто
подобное. Немного терпения – и все снова станет на свои места.
Даша знала, что Стаса на работе застать трудно. Она, изменив свое прежнее решение,
звонила в ресторан, казино, домой, чтобы договориться с ним о встрече, но услышать его
оказалось не такой уж простой задачей. Дубровин был неуловим, приятные женские голоса
отвечали, что Станислав Викторович только что уехал или вот-вот будет. Домашний
телефон молчал, словно Стас переселился или отбыл в неизвестном направлении. Даша
звонила и рано утром, и поздней ночью, пытаясь удержать в голове подготовленные колкие
фразы, но абонент не выходил на связь. В конце концов Даше стало интересно, куда
подевался ее муж и не случилось ли с ним чего? Она уже жалела о том, что начала звонить
Стасу и вместо определенности, на которую рассчитывала, получила еще большую головную
боль.
Как всегда, влияние на нее оказала мама. Ирина Леонидовна убедила дочь, что играть в
молчанку глупо. Она прочла целую лекцию, суть которой сводилась к тому, что возраст
должен прибавлять не только годы, но и житейскую мудрость. Сначала Ирина Леонидовна
не вмешивалась в происходящее, но, видя, как страдает дочь, все-таки не выдержала:
– Знаешь, Дашенька, мужчину, с которым собираешься жить, не стоит ломать и
унижать. Некоторые из них обладают таким чувством собственного достоинства, которое не
позволяет им поступать как должно. Они считают, что сказать «прости» – это значит
признаться в собственной слабости, никчемности. Глупо, конечно, но если Стас
принадлежит именно к такому типу, не нужно упрямо ждать от него первого шага. Поверь
мне, он переступил через себя, звонив тебе в первые дни, – Ирина Леонидовна поправила
плед, под которым Даша последнее время проводила дни напролет. – Сделай первый шаг
сама, девочка.
– Это уже было, хотя… История не повторяется. Тогда было одно – сегодня совсем
другое, – грустно ответила Даша.
– Позвони. Ты ведь знаешь каждую его интонацию. Господи, Даша, это твой муж. Ты
собираешься бороться за него?
– А на него никто и не покушался. Я сама ушла. Ты забыла? – Даше хотелось дерзить,
поссориться и с мамой, и со всем светом, потому что этот мир казался ей таким
враждебным.
– Я не забыла, но сегодня уже двадцать седьмое декабря. Все проблемы нужно решить в
этом году. Разберитесь в своих отношениях, деточки! – Ирина Леонидовна закончила на
повышенных тонах. Она поднялась и, спрятав руки в карманы длинного махрового халата,
собралась выйти из комнаты.
– Понятно. К чему такие сложные обороты? Скажи лучше, что я мешаю твоей личной
жизни, – со злостью взбивая подушку, процедила Даша.
– Что?! – Ирина Леонидовна повернулась. Ее лицо выражало негодование, обиду.
– Ничего, тебе послышалось, – закрыв глаза, ответила Даша, но мать не двигалась с
места, пристально глядя на нее. Даша чувствовала этот колючий взгляд сквозь закрытые
веки и соблаговолила продолжить: – И к тому же у меня заканчиваются деньги, случайно
завалявшиеся в сумочке. Я все понимаю, прошло мое время сидения на шее у матери. Ей
приятнее другое общество, как всегда.
– Хорошо, пусть так. Поделом мне, старой дуре, – Ирина Леонидовна быстро вышла,
закрыв за собой дверь. Она не хотела видеть дочь, слышать ее, общаться. Ей казалось таким
несправедливым, что та обижает ее. Ведь теперь она понимает, что значит остаться одной.
Понимает и все равно кусает.
– Мам, прости, я не то сказала! – Даша уже стояла на пороге кухни. Она зябко потирала
руки, переминалась босыми ногами на холодном полу. Совсем уж покиношному выглядело
бы крепкое объятие и поцелуй, поэтому Даша решила ограничиться словами. – Больше не
буду.
– Иди ложись, горе мое. Утро вечера мудренее.
– А ты?
– Мне нужно еще поработать, да я и не хочу спать, – устало проведя рукой по лбу,
ответила Ирина Леонидовна.
– Я завтра позвоню ему. Ты права. Все слишком затянулось.
– Девчонки, девчонки, что же вы делаете со своей жизнью. – укоризненно глядя на
Дашу, Ирина Леонидовна покачала головой. – У вас все так просто. Полюбили –
поженились, а чуть что не так – разошлись.
– А как нужно, мам?
– Нашла у кого спросить. Мой опыт семейной жизни остался где-то в заоблачной дали.
Я уже не знаю, а был ли муж-то?
– Был, мам.
– Ну вот и хорошо, что хоть свидетели остались. А теперь иди спать. Завтра постарайся
назначить со Стасом встречу и доверься своей интуиции. Не груби, не говори колкостей.
Они еще никому не помогали, если, конечно, ты не собралась раз и навсегда со всем
покончить.
– Я утром задам себе этот вопрос, – вяло ответила Даша и вышла из кухни.
Ирина Леонидовна села за кухонный стол, разложила бумаги, лежавшие в старой
толстой папке, но привычные столбцы с цифрами, ровные строчки отчета сливались в
какие-то иероглифы. Мозг отказывался работать. Подпирая голову рукой, Ирина
Леонидовна медленно отвела взгляд от записей, с хлопком закрыла папку. Она увидела, как
за окном медленно падает снег. Белые пушистые хлопья освещались единственным
фонарным столбом во дворе и из неяркого светового луча пропадали где-то в бесконечной
темноте. Полет снежинок, словно ритуальный танец перед небытием. Ирине Леонидовне
стало совсем грустно. Она достала из пачки, лежавшей на холодном узком подоконнике,
сигарету, прикрыла дверь и чиркнула спичкой. Густой дым медленно растворялся в
небольшом пространстве кухни, оставляя характерный запах дешевого табака.
Опустив голову, Ирина Леонидовна размышляла о жизни. В который раз она была в
отчаянии, состояние, с которым опять предстоит бороться. Почему она всегда должна
бороться, выживать? Почему дочь пытается повторить ее путь: развод, потом одиночество,
вслед за ним – новый поиск, и дай-то бог, чтобы он завершился удачей. Отчего это зависит?
Она сама пережила столько черных полос, затянувшихся, беспросветных. Неужели не
отстрадала и за себя, и за дочь? Ведь были моменты, когда только мысль о Даше не давала
опустить руки. И в один из таких сложных периодов в их жизнь вошел Стас.
Он так вовремя оказал ей поддержку. С ней сравним, пожалуй, только спасательный
круг для утопающего, ноги которого свела беспощадная судорога. Неожиданный всплеск – и
тебе есть за что ухватиться. Так было и с ней. Это было похоже на чудо! Дубровин дал ей
работу, поддержал морально, стал взрослым другом Даши, внимательно следящим за всем,
что происходит в их семье. В какой-то момент Ирина решила, что так не бывает. Ее намеки
на возможную близость Дубровин иронично отверг. Он перевел все в шутку, сказав, что их
связывает настоящая дружба и нечего ее портить тем, что приносит с собой постель. Теперь
Ирине Леонидовне казалось, что он уже тогда знал, что за свою помощь он получит более
высокое вознаграждение. Даша стала той ценой, которую пришлось платить за возвращение
к нормальной жизни.
Ирина Леонидовна машинально накручивала на палец прядь белоснежных волос. Она
всегда делала это, когда пыталась сосредоточиться. Охватившие ее мысли окончательно
выбили из колеи. То они казались верными, все объясняющими, то бредовыми,
основанными только на эмоциях, отчаянном отрицании всего хорошего, что принесло
знакомство с Дубровиным. В какой-то момент она даже увидела его лицо: карие глаза
напряженно всматриваются, стараясь увидеть что-то, замеченное лишь им. Во взгляде
усталость, а само лицо утратило выражение несомненного превосходства. Было так приятно
осознавать, что брезгливо поджатые губы и надменный взгляд исчезают, когда глаза Стаса
останавливаются на тебе. Ирина помнила это ощущение, когда холод проносится где-то
совсем рядом, а ты – в ореоле сияния карих глаз, обращенных к тебе одной. В то время она
была уверена, что стоит на пороге нового чувства. Она чуть было сама не влюбилась в этого
высокого, вальяжного красавца, но контролировала свои эмоции, чтобы ничего не
испортить. Она дышала полной грудью, снова обретя походку уверенной в себе женщины.
Дубровин оставался недосягаемым божеством и спасителем. На этом она и остановилась, но
вместо нее серьезно попалась Даша. Пожалуй, она и не пыталась обращать внимания на
кого-то, кроме Дубровина. С первых минут знакомства с ним для нее существовал только он.
Сначала – взрослый друг, потом – желанный мужчина.
А позже она узнала, что Стас женат, что у него два сына. Это было для нее
неожиданностью, потому что в своих фантазиях она давно считала его своей
собственностью. Он не имел права иметь семью, детей! Сколько времени после этого они
не общались? Два года? Три? Четыре? Только звонки Стаса и бесконечные приветы Даше.
Она в ответ ни слова, ни звука. Ирина Леонидовна прикурила новую сигарету. И зачем она
тогда обратилась к Дубровину? Ах да, ей не нравился выбор Даши после окончания школы,
и она почему-то решила, что именно Стас сможет повлиять на это.
С того момента все и началось, а может, продолжилось, это уже не важно. Главное, что
с того времени Даша окончательно поняла, что любит его. Но разрушать семью было не в ее
правилах. Она отчаянно боролась со своим чувством. Даже с мальчиком каким-то
встречалась. Правда, очень недолго. А ухаживал он так красиво: цветы в дверях, стихи по
телефону. Но ее это раздражало. Даше был нужен Дубровин. Эта неразрешимая проблема
терзала ее, да и его тоже.
Дубровин сообщил о том, что скоро получит свободу, когда Даша училась на третьем
курсе университета. Это было неожиданно, потому что Ирине Леонидовне все чаще стало
казаться, что этой истории не будет конца. Так и останется ее Дашуня в роли верной
подруги при женатом мужчине. Неужели во всем ***торске не нашлось для дочки парня,
который бы сделал ее счастливой! Сердце матери разрывалось. Она считала такой
несправедливостью, что это происходит именно с ее девочкой! И тут они сообщают, что в
октябре свадьба. Ирина Леонидовна не знала, радоваться ей или огорчаться. Даша сияла от
счастья, Стас был предупредителен, нежен. В его взгляде была усталость и что-то такое, что
беспокоило Ирину. Она не могла тогда понять, почему ей так не нравится этот застывший
взгляд? В нем уже нельзя было согреться, он вобрал в себя холод, раньше проносящийся
мимо. Изменение было явным, но замечала его только она. Даша не верила в происходящее,
по ночам, как в детстве, приходила в материнскую постель, ложилась и обнимала мать.
Прижималась всем телом и, заметив, что разбудила ее, тихонько шептала:
– Спи, мамочка, спи. Я просто не могу одна. Я так счастлива, я хочу все время делиться
этим с тобой, со всем миром.
Как могли они за каких-то четыре года растерять такое сильное чувство? Может быть,
Даше трудно находиться рядом с такой сильной личностью, как Дубровин? Он подавляет ее,
а она не хочет быть его тенью. Стас, как может, облегчает ей жизнь, а она рассматривает это
как давление. Ирина Леонидовна затушила остаток сигареты. А может быть, все еще
сложнее, и она была права, когда говорила Даше: «Кто долго ждет и наконец получает
желаемое, не всегда испытывает радость». Она сама переживала подобное. Когда-то
пределом ее мечтаний была нормальная семья: она, Даша и мужчина, который бы любил их
обеих. Правда, сейчас она уже не могла определенно ответить: чего ждет и на что надеется в
этой жизни. Все, казалось, вошло в спокойное русло, и нет каких-либо существенных
изменений. Единственное, о чем мечтала Ирина Леонидовна, – это внуки. Однако мечтам
ее, похоже, не суждено скоро сбыться. Даша и слышать не хочет о ребенке, пока не получит
от брака то, что нужно именно ей. Она слишком долго фантазировала на тему «моя семья»,
поэтому малейшее отклонение от предполагаемого вызвало у нее такую реакцию. Она
готова к разрыву только потому, что любимый мужчина оказался слишком внимательным,
слишком требовательным. Ирина Леонидовна горько усмехнулась – если бы хоть один из ее
мужчин вел себя, как Дубровин, счастливее ее не было бы женщины на свете. Она никогда
не могла позволить себе роскошь перекладывать ответственность за поступки на другие
плечи, тянула воз забот, не имея возможности разделить их с кем-либо. Ирине Леонидовне
была совершенно непонятна паника дочери. О каком ущемлении самолюбия, попрании
гордости идет речь? Нет, она решительно ничего не понимала. Единственное, на что она
надеялась, – Даша послушает ее и сделает первый шаг к очередному примирению. Худой
мир лучше любой ссоры – это правило Ирина Леонидовна помнила всегда. Но и оно не
помогло ей в свое время, когда муж однажды объявил, что уходит к другой. К той, о которой
Ирина давно знала, но закрывала глаза и ждала, пока отец ее дочери образумится. Это
ужасное состояние – ждать, зависеть от другого, пусть даже близкого и любимого человека.
Но у Даши другая ситуация: никто никому не изменял. Они просто еще не притерлись.
Кому-то для этого нужны дни, кому-то – годы. Устраивают, черти, очередную проверку!
Ирина Леонидовна открыла дверь кухни и прислушалась – тишина. Даша, наверное, уснула.
И тут ей пришла в голову мысль самой позвонить Стасу. Они всегда понимали друг друга.
Но, сделав пару шагов по направлению к телефону, Ирина Леонидовна остановилась. Она
растерялась, не будучи уверенной в том, что теперь, в качестве матери жены, может так
открыто вмешиваться в их семейную жизнь. Покачав головой, она вернулась на кухню и
снова открыла папку. Нужно было работать. Что ни говори, а свою работу она должна
выполнять вовремя. Ей не нужны неприятности на производстве. И без них голова кругом.
Вздохнув, Ирина Леонидовна включила калькулятор и, пролистав несколько страниц,
принялась что-то подсчитывать.
Даша проснулась в скверном настроении. Она не могла понять: что ее так расстроило с
самого утра? Даже с дивана подниматься не хотелось. Кровать мамы уже была убрана –
наверняка она встала ни свет ни заря, чтобы успеть привести себя в порядок и приготовить
что-то вкусное к завтраку. Аромат то ли блинчиков, то ли оладий витал по квартире. Даша
знала, что они у мамы получаются отменными, а сколько бы раз она сама ни пыталась
приготовить что-либо подобное, ее попытки заканчивались неудачей. Мамины пышные,
легкие, румяные оладьи и не менее аппетитные блинчики оставались ее «ноу-хау».
Даша нехотя поднялась, сложила постель в диван и снова прислушалась к себе. Ничего
хорошего – раздраженность, нежелание общаться. Мама вот-вот заглянет в комнату, и нужно
будет снова принимать беззаботный вид. Иначе не избежать внимательного озабоченного
взгляда и вопросов. Даше никак не удавалось найти ответ на многие, которые она задавала
сама себе. Это не сулило ничего хорошего. Она начала думать: отчего же так тошно?
Решила, что причин накопилось предостаточно. А главная – с Дубровиным встречаться не
было никакого желания. Хотя она и скучала по нему, но его показная стойкость и игра в
«кто кого» обижала Дашу.
Маме легко давать советы, она словно забывает, что и у ее дочери есть чувство
собственного достоинства. Конечно, традиционно женщина – хранительница домашнего
очага и покой в доме во многом зависит от нее. Но Даша уже не была уверена в том, что
хочет поддерживать огонь в своем очаге. Она перестала понимать происходящее. Она
металась между желанием остаться со Стасом и страхом вернуться к затворнической,
бесправной жизни, где ей предопределена роль молчаливой, безропотной супруги. Даша
ощущала себя обманутой: столько лет она шаг за шагом шла к тому, чтобы стать женой
Дубровина, а теперь стало очевидным, что они что-то безвозвратно потеряли. Даша как
будто и нашла ответ на этот вопрос, обвинив во всем себя, но мама всегда говорила, что в
семье не бывает виноват кто-то один. Она настаивала на этом, даже приводя в пример ее
развод с отцом. Так почти через двадцать лет Даша узнала, что у отца появилась другая
женщина, но мама не делала ничего, чтобы удержать его. Напротив, она усугубляла
ситуацию, поступая так, как не нужно делать. Она словно поставила себе цель вызвать у
него отвращение к ней и не оставить шанса на возвращение.
– Но зачем ты это делала, мама? – удивленно спросила Даша.
– Молодость полна ошибок, которые в то время воспринимаются как нечто бесспорное,
абсолютно верное. К тому же, в отличие от тебя, мне некому было подсказать правильное
решение.
– Сейчас ты сожалеешь?
– О том, что не было советчиков, или о разводе?
– Ты понимаешь, что я хочу узнать, – угрюмо произнесла Даша.
– Сожалею. Иногда мне кажется, что прошлое преследует меня. От него никуда не
деться, как от противной, молчаливой тени, следующей за тобой по пятам. Оно напоминает
себе самым неожиданным образом. И в том, что у тебя не ладится с Дубровиным, я тоже
обвиняю себя. Цепочка с очередным звеном…
– Мама, ты-то здесь при чем?
Но Ирина Леонидовна подняла вверх указательный палец и закивала головой, не желая
договаривать то, что казалось ей очевидным. При этом у нее был такой вид, будто она
открыла новый закон. Она любила рассуждать, а Даша при этом с интересом наблюдала, как
лицо Ирины Леонидовны постоянно меняется. У нее была удивительная особенность – все
мысли непременно отражались на нем, как в зеркале. Ирина Леонидовна не пыталась с этим
бороться. Она улыбалась и говорила, что родилась слишком правдивой, открытой для этого
сумасшедшего, полного лицедейства века. И в это хмурое для Даши утро она осторожно
заглянула в комнату. Увидев, что дочь чем-то недовольна, она постаралась придать своему
лицу самое благодушное выражение, тем более что это соответствовало ее внутреннему
состоянию. Она ждала перемен от сегодняшнего дня, надеясь, что разговор Даши с
Дубровиным расставит все по местам.
– Доброе утро, милая!
– Доброе утро, мам. Правда, мне оно совершенно таким не кажется.
– Свежие оладушки поднимут твой боевой дух? – улыбнулась Ирина Леонидовна.
– Не знаю, – буркнула Даша, собираясь для начала привести себя в порядок.
Она долго чистила зубы и за это время нашла еще одну причину, портившую ей
настроение: деньги, случайно оказавшиеся в сумочке, заканчивались – сидеть у мамы на шее
было просто свинством, а просить деньги у Стаса – полным бредом. Даша и сама не
предполагала, что ее пребывание в отчем доме так затянется. Ситуация начинала выходить
из-под контроля. Даже привычная утренняя гимнастика и чашка крепкого утреннего кофе с
мамиными оладьями не привели Дашу в привычное расположение духа. Не в ее правилах
было ходить по квартире, как гроза, но сегодня Ирина Леонидовна не выдержала:
– Боже мой, рядом с тобой опасно находиться, дорогая! Ты разве что пламя не
извергаешь. Я тебя такой уже давненько не видела.
– Ну, вот смотри, – Даша повернулась на триста шестьдесят градусов. – Искры летят?
– Еще как! – усмехнулась Ирина Леонидовна. – Я убегаю, надеюсь, что вечером ты
станешь менее огнеопасной! Пока, дорогуша. Удачи!
Оставшись в одиночестве, Даша почувствовала себя неуютно. Это было новое
ощущение, которое ей совершенно не понравилось. Мамина квартира всегда
ассоциировалась с убежищем, а сейчас отсюда хотелось убежать. Выйти, тихонько закрыть
за собой дверь и уйти незаметно для всех, кто может узнать тебя во дворе твоего детства.
Даша вдруг снова пустила слезу, расплакалась, громко всхлипывая и резко вытирая глаза,
щеки, мокрый нос. Она почувствовала, как ее медленно покидают силы, желание бороться с
обстоятельствами. Хотелось вот так сидеть и реветь, не для того, чтобы разжалобить когото, а потому, что только на это и способна.
Даша в который раз за утро бросила взгляд на телефон. Она раньше звонила Дубровину
гораздо реже, чем за последнее время, и уже наизусть знала все номера, по которым можно
было его найти. Но рука не хотела поднимать трубку. Отвернувшись от телефона, Даша
подошла к окну. По тому, как ежились прохожие, можно было догадаться, что мороз
крепчал. Теплее дубленки у Даши никогда ничего не было, легкая и удобная, она полностью
устраивала хозяйку. А вот домашний свитер, в котором Даша сгоряча выскочила из дома, и
те вещи, которые в запале сунула в сумку, ей порядком надоели. Она так и представляла, как
Дубровин злорадствует по этому поводу. Зная ее непостоянство в вопросах гардероба, он
наверняка надеется, что она рано или поздно приедет домой, чтобы взять вещи.
Даша подошла к шкафу и резко открыла дверцу, где раньше хранилась ее одежда. На
полках пополнения не наблюдалось. Пожалуй, стало еще просторнее. Там, где раньше она
держала свое белье, осталась пара наборов, о которых она, по правде говоря, забыла.
Пижама, несколько пар новых колгот и какой-то пакет, содержимое которого было
неясным. Даша достала его и вытряхнула на диван свое трико, топ, гетры – набор для танцев
и аэробики, которыми она занималась много лет, вплоть до окончания университета. От
этого осталась привычка бегать по утрам, делать зарядку, поддерживать растяжку и следить
за появлением лишних килограммов. Даша взяла в руки топ, приложила его к груди и
подошла к зеркалу. Пожалуй, она нисколько не поправилась за последние четыре года, даже
похудела, учитывая нервотрепку последних месяцев. Долго рассматривая себя в зеркале,
Даша подумала, что ничего в этой жизни не бывает случайным.
Во вчерашней газете, попавшей случайно ей в руки, она, пробегая глазами столбцы
рекламных объявлений, в разделе «Работа» наткнулась на следующее: «Казино „Райский
уголок“ объявляет набор в ночное танцевальное шоу.» Далее следовал адрес и время
предполагаемого просмотра претендентов. Требовались как девушки, так и мужчины. Даша
прижала газету к груди и звонко рассмеялась – это было казино Дубровина. Вопервых, она
узнала название, а потом – номер телефона. Обычно трубку снимала девица с невероятно
сексуальным голосом. Даша тогда подумала, что ей бы работать в службе «Секс по
телефону».
Прекрасно! Теперь у нее есть возможность посетить тщательно скрываемое от нее
детище супруга, а при встрече с ним сделать круглые глаза. Даша вспоминала, как Стас
красочно описывал убранство своего заведения, строил планы. Кроме игровых залов там был
ресторан с огромной сценой, на которой и должны были веселить почтенную публику
полуобнаженные участники шоу. Стас со смаком описывал, как заводилась публика в
казино, когда девушки показывали стриптиз.
– Но самое интересное – это то, что больше всего заводит почтенных дам. Когда при
них обнажается хорошо сложенный мужчина, они с ума сходят, – на лице Дубровина
появлялось выражение, которое Даша называла «кот перед миской со сметаной». Последнее
время оно стало раздражать Дашу. Ей казалось, что Стас слишком самоуверен и ему не
мешало бы чуть-чуть спуститься с небес. Она пыталась обратить его внимание на это, но он
отмахивался, не понимая причин ее опасений. Слова Даши он не воспринимал серьезно.
Они напоминали ему неуместную мораль с примесью наивности. Он, уверенный в успехе
предприятия, все свои мысли направлял на воплощение планов в жизнь. Дубровин терпеть
не мог бездействия, а казино давало отличную возможность зарабатывать деньги и
придумывать новые способы их получения: игровые автоматы, расширение залов с
игровыми столами, гости ночного ресторана и каждый раз изменяющаяся программа
танцевального шоу. При этом Стас не забывал о своем первом ресторане, подарке бывшего
тестя, давшем толчок всему, что он мог позволить себе теперь. Создавая новое заведение,
заранее превосходившее то, руководителем которого Дубровин был долгое время, он словно
пытался доказать, что способен на большее. Он хотел, чтобы все поняли – он сам может
многое, ему не нужна сильная, всемогущая помощь. Прежде всего он доказывал это Даше.
Она делала вид, что ее это мало трогает, тем более что на официальное открытие Дубровин
тогда не взял ее с собой. Это стало одной из последних капель, переполнивших чашу ее
терпения.
– Тебе нечего делать среди откровенных извращенцев и наркоманов, заядлых игроков и
проституток! – категорично заявил ей Дубровин.
– Тогда что там будешь делать ты?
– Работать. Улавливаешь разницу? – его язвительный тон окончательно вывел Дашу из
себя. Она сделала вид, что не собирается принимать близко к сердцу сказанное, но в душе
затаила обиду.
Теперь эта обида могла бумерангом вернуться к полному забот о Дашиной морали
супругу. Какая-то нарастающая злость на Дубровина вызвала прилив энергии. Даша уже
представляла себе, как вытянется его лицо, если он увидит ее на сцене. Пусть ее не возьмут,
но попробовать она должна. Это хорошая встряска. Слишком долго она ела пресную кашу –
немного остринки не повредит!
– Осталось набрать хорошую танцевальную группу. Надеюсь, хоть с этим мои
помощники справятся сами! – вспоминала Даша слова Стаса, когда надевала топ, трико, а
поверх них свитер и твидовые брюки.
– Конечно, справятся, – вслух произнесла она, усмехнувшись своему отражению.
Она сделала более яркий макияж, чем обычно. Алая помада, подведенные черным
карандашом глаза, длинные ресницы, чуть слипшиеся, что было модно очень давно, но
всегда нравилось Даше. Она вспомнила, как в детстве тайком от мамы красила ресницы,
губы, распускала волосы и долго разыгрывала перед зеркалом томную девицу, бросающую
на воображаемых кавалеров равнодушные взгляды. Даша часто болела и, оставаясь одна,
всякий раз устраивала мини-представления, в которых играла все роли, танцевала до
изнеможения. Может быть, в ней погибла великая актриса? Лицедейство, танцы, движение
всегда доставляли ей удовольствие.
Даша в последний раз посмотрела на молчащий телефон. Она загадала, что если он
сейчас зазвонит и она услышит голос Стаса, то откажется от своего предприятия. Она
ждала, но еще несколько минут тишины укрепили ее желание сделать неожиданный шаг.
Она взяла пакет с гетрами и решительно вышла из квартиры. Даша, как девчонка, прыгала
через две ступени в конце каждого пролета лестницы, предвкушая приключения, которых ей
так недоставало все это время. Она наверстает, обязательно. Еще немного – и двери
«Райского уголка» распахнутся перед ней, чтобы она могла покончить со старыми
проблемами или получить массу новых. Даша не пыталась загадывать. Она просто
впрыгнула в подошедший автобус и, отвернувшись к стеклу, стала рассматривать
мелькающие за окном дома, деревья, прохожих. Все они казались ей частью одного целого,
а она сама – пришедшей из потустороннего мира. Слишком долго она жила в нем. И может
быть, Марина была права, когда сказала, что ее ждут невероятные перемены. Дубровинский
период плавно подходит к концу, а впереди – новый этап.
– Ты, сама того не осознавая, сделала первый шаг к нему, – очень убедительно
произнесла Незванова.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что ты назвалась девичьей фамилией в юридической конторе Тропинина.
Даша улыбнулась. Автобус проехал мимо красивого двухэтажного здания, которое она
узнала издалека. Черная «ауди», припаркованная напротив больших окон, закрытых жалюзи,
привлекла внимание Даши. Пока была возможность, она смотрела на нее, придумывая ее
историю. Это было в Дашином духе – фантазировать о том, о чем совершенно не имеешь
представления, создавая историю той или иной вещи, незнакомого человека. Но эта
сияющая под холодными солнечными лучами машина вдруг представилась ей
собственностью Тропинина. Даша даже увидела, как он медленно сходит по ступенькам
крыльца, нажимает на сигнальное устройство и открывает сверкающую дверцу.
Встрепенувшись, Даша сдвинула брови – на крыльце было пусто. Но пока автобус
медленно отъезжал от остановки, она успела заметить, как в одном из окон появилось
какое-то движение: жалюзи наполовину раскрылись, и где-то у самых окон застыл силуэт.
Это был силуэт высокого мужчины.
Даша не ожидала, что все начнется так удачно. Она вошла в казино, где на входе ее
встретил рослый охранник с непроницаемым лицом. Он связался по селектору с
руководителем концертной программы, и через несколько минут Даша стояла в огромном
полупустом зале, усердно декорируемом несколькими молодыми людьми. Ей показали стул,
на который можно было сложить вещи, и попросили немного подождать. Даша сняла все
лишнее и, оставшись в костюме для танца, принялась разглядывать все вокруг. Она так
увлеклась, что не заметила, как в противоположную дверь вошли три мужчины. Они
оказались совсем близко, когда Даша, вздрогнув, поняла, что ее уже оценивают. На нее
внимательно смотрело три пары глаз, в каждом взгляде читались равнодушие, высокомерие
и желание поскорее выпроводить ее, если предложенное им не понравится.
– Так вы говорите, что можете танцевать? – глубокомысленно произнес мужчина в
строгой черной тройке, белоснежной рубашке и бабочке. Он, то и дело поднося ко рту
стакан томатного сока, обошелся без приветствия и грузно опустился на заботливо
пододвинутый ему стул. Его слегка одутловатое лицо хранило следы бурно проведенного
вечера. Вероятно, он был главным из тех, кто собрался оценивать мастерство Даши.
– Да, я умею это делать и очень хорошо, – ответила Даша, проведя рукой по гладко
уложенным волосам.
– Волосы нужно бы распустить, – сказал тот, кто услужливо придвигал стул.
– Делай что говорят, – произнес «главный». Даша покраснела до корней волос. Она
поняла, что несколько минут назад перестала быть человеком и стала вещью, судьба
которой в руках этих снобов. Они обращаются с ней, как с неодушевленным предметом.
Даше это не понравилось, но отступать было некуда. Она медленно сняла заколки и
тряхнула головой – волны длинных русых волос заблестели под лучами цветомузыки,
включенной неожиданно и придавшей обстановке особую пикантность. Зазвучала музыка.
Ритмичная, полная страсти, создавшая в помещении атмосферу интимности,
доверительности.
– Ну, танцуй же, – выдавив из себя улыбку, громко сказал «главный». Двое помощников
в светло-серых костюмах стояли за его спиной, переминаясь с ноги на ногу. Было видно, что
им до чертиков надоела их второстепенная роль.
Даша закрыла глаза, несколько секунд постояла, покачиваясь из стороны в сторону,
сливаясь с музыкой в одно целое. Так ее учили на танцах: отключиться от всего и слушать
только музыку. Тогда ты и будешь самой музыкой. Только в этом случае танец удастся. Даша
не забыла ничего, чему так долго и с удовольствием училась.
Это было необыкновенное ощущение. Даша начала двигаться, забыв о незнакомых
мужчинах, скептически осматривавших ее с ног до головы минуту назад. Она представляла
себя купающейся в волнующихся волнах океана. Ей было легко плыть, чуть прищуриваясь от
солнечных лучей. Они приятно согревали, но в какой-то момент стали жгучими. Даша едва
переводила дыхание, продолжая представлять на ходу сочиненный танец. А когда музыка
смолкла, в первый момент Даша словно ослепла и остановилась, невидящим взглядом
обведя снова ставшее серым и неуютным помещение. Она вытерла выступивший пот с
висков, подняла волосы и тряхнула головой. Ей было жарко, душно и чрезвычайно
неприятно в обществе трех самодовольных индюков, оценивающих ее способности.
– Недурно, – сказал «главный», но интонация оставалась равнодушноснисходительной. – Значит, сделаем так. У нас неожиданно ушла из группы девушка. Ты ее
заменишь. Это даже хорошо – новогодняя программа и новая солистка. Сроки твоего
пребывания в труппе зависят от тебя самой. Валентин Николаевич проинструктирует тебя.
Показав пальцем на мужчину, стоявшего сзади, «главный» поднялся со стула и не спеша
вышел из зала, продолжая отхлебывать томатный сок. По ходу он делал замечания
декораторам, указывая как, по его мнению, должны располагаться гирлянды цветомузыки,
зеркальные шары и прожекторы. Его зычный голос звучал строго и недовольно. Было
похоже, что его указания не обсуждаются. Сразу после того как за ним закрылась дверь,
юноши и девушки принялись перевешивать гирлянды и перемещать огромные зеркальные
шары, висящие под самым потолком. Снова в уже затихшем зале стало шумно: скрипели
ступени раскладных стремянок, рабочие обменивались нелестными словечками в адрес друг
друга.
– Я вас покину, – откланялся второй из трех ценителей Дашиных способностей.
– Перейдем к делу, – сказал Валентин Николаевич. Теперь он с важным видом, без
единого намека на недавнее подобострастие, занял место своего шефа. – Как меня зовут, вам
уже известно, пора представиться.
– Дарья, – ответила Даша, собирая волосы в узел. Она отметила, что этот мужчина
обращался к ней на «вы». Поэтому решила тоже быть вежливой, несмотря на возрастающее
внутреннее напряжение. Ситуация, в которую она ввязалась, перестала казаться ей забавной
игрой.
– Очень хорошо, Дарья. Запоминайте, репетиции утром с девяти до двенадцати, изредка
до часу. График бывает более напряженным, когда предстоит новая программа.
Выступление обычно начинается в девять вечера. Сначала идут разогревающие групповые
номера, а после полуночи – сольные. Наше заведение открылось недавно, но есть уже свои
звездочки, публика с удовольствием приходит на них смотреть. Хочется верить, что со
временем вы тоже станете одной из таких звездочек.
– Все может быть, – пожала плечами Даша.
– Кстати, как вы относитесь к стриптизу?
– Не знаю.
– С этим нужно определиться, потому что в ночное время стриптиз – основная часть
наших выступлений, – Валентин Николаевич поднял указательный палец вверх. –
Охранники не позволят никому обижать вас, приставать к вам, исключая случаи, когда вы
сами будете не против провести время с клиентом.
– Клиентом? – Даша насторожилась.
– Вы что, только вчера родились? – густые черные брови «наставника» сошлись в одну
линию. Его голос зазвучал громче, строже, почти угрожающе. – Или вы пришли, чтобы
поиграть? Здесь речь идет о серьезной, тяжелой работе. Хорошо оплачиваемой, заметьте!
– Не кричите на меня, – тихо сказала Даша.
– Сделаем так, – более мягко продолжал Валентин Николаевич. Он расстегнул верхнюю
пуговицу рубашки, ослабил галстук. – Сегодня репетиция уже началась. Если вы
разобрались в том, чего хотите вы и что требуется от вас, я провожу вас в репетиционный
зал. Пока здесь не закончили оформительские работы, репетиции проходят в другом
помещении. Если вы сомневаетесь, вам лучше уйти.
Валентин Николаевич поднялся со стула, отнес его в угол и, окидывая внимательным
взглядом результаты работы оформителей, медленно направился к Даше. Она снова ощутила
внутренний холодок. Кажется, нужно действительно хорошенько подумать, прежде чем
направиться на репетицию. Сомнения раздирали Дашу. Ей и хотелось вкусить запретного,
но при этом она прекрасно понимала, что события могут выйти из-под контроля. Она хотела
только показать себе и еще одному человеку, на что она способна, но здесь от нее
требовалось не только умение танцевать.
– Кстати, вы замужем? – поравнявшись с ней, спросил Валентин Николаевич.
– Да.
– А как муж отнесся к вашему приходу сюда?
– Он ничего не знает об этом, – честно призналась Даша.
– Это плохо, очень плохо. Вы ведь понимаете, что скрыть это невозможно. Работа в
ночное время, как вы себе это представляете?
– Он тоже занят по ночам. Часто возвращается под утро, – прямо глядя ему в глаза,
ответила Даша. – И к тому же у нас свободные отношения.
– Такие отношения – прямой путь к разводу, дорогуша, – усмехнулся Валентин
Николаевич. – Впрочем, это не мое дело. Только учтите, если он устроит дебош во время
вашего выступления или еще какую-нибудь сцену, вам придется платить неустойку. Это
понятно?
– Понятно.
– Так что вы решили? – Валентин Николаевич смотрел на раскрасневшееся Дашино
лицо, вспоминая, как она двигалась в такт музыке. Это было похоже на чудо. Она была
отлично сложена, прекрасно танцевала, ее тело словно не имело костей, так пластичны и
легки были ее движения. Длинные волосы, стройные ноги. Немного техники, чуть больше
вызова – и она станет лучшей. У него был наметан глаз на такие вещи. Она раскрепостится и
будет неотразимой. Он решил сделать ей комплимент, совершенно изменив тембр голоса до
вкрадчивого, доверительного. – По-моему, у вас есть все данные, чтобы стать новой звездой
этого шикарного заведения. И я бы посоветовал вам.
– Что здесь происходит? – голос Дубровина прозвучал так неожиданно, что у Даши все
оборвалось внутри. Хотя, по правде, именно этого она и хотела. Стас появился вовремя,
иначе ей пришлось бы сказать «да» этому слащавому коту, смотревшему на нее во все
глаза. – Так что здесь, черт побери, происходит? Что за советы?
– Набор в ночное варьете, Станислав Викторович, – не понимая причины гнева хозяина,
запинаясь, ответил Валентин Николаевич. – Вот, прекрасный экземпляр. Это то, что нам
нужно. Она прекрасно заменит Лику. Ее уход накануне Нового года – настоящее свинство,
но, кажется, нам повезло. Без проблем, поверьте моему опыту. Девушка что надо.
– Ага, – Дубровин подошел к Даше, сплел руки в замок сзади. Он с такой силой сжимал
пальцы, что они становились то белого, то бордового цвета. – Прекрасный экземпляр,
говорите? Заменит Лику. Что она, простите, будет делать?
– Танцевать.
– И у нее хорошо получается?
– Да, вполне, – ответ Валентина Николаевича прозвучал еще тише. Он заметно
нервничал, дрожащими руками пытаясь застегнуть пуговицу рубашки, снова затянуть узел
галстука. Он вдруг решил, что его растрепанный вид так раззадорил хозяина. – Может быть,
хотите посмотреть сами? Я попрошу снова включить фонограмму.
– Нет уж, увольте! – закричал Дубровин и, схватив Дашу за предплечье, резко дернул ее
к себе. – Что ты здесь делаешь?!
– Устраиваюсь на работу. Мне нужно на что-то жить, – стараясь выглядеть
невозмутимо, ответила Даша.
– Одевайся! Спектакль окончен! За мной немедленно! Я жду!
– Господи, да что происходит?! – громко спросил Валентин Николаевич и тут же осекся
под суровым взглядом Дубровина. Его крутой нрав уже был известен всем. Хозяин
безжалостно изгонял всех, кто не справлялся со своими обязанностями. Но сейчас Валентин
Николаевич не мог уразуметь, где же он ошибся, что сделал не так, чем рассердил его?
– Вы свободны, – резко сказал Дубровин. – Считайте, что никакого просмотра не было.
Понятно?
– Понятно.
– Повторите.
– Никакого просмотра не было, нужно по-прежнему искать замену Лике, – оттарабанил
Валентин Николаевич. Он стал белым как мел и едва держался на подгибающихся ногах.
Ему не нравилась перспектива оказаться без работы тогда, когда он только стал получать
хорошие деньги. Он мог повторить сейчас все, что произнесет Дубровин. В стенах этого
заведения все, что говорил и делал его хозяин, принималось без обсуждения. – Я правильно
говорю, Станислав Викторович?
– Абсолютно, – Дубровин сгреб вещи Даши, аккуратно лежавшие на стуле. Он сделал
несколько шагов по направлению к двери, за которой несколько минут назад исчез главный
эксперт по набору в танцевальное шоу. Стас оглянулся и увидел две застывшие фигуры. Он
сдержал клокочущий гнев и постарался произнести как можно миролюбивее: – Даша,
обуйся и иди за мной, пожалуйста.
Он услышал звуки застегиваемой «молнии» и легкие шаги, но предпочел не
оборачиваться. Он был уверен, что Даша не собирается никуда деваться. И не потому, что ее
вещи были у него в руках, а потому, что она затеяла весь этот спектакль с танцами ему
назло. Она ждала, не зная точно, когда по сюжету он появится и прекратит это безумие.
Дубровин понял, что пришел вовремя, потому что если бы он увидел Дашу вечером на сцене,
даже в самом последнем ряду массовки, он бы не мог поручиться за себя.
– Ну, ты довольна? Или я помешал осуществлению твоего грандиозного плана? –
Дубровин закрыл за ними дверь своего кабинета. Швырнув вещи в кресло, он поджал губы и,
скрестив на груди руки, уставился на Дашу. Она медленно прошла через весь кабинет,
касаясь руками обивки кресел, стульев, гладкой поверхности рабочего стола Дубровина. Она
словно искала себе место и, наконец, опустилась в кресло Стаса. Сложила руки, как
прилежная школьница, и преданно посмотрела на активно работающего скулами
Дубровина.
За все это время она впервые встретилась с ним взглядом и едва нашла в себе силы не
отвести глаз.
– Здравствуй, для начала, – улыбнувшись, сказала она. – Мы так давно не виделись, а ты
даже забыл поздороваться.
– Я в первый момент забыл, как меня зовут, а ты о правилах хорошего тона. –
прикуривая, ответил Дубровин. Он устроился в самом дальнем от Даши кресле, стоявшем в
углу. Закинул ногу за ногу. Раздражение, гнев стали постепенно покидать его. Их вытеснял
неподдельный интерес к тому, что сейчас будет говорить Даша. Она выглядела усталой,
измученной. Несмотря на все старания, она не была похожа на себя: ни уверенности, ни
озорства в голубых глазах – молодая женщина, согнувшаяся под грузом жизненных
обстоятельств. Дубровин смотрел на нее, пытаясь определить, что она чувствует. Пожалуй,
он с удовольствием перестал бы играть в холодность и обнял бы ее, поцеловал. Он скучал по
ней. Только эта сумасшедшая занятость и помогала ему удержаться от того, чтобы не
названивать ей каждый день. Он с силой закусил фильтр сигареты, вглядываясь в ее родные
черты, пытаясь найти в них отклик того, что чувствовал сам, но не видел ничего, кроме
тщательно скрываемого волнения. Конечно, она волновалась, но нет ничего интимного,
того, что он видел в ее глазах раньше.
– Хорошо, – после паузы произнес Дубровин. – Доброе утро, Даша. Теперь правильно?
– По крайней мере – по-человечески, – Даша откинулась на высокую спинку кожаного
кресла, почувствовала, что оно вращается, и принялась поворачиваться то вправо, то влево,
не сводя глаз со Стаса. – Знаешь, я знала, что ты появишься в самый неподходящий момент.
– Да? А когда, по твоему сценарию, я должен был появиться?
– Как минимум после того, как я впервые бы вышла на сцену твоего кабака, –
улыбнулась Даша. Она лукавила, но почему-то снова ощутила непреодолимое желание
разозлить Дубровина.
– Прекрасная идея. Кто подсказал?
– Сама додумалась.
– Я забыл, что у тебя было слишком много свободного времени. Это опасно – в голову
обязательно приходят бредовые мысли, – резко выпуская дым, заметил Стас.
– Да, ощущение невесомости и полная неразбериха могут сотворить нечто подобное, но
к моему случаю это не имеет отношения. У меня были очень насыщенные общением и
интересными встречами дни. Не смотри с такой усмешкой. Я даже не заметила, как
пролетело время. Словно один день прошел со дня нашего расставания.
– Теперь желание пожить у мамы ты называешь расставанием, – констатировал Стас.
– Слова могут быть разными, но смысл один – я прекрасно провела время. Я была
свободна! – последние слова Даша произнесла с вызовом.
– Ты хочешь продолжать в таком же духе или можно начать нормальный разговор? –
поинтересовался Дубровин, потушив сигарету. Даша молча пожала плечами. – Хорошо,
будем считать, что перепалка окончена. Итак, ты зачем здесь?
– Я действительно пришла получить работу.
– Ужас какой-то, детство. Ты в семь лет поступала умнее.
– Как хорошо, что у тебя в твоем возрасте такая замечательная память!
– Нормальная память, обычная. Она оставляет только то, о чем вспоминать приятно, –
отмахнулся Стас.
Даша скрестила руки на груди. Она не хотела признаваться в том, что ей холодно. Даша
решила, что в коротком топе, открывающем талию, живот, она выглядит более
соблазнительно. Она хотела так выглядеть.
– Послушай, что дальше? – нервно спросила она.
– Честно говоря, у меня нет возможности решать свои семейные проблемы в рабочее
время, – поднимаясь, ответил Дубровин. – Мы могли бы поговорить в другом месте. Где
скажешь.
Даша насупилась. Ей не нравилось его самообладание, но ее не обманешь: Стас поедал
ее глазами, однако говорил сухо и сдержанно. Каков молодец!
– Долго говорить не придется, – Даша тоже поднялась и пошла ему навстречу.
Они остановились друг против друга и молча смотрели в глаза. Дубровин медленно
взял ее за руки. Пальцы оказались холодными, словно из них ушла жизнь – Стас поднес их к
губам, закрыл глаза и поцеловал. Ни одна мышца не дрогнула на Дашином лице. Она только
заметила, что у Дубровина прибавилось седых волос, а может быть, ей только показалось.
Она хотела найти следы страдания, мук одиночества. Его карие глаза вдруг подобрели,
Дубровин усмехнулся кончиками губ, а в ответ на недоуменный взгляд Даши взял и крепко
прижал ее к себе.
– Какой же ты ребенок, – прошептал он, целуя ее.
– Я не ребенок! – пытаясь оттолкнуть его, протестовала Даша, но сильные руки
Дубровина не давали ей и пошевелиться.
– Хорошо, хорошо, успокойся, – добродушно сказал Стас. – Давай так. Я вызову
машину, и ты поедешь домой. Я вернусь к восьми, и мы поговорим.
– Я не хочу ждать до восьми. Я не хочу снова оказаться одна в этом огромном доме, –
Даша почувствовала, как ослабли объятия Стаса. Она посмотрела ему в глаза. В них была
настороженность и напряженность ожидания. – Я хочу понять сейчас, что-нибудь
изменится или все останется по-прежнему?
– Ты можешь выражаться конкретнее? – Дубровин опустил руки, выпрямился и свысока
посмотрел на Дашу.
– Может быть, ты забыл, что последнее время мы жили плохо. Ругались, скандалили, не
находили общего языка.
– Да, я помню.
– Скажи, ты по-прежнему против того, чтобы я вела нормальный образ жизни?
– В каком это смысле? – иронично поинтересовался Стас. Он почувствовал, что ему
невыносимо жарко.
Горячая волна прокатилась с головы до ног, оставив неприятное онемение в кончиках
пальцев.
– Начнем по порядку. Если я снова заговорю о работе, ты как к этому отнесешься?
– О господи, – Дубровин вздохнул, беспомощно огляделся по сторонам, словно ища
поддержки у стен своего кабинета. Он отодвинул один из стульев и тяжело опустился на
него.
– Такой простой вопрос приводит тебя в совершенно необъяснимое состояние, –
заметила Даша. – Значит, ничего не изменилось. Ты продолжаешь думать, что я вернусь и
снова добровольно стану затворницей, послушной женой, вымаливающей у тебя разрешение
поехать к маме. И, конечно, вместе с тобой, ведь иначе.
– Ведь иначе у супруга сердце разорвется от страха, что с его женой опять может чтонибудь случиться, – перебил ее Дубровин.
Он закрыл ладонями лицо и тихо заговорил. Речь его была складной, слова лились
беспрерывно. Создавалось впечатление, что он давно и не один раз произносил их самому
себе. И только теперь позволил им быть услышанными той, кому они предназначались.
Даша присела рядом, обхватила его колени руками. Она ждала, что он сейчас отнимет руки
от лица, но Стас продолжал говорить, словно стыдясь своих слов.
– Ты так и не поняла, Дашуня, что все это время я живу в страхе. Я гоню его от себя,
говорю, что нельзя думать о плохом. Нужно притягивать мыслями и делами хорошее, но
прошлое преследует меня. Он идет за мной днем, приходит ко мне во снах. Это ужасно. Ты
словно перестаешь быть хозяином своего тела и мыслей. Они живут своей жизнью, создавая
жуткий дискомфорт, разрушая все, к чему ты так долго стремился. Насилие над собой
приводит к тому, что разрушение касается уже не только тебя, но и самых близких людей.
Ты знаешь, у меня никого нет, кроме тебя. С некоторых пор никого. Сыновья не желают
общаться, остались одни воспоминания. В моей жизни все рано или поздно приобретает
термин «бывшее»: бывшая жена, бывшие родственники, бывшее благополучие. Или мнимое,
как ты считаешь?.. Все летит к чертям. И ты хочешь стать прошлым, – Дубровин медленно
отнял ладони от лица. На щеках остались красные следы, словно кто-то отхлестал его. – Я не
умею любить, не умею жить, не умею расслабляться и отпускать прошлое. Может быть, я
отчаянно цепляюсь за него, потому что не верю в будущее? Вот я и сказал это. Ты довольна?
– Я рада, что ты нашел в себе мужество признаться в том, что тебя беспокоило так
долго. И глупо, что мы не поговорили об этом раньше, – Даша провела рукой по его
волосам. – Самое интересное, что я сама додумалась до этого недавно.
– Что это значит?
– Несколько дней назад я поняла, что ты получил не то, о чем мечтал. В твоих руках
оказалась подделка, – голос Даши сорвался. – Во всем только моя вина.
– Ты извратила проблему, – Дубровин покачал головой.
– Все-таки проблему.
– Да.
– И как нам ее решать? – Даша с надеждой посмотрела Стасу в глаза. Только в эту
минуту она отчетливо поняла, что они на грани или примирения, или окончательного
разрыва. Она не видела выхода, Дубровин, кажется, тоже.
– Не знаю, – Стас осторожно убрал руки Даши с колен и, поднявшись, взял со стола
пачку сигарет. – Я не знаю. Может быть, должно пройти время, и я успокоюсь. Или страхам
надоест меня мучить, и они выберут новый объект.
– Стас, прости меня, – Даша поняла, что близка к слезам.
– Не за что, милая. Ты уж точно ни в чем не виновата. Только я, старый дурак,
заморочивший тебе голову, позволивший себе жениться на ребенке! Иллюзии развеялись, и
мы остались ни с чем. Ты первая поняла это, а я до сих пор боюсь признаться.
– В чем? – Даша внимательно посмотрела на Дубровина. Он курил, выпуская дым,
который облаком окутывал его, щипал глаза. – Так в чем?
– У нас вряд ли что-то получится. На этом этапе мне приходит в голову вот такая
глупость, – виновато улыбаясь, сказал Стас. – Но я все равно зову тебя домой. Мне плохо без
тебя. Ты сможешь приехать? Сможешь вернуться? Может быть, нам не стоит на ходу
разбираться со своей судьбой?
– Может быть, может быть, – согласилась Даша. Она подошла к креслу, медленно
надела свитер, брюки. – Зеркало у тебя здесь есть?
– Есть, – Дубровин открыл дверь встроенного шкафа. Внутри засверкало огромное
овальное зеркало. – Вот, пожалуйста.
Даша достала из сумочки расческу, привела волосы в порядок, усмехнулась, увидев, как
нелепо выглядит с яркой косметикой на лице. Дубровин стоял у нее за спиной, разглядывая
ее отражение. В какой-то момент он улыбнулся и отвернулся к окну. Даша взяла дубленку,
быстро надела ее и окликнула Стаса. Он повернулся.
– Куда ты?
– К маме, – и увидев, как напряглось его лицо, поспешила добавить: – Там остались
кое-какие вещи. Я должна забрать их и предупредить, что… Сказать, что ты заедешь за мной
вечером. В конце концов скоро Новый год. Нужно отпраздновать его по-людски.
– Замечательно, – улыбнулся Дубровин. – Я позвоню перед выездом.
– Все, до встречи. Работай и пока выбрось меня из головы, – тихо произнесла Даша.
– Ты считаешь, что это возможно?
– Вполне, ты ведь как-то жил эти три недели, – закинув сумочку на плечо, Даша
махнула рукой. – Все, до вечера.
– Даша! – Дубровин окликнул ее в последний момент.
– Что?
– Скажи честно, ты бы действительно стала танцевать?
– Без комментариев, – лукаво улыбаясь, ответила Даша.
Она поспешно вышла из кабинета и оказалась в длинном коридоре. Она в таком
волнении следовала за Стасом, что сейчас совершенно не могла понять, куда ей нужно идти.
Благо в одном конце коридора показался молодой мужчина, и Даша поспешила ему
навстречу.
– Простите, я ищу выход. Вы мне не поможете? – мило улыбнулась она, но в ответ
увидела удивленное лицо, совершенно лишенное приветливости.
– А как вы сюда попали? – его гулкий бас окончательно сбил Дашу с толку, но
возвращаться к Дубровину она не хотела. Это было еще одно маленькое представление,
которое она задумала разыграть.
– Как попала? Может быть, если я представлюсь, у вас с лица исчезнет эта жуткая
неприязнь?
– Попробуйте.
– Дарья Дубровина, – чуть запрокинув голову, надменно произнесла Даша. –
Дубровина.
– Простите, – его голос стал еще более глубоким, низким. Не глядя ей в глаза, он сделал
легкий кивок. – Прошу прощения. А теперь соблаговолите следовать за мной.
– Бог мой, какой высокий стиль! – иронично заметила Даша, но мужчина промолчал.
Он решил больше не вступать в разговор с женой хозяина. У самого выхода он помог ей,
придержав вместо охранника входную дверь. – Всего доброго.
– Хорошая танцовщица? – удивленно спросил охранник своего шефа.
– Танцовщица?
– Ну да. Она пришла по объявлению.
– Вот черт, попался, как последний идиот, – недовольно пробурчал мужчина, нервно
застегнув все пуговицы пиджака. – Сучка, обвела, как пацана! Попадется она мне. Не
завидую!
Охранник ничего не понял. Он только пожал плечами, глядя вслед помчавшемуся по
коридору шефу. Пожалуй, за полгода работы в этом заведении это был первый раз, когда он
видел на его строгом, застывшем лице выражение, отличное от надменного презрения ко
всему миру.
Марина посмотрела на часы: скоро пора домой. Загуляли они. Но на улице так здорово,
что никак не хочется уходить. Лидочка с удовольствием копала маленькой лопаткой
пушистый снег. Улыбаясь, поглядывала на маму, щурясь от яркого снега. Она тоже ждала
улыбки в ответ, но в последнее время мамино лицо оставалось грустным, а обращаться к ней
приходилось по нескольку раз. Мама словно была далеко-далеко, хотя до нее можно было
дотронуться рукой, и сейчас она задумчиво смотрела куда-то вдаль, совершенно не обращая
внимания на то, как ловко Лидочка управляется со снегом.
– Мама! – Лидочка подошла к Марине и, запрокинув голову, посмотрела на ее
отрешенное лицо. – Мама! Мам, я тебя зову!
– Да, дорогая, – откликнулась Марина, приседая к дочке. – Что, холодно?
– Нет. Просто ты совсем не обращаешь на меня внимания.
– Тебе показалось.
– Тогда почему у тебя такое лицо?
Марина вздохнула и струсила снег с рукавичек Лидочки. Как ей было объяснить, что у
нее так тяжело на душе, что даже любимая малышка не приносит радости. Грешно думать
так, но она ничего не может с собой поделать. С каждым днем все труднее с привычной для
дочки улыбкой склоняться над ее кроваткой и улыбаться, приветствуя начало нового дня. Не
получается притворяться, к тому же детей не обманешь.
– У тебя глаза не смеются, – говорила Лидочка, внимательно вглядываясь в мамино
лицо.
Что ей ответить? Марина отводила взгляд. Она и сама понимала, что превратилась в
молчаливое, медлительное и равнодушное ко всяким проявлениям жизни существо. Она
теперь словно и не жила вовсе. Дышала, ела, пила, кое-как общалась с Лидочкой, а внутри
все умерло. Остановилось сердце, замерла душа. С того самого дня, как Сергей собрал вещи
и переехал к родителям.
Он вернулся на следующий день после выписки Марины из больницы. Лидия Павловна
привезла внучку и помогла невестке соорудить обед. Поводов было два: выздоровление
Марины и возвращение Сергея из командировки. Свекровь суетилась, стараясь справиться с
волнением. Будто и позади все, но она переживала за Марину, к которой относилась, как к
родной дочери, беспокоилась за малышку, тосковавшую по родителям.
Сергей не разрешил ходить с ней в больницу. Он категорически настоял на том, что
будет делать это сам, а когда уехал на несколько дней из *торска, поручил матери и отцу по
очереди проведывать Марину. Лидия Павловна не могла понять, почему сын так настаивает
на этом. Вообще, все было странно. Казалось, что молодые поссорились. В их поведении
появилось что-то необъяснимое. Отношения между Мариной и Сергеем всегда были полны
нежности, поцелуев, лукавых взглядов, шуток, знаков внимания, говоривших о том, что они
близки. А сейчас Лидия Павловна ничего не понимала: Сергей односложно отвечал на все
ее вопросы о здоровье невестки. Марина встречала ее глазами, полными слез, не хотела
говорить о своем самочувствии. А слезы объясняла тем, что скучает по Лидочке.
Но и теперь, когда Марина уже выписалась из больницы, ничего в ее настроении не
изменилось. Лидия Павловна привела внучку, но, наблюдая за Мариной, не увидела того
восторга и радости от встречи с дочкой, на которые рассчитывала. Поцелуй, объятие и явное
желание снова оказаться в одиночестве – это заметил внимательный взгляд Лидии
Павловны. И наблюдение совсем ее не порадовало.
– Что у вас происходит, Мариночка? – не выдержала она, когда Сергей, переступив
порог квартиры, поприветствовал всех и, едва взглянув на Марину, пошел играть с дочкой. –
Я не узнаю вас. Что случилось?
– Не спрашивайте меня ни о чем, ради бога, – сдерживая слезы, попросила Марина. Она
сдавила виски руками, закрыла глаза. Она ненавидела себя за то, что из-за ее легкомыслия
рушилось все, что было так дорого. Она давно поняла, что Незванов – самый лучший. Он –
мужчина, о котором можно было только мечтать. О таких отношениях, которые были между
ними, стихи писать можно, только не дал ей Бог таланта. Но она старалась, старалась, как
могла, выражать свою любовь и уважение к этому необыкновенному человеку. Она
благодарила судьбу за то, что та подарила ей такого спутника. Права была Даша, когда
говорила, что Сергей – счастливый билет в долгую, прекрасную жизнь. Все правильно,
только в прошлом у Марины слишком много ошибок. За все надо платить. Она чувствовала,
что рано или поздно прошлое напомнит о себе и вытащит все потаенное на суд. Наказание
оказалось более суровым, чем Марина могла себе представить…
Она машинально продолжала стряхивать снег с рукавичек и шубки Лидочки, вспоминая
тот день, когда Сергей ушел из дома. Он не стал выяснять отношения. Он словно дал обет
молчания. Он даже лишний раз не смотрел на нее. Было заметно, что ему невыносимо
тяжело ее общество.
– Сережа, мы сможем поговорить, когда мама уедет? – тихо спросила его Марина,
улучив момент, когда они остались вдвоем. Лидочка с бабушкой разрезали на кухне торт, а
они остались в комнате, глядя на экран телевизора. Обоим явно не до передачи, но это было
спасением, позволявшим не смотреть друг на друга. И все-таки Марина решилась задать
вопрос.
– Нет, Мариша, ни о чем говорить не нужно. Я хочу сказать единственное: ты остаешься
полноправной хозяйкой этой квартиры. Ты можешь в любой момент обращаться ко мне, к
родителям за помощью.
– К чему ты это говоришь?
– Я уйду сегодня вместе с мамой. Я не могу оставаться в этом доме. Ты должна меня
понять. – его голос звучал, как никогда, ровно. Как будто он потерял способность выражать
свои чувства или, скорее, лишился всех чувств.
– Сережа, не уходи. Прошу тебя, пожалуйста. Я не смогу без тебя. Я люблю тебя. –
Марина протянула руку, чтобы накрыть ею руку Сергея, но он угадал ее намерение. Его рука
быстро соскользнула со стола.
– Я сам скажу маме все, что нужно, – тихо продолжал он, не глядя на Марину. – Не
переживай, я не стану говорить правды. Сочиню что-нибудь вроде несходства характеров и
взглядов на жизнь.
– Она не поверит.
– Думаю, так ей легче будет смириться с этим. Согласна?
– А Лидочка?
– Скажешь, что папа уехал по работе, надолго уехал. Она привыкнет к тому, что меня
нет дома. Я не собираюсь исчезать из ее жизни. Она по-прежнему и моя дочь, – делая
ударение на слове «моя», ответил Незванов. – Просто меня не будет здесь, в этих стенах.
Она привыкнет. Детям всегда легче принять новые обстоятельства.
Марина не успела ничего на это ответить, потому что в комнату под звуки
торжественного марша вошли Лидия Павловна и Лидочка. Бабушка с улыбкой несла торт,
но, увидев выражения лиц Сергея и Марины, остановилась в дверном проеме. Она опустила
глаза и медленно вошла в комнату, поставила торт на стол. Лидочка забралась к отцу на
колени.
– Папа, как хорошо, что мы собрались! То мамы не было, то тебя. Мне это не нравится.
Сейчас все опять хорошо! Мама выздоровела, ты вернулся. – В ответ Сергей не сказал
ничего, лишь прижал Лидочку к себе, провел ладонью по ее рыжим кудряшкам и поцеловал
в макушку.
А когда вечером они с бабушкой закрыли за собой входную дверь, девочка нахмурилась.
Она села на пол в коридоре и принялась стаскивать с головы бантики. Марина наблюдала за
ней краем глаза, делая вид, что занята уборкой со стола. На самом деле у нее так дрожали
руки, что она не могла ничего отнести на кухню. Переставляла чашки, блюдца с одного
места на другое и едва сдерживалась, чтобы не расстроить малышку окончательно своими
слезами. Украдкой вытирая их, Марина повторяла про себя: «Все будет хорошо. Все еще
поправится». Она уговаривала себя, заглушая внутренний голос, упорно повторяющий, что
все кончено.
Марина перестала считать дни, замечать ход времени. Она даже упустила из виду, что
приближается Новый год. Звонок Даши вернул ее в реальность, но не принес ни малейшей
радости. Та поняла, что подруга в отчаянии, и сразу нашлась:
– Марина, я, собственно, звоню затем, чтобы пригласить вас с Лидочкой к нам на
Новый год. Прошу тебя, не отказывайся. Отвлечешься хоть немного, и девочке будет
радость. У нас такая елка – красавица!
– Значит, ты снова вернулась в сказку, принцесса? – все так же безразлично спросила
Марина.
– По телефону всего не объяснишь, – после короткой паузы ответила Даша.
– Да ты и не обязана передо мной отчитываться. Пусть хоть у кого-то все будет почеловечески, – поспешила сказать Марина. – Спасибо за приглашение, я подумаю, можно?
– Можно, – Даша была рада уже тому, что не услышала категорический отказ.
Оставалась надежда. – Я очень скоро перезвоню, а ты решай. Мы будем рады видеть вас.
Время летит, не забывай!
Марина еще утром поняла, что настал день принятия решения – Даша вот-вот позвонит.
Все-таки тридцатое декабря. Нужно было решаться. Вчера Лидия Павловна предлагала
встречать Новый год у них. Она по-прежнему тепло относилась к невестке, так и не
разобравшись в причинах разлада в семье сына. Для свекрови все казалось очень странным,
необъяснимым: сын стал молчаливым, резким, порой несдержанным, Марина плакала,
стоило только задать ей вопрос.
– Может быть, Новый год примирит вас? – с надеждой спросила Лидия Павловна.
– Сомневаюсь, – тихо ответила Марина.
– Все настолько серьезно?
– Более чем.
– Не стану спрашивать, кто из вас виноват, потому что, кажется, это уже не имеет
значения, – тяжело вздохнула Лидия Павловна.
– Пожалуй, вы правы.
– Мы с отцом будем рады, если вы согласитесь приехать к нам в эти дни. Соглашайся,
Мариночка, я ведь понимаю, как тебе сейчас тяжело. Одиночество только усугубит твое
состояние, поверь.
– А Сергей?
– Он будет встречать Новый год у друзей. Так он сказал, – после паузы ответила Лидия
Павловна.
– Понятно, – Марина усмехнулась. Она до сих пор надеялась, что до развода дело не
дойдет, но, кажется, Незванов стал постепенно привыкать к новому положению. Он решил
чувствовать себя свободным.
– Ничего не понятно, милая! Вот мне и Степану Сергеевичу совсем ничего не понятно.
А на Сергея смотреть страшно. Он так переживает, сердце разрывается, глядя на него.
– Лидия Павловна, я не стану ничего объяснять.
– Знаю, знаю, вы оба словно сговорились! Думаете, что родители совсем из ума
выжили. О каком несходстве характеров идет речь? Только это мне и удалось выудить из
своего сына.
– Да, он точно сформулировал, – покусывая губы, заметила Марина. Она была
благодарна Сергею за то, что он не стал раскрывать истинной причины их расставания.
– Хорошо, пусть так. От этого не легче. Вы о ребенке думали, эгоисты вы этакие? Что
вы ей скажете? – Лидия Павловна едва сдерживала слезы.
– Ничего не исправить, – тихо ответила Марина. – И вообще мы отвлеклись. Речь шла о
встрече Нового года, если я не ошибаюсь?
– Да.
– Я подумаю.
– Не забудь поинтересоваться мнением Лидочки, – сказала Лидия Павловна, и Марина
заметила в ее тоне нотки сарказма. Может быть, ей это показалось. Во всяком случае, она не
стала отвечать на это колкостью.
– Хорошо, – покорно и равнодушно произнесла Марина и положила трубку.
Сегодня предстояло решить судьбу вечера, на который все традиционно возлагают
столько надежд. Проводы старого и встреча Нового года окружены самыми разными
приметами, обрядами и традициями. Марине никак не удавалось понять, как хочет она
провести этот вечер и новогоднюю ночь. Пожалуй, меньше всего ее прельщала перспектива
общества практически бывших свекра и свекрови, да и компании Дубровиных тоже. Стас
никогда ей не нравился. Если ей собираются отвести роль громоотвода, то это не тот
случай. Ей хватает собственных проблем. В конце концов она решила, что можно Лидочку
отправить к бабушке и дедушке, Даше сказать, что они встретят Новый год у родителей
Сергея, а сама она просто ляжет спать, даже не дождавшись боя курантов.
Зачем ей ждать этого момента, у нее нет настроения, которое обычно сопровождает сам
праздник, нет никаких желаний. Разве только одно – невыполнимое.
Марина позвала Лидочку, отошедшую от нее на слишком большое расстояние.
– Пойдем домой, доченька, – ласково сказала Марина.
– Мам, а у нас будет елка? – увидев мужчину, несущего на плече большую пышную
сосну, спросила Лидочка.
– Елку на этот раз ставят бабушка и дедушка.
– А мы?
– Нет.
– Тогда нужно напомнить папе, что у нас всегда была елка! – недовольно произнесла
девочка.
– Была, доченька, была, – согласилась Марина. Лидочка внимательно посмотрела на
маму, покачала головой и, резко бросив ее руку, зашагала к подъезду. На ходу она бросила в
снег лопатку. Марина молча подняла ее, никак не прокомментировав поступок дочери. Она
понимала, что это своеобразный протест. Вслед за лопаткой на снег полетели маленькие
рукавички. Марина и их подняла без единого слова. Девочке предстояло принять неизбежно
наступающие перемены, и она нуждалась в помощи, а не в нагоняях. Марина вздохнула и
поспешила за малышкой, которая ожидала ее у парадной двери, посаженной на слишком
тугую пружину, чтобы ее легко мог открыть четырехлетний ребенок.
Даша украшала елку, чувствуя, что как ни крути, а атмосфера наступающего праздника
действует целительно. Мир перестал казаться мрачным, серым, дом – тюрьмой, а муж –
тираном. Что-то происходило такое, что не давало прокрадываться внутрь черным,
разрушающим мыслям. И такое состояние нравилось Даше все больше. Новые шары яркосинего цвета, такого же цвета сверкающие гирлянды «дождика» и несколько витков
разноцветных лампочек. Это была идея Даши. Стас поддерживал любую ее инициативу и с
радостью купил все, что она просила.
Сегодня время мчалось особенно быстро. Даша то и дело посматривала на часы,
стрелки которых словно двигались в ускоренном режиме. Им тоже не терпелось поскорее
отсчитать последние секунды уходящего года. Даша поправила последнюю гирлянду.
Отошла на несколько шагов и, прищурившись, посмотрела на результаты своего труда.
Получилось что надо! Даша осталась довольна работой, представила, как уютно здесь
станет, когда в полутьме вспыхнет огонь в камине, а на елке засияют лампочки. Она даже
глаза зажмурила от удовольствия. Улыбнувшись, Даша убрала коробки от игрушек в шкаф.
Теперь можно было заняться кухней. Конечно, ей не терпелось нырнуть в горячую
ванну с прохладной воздушной пеной с запахом апельсина, но это удовольствие Даша
решила отложить на более поздний час. Дубровин клятвенно пообещал быть дома к десяти
вечера, а значит, у нее оставалось много времени и на кухню, и на собственные маленькие
слабости.
В гостиную заглянула женщина, которую Дубровин нанял для уборки в доме. По
собственной инициативе, согласовав ее с хозяином, она также готовила ему ужин. Это была
невысокая полноватая брюнетка с удивительно веселыми глазами. Она быстро и
качественно выполняла свою работу, в чем Даша успела убедиться, украдкой наблюдая за
ней сегодня. Кажется, женщина не хотела лишиться своего места с приходом молодой
хозяйки. Она старалась изо всех сил.
– Я закончила, – увидев, что Даша смотрит на нее, произнесла она.
– Хорошо, спасибо, Лилия Егоровна, – улыбнулась та.
– Я вам больше не нужна?
– Вы можете быть свободны. Встретимся в новом году, – сказала Даша, и эта фраза
подействовала на Лилию Егоровну ободряюще. Она расплылась в улыбке, и ее розовые щеки
раскраснелись от радости. – Всего доброго.
– и вам всего самого наилучшего, исполнения желаний, здоровья, – быстро проговорила
Лилия Егоровна. – Я позвоню после праздника.
– Обязательно.
– До свидания.
Даша улыбнулась, подумав все-таки, что Дубровину следовало бы посоветоваться с ней,
прежде чем нанимать на работу в дом кого бы то ни было. Она и сама справлялась со всем.
Теперь нужно смириться с присутствием чужого человека. И хотя Лилия Егоровна
приходила два раза в неделю, Даша все равно чувствовала в этом что-то показное. Стас
показал, что он не собирается ощущать дискомфорт из-за отсутствия Даши. Он хотел попрежнему видеть дом убранным, уютным, а приходя с работы, не заботиться о своем ужине.
Мужской подход. Тем более, что Дубровин никогда не обременял себя бытовыми заботами.
Они его никогда не касались, он считал, что это женское дело, чисто женское. Максимум,
на что он был способен – чашка кофе утром в постель, как проявление романтического
настроения. Это с ним случалось с каждым годом все реже. Как бы там ни было, Даша не
собиралась пока разбираться в истинных причинах появления Лилии Егоровны в их доме.
Может быть, Стас был уверен, что у него больше нет жены? Он не хотел обременять себя
бытовыми мелочами, быстро найдя самый простой выход. Одним словом, Даше и хотелось и
не хотелось, чтобы Лилия Егоровна приходила к ним в дом. Для того чтобы утвердиться в
своем решении, нужно было сначала разобраться в самом главном – что ждет их брак в
будущем.
Эти дни прошли прекрасно: никто не вспоминал о том, что Даши не было почти месяц.
Никто не пытался вернуться к горячим темам, к таким, например, как работа Даши. В эти
предновогодние дни хотелось обойтись без ссор. Даша была уверена, что принципиально
ничего не изменилось. Стоит только снова вернуться к старым проблемам, как обстановка
станет напряженной. Поэтому время от времени радужное и легкое настроение Даши
сменялось тревогой ожидания. Первые дни нового года могли обернуться привычным
скандалом. Романтика воцарившегося спокойствия и благоденствия оставалась призрачной.
И даже то, что эти долгие ночи Даша и Стас практически не спали, предаваясь любовным
утехам, казалось чем-то нереальным, как сон. Восторг обладания не сменялся тревожными
вопросами, а лишь обострял чувственность, словно спавшую долгое время, затравленную
бесконечными скандалами и обидами. Даша ощущала прилив сил, несмотря на то что спать
приходилось совсем мало. Дубровин засыпал первым, стараясь взять ее за руку, обнять. А
потом по утрам потешно виновато улыбался и говорил, что для настоящего мужчины это
недопустимо. Все было похоже на медовый месяц – никаких проблем, все ушло в секс и
жажду удовольствий. Правила игры, принятые на время перемирия…
Телефонный звонок застал Дашу уже на кухне.
– Алло, слушаю.
– Привет, узнаешь?
– Что-то очень близкое, но. – голос был знакомым, но Даша никак не могла понять, кто
это. Наверное, ее ответ прозвучал в приветливо-вопросительной интонации, потому что на
том конце провода раздался опять-таки знакомый смех. Даша тоже усмехнулась – не хочется
выглядеть глупо. – Честно говоря, я не узнаю.
– Вот тебе на, Дубровина! «Мушкетеры» полгода спустя не узнают голоса друг друга!
– Симка!
– Слава богу, не все потеряно.
– Неужели это ты! – Даша чуть не подпрыгивала от радости. – Симка, вот не ожидала!
– Именно я, – ответила Сима. – Принимай предновогодние поздравления. Пусть
сбудутся все твои мечты, все, все!
– Спасибо, спасибо, подружка. И тебе всего самого-самого светлого и радостного. Ты
ведь у нас умница, поэтому обязана получить все по высшему разряду.
– Думаешь?
– Уверена.
– Согласна, Дашуня.
– Как тебя здорово слышно, лучше, чем когда я с мамой разговариваю, – заметила Даша.
– Это неудивительно. Другой мир, другое качество.
– Значит ли это, что ты получила все, о чем мечтала?
– Как сказать, – загадочным тоном сказала Сима. – Грядут колоссальные перемены.
– Что бы это значило?
– Скоро приеду, поговорим не по телефону.
– Что-о?! И когда же тебя ждать? – Даша даже представить не могла, что встретится с
подругой так скоро. В ее фантазиях они расстались надолго, если не навсегда.
– В марте. Точнее сказать не могу, да и это, честно говоря, под вопросом, но уже
сболтнула на радостях. У мамы в этом году юбилей. Я не могу не быть рядом. Пырьев скрепя
сердце отпускает меня. Ехать двоим для нас непозволительная роскошь, да и, честно говоря,
лучше, если я буду без Олега.
– Почему? Я была бы очень рада его увидеть.
– Увидишь в другой раз, когда он к своим поедет, – засмеялась Сима. – Как ты? Как
Маринка?
– Одной фразой не скажешь.
– Понятно. Если не вписывается в «хорошо», значит, полно проблем.
– Точно.
– Хотя бы разрешимых? – веселая нотка ушла из Симкиной речи.
– Не знаю.
– Значит, точно нужно поскорее приезжать. Будем втроем узлы разматывать, как всегда.
– Хорошо ты сказала – «разматывать», а не рубить, – заметила Дубровина. – Ладно,
оставим грустную тему. Как ты, как Олежка? Работа?
– С работой порядок, квартиру снимаем отличную. Олег освоился лучше меня. Зря я
переживала. И с работой у него лучше, и с языком, и с общением. Просто абориген оказался!
То, каким тоном Сима произнесла последнюю фразу, насторожило Дашу. Она
отчетливо вспомнила прощание на вокзале, щебечущую в предвкушении перемен Симу,
растерянного Пырьева, в глазах которого стояли слезы. А оказалось, что он адаптировался к
новым условиям лучше. Какие все-таки непредсказуемые повороты готовит нам судьба.
Планируешь, мечтаешь, а на деле получаешь совсем иное. Будто и знаешь заранее, что
произойдет, чего ожидать, а жизнь преподносит сюрпризы один за другим.
– Так ты рада за него или нет, не пойму, – поинтересовалась Даша.
– Рада, – коротко ответила Сима.
– Молодцы вы все-таки, – вздохнула Даша. – Отчаянные. Я не такая, меня с места не
сдвинешь.
– Это только кажется. Просто ты еще не созрела.
– Ладно, не агитируй, а то приеду – будешь тогда жалеть.
– Глупая ты, Черкасова! – по привычке сказала Сима и сразу поправилась: – Дубровина,
простите.
– Прощаю, может быть, ты недалека от истины.
– Ты что?
– Так, мысли вслух, – вздохнула Даша и вдруг спохватилась: – Хватит нам болтать, не
ближний свет. Спасибо, дорогая. Рада была услышать твой голос. Ну а если приедешь,
вообще чудо!
– Жди чуда. Чувствую, что вы меня удивите по полной программе.
– Мы уж постараемся.
– Обещаю в долгу не остаться. Передавай всем привет, Дашуня.
– Обязательно. Ты тоже Олега от меня поцелуй.
– Хорошо. Тогда до встречи.
В трубке давно звучали гудки, а Даша все сидела и вспоминала звонкий голос Симы.
Показалось, что она совсем недалеко. Стоит только набрать номер телефона, и она
примчится, как всегда полная энергии, новых идей, иронии. Но все это оставалось
фантазией, желанной, близкой, но лишь фантазией. Даша наконец положила трубку и
подошла к окну. Она снова почувствовала себя неуютно. Это гнетущее состояние овладело
ею настолько быстро, что она прижала руку к груди и закрыла глаза.
Она не захотела больше смотреть на белые бескрайние просторы, ряд высоких
пирамидальных тополей, разделяющих владения, как будто это они были виновны в резкой
перемене настроения. Даша ощутила горячую волну, прокатившуюся по лицу и медленно
спускавшуюся вниз. Запекло в груди, сердце сжалось. Даша покачнулась и, не открывая глаз,
оперлась лбом о холодное стекло. И в этот момент она отчетливо увидела Марину, Симу и
себя, сидящих за столиком пиццерии, где они так любили проводить время после занятий в
университете. Вокруг царит суета, гул разноголосья молодых, энергичных бесед. Кто-то
заразительно смеется, и другим хочется сделать то же самое, даже без повода, просто так.
Даша почувствовала вкус табака – тех длинных коричневых сигарет с ментолом, которыми
она позволяла себе изредка баловаться. Вдруг на пороге пиццерии показался Незванов.
Марина сразу заметила его и, извинившись, поспешила навстречу. Она не вернулась за
столик, показав знаками, что они с Сергеем уходят. Они остались вдвоем. Даша с грустью
проводила подругу взглядом, а когда собралась стряхнуть пепел в синюю пластмассовую
пепельницу, то увидела, что на дне ее лежат два обручальных кольца. Тонкие золотые, какие
были у нее самой и Симы. Все было так реально, даже глаза защипало от густого дыма. И в
этот момент Даша открыла глаза, почувствовав, как слезы бегут по щекам. Холодное стекло
словно выжигало лоб. Быстро отпрянув, Даша вытерла мокрые щеки. Что это было?
Медленно выйдя из кухни, Даша поднялась по ступенькам в спальню. Она вошла и села
на краешек широкой кровати. Тревога нарастала, и нужно было разобраться в ее причине.
Видение не хотело окончательно покидать сознание Дубровиной. И хотя она смотрела на
себя в большое зеркало, висевшее напротив, она отчетливо видела сзади улыбающееся лицо
Марины, озабоченное – Симы. Даша не любила, когда с ней происходило что-то подобное.
Это случалось нечасто, если говорить точнее – третий раз, но всегда приносило боль.
Первый раз, когда Даша была еще маленькой девочкой. Тогда в какой-то момент она точно
поняла, что отец бросит их. Вскоре так и произошло. Второй – страшное видение-сон
осенью в колхозе. Это было самое тяжелое воспоминание, потому что именно события того
сентября перевернули судьбу Даши: изнасилование, незамедлительная свадьба с
Дубровиным, который словно хотел доказать себе, что для него ничего не изменилось.
Даша закрыла лицо руками. Теперь она была уверена, что это было очередное знамение
– что-то не очень хорошее должно произойти с ней в жизни. Но разобраться в неожиданном
видении ей не составило труда. Кажется, речь идет о том, что два обручальных кольца лежат
ненужным грузом. Два, а значит, из их троицы двоим придется начинать все сначала.
Получается, что ей и Симе, а Марина все-таки сможет удержать свое счастье. А может быть,
другой вариант: именно Марина лишится всего, что было для нее так жизненно важно. Даша
запуталась, точно будучи уверенной лишь в том, что высшие силы снова предупреждают ее о
предстоящих переменах. Расшифровывать послание всегда непросто. А пока Даша решила,
что ей больше нравится развитие событий, связанное с Мариной и ее счастьем. Пусть у нее
все будет в порядке. Симка сильнее, крепче духом. Если с ней и произойдут революционные
перемены, она сама их вызвала, и они нужны ей. Если ее саму ожидает неожиданная
развязка в отношениях с Дубровиным, она тоже найдет в себе силы выдержать критический
период достойно. А вот Маришке сейчас невероятно тяжело. Она перестала быть той
Мариной, которую знала Даша. Ее словно подменили. Уход Сергея лишил ее стержня,
который помогал ей быть жизнерадостной, полной надежд, планов. Она не могла быть
другой, и состояние апатии, в которое Марина погрузилась в последнее время, постепенно
разрушало ее. Даша слишком хорошо знала ее, чтобы не понимать – Марина у края. Каждый
день для нее – испытание. Но она не из тех, кто сделает последний шаг, ведущий в пропасть.
Она просто будет медленно умирать.
Разволновавшись, Даша решила позвонить Незвановой, хотя они уже сегодня говорили.
Утренний звонок Даши застал Марину за чашкой кофе. Подруга вежливо отказалась от их
приглашения встретить вместе Новый год. По сути, Даша была уверена, что Марина не
согласится, но не думала, что она станет так явно лгать. Поверить в то, что она решила
провести вечер в компании Лидии Павловны и Степана Сергеевича, было трудно. Но если
ей больше нравится перспектива молчаливого одиночества даже в такой день, значит, так
нужно.
– Мариша, привет еще раз, – Даша дозвонилась с первого раза.
– Привет, – безжизненный голос убедил Дубровину в правильности своих догадок.
– Ты так отвечаешь, что я жду следующей фразы – «чем обязана», – попыталась шутить
Даша.
– Не дождешься.
– Ладно, я вот почему звоню. Знаешь, Машка, я сегодня точно поняла, что у тебя все
будет хорошо. Все, абсолютно. И с Сергеем вы помиритесь обязательно.
– Спасибо. Сеанс психотерапии можно считать оконченным, – прервала подругу
Марина. – или это еще одно предновогоднее пожелание?
– Да я серьезно.
– Я понимаю.
– Просто я не могу тебе объяснить всего, но со мной такое бывает. Моменты
просветления, предсказания. Как тебе это описать, чтобы ты не подумала, что я рехнулась.
– Как-нибудь, я пойму.
– Короче говоря, у меня несколько раз в жизни были моменты, когда я становилась
ясновидящей, понимаешь? Только те, у кого, бесспорно, есть этот дар – чаще находятся в
таком необычном состоянии. Это становится их вторым я, понимаешь? – Даша не замечала,
что говорит очень быстро, не давая возможности Марине вставить хоть словечко. – Так вот,
ко мне пришло озарение! Я точно знаю, что оно касается нас троих. Это важно, это к
переменам. И я уверена, что к хорошим, по крайней мере в отношении тебя.
– интересно, – задумчиво произнесла Марина. Потом Даша услышала что-то
неопределенное: не то всхлип, не то короткий смех.
– Ты что?
– Ничего. Знаешь, мне как раз нужно, чтобы никаких перемен не было. Я мечтаю,
чтобы все стало на свои места. Хочу, чтобы утром я просыпалась и видела рядом еще
спящего Незванова. Чтобы я могла поцеловать его в кончик носа и увидеть, как он
расплывается в счастливой, сонной улыбке. Хочу, чтобы Лидочка прибегала к нам в кровать,
запрыгивала и будила всех радостным смехом, – теперь Даша отчетливо услышала, что
Марина плачет. При этом она умудрялась говорить. Только получалось у нее это словно в
замедленном темпе. – Я была так уверена в завтрашнем дне! За это и наказана. Никогда
нельзя быть уверенной в том, что все всегда будет хорошо, а у меня с Сергеем так было. Он
изменил меня, мой мир. С его приходом в мою жизнь каждая мелочь обрела новый смысл.
Такие мелочи и есть счастье. Когда все это имеешь каждый день, может случиться так, что
перестаешь видеть в этом чудо. И совершенно напрасно. Вереница маленьких радостей,
делающих нас счастливыми. А теперь я снова одна. Одна при живых родителях, любимом
муже, обожаемой дочке. Одно звено цепочки потеряно, и она разрывается, а ты пытаешься
меня убедить, что все поправится. Видение, озарение. Неужели ты действительно придаешь
этому значение?
– Придаю, – упрямо настаивала Даша.
– Я оценила твое желание помочь, – расплакалась Марина. – Считай, что теперь я снова
способна ждать чуда. Его ведь нужно ждать, иначе оно пройдет мимо.
Даша не знала, что ей ответить. Она хотела снова сказать, что именно это и имела в
виду. Только слезы Маринки совершенно лишили уверенности, переполнявшей ее несколько
минут назад.
– Машка, все правильно. Ты так здорово все сказала, что мне и добавить нечего, да и
стоит ли? – грустно произнесла Даша. – Может, лишь одно – порой мы сами создаем
проблемы и возводим их в ранг неразрешимых. Это я не только нас с тобой имею в виду, но
и мужиков наших. У них, видишь ли, своя философия. Шилософия ума, а у нас – сердца.
Вечное противоречие.
– А может, дополнение?
– Когда двое понимают друг друга, то дополнение. Ты снова права, но это не отменяет
причину, по которой я тебе позвонила. Я хочу, чтобы ты всей душой ощутила приближение
светлых дней, – стараясь вложить в голос всю убедительность, на которую только была
способна, проговорила Даша.
– Спасибо, подружка.
– Можно тебя спросить? Ты не передумала встречать Новый год в одиночестве?
– В одиночестве? – Марина удивилась. Неужели Даша поняла ее маневр? Наверняка.
Недаром они столько лет вместе. Они понимают друг друга с полуслова, но отступать было
поздно. – Я буду с родителями Сергея.
– Ты кого решила обмануть? Хотя дело твое, конечно, – добродушно сказала Даша.
– Значит, мы поняли друг друга.
– Как всегда. Один за всех!
– И все за одного! – Марина даже усмехнулась.
– Все, встретимся в новом году. Целую тебя, Лидочку.
– И я тебя.
Даша положила трубку, но ощущение тревоги только усилилось. Оно делало ее
неспособной к чему бы то ни было, бессовестно уносило чувство радости и ожидание
праздника. Даша легла, раскинув руки. Она лежала бездумно и неподвижно, словно пытаясь
вобрать в себя потерянную энергию. Очередной телефонный звонок вывел ее из состояния,
сравнимого, быть может, с медитацией.
– Алло! – Даша ответила, стараясь придать голосу приветливость, но в ответ не
услышала ничего. Вернее, слов не было. Где-то послышалось едва уловимое дыхание, еще
мгновение – и раздались гудки. Даша поджала губы и удивленно подняла брови. Но прошло
две-три минуты, и телефон зазвонил снова. Даша выдержала паузу и снова ответила: –
Слушаю вас.
На том конце провода явно не желали с ней общаться: снова дыхание, а потом – гудки,
обрыв связи. Может, просто ошибались и не хотели утруждать себя извинениями? Даша
вспомнила, что и утром, сразу после ухода Дубровина, раздался телефонный звонок, но
никто не отозвался. Она поднимала трубку, но в ответ слышала дыхание и гудки. Тогда Даша
подумала, что связь оборвалась, а сейчас была уверена, что с ней не хотели говорить. Она
решила рассказать об этом Дубровину, и в этот момент ее осенило, что звонили ему. Да, да,
тому, кто так осторожно дышал в трубку, был нужен Стас.
Это предположение заставило Дашу вопросительно уставиться на телефон. Небольшой
белоснежный аппарат в один миг превратился в недруга. Даша почувствовала себя неуютно.
Состояние предпраздничного нетерпения, призрачной легкости совершенно покинуло ее.
Поднявшись с кровати, она принялась ходить по комнатам, словно пытаясь заметить
изменения, на которые раньше не обратила внимания. Они должны быть, потому что Стас
оставался один так долго. Даша не чувствовала тревоги, ревности. Ей было интересно
понять, на что он способен. Она даже хотела уличить его в измене, чтобы увидеть, какими
глазами он будет смотреть на нее. Даша не отдавала себе отчет в том, что снова как бы
играла, не задумываясь над тем, к чему это может привести.
Кажется, ничто не бросалось в глаза. Даша открывала дверцы шкафов в спальне,
кабинете Стаса, медленно все осматривала, не представляя до конца, что же она хочет
найти. Потом настала очередь книжных полок, журнальных столиков. Даша внимательно
смотрела на ковровое покрытие, заглядывала в самые недоступные уголки, находя лишь
недостатки уборки. В какой-то момент Даша усмехнулась. Она решила, что очень
напоминает героиню комедии, а может и мелодрамы – смотря как к этому относиться. Что
же она ищет? Обычно это женское нижнее белье, колготки или тюбик помады. Ничего
подобного. Устав от безуспешных поисков, Даша остановилась в просторной прихожей. Ей
стало смешно, до чего же можно себя довести!
Прижав ладони к вискам, она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Даше
стало стыдно за то, что она так расточительно расходует время, драгоценное время. Оно не
замедляет ход, напротив – кажется, что ускорило свой бег, чтобы побыстрее настал
волшебный миг прощания с прошлым. Короткий промежуток – время надежд, когда хочется
верить, что с наступлением нового дня все изменится в лучшую сторону, сбудутся желания,
как в детстве. Даша выпрямила спину, поправила волосы. Старый проверенный прием
подействовал слабо, но все же она смогла снова вернуться на кухню. Заставив себя
выбросить из головы глупости, занялась приготовлением маринада для нового мясного
блюда, которым хотела удивить Дубровина.
Прошло минут двадцать, и снова раздался телефонный звонок. Даша настороженно
слушала размеренный звук, но трубку не снимала. Однако тот, кто был на другом конце
провода, оказался настойчивым, и Даша сдалась.
– Слушаю вас.
– Здравствуйте, простите, не знаю, как вас зовут, но это не имеет значения, – молодой
женский голос звучал чуть насмешливо. После паузы в несколько секунд, показавшейся
Даше вечностью, он снова зазвучал. – Пригласите, пожалуйста, Стаса. Станислава
Викторовича.
– Он на работе.
– Это где? Ресторан? Казино?
– Не могу вам точно ответить, – вскипая, ответила Даша. Она старалась, чтобы голос ее
продолжал звучать ровно. Почему-то собеседница ассоциировалась в ее сознании с
ненайденным тюбиком помады.
– Жаль.
– Могу дать вам номер его мобильного телефона. Он всегда с ним, так что вы свяжетесь
со Станиславом Викторовичем без проблем, – любезно предложила Даша. Она просто
хотела услышать, что ей на это ответят.
– У меня есть, спасибо. Просто не хотелось тратить время на поиск.
– Как угодно, – Даша держалась из последних сил.
– С наступающим вас Новым годом, счастья вам, – пропела женщина, вкладывая в
простые слова собственный смысл.
– И вас, простите, не знаю, как к вам обратиться.
– Лика, меня зовут Лика.
– А меня Дарья.
– Ну что ж, счастья вам, Дарья, даже призрачное оно порой радует, – закончила
женщина и положила трубку.
Даша почувствовала себя так, словно ей отвесили пощечину. И главное – ответить на
нее нельзя! Имя Лика совсем недавно звучало. Как-то вскользь, но запомнилось. Ах, да –
танцы, стриптиз, варьете. Лика была там звездой и почему-то резко ушла из шоу. Почему
она звонит Стасу? Почему так свысока говорила с ней, его женой? И к чему, черт возьми,
эти слова о призрачности счастья?
Сказать, что настроение было испорченным, – ничего не сказать, но Даша упорно
принялась заниматься тем, чем планировала: она закончила свои дела на кухне и собиралась
обзвонить знакомых, поздравляя их с наступающим праздником. Она, пытаясь отвлечься от
мыслей о неприятном звонке, решила дождаться возвращения Дубровина и вместе с ним
разобраться. Даша удивилась самой себе – как легко ей удалось уговорить себя заняться
более полезными делами, чем трата нервов. Но впереди ее ожидало еще одно разочарование.
Оказалось, что ей было практически некому звонить – с Мариной она уже поговорила.
Потом ее поздравления получила первая учительница, о которой Даша всегда помнила и
которая всегда была рада услышать Дашин голос. С мамой она общалась регулярно, в эти
дни они перезванивались часто. И сегодня Даша уже звонила ей просто так, без причины.
Огорчало то, что Ирина Леонидовна не согласилась встречать с ними Новый год, хотя и
Стас и Даша активно ее приглашали.
– Мамочка, может, ты передумала? – с надеждой спросила Даша. Она почему-то
испугалась перспективы остаться один на один с Дубровиным, решив, что они снова
обязательно поссорятся, а мамино присутствие помогло бы им сдержаться. Хотя.
– Нет, дорогая. У меня свои привычки, уже незачем их менять.
– Но ведь ты будешь одна, совсем одна. Что за праздник, ей-богу?
– Я привыкла, девочка. Это происходит так давно. Я уже не представляю, что может
быть по-другому, – без грусти ответила она.
– Я буду чувствовать себя неловко, зная, что тебе не с кем поднять бокал шампанского,
понимаешь?
– Глупости, – твердо сказала Ирина Леонидовна. – Вы разберитесь в своих отношениях.
Это и будет для меня лучшим подарком, а встретиться мы сможем в любой другой день. Я
буду счастлива, если у вас снова будет полный порядок в сердечных делах. Поверь, сейчас
меня это беспокоит больше всего. Сделайте мне подарок – разберитесь в себе, без
свидетелей, без лишних глаз, хорошо?
– Постараемся, – Даша прижала трубку к губам, поцеловала громко, чтобы мама
услышала. – Это я тебя целую.
– Взаимно. Ну, все. Созвонимся уже в новом году. Не исключено, что к моменту боя
курантов я буду попросту спать.
Даша положила трубку. Больше звонить некому. За годы замужества она растеряла
знакомства, оставшиеся со студенческих времен, – Женя Шедотова, Шилипп Драгунов…
Ничего близкого, просто общение во время учебы, но и это сошло на нет. Благодаря Стасу
она вела слишком уединенный образ жизни. Всегда, когда она говорила об этом Дубровину,
он отмахивался:
– Друзья – понятие относительное. Ты в ком-то нуждаешься, тебе кто-то нужен – и все.
За годы происходит смена декораций. Все очень просто. Не нужно относиться к понятию
дружбы с фанатизмом. Условности, милая. Весь мир полон условностей, – он говорил
назидательным тоном. – Ты еще слишком молода. С возрастом ты меня поймешь, надеюсь,
что поймешь.
– Ты действительно так считаешь? – потрясенная, Даша смотрела на него во все глаза.
– Да, я с тобой всегда предельно честный, – спокойно ответил Дубровин, не понимая ее
настроения. Он снисходительно улыбнулся. – Это не только мой опыт, так что я говорю с
полной ответственностью.
– Я не хочу в это верить.
– Будь по-твоему. Я только обрадуюсь, если ты своим примером докажешь обратное.
– Речь уже идет о доказательствах? – Даше не хотелось продолжать.
– Ну рассуди. Неужели оттого, что о твоей проблеме узнает твоя лучшая подруга, тебе
действительно станет легче? Да, ты поплакала у нее на плече. Она тебя внимательно
выслушала. Дальше что? Проблема решена? – и, не давая Даше возможности ответить, с
жаром продолжил: – Нет. Все осталось по-прежнему. Слова и только.
– У тебя, по-видимому, никогда не было настоящих друзей, – настаивала Даша.
– Какой пафос ты вкладываешь в слово «настоящих», – усмехнулся Дубровин. – Ладно,
малыш. Я не хочу снова спорить. Время нас рассудит. Когда-нибудь ты поймешь, что есть ты
и твоя семья. И никто не решит твоих проблем за тебя, никто! Друзья – фантом, приятные
воспоминания детства, юности. Это хорошо, но, тем не менее, я повторюсь: главное – ты и
твоя семья. Остальное – бравада наивной и тем счастливой молодости.
Даша вспоминала, с какой уверенностью Дубровин говорил об этом, и ей снова стало
страшно и горько, как тогда. Самое ужасное, что его прогнозы постепенно принимали
совершенно реальные очертания. Ей некого было даже поздравлять с Новым годом! Симка
за океаном, Марине не до нее. Нет, Даша не желала с этим мириться! Она решительно
настроилась расширить невероятно сузившийся круг. И как только она подумала об этом, в
голову пришла идея. Она захотела поздравить Артема Тропинина. Не зря ведь она
переступала порог его конторы! Вдохновившись идеей и почувствовав новый приток сил,
что происходило с ней всегда в минуты авантюрных предприятий, она решительно сняла
телефонную трубку. Быстро узнав в справочной службе номер его консультации, Даша
записала его на листке крошечного блокнота. Это было нововведение Дубровина – он
никогда не запоминал даже очень нужные номера и записывал их в этой маленькой
шпаргалке, прикрепленной к телефонной трубке.
Пока Даша набирала цифры, она вдруг подумала, что это верх наивности – полагать,
что тридцать первого декабря кого-то можно застать на рабочем месте. Конечно, она
оказалась права – никто не подошел к телефону. Но так просто сдаваться Даша не
собиралась. Она быстро нашла свой старый телефонный блокнот.
Ему было уже лет десять – измятые странички, потертые записи. Многие номера
телефонов давно перестали существовать. На листке с буквой «Т» был записан
единственный номер: Тропинин Артем. Оставалось надеяться, что он живет по тому же
адресу, что и раньше. Почему-то Даша была уверена, что в его жизни за эти годы не
произошло каких-либо особых перемен, не считая, конечно, касающихся работы.
– Алло, я вас слушаю! – голос Аллы Васильевны ничуть не изменился за эти годы. Даша
удивилась, что так отчетливо вспомнила его. Ведь они и разговаривалито всего пару раз.
– Здравствуйте, извините, я могу поговорить с Артемом? – Правила хорошего тона
требовали сначала представиться и поздравить с наступающим праздником, но Даша
намеренно отступала от них. К тому же она не была уверена, что мама Артема обрадуется,
узнав, с кем разговаривает.
– Его нет, – все так же приветливо ответила Алла Васильевна.
– Могу я перезвонить позднее?
– Боюсь, что если вам нужен Артем, то раньше четвертого января вам его не услышать:
он уехал встречать Новый год в Альпах. Он каждый год устраивает себе такой коротенький
отпуск.
– Он любит горы? – Даша задала вопрос, подумав, что Алла Васильевна совершенно не
обязана отвечать.
– Нет, просто он каждый год выбирает новое место для отдыха.
– Извините за беспокойство. С наступающим вас Новым годом, Алла Васильевна.
– Спасибо, и вас, только, простите, не узнаю, с кем говорю. Мы знакомы?
– Заочно, – уклончиво ответила Даша и, предупреждая дальнейшие вопросы, поспешила
окончить разговор. – С наступающим вас Новым годом. Спасибо еще раз. До свидания.
– И вам всего хорошего. До свидания, – В трубке раздались гудки. Алла Васильевна
вспомнила обладательницу этого голоса. Звонок заставил ее волноваться и задуматься о том,
стоит или нет сообщать о нем сыну.
Даша тоже замерла с трубкой в руке, анализируя свой короткий разговор. Она должна
была говорить не то и не так. Как всегда, позднее раскаяние. Противное состояние, оно
обязательно укорачивает жизнь, а значит, нужно гнать его, гнать! Даша улыбнулась,
вспоминая совет мамы, что даже сама по себе, без причины улыбка вызывает
положительные эмоции. Положительное влияние беспричинной улыбки на этот раз не
сработало. Самым грустным оказалось то, что ее программа звонков исчерпана. Но это и к
лучшему: она бы сейчас не смогла ни с кем спокойно говорить. Сердце стучало в бешеном
темпе, от волнения она раскраснелась, а эта натянутая улыбочка! Ей было жаль, что такая
сумасшедшая затея оказалась напрасной. Конечно же, Артем встречает праздник в
прекрасном месте, в обществе очаровательной девушки, может быть, невесты. Алла
Васильевна не обязана давать незнакомке информацию о нем, но и так ясно, что такой
мужчина не может оставаться один. Он был красив, умен, остроумен и необыкновенно
галантен во времена их знакомства. Такое с годами не проходит. Наверняка стал еще более
интересным. Даша вдруг подумала, что ей действительно жаль, что она не услышала его
голоса. Она бы сразу поняла, что он сейчас из себя представляет. Почему ей это интересно?..
Хватит! Даша тряхнула головой, отчего более короткие пряди волос выбились из-под
заколки. Отведя их за уши, она взглянула на часы: скоро пять. Что это на нее нашло?
Ностальгия по прошлому – неблагодарное, разрушительное занятие, не несущее ничего,
кроме горечи и разочарования. Даша крепко прикусила губу. Она не позволит себе
раскисать по любому поводу – ни звонки сомнительных девиц, ни отсутствие Тропинина в
городе, ничто не помешает ей следовать своему плану. Нужно еще принять ванну, а на это
обычно уходило много времени. Потом привести себя в порядок, и снова на кухню, чтобы
довести до конца кое-какие мелочи. Напоследок – сервировка стола и ожидание
возвращения Стаса.
Стас придет к десяти, он так сказал… Представив, как в огромной столовой они
останутся одни, Даша съежилась. Она чувствовала, что эта ночь станет решающей, как
индикатор, который точно определит их будущее. Даша боялась даже предположить, в
какую сторону качнется колеблющаяся чаша весов их мнимого благополучия. Что, если
несколько часов перечеркнут все то, что было дорого ей с самого детства? Дубровин всегда
был для нее воплощением всего, о чем только можно мечтать. Семейная жизнь внесла
коррективы в эти идеалистические представления, однако в Дашиной голове пока не
укладывалось, как она станет жить, когда Стаса не будет рядом. Как бы они ни ссорились,
из подсознания всегда всплывало, что это ненадолго. Дубровин был всегда: когда было
плохо, хорошо, хотелось встречаться или нападала хандра одиночества. Он был и оставался
самым близким, самым родным после мамы. Но роль его жены оказалась непростой для
Даши. И даже в эти последние дни она чувствовала себя напряженно. Она снова спрашивала
себя, как отреагирует Стас на ее желание найти работу. Что он скажет на то, что она не
собирается отчитываться перед ним за каждый шаг вне стен этого дома?
Станет ли он снова подавлять ее? Вопросы росли, как снежный ком при сходе лавины.
Но только сейчас, направляясь в ванную, Даша поймала себя на том, что ни разу не задалась
вопросом: любит ли он ее по-прежнему? В том, что любил, безрассудно, отчаянно, она не
сомневалась, но что осталось от этого чувства сейчас? Да и самой нужно было разобраться:
остался ли Стас тем, без чего ее жизнь не имеет смысла? В их семье уже давно полный
разлад. Что, если они будут мучить друг друга еще долгие годы, не решаясь разорвать союз?
Нужно понять, наступит ли в их отношениях гармония, без которой счастье невозможно, а
понятие союза теряет смысл.
Мама права. Они обязаны разобраться с этим как можно скорее. И быть может, судьба
предоставила им этот шанс, позволив снова оказаться вдвоем под крышей этого огромного
дома. Дома, хозяйкой которого Даша считала себя не только на том основании, что носила
фамилию Стаса, будучи увереной, что она – единовластная хозяйка и его сердца. И как бы
они ни ссорились, Даша знала, что любовь поможет им пойти навстречу друг другу. Если
сегодня что-то изменилось – она без сожаления покинет эти стены. Она точно знала, что
сделает это, потому что уже были эти три недели без Стаса. Раньше и один день без него
казался пустым, а теперь – ни время, ни деньги, ни слова – ничто не остановит ее, если
только она поймет, что в их сердцах больше нет любви. Они разберутся в этом сегодня же,
потому что в эту ночь ложь не будет гостьей в их доме. Им нужна пусть самая беспощадная,
но идущая от сердца правда. Ей суждено или сплотить или окончательно разрушить то, что
составляет их прошлое, настоящее и будущее.
Ирина Леонидовна чувствовала, что новый год, новый день принесет перемены. Пока
она не могла дать им оценку, но их предопределенность была для нее очевидной. Это и
радовало, и беспокоило. Она думала о том, что остановить ход времени не в силах человека.
Все идет по заранее известному сценарию, с точно расписанными ролями и местом
действия. Возможны незначительные отклонения, незначительные настолько, что на ход
событий повлиять они не способны.
В эту ночь Ирина Леонидовна все-таки долго не спала: сначала смотрела новогоднюю
программу. Надев новое платье, купленное по случаю, красиво уложив волосы и сделав
легкий макияж, она время от времени выходила на кухню покурить и обязательно смотрела
на себя в зеркало, висевшее в коридоре. Она все еще нравилась самой себе. Ирина
Леонидовна знала, как важно для женщины не иметь к себе особенных претензий, с
радостью смотреть на свое отражение. У такой женщины и походка, и взгляд другие – в них
уверенность и нет отрешенности, безразличия. Однако уже длительный промежуток
времени ее красота оставалась незамеченной представителями противоположного пола. Она
ведь старалась быть привлекательной и для них, а личная жизнь не складывалась.
Какое-то время такое положение вещей не устраивало Ирину Леонидовну. Она всегда
думала, что одиночество – не самый лучший способ времяпрепровождения. К тому же она
привыкла к вниманию мужчин, хотя и не бросалась в крайность. Поэтому без сожаления
отвергла ухаживания двух-трех откровенных ловеласов. Они напоминали ей толстых котов с
изрядно потрепанным видом. Может быть, были времена, когда они считались женихами
хоть куда, но к моменту знакомства с Ириной поизносились. В их поведении она видела
штампы, рассчитанные на совершенную дурочку. Себя к таковым она никогда не
причисляла и потому резко отбивала охоту продолжать знакомство.
На работе мужской контингент не менялся много лет. Женатые мужчины вообще ее не
интересовали, поскольку Ирина Леонидовна считала высшей степенью безнравственности
разрушать чужую семью. Может, из-за того, что сама оказалась на месте брошенной жены.
Как бы там ни было, наступил момент, когда она решила, что теперь ее личная жизнь
должна быть связана с заботами о Даше, о внуках, которых она ждала с нетерпением.
Неожиданный разлад в семье дочери огорчил ее гораздо больше, чем она показывала. Она
прекрасно понимала, каково это – пережить разрыв с любимым человеком. А в том, что
Даша любит Дубровина, сомневаться не приходилось. Он – любовь всей ее жизни. Как же
долго они шли к своему счастью и так быстро растеряли его, разменяли на обиды, ссоры,
недоразумения.
В этот поздний вечер Ирина Леонидовна пыталась направить свои мысли только на
позитивное: она думала о том, что все будет хорошо и у Даши, и у нее. Все сложится
замечательно, нужно только немного мудрости, терпения и не давать горечи оседать в душе.
Нельзя опускать руки. И как ни предопределен путь, все-таки не стоит безвольно покоряться
ударам судьбы. Это может быть проверкой, через которую откроется путь к счастью.
Ирина Леонидовна поглядывала на часы, удивляясь тому, что ее еще не сморил сон, как
это бывало в последнее время. Она не относилась к полуночникам: рано ложилась спать,
рано просыпалась. Но сегодня был особенный вечер. Переодевшись в любимую пижаму,
Ирина Леонидовна решила снять косметику, но потом передумала, оставила макияж,
расстелила постель и, поставив поднос с шампанским и конфетами прямо на одеяло,
забралась под него. Она позволила себе сегодня расслабиться, позабыв о диете, желании
сбросить лишние килограммы. Ирина Леонидовна выбирала из большой горсти конфет
любимые и улыбалась, прислушиваясь к тому, как шелестит в руках фантик. Одна за другой
конфеты исчезали с подноса, а бутылка с шампанским пустела. А потом, после
поздравления президента, за окном началось что-то невообразимое: кажется, все сочли
своим долгом выйти на улицу, запускать шипящие ракетницы, кричать. Ирина Леонидовна
поднялась с постели, выключила свет и подошла к окну. Со всех сторон небо озаряли
салюты – многочисленные маленькие кафе изощрялись друг перед другом. Красно-зеленые,
желто-оранжевые холодные цветы распускались на темном небе и гасли, оставляя едва
заметный след. И вслед за угасшими вверх устремлялись новые. Шум стоял невообразимый.
Ирина Леонидовна нашла в темноте поднос и взяла бокал с шампанским. Она вернулась на
свой наблюдательный пост, отпивая любимый напиток маленькими глотками.
В голове уже хозяйничал легкий дурман от выпитого, но хмель этот был Ирине
Леонидовне приятен. Она улыбалась, наблюдая картину за окном, и в какой-то момент
заразилась этой суетливой, шумной атмосферой всеобщего веселья. Она даже собралась
очень быстро одеться, а она умела это делать, и присоединиться к тем, кто был сейчас на
улице. Ирина Леонидовна вдруг почувствовала себя молодой, энергичной, словно сбросила
лет двадцать. Но пока это желание созрело, народ за окном немного успокоился. Кое-где все
еще раздавались нестройные голоса празднующих, но в основном страсти улеглись – Ирина
Леонидовна тоже поостыла. Она залпом допила шампанское и снова устроилась под теплым
одеялом. Переключая канал за каналом, она так и не нашла, на чем остановиться:
музыкальные программы изощрялись количеством приглашенных звезд. Все их песни давно
приелись за год, шутки ведущих казались Ирине Леонидовне не настолько смешными, чтобы
ради них не спать в столь поздний час. Она поставила поднос с пустой бутылкой от
шампанского на журнальный столик и выключила телевизор. В темноте то и дело по
потолку мчались лучи света от фар проезжавших автомобилей. Глядя на них, она ни о чем
не думала. Просто лежала, уставившись в знакомый, давно нуждающийся в новых обоях
потолок. Она без труда нашла несколько изначальных дефектов. Усмехнувшись, вспомнила,
как сама делала в квартире ремонт, и соседка вдруг предложила помощь в обработке
потолка.
– Я все понимаю, мы вроде как не чужие. Одной ведь тебе не справиться, так что не
отказывайся, – седовласая старушка оказалась очень бойкой, энергичной и действительно
ощутимо помогла. Ирина Леонидовна мало общалась с соседкой и тогда подумала, что
столько лет прожили рядом, бок о бок, просто здоровались на ходу, а только почти через
двадцать лет начали разбираться, кто есть кто.
– Спасибо вам, – от души благодарила она соседку.
– Да что там, – добродушно отмахивалась та. – Все мы не молодеем, силенок не
прибавляется. Вижу я, женщина ты порядочная, работящая. Одна все да одна – дети, как
голубки: выпорхнули из гнезда, а родителям жизнь без них пустой кажется. Правильно
говорю?
– Точно, все правильно.
– Вот и у меня трое. Сыновья. Растила как могла. Мужа рано схоронила, все для них.
Где они теперь, соколики мои? Звонят, иногда на день рождения приезжают. Деньги шлют –
понимают, что на пенсию нашу не протянуть. Да только лучше бы были они поближе, чтобы
могла я чаще видеть деток своих.
– Что, далеко разлетелись?
– Один – в Америке, другой – на нефтяной вышке в холодном океане, а третий, хоть и в
столице, вроде недалеко, а что за тридевять земель, – горько вздохнула старушка. – Твоя-то
красавица, вижу, не забывает тебя. И все с мужем приезжает. Дружные, видать?
– Очень, – скрестив за спиной пальцы, ответила Ирина Леонидовна… В то время она
еще не знала, что у Даши со Стасом полно проблем.
Ей стало интересно: разберется ли в своих претензиях друг к другу это «дружное»
семейство сегодняшней ночью? Наверняка им тоже будет не до телевизора, не до «Голубого
огонька». Устроившись поудобнее, Ирина Леонидовна закрыла глаза, пожелала себе
спокойной ночи, приятных снов. Она делала это с тех самых пор, как от нее ушел отец
Даши. Тогда ее стали одолевать ночные кошмары, и, кстати, эта же соседка, только
выглядевшая в ту пору помоложе, посоветовала желать себе самой всего самого приятного
на ночь.
– Только ты не для галочки, а с душой желай – и поможет! – убедительно говорила она.
И действительно помогло. Сначала ушли кошмары. Ничего не снилось: темнота и
внезапное пробуждение утром, а потом снова вернулись обычные сны, после которых не
нужно было вскакивать с бешено бьющимся сердцем. С тех пор это стало для Ирины
Леонидовны чем-то вроде ритуала – она желала себе спокойной ночи каждый день, не
исключая времени, когда Даша жила у нее. Дочка иногда замечала, как мамины губы
шевелятся, – вероятно, привыкнув к одиночеству, она что-то произносила вслух.
– Ты с кем беседуешь? – однажды поинтересовалась Даша.
– С умным человеком, – стараясь не показать, что сконфузилась, ответила Ирина
Леонидовна. – Ты не переживай. Со мной все в порядке.
– Ты молишься?
– Что-то вроде этого.
– И о чем просишь? – не унималась дочь.
– Об этом не говорят вслух.
– Чтобы не сглазить?
– Скорее – не спугнуть, – улыбнулась Ирина Леонидовна.
– Не знала, что ты стала суеверной.
– Возраст, доченька.
– Тебе рано говорить о нем. Ты у меня такая молодая и красивая, – в голосе Даши было
столько любви, и это не могло не растрогать.
– Спасибо, милая. Спасибо, солнышко.
Вспомнив об этом прекрасном моменте, Ирина Леонидовна не могла удержать улыбку.
Наверное, она странно выглядела: ладони под щекой, закрытые глаза и улыбка во весь рот.
Но рядом не было никого, и Ирина Леонидовна могла позволить себе не сдерживать
эмоций. Крепкий сон пришел быстро. То ли ритуал сыграл свою роль, то ли шампанское, то
ли просто поздний час. Ирина Леонидовна вскоре спала, тихонько посапывая.
Сима не предполагала, что все сложится именно так. Она долго прислушивалась к себе,
пытаясь понять, что происходит. Время шло, и с каждым прожитым днем все яснее
становилось, что она на пороге больших перемен, перемен, о которых даже не помышляла.
Сима вспоминала свою недолгую жизнь, думая о том, было ли в ней что-то такое, что
хочется держать в памяти? Наверное, все-таки было: бабушка, их привязанность и
взаимопонимание, Сашка Ивановский – долгое время остававшийся самым преданным
товарищем. Впрочем, ничего такого, что обычно сопровождает юность. Никаких безумных
поступков, ничего, что выходило бы за принятые и устоявшиеся в семье правила. Сима
всегда была предсказуема. Она никогда не думала, что с ней может произойти что-нибудь
подобное. Сима знала, что не способна на нерациональные, безрассудные поступки, и
близкие предпочитали думать о ней именно так. Симу это даже обижало. Наверное, из-за
того, что ей слишком часто напоминал об этом ее давний друг – Сашка Ивановский, – она
решилась порвать с ним отношения.
Сашка. Сима осторожно пошевелилась в постели, стараясь не разбудить Олега. Сегодня
выходной – Пырьев любил подольше поспать в этот день, и только после этого приниматься
за дела, а их было немало и в воскресенье. Посмотрев на его четкий профиль, Сима вдруг
поймала себя на мысли, что без очков он чем-то похож на Сашку: такой же нос с горбинкой,
высокий лоб, слегка приподнятые брови, словно их владелец всегда чему-то удивлен. Может
быть, поэтому он понравился ей с первого взгляда той полной событий зимой?
Нет, Сима отвернулась. Сашка был другой. И ей казалось, что она любила его, но
ответного чувства вроде бы и не ждала. Она знала – Ивановский выше лирики. Он, как
олицетворение самой высшей ступени развития, старался подтягивать до своего
практически недосягаемого уровня Симу. И хотя она считалась очень неглупой девочкой,
Сашка умел несколькими фразами показать, что ей еще расти и расти, и что он уж
постарается помочь ей развиться. Комплекс всезнайки принимал у Ивановского
угрожающие размеры, но никто никогда не пытался осадить его. Он умел завораживать,
унижать, подавляя всякое сопротивление одним лишь взглядом, улыбкой.
Его влияние на Симу было очевидным. Она не была против, потому что врожденная
тяга к совершенству была присуща и ей. Ее тянуло к вечно иронизирующему мальчишке,
который был всего на полгода старше, а вел себя, как видавший виды взрослый мужчина.
Она испытывала к нему двойственное чувство: к восхищению, первым росткам любви
примешивалась некоторая напряженность, которую сопровождало общение с Ивановским.
Однако их дружба, перешедшая в романтические отношения юности, все же не закончилась
тем, чего ожидали от них родители. Сима пошла наперекор сложившемуся мнению о себе.
Она растоптала стереотип рассудочности и ответственности, влюбившись в Олега и
незамедлительно сделав выбор в его пользу. Многолетние отношения с Сашкой потеряли
свою значимость. Сима сама от себя не ожидала такой решительности. Кажется, только с
Пырьевым она почувствовала себя уютно, спокойно. С ним можно было оставаться собой,
не напрягаться, не ожидать постоянно подвохов, проверок, как это было с Ивановским.
Один принимал ее такой, какой она была на самом деле, другой пытался переделать под
себя, сломить ее дух. Раньше ей не с чем было сравнивать: Сашка был рядом всегда. Она
старалась соответствовать его требованиям, возрастающим с каждым годом, считая его
желание видеть в ней интересного собеседника, интеллектуалку вполне естественным. Он,
как учитель, подтягивал ученицу до своего высокого уровня. Лучший ученик в классе, он
хотел гордиться и успехами Симы.
В их отношениях практически не было чувственности, о которой все чаще мечтала
Сима. Она хотела целоваться, а Сашка рассказывал ей о планетах, об их постоянном
движении, об эволюции, конце света. Темы его рассказов были неисчерпаемы. Он следил за
выражением ее лица, даже целуя, и каждый раз иронично посмеивался, заметив
мелькнувшую на нем рассеянность. В какой-то момент Симе показалось, что они надоели
друг другу, только боятся в этом признаться. И все потому, что за все это время рядом не
оказалось никого, кто мог бы предложить что-то иное.
Когда Сима оканчивала девятый класс, умерла ее бабушка, Берта Яковлевна, с которой
она была очень близка. Сашка показался ей единственным, кто до конца понял ее, разделил
ее горе. Он перестал вести напутственные речи, постоянно бороться за ее просвещение. Он
просто держал ее за руку, когда они часами молча бродили по городу, сидели на скамейках в
скверах. Тогда Сима решила, что в их отношениях все изменилось, но она ошиблась. Стоило
ей только немного забыться, отойти от перенесенного стресса, Саша снова стал язвительноснисходительным. Он словно опускался до общения с Симой, всякий раз показывая, что он
во всех отношениях выше, а она – четко отлаженный механизм, который должен работать
без сбоя и без всякой лирики. Когда-то бабушка сказала, что они оба – слишком сильные
личности, чтобы ужиться вместе. Она уверенно говорила, что им никогда не стать одним
целым. Сима не понимала ее. Не понимала до тех пор, пока не встретила Олега Пырьева.
Самое интересное, что инициатива знакомства исходила от Симы. Она сама от себя не
ожидала такого. Представительница рода Бреславских не могла вести себя столь
легкомысленно, однако она нарушила заповедь бабушки. Какое-то время Симу это
беспокоило, а потом чувство неловкости ушло. Наверное, не последнюю роль в этом
сыграло то, что интерес с первых минут был взаимным. Она чувствовала это каждой
клеточкой своего тела. Олег показался ей близкой натурой, и Сима очень сожалела, что нет
рядом бабушки, которая сразу бы во всем разобралась. Мама на все смотрела совсем подругому. Симу это удивляло, но взгляд родителей и бабушки на одни и те же вопросы всегда
был разным. Берте наверняка Олег бы понравился, а вот родителей насторожило его
появление в жизни дочери и то, как стремительно стали развиваться их отношения.
Но родители были не в силах повлиять на выбор Симы. Она сама удивилась тому, какой
может быть непреклонной! Это касалось ее счастья, ее будущего – только она имела право
распоряжаться собой! Она была готова порвать с многочисленной родней ради того, чтобы
ей дали возможность идти своим путем. Она не желала слышать прогнозов мамы, попыток
вразумить ее. Наверное, отец первый понял, что бесполезно пытаться повлиять на Симу. Он
решил, что его задача сглаживать нарастающее напряжение в отношениях между женой и
дочерью, Сима видела это и была ему благодарна.
Впрочем, Пырьев был не первым проявлением ее вольного нрава. Сначала она из
протеста выбрала профессию биофизика.
– В нашем роду и без меня слишком много врачей, – иронично заявила она, окончив
десятый класс. Она не имела оснований говорить в таком тоне. Два ее дяди, бабушка, мама
давно и успешно работали в этой области. Но Сима должна была заняться чем-то другим.
Она не желала идти по проторенной тропе, считая, что тем самым потеряет свое
собственное и неповторимое «я». С ее решением смирились, а спустя три года она решила
снова показать, что своей жизнью распоряжается она, только она.
Но замужество стало для нее настоящим испытанием. Однако неприятие их союза
первое время словно еще больше соединяло, подогревало чувства. Свадебное путешествие –
поездка в Керчь к родственникам Симы показалось обоим сказкой. А вернувшись в
***торск, они снова оказались в жестких, холодных руках будней, где никто не был рад тому,
что они вместе: они жили в комнате бабушки Симы. Ее родители едва снисходили до того,
чтобы просто поздороваться с Олегом, а на Симу теперь смотрели с укором и недоумением.
Они вели отдельное хозяйство, и это казалось молодоженам самым большим наказанием,
оплеухой, которую они не заслуживали. И дело было не в том, что им хотелось питаться за
чужой счет. Просто без общих застолий, душевных разговоров их сосуществование под
одной крышей напоминало коммунальную квартиру с соседями, которые вынужденно
находились на одной площади.
Сима думала, что со временем взрослые смирятся с их решением, но шли месяцы, годы,
а все оставалось попрежнему. Поездки к родным Олега в выходной тоже не приносили
никому радости – дань традициям и только. Сестра и отец Пырьева даже не выходили из
своей комнаты, выказывая таким образом свое неприятие Симы и осуждая выбор Олега.
Мама не знала, о чем говорить, и было видно, что она испытывает облегчение, закрывая за
всегда нежеланными гостями двери.
– Извини, – Олегу было неловко. Он тоже надеялся, что наступит долгожданный мир,
взаимопонимание.
– Ты-то здесь при чем? – отмахивалась Сима. – Интересно, что-нибудь изменится,
когда у них появятся внуки?
Но пока с этим они решили повременить, к тому же у Симы все чаще стали появляться
мысли о том, чтобы в корне изменить их судьбу. Она думала долго и наконец решилась
поговорить с Олегом, стараясь объяснить ему, что им нужно уехать. Она была убедительна,
и Олег сопротивлялся недолго. Ему бы такое никогда и в голову не пришло, но если на этом
так горячо настаивает Сима, значит, так тому и быть. Он с первых дней знакомства сказал
себе, что эта кареглазая девушка не по годам умна и к ее мнению стоит прислушиваться.
Конечно, он не ожидал таких резких поворотов в ее мышлении, но, кажется, и на этот раз
она абсолютно права: и вокруг, и дома происходило то, что никак не способствовало их
благополучию.
– Попытаем счастья, – улыбнулся он.
Они принялись усиленно учить язык, проходили медицинские комиссии, ждали
документы. Никто не знал, что они задумали, – ни друзья, ни знакомые, ни родители. Сима
и Олег все делали втайне от других. Сима знала, что в случае успеха ни на кафедре, ни дома
никто не обрадуется, поэтому хотела оттянуть момент признания.
Она не ожидала, что к их сообщению мать с отцом отнесутся так спокойно. Родители
Олега отреагировали бурно, особенно отец. Он заявил, что у него больше нет сына. Сима
боялась, что реакция отца сломит Олега, и он передумает. К этому моменту она уже решила
для себя, что ее ничто не остановит. Оставалось передать такую же уверенность мужу.
– Только уехав из этой страны, ты можешь чего-то добиться, – убеждала его Сима. –
Здесь все обречено. Посуди сам, когда мы сможем позволить себе отдельное жилье? Когда
мы сможем завести детей? Кто гарантирует нам работу? Я говорю о нормальной работе, а не
о прозябании на мизерную ставку. Я не вижу будущего здесь. Мы должны попробовать,
обязаны. Родители потом поймут. Пройдет время, и они поймут, ты не огорчайся.
– Нет, я не знаю, я уже ни в чем не уверен. – Олег курил одну сигарету за другой.
– Когда они увидят, что у нас все в порядке, они будут рады.
– А ты думаешь, что у нас получится?
– Обязательно. Две светлые головы, масса энтузиазма, желание сделать что-то в этой
жизни – неужели слабое доказательство? – Сима тоже закурила. Нервозность Олега
передалась и ей. – Я люблю тебя, Пырьев. Я твоя жена и хочу, чтобы мой муж и мои дети
вели достойное существование!
Короткая экскурсия в прошлое привела Симу в состояние еще большей тревоги, уныния.
Сима вспоминала предотъездную суету, прощание на вокзале, когда на Олега больно было
смотреть. Тогда она сказала себе, что сделает все, чтобы он никогда не пожалел о принятом
решении. Она была уверена, что сможет заменить собой всех, кого ему не будет хватать
вдали от родного дома. Какими бы ни были отношения между ними и его родителями, Олег
тяжело переносил эту напряженность. У него не получалось махнуть рукой и просто ждать,
пока наступят перемены. Он переживал, страдал, чувствовал вину перед Симой. А когда
отец не приехал на вокзал, Олег едва сдержал слезы. Он не мог предположить, что такое
произойдет, и до последней минуты пристально смотрел вдаль, словно выискивая в
вокзальной суете знакомый силуэт. Даже зайдя в купе, он прильнул к окну и смотрел кудато поверх голов провожающих.
– Ну вот и все, – выдохнул он, как только поезд тронулся. В его голосе было столько
горечи, что Сима не выдержала, обняла его, и они несколько минут стояли молча, слыша
только размеренный стук колес. Для Симы это был приятный звук, а Олегу казалось, что в
его сердце вонзаются острые иглы.
– Поверь мне, совсем скоро ты будешь чувствовать себя по-другому, – гладя его по
волосам, уверяла Сима. – Ты только доверься мне, хорошо?
Она дала себе клятву помочь ему освоиться в новой обстановке, к которой сама
морально была подготовлена лучше. Сима твердо знала, что приняла верное решение и
никого не сбила с пути. Они добьются всего, о чем так подолгу и горячо говорили. Здесь у
них есть возможность не думать о бытовых мелочах, отравляющих существование. Главное,
закрепиться на работе, показать себя с лучшей стороны, дать понять, что ты на своем месте.
Первое время ей казалось, что все идет замечательно, по плану, но месяца через три
Сима засомневалась в том, что это так. Она умела вести диалог со своим «я» и быстро
пришла к выводу, что ее раздражает веселость, уверенность Олега. Это было убийственное
открытие! Она готовилась к роли наставницы, верной подруги, всегда готовой прийти на
помощь, а получалось, что в помощи скорее нуждается она сама! Это у нее была легкая
неприязнь к работе, медленно и уверенно переходящая в нежелание каждый день
переступать порог университетской лаборатории. Это она не могла заставить себя сесть за
руль приобретенного автомобиля. В ***торске она спокойно чувствовала себя за рулем, а
здесь невероятное количество машин на трассе приводило ее в состояние ступора. Зато
Пырьев словно родился с рулем в руках. Особенное удовольствие доставляла ему езда по
скоростному участку трассы, где нужно было ехать девяностосто километров в час. Сима с
завистью наблюдала, как легко он воплощал в жизнь то, чему научился совсем недавно. Да и
на работе его успехи были более ощутимыми. Во – первых, он очень быстро сумел стать
своим в коллективе. Его приняли безоговорочно, и он каждое утро в университет ехал, как
на праздник. Он быстро освободился от горечи разлуки, не страдал ностальгией, а вот Сима
почти каждый день тайком плакала и строчила невероятно длинные письма родителям,
Даше, половину из которых, не отправляя, рвала на мелкие кусочки. В них все было на
оптимистической ноте. Она умела описывать обстановку и красочно сообщала об
устройстве на работу, покупке недорогой машины, походах в супермаркеты, поездках в
выходные на природу. И чем больше она расхваливала новую жизнь, тем тоскливее
становилось у нее на душе. Она не могла понять, почему так происходит, и спрашивала себя:
а было бы ей лучше, если бы Олег не получил хорошую работу, если бы ей приходилось изо
дня в день утешать его, подбадривать? Не устала бы она от того, что в доме царила бы
нервозность, напряженность? Это уже было и никак не украшало их существование в
***торске.
Олег перевернулся на другой бок, пытаясь выбрать позу, увеличивающую его
жизненное пространство на кровати. Сима недовольно поморщилась и подтянула к себе
простынь. Последнее время ее раздражало в Олеге все: как он ест, спит, курит, поправляет
очки указательным пальцем, ходит. Она ничего не могла с собой поделать и срывалась на
Олеге совершенно без повода. Только его мягкий, покладистый и отходчивый характер не
давал разгораться ссорам. Но что удивительно, чем более дипломатично, тактично вел себя
Пырьев, тем больше росла ее неприязнь к нему. Сима чувствовала, что ее отношение к мужу
переходит в стадию едва подавляемого изо дня в день отвращения. Естественно это
коснулось и постели: любовные утехи превратились для Симы в обузу, обязанность,
которую она должна была выполнять. Только обязанность, ничего из того, что раньше как
магнитом тянуло ее в объятия Олега. Она не могла даже представить, что может так
охладеть к нему. Но самое удивительное, что ее это не пугало. Она ждала, что будет дальше.
Это был самый настоящий кризис в отношениях, который подогрело знакомство Симы с
обаятельным молодым человеком по имени Род накануне Нового года.
Ее сердце замирало, когда она вспоминала, как ей совершенно не хотелось ехать на
научную конференцию, но руководитель почему-то выбрал в качестве представителя от их
кафедры именно ее. Сима получила возможность несколько дней отдохнуть от неприятной
для нее обстановки на кафедре: на время конференции ей можно было не приезжать в
университет, и это был единственный положительный момент. Когда в просторном зале
рядом с ней в кресло опустился улыбающийся молодой человек, Сима почему-то
почувствовала тревогу. Но это была приятная, будоражащая тревога, от которой чуть
сбивалось дыхание, на лице появлялась лукавая полуулыбка и хотелось обращать на себя
внимание.
Во время перерыва сосед вдруг повернулся к ней и протянул руку.
– Давайте познакомимся, – у него был приятный баритон. До этого они ограничились
вежливыми кивками, но теперь, кажется, ему это показалось недостаточным.
– Давайте, – улыбнулась Сима.
Через несколько минут она полностью попала под обаяние этого черноглазого,
черноволосого мужчины с отличным английским, отличными манерами, великолепным
чувством юмора. Сначала они говорили исключительно по теме доклада, представленного
на конференции. Род свободно оперировал терминами, которые едва укладывались у Симы в
голове. До приезда сюда она думала, что разбирается в пространственных моделях молекул
и конфигурациях, а после недолгого общения со своим новым знакомым поняла, что уровень
ее познаний еще очень невысок. Она делала умное лицо, пыталась время от времени
вставлять реплики. Сима боялась, что произведет на Рода плохое впечатление, но он
произнес фразу, вселившую в нее уверенность и некую гордость.
– Вы прекрасно ориентируетесь в материале, – внимательно глядя ей в глаза, сказал
Род. – Сколько времени вы занимаетесь этой проблемой?
– Я всего полгода в Австралии и чуть меньше на кафедре в Мельбурнском
университете, – без запинки, стараясь контролировать свой английский, ответила Сима.
Правда, когда она следила за речью, то слова словно застревали в горле, медленнее и менее
уверенно сходили с языка. – Я рада, что занимаюсь такой интересной темой.
– Я тоже, тем более что встретил такую великолепную собеседницу. А ведь я не хотел
ехать в Сидней, – заметил Род, и во взгляде его мелькнуло беспокойство.
– Честно говоря, я тоже, – улыбнулась Сима.
– Знаете, а я скоро получу новую работу в Мельбурне.
Конференция пролетела невероятно быстро: время научных сообщений сменяли
короткие перерывы, потом снова доклады. Сима едва заставляла себя что-то
конспектировать. Все ее внимание было приковано к соседу, расставаться с которым она не
хотела. Сима ощущала себя как-то особенно в его присутствии. Ей было знакомо такое
чувство. Оно посещало ее всего два раза в жизни: первый – когда она решила, что влюблена
в Сашу Ивановского, второй – в Олега. Это было невероятно, но Сима позволила себе забыть
о том, что в Мельбурне ее ждет Пырьев. Казалось, что не несколько часов езды на поезде
разделяло их, а расстояние гораздо большее, непреодолимое. Здесь, в Сиднее, она была
свободна, разрешила себе быть свободной. Почему? Что побудило ее продолжать
знакомство?
В тот последний вечер она наблюдала, как Род пишет ей свой адрес, номер телефона, и
пыталась придумать что-то, чтобы не отвечать тем же.
– Я надеюсь, что мы отбросим предрассудки? – протягивая ей небольшой листок
отрывного блокнота, заметил Род. – Я о том, что совершенно нормально восприму ваш
звонок. Не думайте, пожалуйста, о том, что инициатива исходит от вас, что женщинам это
не к лицу и так далее. Хорошо? Я буду ждать. Я очень хотел бы первым позвонить вам, но,
мне кажется, вам нужно время, чтобы понять, стоит ли нам вообще продолжать знакомство.
Я прав?
– Скорее да, чем нет, – тихо ответила Сима. Она ненавидела поезд, который должен
был через несколько минут умчать ее в Мельбурн, и враждебно поглядывала на вереницу
вагонов.
– Как странно вы ответили. Вот и получится, что я не стану подгонять вас, но готов хоть
сейчас пригласить вас в гости.
– Нет, не надо. Я должна сегодня уехать. Конференция закончилась, мое пребывание
здесь определяется временем ее проведения, – грустно ответила Сима.
– В Мельбурне вас ждут? – Род не хотел задавать этот вопрос, но он сорвался с языка.
– Да, муж, – прямо глядя ему в глаза, ответила Сима.
– Вы ничем меня не удивили. Такая женщина не может быть свободной, – улыбнулся
Род. – И всетаки я надеюсь, что вскоре вы позвоните. Я буду ждать. Вы очень понравились
мне, Сима. Боюсь, что я даже влюблен.
Она ничего не ответила на это откровенное признание и теперь очень сожалела об
этом. Все это время она вспоминала глаза Рода: они сияли огнем страсти, восхищения,
притягивали. Симе было не по себе оттого, что это вообще происходит с ней. Но с другой
стороны, именно эта сумасшедшинка придавала остроту ощущению. В последнее время она
потеряла способность удивляться, радоваться, позволив состоянию безразличия и
раздраженности сменять друг друга. Или это было предвестием неожиданного знакомства,
которое не выходило у Симы из головы? Может быть, это совершенно естественное
состояние разлада с самой собой, окружающим миром, когда ты не знаешь, чего хочешь и
отчего так тошно просыпаться каждое утро? Все станет на свои места, как только
произойдут перемены.
Сима заерзала, разбудив Олега. Он сонно потянулся и сразу попытался нащупать часы,
лежавшие на тумбочке. Поднеся их близко к глазам, положил на место и только после этого
повернулся к Симе.
– Доброе утро, – улыбнулся он, прищурившись.
– Привет, – буркнула Сима, закрывая глаза.
– Что не спится?
– Не знаю.
– Зато я знаю, – Олег взял с тумбочки очки, привычным движением надел их. – Не пора
ли нам поговорить, любезная моя Серафима Львовна?
– О чем? – насторожилась она, но глаз не открывала. Она попыталась расслабить
каждую мышцу лица, чтобы оно не выражало ничего, абсолютно ничего.
– Мы начали новый год не так, как обычно. Провожали не так, как обычно, и
продолжаем находиться в каком-то странном состоянии недоговоренности. Конец января. Я
ждал, что ты найдешь в себе смелость начать разговор, но ты предпочитаешь изводить себя
и меня. Почти месяц я не узнаю тебя. Ты изменилась, очень изменилась, Сима. Мне трудно
переносить твое настроение. И еще мне до чертиков надоело играть роль слепого, глухого и
немого, – в голосе Пырьева появились нотки раздражения, что бывало очень редко. – Давай
начнем с правды сегодняшний день. Ты согласна?
– Не понимаю, чего ты хочешь, – вяло ответила Сима. Она все-таки открыла глаза,
поднялась и включила кондиционер: жара с самого утра вступала в свои права. Одернув
футболку, в которой спала, Сима соизволила посмотреть Олегу в глаза. – Ты не нашел себе
более благодарного занятия по утру?
– Сима, это на тебя не похоже, – Олег тоже поднялся, застелил постель под
пристальным взглядом жены. – Я всегда уважал тебя за то, что ты и ложь были понятиями
несовместимыми.
– В чем же я солгала тебе? – расчесывая отросшие до короткого каре черные волосы,
поинтересовалась Сима. Она была даже рада этому разговору, но все-таки из необъяснимого
упрямства не желала признавать, что ждала повода для него. Оказывается, Олег давно
стремится к выяснению отношений. Отношений, которые превратились для обоих в
изощренную пытку, испытание на выдержку.
– Я хочу понять, что с тобой происходит, что с нами происходит?
– Ничего не происходит.
– Первая ложь и, отдаю тебе должное, прозвучала вполне убедительно, – Олег надел
футболку, шорты и направился на кухню. Включив электрический чайник, он достал с
полки две кофейные чашки, насыпал в них по ложке сахара с горкой. Сима остановилась в
проеме двери, наблюдая за отточенными движениями мужа. Это в его обязанность входил
утренний кофе с тостами, но она никогда не поднималась, чтобы посмотреть, как он с этим
справляется. – Что замолчала?
– Сегодня выходной, я бы не хотела испортить себе настроение с утра, – сказала она,
когда готовые тосты уже лежали на тарелках, а от чашек с кофе поднимался пар, – себе и
тебе тоже.
– Мне что воскресенье, что среда, когда у тебя такое лицо, – резко ответил Пырьев.
– Хорошо, – Сима села за стол. – Что тебя интересует?
– Ты разлюбила меня? – спросил Олег и, улыбнувшись, посмотрел на жену.
– Я? Тебя?.. – она не ожидала такого прямого вопроса.
– Да, ты – меня.
– Пырьев, это глупо, – отхлебнув обжигающий кофе, заметила Сима.
– Глупо терпеть присутствие друг друга. Если ты со мной только потому, что считаешь
себя обязанной из-за отъезда, то не стоит. – Олег, вопросительно глядя на Симу, вытащил из
пачки сигарету, протянул ее ей. Она молча взяла сигарету, закусила ее в зубах, слишком
крепко зажав фильтр. Олег поднес зажигалку к дрожащему кончику ее сигареты и прикурил
сам. – Я взрослый человек и, заметь, мужчина. Поэтому никогда бы не дал уговорить себя на
авантюру. Я был уверен в успехе.
– Ты оказался пророком, – усмехнулась Сима.
– Я перестал понимать твои интонации. Ладно. Давай ближе к делу. Я все пойму,
только без вранья и долгих вступлений.
Сима поняла, что это должно произойти или сейчас, или никогда. Она подбирала слова,
чтобы лучше объяснить свое состояние, перемены, произошедшие с ней.
Она сидела, помешивая ложечкой давно растворившийся сахар, не ощущая, как слезы
бегут по щекам. Ей вдруг стало невыносимо жаль Пырьева, которого она затащила на край
света, а теперь собиралась безжалостно бросить, а ведь собиралась.
– Я полюбила другого мужчину, – Сима произносила слова, а они не желали сходить с
языка и застревали у нее в горле. Кажется, даже голос стал другим – это был не ее голос. Это
вообще была не она.
– Когда ты это поняла? – Олег выпускал дым, наблюдая, как серое облачко медленно
растворяется в пространстве кухни.
– Недавно. Я не знаю, как это получилось. Сама от себя не ожидала, – глубоко вдохнув
дым, она задержала его в легких. Это была спасительная пауза, за время которой она должна
подобрать нужные слова.
– Не нужно ничего объяснять, – Пырьев смотрел на Симу, и она не видела в его взгляде
ни злости, ни ревности. В них была грусть, тоска. Она была зеленая, именно зеленая, хотя за
стеклами очков были привычные глаза совсем иного цвета. Однако именно в этот момент
Сима отчетливо поняла, что тоска может быть только зеленой. Не голубой, как бескрайнее
небо, не красной, как сама любовь, не желтой, как неуловимый солнечный зайчик, а именно
зеленой – цвет безразличия и глубокой депрессии, засевшей там, где никто кроме ее хозяина
не может ее прочувствовать до конца и помочь тоже не может.
– Олег, нам нужно что-то решать, – Сима нашла в себе силы продолжать.
– Как скажешь, так и будет, – он оставался внешне абсолютно спокойным, хотя только
он сам знал, чего ему это стоило. Еще несколько дней назад Пырьев сказал себе, что в
любой ситуации они должны поступать, как цивилизованные люди. Он следовал данному
обещанию, хотя применить его к возникшей ситуации было очень непросто.
– Он получил работу в Мельбурне. Снял квартиру. Я на днях перееду к нему. На развод
пока подавать не будем. Я боюсь, что это может помешать.
– Кому?
– Тебе.
– Хорошо, делай как знаешь, а я поживу здесь немного, а потом сниму что-то площадью
поменьше, – ответил Олег, еще не до конца осознавая, что это происходит с ними.
– Мне очень жаль, – тихо произнесла Сима, пытаясь вложить в эту короткую фразу
искреннее сожаление.
– Мне тоже.
– Мы останемся друзьями, – сказала Сима, но, увидев улыбку, мелькнувшую на лице
Пырьева, растерялась. – Что ты улыбаешься?
– Попытался представить себя в роли вашего друга.
– Я хочу сказать, что у нас могут быть нормальные отношения и нам не стоит
вычеркивать друг друга из жизни. Я не хочу забывать годы, которые мы провели вместе.
– Если это поможет тебе в жизни, пожалуйста, – поднимаясь из-за стола, произнес
Олег.
Сима проводила его долгим взглядом, не зная, что еще сказать. Она не ожидала, что все
будет так просто. Только почему-то на сердце было больно. Она поняла, что Пырьев
достоин лучшей участи. Она предала его любовь, их планы. Одно утешало – Олег не
пропадет. За то время, что они провели за границей, она убедилась в этом не один раз. И его
успехи на работе, в общении были тому подтверждением. Сима искала причины для
оправдания своего поступка. Он уже казался ей совершенно безрассудным, с
непредсказуемыми последствиями. Как она могла? Почему она позволила себе поверить
словам Рода?
Она позвонила ему через три дня после возвращения с конференции. Трубку сняли
сразу, как будто ожидали звонка. В первое мгновение, услышав голос Рода, Сима
растерялась, покраснела и чуть было не нажала кнопку отключения.
– Сима, это ты! Я знаю, это ты! Я слышу твое дыхание, я не могу ошибаться! – уверенно
произнес Род. – Говори, ради бога, говори! Сима!
– Здравствуй, – тихо ответила Сима на эту полную энергии и страсти тираду.
– Три дня показались мне тремя годами. Я никогда не думал, что ждать – это так
невыносимо.
– Невыносимая Сима.
– Что? Я не понял.
– Это я упражняюсь, вспоминая родной язык, – усмехнулась Сима.
– Когда мы увидимся? – без предисловий спросил Род. – Ты ведь хочешь встретиться?
– Да.
– Я приеду в субботу…
– Хорошо, приезжай.
Симе казалось, что с того дня прошло так много времени. Не месяц, а годы. Только за
последнюю неделю она два раза встречалась с Родом, который переехал в Мельбурн, снял
квартиру и ждал ее прихода. Она умудрялась пропадать из дома на какое-то время не только
в выходной, и как ей казалось, совершенно не вызывая подозрений у Олега. Любовь делает
нас слепыми, и Олег, конечно, догадывался: с Симой что-то происходит. Он уже был уверен,
что именно, но боялся ставить точку, говорить об этом. Все же этот разговор состоялся.
Теперь обоим было тяжело оставаться дома. Олег переоделся и заглянул на кухню, где
Сима сидела в той же позе, на том же месте.
– У меня сегодня несколько встреч, – по привычке отчитался он, но, спохватившись,
добавил: – Надеюсь, мне можно уже не спешить домой к обеду?
– Я приготовлю, – ответила Сима.
– Конечно, конечно, ты можешь это сделать, но, заметь, лично для меня ничего делать
не нужно.
Когда Сима осталась одна, ей вдруг стало невыносимо от окружившей ее тишины.
Обычно Олег по утрам слушал музыку: они купили музыкальный центр, о котором он давно
мечтал в ***торске и теперь при любой возможности наслаждался совершенно новым
качеством звучания любимых исполнителей. В воскресенье он устраивал Симе культурнопросветительную программу по утру: Барбара Стрейзанд, Сара Брайтмен, оркестр Поля
Мориа или концерт Клаудермана. При этом Олег обязательно рассказывал что-то
интересное о них, и Симу всегда удивляло, откуда он все это знает? Она пила
приготовленный им кофе, хрустела поджаренными тостами и вместе с ними поглощала
интересную информацию. Ей нравилось стремление Олега расширять область ее познаний в
мягкой, ненавязчивой форме. Почему-то вспомнилось желание Саши Ивановского
подтягивать ее до своего недосягаемо-высокого уровня. И делал он это не всегда
дипломатично, порой унижая, причем совершенно осознанно. Он считал, что через
отрицательные эмоции возможен кратчайший и самый эффективный путь к знаниям. Симу
передернуло – она на минуту окунулась в то состояние угнетения, в которое вгоняла ее
методика Ивановского. Интересно, почему она снова сравнивает? Она только и делает
последнее время, что сравнивает: Сашу с Олегом, Олега с Родом – ералаш получается. Сима
разозлилась на себя за то, что в создавшейся ситуации принялась перечислять достоинства
Пырьева.
Она вдруг подумала, что оценивает свой небогатый любовный опыт по принципу – что
он дает мне? Что было лучше для меня? Партнер как таковой со временем становился
безликим воспоминанием. В голове оставались лишь ощущения, связанные с собойлюбимой. Сима отчетливо поняла в этот момент, что ее решительность в отношениях с
Родом тоже объясняется желанием создать для себя максимум удобств, пребывая на пока не
ставшем близким и родным континенте. Этот высокий кареглазый мужчина, выходец из
семьи, не одно поколение которой считало Австралию своей родиной, мог стать для Симы
самой надежной опорой. Ей сейчас нужно ощущать себя уверенной, спокойно занимаясь
тем, что она умеет: учиться, думать, работать, совершенствоваться.
Муки совести неожиданно сжали сердце Симы в жестокие тиски. Как легко она
отказывалась от всего, что в определенный момент становилось для нее ненужным,
разрушающим покой, не дающим продвижения вперед. А может, дело в уязвленном
самолюбии? Пырьев смог лучше приспособиться, его успехи будут опережать результаты
Симы, ей будет трудно с этим смириться. А с Родом все с самого начала ставится на иные
рельсы. Ему нужна жена, хозяйка, мать его детей, а если при этом она хочет заниматься
наукой – плюс ей. Он не станет возражать и даже поможет ей, и самое неожиданное, что
Симу такое положение вещей устраивало. В свою последнюю встречу с Родом они долго
говорили на самые разные темы. Род подводил ее к тому, что они должны попробовать
создать семью. Сима увидела в этом желание жить в гражданском браке, столь
распространенном в наши дни. Разочарование мгновенно отразилось на ее лице, но Род
только добродушно рассмеялся:
– Все будет по правилам. Ты ведь возьмешь мою фамилию?
Она не возражала. Еще одна смена фамилии. По правде говоря, своя ей тоже всегда
нравилась – Бреславская. Даша говорила, что в ней есть что-то сразу вызывающее уважение.
Сима прикурила сигарету. Кстати, Род вскользь заметил, что не любит, когда от женщины
пахнет табаком. Она была готова к тому, чтобы отказаться от еще не засосавшей ее
привычки. Единственное, о чем она себя спрашивала – не обернется ли это нормальное
пожелание полным диктатом в будущем. Род не производил впечатления мягкотелого
человека. И все-таки Сима затушила сигарету, без сожаления глядя на тоненькую ниточку
дыма, поднявшуюся от пепельницы. Она была готова к самым значительным переменам. И
на их фоне даже наступающий через два дня день рождения не казался ей таким уж важным
событием, как обычно. Хотя он и будет отличаться от всех предыдущих.
Сима вздохнула. Она подумала, что Олег наверняка приготовил для нее подарок. Он
всегда делал это заранее, ненавязчиво выпытывая у Симы, что бы она хотела получить в этот
день? Она принимала его правила игры и вскользь говорила о каких-то духах, запах которых
она не возражала бы ощущать каждый день. Или ей вдруг хотелось обзавестись какойнибудь безделушкой. На этот раз она что-то говорила о наборе белья. Правда, этот разговор
состоялся давненько. В то время она еще хотела выяснить, какой ее видит Олег и что он
может найти, в чем она выглядела бы соблазнительной, неотразимой? Она знала, что при
своем невысоком росте, чуть полноватых ногах ей вряд ли можно говорить об идеальных
формах, но Пырьев словно не замечал недостатков. Ей уже нет дела до того, что он думает
по поводу ее не слишком пышной груди, едва заметной складке, появившейся на талии –
спокойная жизнь откладывалась в лишних килограммах. Ни один пеньюар не сделает ее
более волнующей, чем на самом деле. Впрочем, ей уже не нужен этот подарок. Она
начинает новую жизнь.
Сима прижала ладони к щекам – они показались ей горячими, пылающими. Кстати,
нужно сегодня же намекнуть Роду, что двадцать пятого у нее день рождения. И обязательно
сообщить, что она во всем призналась мужу. Сима посмотрела на часы, она собиралась
встретиться с Родом ровно в шесть вечера в небольшом кафе, ставшем и местом свиданий. В
душу вдруг пробрался страх, что реакция Рода на ее сообщение окажется не такой, как она
ожидает. Сима решила до вечера не думать ни о чем, иначе она просто сойдет с ума.
Когда Артем открыл дверь, он почувствовал любимый запах мясного жаркого: мама
постаралась как всегда. После ухода на пенсию Алла Васильевна стала больше времени
уделять кухне, но ее кулинарные шедевры чаще оценивал муж: он был лакомка и любил
чтонибудь необычное, новенькое. Сын оставался консерватором и, никогда не критикуя ее
труд, мягко уклонялся от дегустации. Кто лучше, чем она, знает, что ее мальчик хочет
получить на обед после возвращения с отдыха? Он любит простую пищу, не требующую
особого искусства в приготовлении. Сегодняшний обед из жаркого, квашеной капусты и
соленых огурчиков должен был понравиться Артему. Алла Васильевна с удовольствием
откусила хрустящий огурчик и приподняла крышку сковородки, на которой жарила
морковные оладьи, – это должно было стать десертом. Артем любил их есть остывшими, со
сметаной и медом. Он до сих пор сохранил привычки детства. С Артемом никогда не было
хлопот в этом плане. Алла Васильевна знала, что для него лучше самого изысканного
десерта такие вот оладьи или сгущенка, которую можно есть ложкой или пить через
маленькую дырочку, аккуратно пробитую в крышке. И сейчас, когда положение позволяло
Тропинину проявлять какие-то предпочтения в еде, он оставался верным своему вкусу.
– Привет, мам! – быстро раздеваясь, прокричал Артем с порога. – Ма – ам!
Алла Васильевна любила слушать громкую музыку, поэтому ему пришлось
перекрикивать звучавшего на всю квартиру Джо Кокера. Мама отличалась широтой
музыкального вкуса: от классики до самой современной музыки, в зависимости от
настроения. Возвращение сына она считала праздничным событием и, зная его любовь к
Кокеру, решила сделать ему приятное. Она хотела показать, как рада ему, как ждала. Алла
Васильевна все-таки умудрилась услышать его голос и выбежала из кухни навстречу.
– Здравствуй, сынок! – Она поцеловала, обняла его, внимательно посмотрела и
прищелкнула языком. – Ты замечательно выглядишь с этим золотистым загаром. В наших
широтах в январе это чистая экзотика!
– Да ладно, мам. Любой солярий ***торска подарит тебе эту экзотику по полной
программе. Мой загар частичный – лицо, шея, руки, – Артем говорил, а Алла Васильевна
мягко направляла его на кухню. Он засмеялся: – Мам, я уже с порога во власти всех этих
запахов, но дай мне хоть руки вымыть.
– Хорошо, милый, – она вздохнула, проводила его высокую фигуру взглядом. Время
пролетело так быстро, и ее маленький мальчик превратился в такого красивого мужчину.
Она все еще хранила в памяти воспоминания, связанные с его взрослением: первая улыбка,
первые шаги, первое слово, первый класс, оценка.
– Папу мы не будем ждать? – спросил Артем, когда через полчаса сидел за празднично
сервированным столом. На просторной кухне стоял уголок, и Артем занял свое любимое
место.
– Он сегодня задержится. Просил, чтобы мы начинали без него. К тому же ты
планировал вернуться вчера.
– Да, да, я знаю. Но ведь я позвонил и предупредил, чтобы вы не переживали. Так
сложились обстоятельства.
– Я к тому, что у папы как раз вчера был более свободный день.
– таль.
– А завтра пятница. Ты постараешься освободиться пораньше, чтобы присоединиться к
нам завтра? Мы так давно не собирались вместе за столом.
– Я постараюсь, – Артем слегка пожал мамину руку.
– Однако сейчас мы не будем скучать, правда? Мне кажется, это даже к лучшему, что
мы сейчас вдвоем, сынок, – пододвигая тарелку с жарким Артему, сказала Алла Васильевна.
– Да? У нас появились секреты от Тараса Викторовича? – улыбнулся Артем, накладывая
в тарелку квашеную капусту. – Может быть, для этого разговора тебе понадобится что-то
покрепче томатного сока?
– Тема, ты все сводишь к шуткам! – всплеснула руками Алла Васильевна. – Так нельзя!
– Только так и можно, мам, – кивая головой в подтверждение своих слов, назидательно
произнес Артем. – Как только ты начинаешь во все серьезно вникать, возникает угроза не
выдержать безжалостной реальности.
– Ты говоришь, как старик, повидавший на своем веку, – присаживаясь рядом, заметила
Алла Васильевна. В ее зеленых глазах радость сменилась беспокойством. – Я все время
думаю, как бы ты хотел, чтобы складывалась твоя жизнь? Или скажу по-другому: доволен ли
ты сегодняшним положением вещей?
– Вполне, – неторопливо прожевывая, ответил Артем. – Почему ты спрашиваешь?
– Тебе скоро двадцать девять.
– Я знаю.
– Ты столько времени уделяешь работе. Удивительно, что для отдыха находишь
несколько дней в году.
– Ничего удивительного. Ты ведь знаешь, как легко человек восстанавливает силы, если
его все устраивает в выбранном отдыхе.
– Зачем тебе понадобилось ехать в Альпы? Ты ведь никогда не любил лыжи.
– Смена обстановки, – улыбнувшись, ответил Артем, подумав, что выбирала место
отдыха Дина. Это она мечтала получить несколько уроков у горнолыжного инструктора, и
ее мечта наконец сбылась.
– Скажи, а ты был один там? Извини, заранее извини свою беспокойную мать, которая
мучилась этим вопросом все эти дни. Я знаю, ты не любишь говорить об этом, но я ничего
не могу с собой поделать. Я так хочу знать, что у тебя все в порядке, что есть девушка, с
которой ты счастлив, что у меня есть перспектива стать бабушкой. Знаешь, после выхода на
пенсию я стала думать об этом гораздо больше, чем раньше. Свободное время не всегда
полезно, особенно в моем возрасте. По молодости его воспринимаешь за благо, а сейчас – за
наказание, груз мыслей и только.
– Мам, ну о каком возрасте ты говоришь?
– С тобой мне гораздо легче обсуждать свои годы, – Алла Васильевна даже покраснела,
смущенно отводя глаза. С мужем ей было гораздо спокойнее говорить о личной жизни
Артема, а вот с ним самим – сплошной стресс.
– Да, вступление очень серьезное, но я уже все понял без дальнейших вопросов, –
перестав улыбаться, ответил Артем. Он едва успел притронуться к еде и сейчас чувствовал,
что запахи перестали разжигать аппетит. Он был не уверен, что вообще что-нибудь еще
съест. – Я скажу коротко, впрочем, мы уже говорили об этом примерно месяц назад: я не
собираюсь жениться в ближайшее время. Я очень люблю тебя, но не могу сделать это
просто так, ради твоего спокойствия. Я должен связать свою жизнь с той, которую люблю.
Помоему, в этом нет ничего противоестественного. Ведь ты говоришь о том, чтобы я был
счастлив? Наверное, буду, только не знаю когда.
– Это означает, что сейчас ты несчастлив? – голос Аллы Васильевны дрогнул.
– Я не жалуюсь на свою жизнь – грешно. У меня есть все или почти все, чтобы уверенно
смотреть в будущее. Я вообще не готов повторять одно и то же с периодичностью раз в
месяц. Я мужчина, мам, и в отличие от женщины не придаю таким вещам, как женитьба,
архиважного значения.
– Не будем о глобальном: различие полов, разные взгляды на жизнь, – Алла Васильевна
вдруг поднялась и достала из холодильника мисочку с салатом. Она совершенно забыла о
том, что приготовила его для Артема: сельдерей с луком и зеленью под майонезом. Сейчас
ей казалось, что его появление на столе неуместно, но зачем-то же она вспомнила о нем.
Этот запах ни с чем нельзя было спутать. Когда она поставила салат на стол, Артем только
усмехнулся: он не хотел больше ничего, но, не желая обидеть маму, положил себе совсем
немного. – Я понимаю, что раздражаю тебя своими расспросами. Но я волнуюсь… Буду
откровенной: мне сказали, что ты встречаешься с женщиной много старше тебя. Это правда?
– Правда, – коротко ответил Артем, испытывая едва преодолимое желание подняться
из-за стола и уединиться в своей комнате. Улетучилась радость от встречи. Он даже
пожалел о том, что не принял приглашение Дины остановиться у нее.
– И это все, что ты можешь сказать?
– Нет, я могу добавить, что скоро мы с ней будем появляться на людях совершенно
открыто. Это не означает, что в наших отношениях наступает новая стадия. Все остается попрежнему, только чуть больше информации для любителей злословия.
– Но зачем? – Алла Васильевна ничего не могла понять.
– Она просила меня об этом. Я решил, что могу и должен сделать это для нее.
– Хорошо. Прежде, чем все узнают ее имя, ты можешь открыть его мне?
– Дина. Ее зовут Дина, Дина Давыдовна Золотарева. Ей, кажется, сорок восемь,
выглядит на тридцать пять. Очень умная, спокойная, рассудительная женщина. Ты бы
смогла в этом убедиться, если бы пообщалась с ней всего несколько минут.
– Нет уж, уволь меня от этого знакомства! – Алла Васильевна поднялась из-за стола.
Отошла к окну и пожала плечами. – Ну почему это происходит с моим сыном?
– Не драматизируй, мам, все нормально, более чем нормально, – Артем отодвинул
тарелку, сложил вилку и нож крестом. – Все было очень вкусно, спасибо тебе большое.
– А морковные оладушки? – без всякой надежды спросила Алла Васильевна.
– Я сыт, спасибо.
Артем поднялся, подошел к маме и поцеловал ее. Улыбнувшись, она подняла на него
глаза. Ей было неловко оттого, что в первые минуты возвращения она не сдержалась и
принялась задавать вопросы. Говорил ей Тарас, чтобы она оставила мальчика в покое, – не
смогла. И оправдывать это материнской любовью нельзя. Нет, она была не права. У каждого
должно оставаться что-то, до чего другим нет допуска, даже самым близким. Дернуло же ее
именно сегодня испортить настроение сыну, а оно у него испорчено, это очевидно. Ведь
столько тем для разговора, ну почему она снова говорит о том, что ему неприятно!
– Темушка, – ласково окликнула Артема Алла Васильевна.
– Да, мам, – он остановился и повернулся к ней.
– Прости, пожалуйста. Я постараюсь больше не причинять тебе боль.
– Все в порядке, – его губы растянулись в улыбке, но глаза оставались грустными,
полными досады и разочарования.
Артем снова повернулся, чтобы уйти в свою комнату, но Алла Васильевна снова
окликнула его. Он обернулся уже с едва скрываемым раздражением, но то, что мама
сообщила, заставило его сердце забиться в невероятно быстром ритме. В первый момент он
не поверил своим ушам и, недоверчиво глядя на маму, попросил ее повторить то, что она
сказала.
– Я сказала, что тридцать первого декабря тебе звонила девушка. И кажется, я знаю, кто
она, хотя она не представилась. Ты ведь знаешь мою феноменальную память на голоса,
фамилии, телефоны, – Алла Васильевна увидела, как изменился в лице Артем, и поспешила
добавить: – Не знаю, что ты подумал, но, по-моему, звонила та девушка, с которой ты
встречался много лет назад.
Ей не хотелось произносить ее имени, хотя она прекрасно его помнила. Алле
Васильевне было горько признать, что в ее памяти осталась эта бессердечная девчонка,
позволившая себе разбить сердце ее мальчика. А теперь она сочла возможным напоминать о
себе. С какой, интересно, целью?!
– Даша? – он произнес ее имя, словно короткая, нежная мелодия сорвалась с губ. –
Даша.
– Да, это была она.
– Она? – Его глаза беспокойно забегали, пальцы взъерошили волосы. И он тихо
пробормотал, словно ни к кому не обращаясь: – Снова? Это не может быть случайностью.
– Что? Я не расслышала.
– Ничего, это я просто пытаюсь сопоставлять.
– Что?
– Мама, – Артем в мгновение ока оказался в проеме кухонной двери. Глаза его сияли. –
Мама, если все обстоит так, как я думаю, у тебя скоро не будет никаких поводов для
беспокойства!
Он снова подошел и обнял ее крепче, чем когдалибо. Алла Васильевна была ошарашена
проявлением такой нежности. Она не ожидала подобной реакции. Неужели Артем все еще
неравнодушен к той девушке? Она смотрела на его полные восторга глаза и вспоминала
слова мужа: «Первая любовь остается с человеком навсегда…» Глядя сейчас на Артема,
Алла Васильевна видела бесспорное подтверждение этих слов. Это означало, что сын давно,
очень давно сделал свой выбор.
Даша провела целый день в ожидании чего-то неприятного. Так бывает: как будто нет
повода для беспокойства, но где-то в душе появляется червоточинка и начинает
разрастаться. И по мере ее роста увеличивается то, что можно назвать беспричинным
страхом. Сердце вдруг начинает переходить в ритм галопа, дыхание сбивается, и хочется
крепко прижать руку к груди в надежде, что это поможет его утихомирить. Это ощущение
сродни тому, когда на твоих глазах происходит что-то ужасное, а ты не в силах его
предотвратить, потому что опоздал на долю секунды. Ты просто свидетель, смотришь и едва
ощущаешь себя живым от непоправимого ужаса. Вот так было и с Дашей. Она боялась не
успеть разобраться с этим до конца и в тоже время страшилась того, что может принести
открытие истины.
Не поднимаясь с постели, Даша включила телевизор. Нашла утреннюю
развлекательную программу и попыталась внимательно слушать улыбчивую ведущую. Но
девушка с профессиональной улыбкой на лице никак не могла завладеть ее вниманием. Все
происходившее на экране казалось Даше наигранным спектаклем. Ей так и чудилось, что
когда передача закончится, эта белокурая худышка с большими пухлыми губами,
претендующая на какой-то свой, мало кем понятый спортивно-авангардный образ, вздохнет
с облегчением до следующего эфира. Девчонка явно не на своем месте. А пока она
кривляется, перечисляя выдающихся людей, родившихся шестого марта. Даша видела, как
губы ее двигаются, но воспринимать смысл произносимого стало абсолютно не интересно.
Однако один положительный момент Даша все же нашла: теперь она точно знала, что
наступило шестое марта. По-прежнему не работая, коротая дни и вечера за книгой,
просмотром видеофильмов или на кухне, она часто забывала следить за ходом времени.
Собственно, ее образ жизни не требовал никакой точности. Это стало даже забавлять Дашу.
Она перестала раздражаться по поводу серости и монотонности каждого дня, согласившись
с высказыванием Стаса:
– Если тебе что-то не нравится, а ты не можешь этого изменить – смирись, и проблема
уйдет сама собой.
Сначала этот совет Даша восприняла как оскорбление: как это она не может
изменить?! А если его рассмотреть в другой плоскости: не может или не хочет? Значит, она
перестала быть хозяйкой своей судьбы? И Даша начала играть в игру, в которой от нее
якобы ничего не зависело. Ей это даже понравилось. Не нужно было следить за домом:
Лилия Егоровна приходила по-прежнему два раза в неделю, приводила все в состояние
блеска и полного отсутствия следов пыли, впрочем, как и других следов – самой жизни. По
просьбе Даши она покупала продукты, готовила ужин. Даша от всего самоустранилась. Она
просыпалась каждый день одна, с тоской глядя на опустевшую постель Дубровина,
умчавшегося на работу, и посмеивалась над его вечной занятостью, зависимостью от
обстоятельств, работы, сотрудников, посетителей. А вот она была от всего этого свободна!
Даша перестала думать о работе, позволила себе потакать капризам, которые вдруг откудато всплыли в огромном количестве. И самое интересное, ей казалось, что Стасу нравится то,
что она разрешила себе забыть о времени, обязанностях и предалась лености, праздности,
гурманству, граничащему с обжорством. Единственное, чего она себе не позволяла, – курить
в постели. Для этого она едва находила в себе силы спускаться на кухню и, подойдя к окну,
выкуривала одну-две сигареты, глядя на привычный загородный пейзаж. Последние дни
именно в такие минуты она почему-то вспоминала о возможном приезде Симы. Март. Она
говорила, что приедет в марте на юбилей матери, но вспомнить дату рождения Елизаветы
Михайловны Даша не могла. Но и это ее недолго беспокоило.
Она лежала на кровати до двух-трех часов, не заботясь о том, как выглядит, ведь до
возвращения Дубровина еще очень долго, а ей самой нет дела до того, что у нее на голове и
чистила ли она зубы. Даже Лилия Егоровна стала бросать на нее внимательные, пытливые
взгляды, но не решалась ни о чем спрашивать. Ирина Леонидовна тоже улавливала в словах
дочери что-то странное, не свойственное ей, но боялась задавать вопросы. Марина,
звонившая раз-два в неделю, ни о чем не спрашивала, потому что хотела, чтобы слушали
только ее. Она даже из вежливости забывала поинтересоваться делами, здоровьем подруги,
из чего Даша сделала вывод, что Машке совсем плохо. Но эта мысль не сорвала ее с места,
не заставила бежать спасать, помогать, поднимать дух. Так было раньше, но не теперь. Даша
просто приняла это к сведению, продолжая свой неспешный ритм жизни.
На днях ей попался глянцевый журнал. Он лежал на диване в гостиной. Даша увидела
на обложке улыбающуюся актрису и решила прочесть, чему это она так радуется. Ведь
послушать актеров, у них не работа – сущий ад! Ни личной жизни, ни детей вовремя – все на
алтарь служения великому искусству! Дубровина заранее была настроена против всего, что
решила сообщить о себе эта звезда, но, к своему удивлению, задержалась совершенно на
другой статье. Прочитав ее, она сделала неожиданный вывод: у нее депрессия! Самая
настоящая, затяжная депрессия. И выйти из нее, судя из прочитанного, не так-то просто.
Даша тут же задумалась о причинах, по которым она должна снова разрушать порядок своих
мыслей, действий, и не нашла ни одной значительной. Она вообще перестала что-либо
понимать. Ее настолько все устраивало сейчас, что она все чаще спрашивала себя: из-за чего
был бунт? Зачем она уходила из дома? Ей сейчас не нужно было ничего из того, чего
хотелось добиться два-три месяца назад. Лень и апатия прочно обосновались у нее в душе. И
от этого стало отвратительно пусто, холодно, а желания что-то изменить так и не возникло.
Дубровин тоже замечал перемены, но Даша ошибалась, когда думала, что они ему
нравились. Стас был обеспокоен. Он не подавал виду, но, присматриваясь к Даше, замечал
ее странное поведение: она могла целый вечер провести в молчании, обижалась, что он
нашел пригоревшим и несъедобным ужин. Могла расплакаться потому, что он сел смотреть
телевизор и включил не тот канал, который любила смотреть она. Лилию Егоровну она все
больше загружала работой, даже не советуясь с ним. Да, он принял на время эту женщину в
свой дом, но совершенно не рассчитывал, что после возвращения Даши у нее прибавится
обязанностей. И дело было не в оплате, не в деньгах, а в том, что, по сути, возвращение
Даши было заметно лишь по тому, что она каждый день ждала его по вечерам в постели.
Была нежна, молчалива, и он едва ли понимал, находит ли она наслаждение в его ласках.
Это тяготило Стаса еще больше, чем долгие, бесконечные ночи одиночества, которые он
проводил весь декабрь. Как ни старался он тогда загружать себя работой, никому не
хотелось трудиться рядом с ним по двадцать четыре часа в сутки. Поэтому приходилось
возвращаться в огромный пустой дом, затапливать камин и пытаться заснуть прямо в
гостиной, на широком кожаном диване, глядя на пляшущие языки огня.
Стас понимал, что отношения у них изменились и что изменения эти разрушительны. В
это не хотелось верить, потому что разрыв означал бы окончание долгого, романтического,
мучительного этапа в жизни. Все шло к концу – это становилось ясно. И хотя больше не
было скандалов, не осталось и тем для обычного разговора. Они вместе ужинали,
перебрасываясь несколькими фразами, потом разбредались по дому, чтобы поздно вечером
встретиться в постели, получить очередной оргазм и пустоту, жгущую тебя изнутри. Утром
он старался встать, чтобы не разбудить ее, и уезжал рано, даже если в этом не было
необходимости. Он садился за руль и всю дорогу вспоминал ее спокойное лицо с
сомкнутыми длинными ресницами, русые волосы, рассыпавшиеся по подушке, красивые
руки, всегда ухоженные, мягкие, теплые. Дубровин продолжал любить ее, но что-то было
потеряно за то время, когда они играли в декабрьскую молчанку. Стас понял, что может
обходиться без нее долго. Раньше ему казалось, что он и двух дней не проживет без Даши.
Он думал, что умрет и его сердце перестанет биться на той самой просторной кровати, где
он будет лежать в одиночестве и тосковать по ней. Но он не умер. Более того, так активно
он не работал еще никогда. Идеи сыпались из него как из рога изобилия. Он удивлялся
собственным мыслям, работоспособности, тому, что жизнь продолжается, несмотря на то,
что Даши нет рядом.
Дубровин мучительно пытался разобраться в том, что делать дальше. Даже Новый год
не принес ничего из того, на что он надеялся, хотя в первые дни после возвращения Даша
все еще была такой, как прежде. Но потом что-то в ней надломилось. С каждым часом она
преображалась в совершенно незнакомую Стасу женщину, и он не знал, как ему быть. Так
жить было нельзя – Даша словно превратилась в амебу, потерявшую желания, радость самой
жизни. Он же чувствовал себя душегубом, направившим невинное создание на грешный и
лишенный смысла путь. Он ловил себя на мысли, что был бы даже рад очередному скандалу,
но для него не было повода. Стас уже не радовался тому, что Даша не рвется из дома, не
ищет работу, не пытается встречаться с друзьями без него. Это было ужасно – получить то,
что, казалось, позволит тебе нормально жить, и потерять покой вовсе!
И Дубровин решился на разговор. Он больше не мог ждать, не мог так жить. Давно
нужно было расставить все на свои места, еще тогда, когда Даша потерянная и
пристыженная вернулась домой. Дубровин все еще не мог дать ответ на вопрос: а что, если
бы он не вошел в тот день в зал? Неужели она бы действительно вышла на сцену его казино
и танцевала, танцевала. Стас яростно сжимал руль, автоматически ведя машину. Даша
только загадочно улыбалась, когда он спрашивал ее об этом. На что еще она способна? На
что вообще способен человек в минуты полного отчаяния, а она была именно в таком
состоянии, и вся ее веселость и спокойствие были показными. Стас в таких вещах
разбирался хорошо. Он не ошибался – возвратилась в дом оболочка от той Даши, которая
любила его, которую боготворил он. Ее душа осталась витать где-то в закрытых для него
просторах. Наверное, в тех, куда она так рвалась, желая обрести свободу.
Нет, разговор напрашивался сам собой. Он не состоялся на Новый год, хотя Стас
понимал, что лучшего времени для откровений найти трудно. И в первые январские дни они
жили, словно в сказке, отключившись от всего, что происходило вокруг. Даша вдруг
поинтересовалась, не ждет ли он звонка. Она спрашивала в несвойственной для нее манере
– с подвохом.
– Признавайся, Дубровин, не должен ли тебе ктонибудь позвонить? Или так, не должна
ли? – Даша старалась сделать вид, что легко отнесется к любому ответу. У нее из головы не
выходил звонок Лики, и Стас видел, как вся она напряглась и замерла в ожидании ответа.
– тенщина? Мне? Когда угодно, – улыбнулся Дубровин и заметил, как вспыхнуло лицо
Даши.
Тогда он решил немного поиграть. У него было что скрывать, но он считал этот эпизод
в своей биографии настолько незначительным, что быстро задвинул его в самые дальние
уголки памяти. И тут Даша со своим странным вопросом и пытливыми глазами. Нет, никто
ничего не знает, а если что-то и просочилось, никто не поверит словам обиженной
танцовщицы. Она ушла потому, что он позволил себе только один раз быть слабым. Потом
Дубровин ясно дал ей понять, что она для него существует только как солистка
танцевального шоу. Дубровин запомнил ее полный ненависти взгляд и угрозу растоптать его
брак, но он ответил ей так, что, казалось, отбил охоту снова показываться на его горизонте.
– У меня работает добрый десяток девушек, мечтающих обратить на себя мое
внимание, – устало произнес Стас, глядя Даше в глаза. – Они ведут себя не всегда
корректно, так что ты должна быть готова к этому.
– К чему?
– К тому, что одна из страдающих от неразделенной любви захочет вторгнуться в наше
пространство. Она сделает это стандартным способом, например, наговаривая тебе гадости
по телефону, многозначительно намекая на несуществующие отношения.
– Я не ревную, – после паузы с вызовом произнесла Даша, и Дубровин понял, что
заигрался. Хотя в его словах было на девяносто девять процентов правды. Оставался один,
всего лишь один и имя ему было Лика. – Я с некоторых пор не умею этого делать. Хочу,
чтобы ты знал.
Дубровин отвел взгляд. Он поджал губы, вспоминая Лику. Она донимала его с самого
первого дня появления в шоу, подстраивала встречи в коридорах казино, откуда-то узнала
его номер и звонила по ночам, истерически рыдая в трубку, умоляя разрешить ей приехать и
поговорить. Она всхлипывала, унижалась и говорила такие вещи, что Стасу становилось не
по себе. Однажды она даже угрожала, что покончит с собой у крыльца его дома. Это
переполнило чашу терпения Дубровина. Он понял, что ее нужно поставить на место сейчас,
пока Даша не вернулась.
Стас выслушал очередную ночную истерику Лики и позволил ей зайти к нему в кабинет
одним декабрьским утром – это было в то время, когда его напряжение от разлуки с Дашей
достигло апогея. Он чувствовал себя раздавленным, брошенным, обманутым. А Лика все
говорила, говорила. Он уже не слышал слов, остановив взгляд на ее чувственных губах, чтото произносящих. Вид роскошной блондинки с точеными формами вызвал в нем приступ
ярости. Да такой, что он едва себя сдерживал, а тут она начала плакать, умоляя позволить ей
быть рядом с ним, обдавая его жарким дыханием и нежным запахом духов. Тогда он, не
говоря ни слова, медленно подошел к дверям, запер и, повернувшись к Лике, увидел, как она
расстегивает молнию на своих кожаных брюках.
Он овладел ею без единого слова, не ощущая при этом ничего из того, что хоть
отдаленно напоминало бы наслаждение. Дубровин видел женское тело и отозвался на зов
инстинкта, заявившего о себе властно и безоговорочно. В этом обладании не было ничего
чувственного. Дубровину стало еще противнее и невыносимее оттого, что он, как зверь,
совокуплялся в кабинете с женщиной, ему совершенно безразличной. Когда все
закончилось, он увидел блестящие от удовлетворения глаза Лики. Она попыталась
поцеловать его в губы, но он брезгливо поморщился и отстранился от нее.
– Это больше не повторится, – не глядя на Лику, ледяным тоном произнес Дубровин. –
Советую тебе подумать, оставаться или нет в моем заведении. Подумай хорошенько, потому
что я больше не позволю тебе изводить меня своим назойливым вниманием. Оно мне не
нужно. У меня есть все, что делает мужчину счастливым.
– Но минуту назад ты был со мной, ты стонал от наслаждения, которое подарила тебе
я! – взвизгнула Лика, невероятно быстро одеваясь.
– Я застонал от презрения к самому себе, а сейчас уходи! – Он открыл дверь кабинета. –
Боюсь, что тебе лучше уйти из труппы по собственному желанию.
В тот вечер Лика в последний раз вышла на сцену, танцуя в ночном шоу «Райского
уголка». Она, как всегда, была прекрасна. Ее движения были отточены, полны страсти.
Дубровин незаметно наблюдал за ее выступлением, стоя за кулисами, но так и не нашел у
себя отклика на чувственность, которую она вкладывала в каждое движение. Он жалел о
минутной слабости, сказав себе, что к Даше это не имеет никакого отношения. Он убеждал
себя, что никому не изменил, потому что главное – кому принадлежит твоя душа, а тело. Что
тело? – оболочка, которая иногда позволяет себе жить собственной жизнью.
– Так вот, Дашуня, – преодолев минутное замешательство, продолжал Дубровин. – Не
жди, что я дам тебе повод для ревности. Мне это не нужно ни как доказательство твоей
любви, ни как доказательство моей мужской ненасытности. Я с тобой, только с тобой.
Еще он тогда ответил, что все, даже самые неотложные дела отложил до четвертого
января. Стас подтвердил слова тем, что отключил мобильник. Теперь телефон оповещал
всех, что «абонент, к сожалению, не может ответить», а Даша позвонила маме, предупредив,
что какое-то время их телефон будет молчать. Больше никого предупреждать о временном
отказе от общения Даша не сочла нужным.
Они пили шампанское, кормили друг друга конфетами, ананасами, дурачились, играли
в снежки, выйдя из дома. Принимали вместе ванну, занимались любовью. Недавний не
очень приятный разговор был забыт, но он как будто сослужил свою службу: Стасу стало
казаться, что вернулось все то, что тянуло их друг к другу долгие годы. Но вскоре он
заметил, что Даша словно включила где-то у себя внутри механизм, который помогает ей
поддерживать в нем эту уверенность. А на самом деле ей до того тошно, одиноко и плохо,
что она только и делает, что спит, смотрит пошлые мелодрамы, тупые комедии, которые по
ее просьбе он постоянно берет напрокат. Она словно пыталась заменить реальную жизнь
киношной, миром снов, в которые погружалась несколько раз на день. С его приходом она
словно нажимала какую-то кнопку и становилась примерной супругой, с улыбкой
встречающей мужа.
Стас заметил, что она стала поправляться, кажется, из слов Лилии Егоровны, Даша
давно не занималась зарядкой, пробежками, много времени проводила в постели. Дубровин
смотрел на нее, все больше убеждаясь, что она больна. Больна той трудно поддающейся
лечению болезнью, которая называется разочарование и страх: разочарование в идеалах, в
своих мечтах и страх перед будущим. Кажется, они обманулись в своих ожиданиях и боялись
в этом признаться друг другу, но час настал. Если не сделать этого как можно скорее,
дальше только безумие. Стас решил: он сделает все, чтобы Даша снова стала собой. Пусть
это произойдет ценой того, что он потеряет ее. Поделом ему, с самого начала все шло не
так. Вернее, он сам позволил себе непростительное много лет назад – любить Дашу. Стас
крепче сжал руль – он готов к наказанию, хотя так и не познал настоящего счастья. В чем-то
Даша права: он получил не то, о чем мечтал. Слишком много романтики, слишком много
преград, слишком позднее понимание ошибочности выбора.
Дубровин знал, с чего он начнет разговор, а потом надеялся, что все пойдет так, как
нужно. Он вынашивал в голове только две первые фразы, остальное полностью зависело от
реакции Даши. Возвращаясь с работы раньше обычного, он чувствовал эйфорию от
предвкушения истины. Он уже прикасался к ней, едва уловимой, легко ускользающей.
Именно к этому должен привести этот разговор. Стас еще не решил для себя, когда его
начать – за ужином или после него, попросив Дашу спуститься к нему в гостиную.
Все получилось само собой. Войдя в дом, он не застал Дашу ни на кухне, ни в спальне,
ни в гостиной. Проходя мимо ванны, он услышал шум воды. Остановившись перед дверью,
он собирался постучать, но в последний момент остановился с поднятой рукой: сквозь шум
воды он отчетливо услышал плач. Сомнений не было – Даша была уверена, что осталась
одна и теперь, без свидетелей, разрешила себе не притворяться.
Она плакала так горько, что Стас едва удержался, чтобы не ворваться к ней и не
попытаться успокоить. Но он остался стоять по другую сторону двери, бессильно сжав
кулаки. Он вдруг понял, что в его сердце нет слов, которые внесут покой в ее душу.
Напротив, он собирался сегодня начать разговор, и последствия его могли быть
непредсказуемы.
Стас повернулся и медленно пошел по направлению к гостиной. Почему-то именно в
этой комнате он чувствовал себя наиболее уютно. Здесь однажды состоялось бурное
объяснение с Дашей. В то время он был еще женат и не разрешил себе воспользоваться тем,
что Даша в своей горячей любви была готова отдать ему. Тогда они поссорились и не
общались долго. А потом прошло время и он привел ее в этот дом хозяйкой. Она тоже
любила эту большую светлую комнату с камином. Однажды, еще до свадьбы, она
призналась, что никогда не видела, как в нем разжигают огонь. Она выглядела такой
счастливой, глядя на ярко-оранжевые языки пламени. Блики танцевали на ее улыбающемся
лице, и Стас испытывал умиротворение от созерцания этой картины. Даша была красивой,
хрупкой, и в тот момент он ощущал себя способным защитить ее от всех ударов судьбы. Как
жестоко он ошибался.
Дубровин затопил камин, сел на диван и стал смотреть на огонь. Почему людей так
завораживает эта картина? Кто-то говорил, что в такие мгновения в человеке просыпается
что-то первобытное. Оно пробирается из недр подсознания, даруя неповторимые моменты,
которые не описать словами. Однако Стасу не пришлось раздумывать над своей версией,
потому что он услышал сзади шаги. И хотя Даша шла очень тихо, а он был уверен, что это
она, Дубровин оглянулся.
– Ну вот, ты все испортил, – улыбнулась Даша. Ее лицо раскраснелось, длинные едва
подсушенные волосы были распущены, белый махровый халат надет на голое тело. Она
коснулась его щек горячими ладонями и поцеловала. – Привет. Хотела подкрасться к тебе
незаметно, как ангелы, которые, как говорят, всегда рядом с нами.
– Привет. Ты хотела стать такой же незаметной?
– Стас, ты заставляешь меня отвечать на коварные вопросы. Во второй половине дня я
на это не способна, – Даша досадливо поморщилась, села рядом, подогнув колени. – Я не
помешаю?
– Конечно, нет. В этой идиллии не хватало только тебя.
– Я купалась и не слышала, как ты приехал, – осторожно начала Даша.
– Я услышал шум воды и решил дождаться тебя здесь, – солгал Дубровин.
– Пойду приведу себя в порядок. Ты что-то рановато сегодня.
– Подожди, – Стас задержал ее, взяв за руку. Он нежно прикоснулся к ее щеке, провел
по ней кончиком пальца, убрал влажную прядь волос за ухо. – Ты такая красивая.
– Даже с этими мокрыми волосами, в махровом халате?
– Так еще красивее.
– Странно! – Даша возмущенно подскочила с дивана и стала, сложив руки на груди. –
Неужели мой распухший нос, красные щеки, отекшие глаза настолько очаровали тебя
именно сейчас?!
– Даша! – Дубровин опустил глаза. Это было то, о чем он мечтал сегодня – начало
ссоры. Ссоры без особого повода. Но сейчас он почувствовал усталость и нежелание в нее
ввязываться. – Почему я не могу сказать то, что думаю?
– Зачем ты приехал так рано? – игнорируя его вопрос, спросила Даша. – Что случилось
с твоими неотложными делами, которые поднимают тебя чуть свет с постели и заставляют
возвращаться поздними вечерами? Ты вдруг нашел способ жить нормальной жизнью? Или
хотел застать меня врасплох?
– Ради бога, о чем ты говоришь!
– Ты никогда ничего не делаешь просто так.
– Я отложил все свои дела для того, чтобы разобраться с самым важным для меня.
– Да? Интересно. Я все-таки помешала. Наверное, ты обдумывал его в тот самый
момент, когда я нежданно явилась.
– Нет, я думаю об этом все время, – Стас поднялся и, подойдя к журнальному столику,
открыл лежавший на нем серебряный портсигар. Закурив, он посмотрел на Дашу и жестом
предложил ей сигарету. Она отрицательно покачала головой. – Я думаю об этом даже тогда,
когда хочу забыться. Но мысли не желают покидать мою голову, они словно существуют
сами по себе, заставляя меня постоянно находиться в напряжении.
– Это ты о чем?
– О нас с тобой, Даша. О том, куда мы идем.
– И куда же?
Даша снова села на диван с ногами. Только теперь она не поджала их, а свободно
вытянула вдоль мягкой, чуть прохладной поверхности, словно показывая этим, что
предпочитает сидеть здесь одна. А все остальные могут занять полагающееся место гденибудь на коврике, у камина. Дубровин усмехнулся, прихватил с собой пепельницу и занял
место на полу, у ее ног. Заметив, что в Дашиных глазах мелькнула улыбка, он решил, что
поступил правильно. Может быть, она почувствует себя свободно и наконец они смогут
откровенно поговорить.
– Скажи, Дашуня, ты все еще любишь меня? – Дубровин хотел начать совсем не с этого,
но не всегда получается так, как планируешь.
– Ради этого ты раньше приехал с работы?
– Ты не ответила. И еще – о счастье. Я хочу понять: ты счастлива со мной сейчас?
Сейчас, когда мы не ссоримся, когда все стало на свои места. На свои места, – повторил он,
задумываясь, и тут же, придя в себя, продолжил: – Только я не пойму ничего, ровным
счетом. Все стало каким-то искусственным, понимаешь?
– Да, – коротко ответила Даша.
– И это весь твой ответ?
– Да, все стало словно из воска. Музей восковых фигур, а настоящая, живая только одна
– Лилия Егоровна. Она за деньги сдувает с них пыль, – задумчиво сказала Даша и
улыбнулась.
В этот момент, глядя не на Стаса, а на жаркие языки пламени в камине, она вдруг
почувствовала, что в ней не осталось безразличия к монотонной веренице дней, в которую
она погрузилась за последние месяцы. Даша будто проснулась и не могла понять, как она
впала в это ужасное состояние? Она посмотрела на себя другими глазами, увидев
располневшую, растрепанную женщину, восседающую на диване с видом царицы. А
гордиться собой не было повода. Даша медленно опустила ноги на пол, поправила полы
халата. Ей стало неловко перед самой собой.
– Даша, – Дубровин внимательно наблюдал за ней, и перемены, произошедшие с
Дашей, не укрылись от него. Он не мог дать этому точного определения. Стас сразу увидел,
как она напряглась, сдвинув брови и сосредоточенно рассматривая пол под ногами, словно
боясь встретиться с ним взглядом. Дубровин был уверен, если бы ее лицо не раскраснелось
от слез и горячей ванны, сейчас она была бы бледнее мела. Он заметил, что в критических
ситуациях она сильно бледнеет, и подшучивал, что ее никогда бы не взяли в армию Петра
Первого. – Даша, ты слышишь меня?
– Да.
– Поговорим?
– Хорошо.
– Я хочу, чтобы ты радовалась каждому дню. Хочу, чтобы в тебе кипели желания и
энергия молодости. Мне кажется, рядом со мной ты стареешь в два раза быстрее, теряешь
вкус к жизни, становишься безразличной и незаметной.
– Но ведь ты сам хотел этого, – тихо ответила Даша и взяла сигарету из рук Дубровина.
Она затягивалась медленно, наблюдая за тем, как дым поднимается вверх и растворяется,
оставляя приятный аромат.
– Нет, не этого. Видит Бог, не этого! – горячо произнес Стас.
– Оставь Всевышнего в покое. Он наблюдает за нами не первый год и, поверь мне, мало
что видит, а если и видит, то ни в чем не разбирается. Мне кажется, он радуется, видя наши
страдания, проблемы. Он находит особое удовольствие наблюдать, как мы выпутываемся из
паутины, которой незаметно сами оплетаем себя, – Даша остановилась перевести дыхание и
сделать еще пару затяжек. Она поймала на себе удивленный взгляд Стаса. – Что ты так на
меня смотришь? Ты думал, я никогда ни о чем таком не размышляю? Очень даже часто,
только чем больше я это делаю, тем тоскливее мне становится. Поэтому на какое-то время я
решила отключиться от всего, попробовать стать чем-то вроде самого примитивного робота.
Он автоматически выполняет определенный комплекс заданных программ и не создает
никому проблем.
– То, что ты говоришь, ужасно. – Дубровин поднялся и снова взял сигареты с
журнального столика. Он чиркнул зажигалкой, жадно прикуривая.
– Как умен человек! – саркастически произнесла Даша. – В камине пылает огонь, но он
прикуривает от трепещущего языка пламени современной зажигалки. На своей высокой
ступени развития он понимает, что приближаться к большому пламени опасно. Можно
сильно обжечься, правда? А вот что касается человеческих отношений, он – профан,
простофиля, не желающий учиться ни на своем, ни на чужом опыте. Он пытается вторгаться
в мир другого, пусть даже самого близкого человека, оправдывая это высокими материями:
преклонение, любовь, внимание, забота, не боясь принести кому-либо вреда.
– Ты говоришь вообще или конкретно? – Стас был рад тому, что она вообще что-то
говорит, потому что за последнее время это случалось очень редко.
– Я говорю о нас, – Даша с досадой посмотрела на дотлевающий окурок. Наклонилась и
потушила его о пепельницу. – Дай мне еще, пожалуйста.
– Держи, – Стас помог ей прикурить, заметив, как дрожат у нее руки, губы. Она
казалась ему натянутой струной, неловкое прикосновение к которой может привести к
непоправимому. Дубровина стала терзать мысль, что он не вовремя затеял этот разговор, но
Даша оборвала его угрызения одной фразой.
– Если бы ты не начал этот разговор, то еще немного, и я бы сошла с ума, – при этом
она мило улыбнулась, в глазах ее блеснули слезы. – Ты сильнее, ты всегда был сильнее,
потому именно ты сумел начать. Спасибо тебе.
– За что? За что ты благодаришь меня?
– За то, что ты – единственный, кого я любила в своей недолгой жизни.
– Любила? Все в прошлом? – Стас снова сел у ее ног, а она, не замечая его
приближения, легла, подложила свободную руку под голову, а второй небрежно стряхивала
пепел. Волосы ее рассыпались по диванной подушке, длинные пряди легли на ковер,
составляя незамысловатый узор из завитушек.
– Знаешь, я думала, у нас все будет настолько хорошо, настолько. И главное, я знала, что
никаких усилий прикладывать не нужно. А получается, что мы становимся чужими.
– Ты больше не любишь меня?
– Раньше, – она словно не слышала его вопроса, – когда я раньше ждала тебя, я
сочиняла стихи. Для тебя, тогда все было для тебя.
– Первый раз слышу об этом, – удивленно произнес Стас. Он повернулся, чтобы лучше
видеть ее лицо. – Стихи, почему ты никогда мне их не читала?
– Потому что они были тебе не нужны. Я каждый раз думала, что вот-вот настанет
момент, когда я увижу в твоих глазах то, что скажет: «пора», но ничего подобного не
происходило.
– Не прощу себе, если не услышу хотя бы одного – в голосе Дубровина мелькнула
мольба. – Ты ведь знаешь, я никогда не умолял тебя.
– Да, я знаю.
– Но сегодня особенный день, я знаю, что особенный. Прошу тебя, дай почитать то, что
ты писала для меня.
– А никаких записей нет, – усмехнулась Даша, стряхивая пепел мимо пепельницы. –
Они у меня все здесь, в голове.
– Один, хотя бы один, пожалуйста. Возможно, это поможет мне понять, в чем я был не
прав. Даша, ты прочтешь?
Она задумчиво курила, а он смотрел на нее не отрываясь, с каждой секундой понимая,
что теряет гораздо больше, чем мог предполагать.
– Хорошо, – Дашино лицо стало серьезным и в то же время по-детски обиженным. Она
приподнялась на локте. – Правда, сейчас весна, а в этих строчках зима в разгаре.
– Я приму любое время года, – улыбнулся Дубровин, чувствуя, как застучало сердце.
– Тогда слушай…
Даша отвела взгляд от Стаса и сделала глубокую затяжку. Поэтому получилось, что
первые строчки она произносила, выдыхая дым. Это покоробило Дубровина, как будто
принесло немного чертовщины в такое возвышенное занятие.
– Смотрю в окно:
снега, как дюны.
Гнет ветер тонкие стволы.
И слышно завыванье вьюги —
я жду, вот-вот приедешь ты!
Заносит снегом след усталый.
Не видно ни одной души.
Как долог промежуток малый:
я жду, вот-вот приедешь ты…
Даша замолчала, и в комнате воцарилась тишина, слегка приправленная
потрескиванием дров в камине. Оба смотрели на игру языков пламени, не находя
возможным встретиться взглядами. Дубровин боролся с комом в горле и, понимая, что
должен незамедлительно отреагировать на услышанное, не мог произнести ни слова. А
Даша ничего не ждала. Она и не думала напрягаться по поводу реакции Стаса. Сейчас это не
имело для нее никакого значения. Эти стихи сочинила другая женщина, совершенно другая.
И дело было в том, что сегодняшняя Даша не чувствовала в своем сердце того, что прежняя,
в голове которой однажды сложились эти нехитрые строчки.
– Даша, я не ожидал, что ты.
– Не надо, – прервала она Дубровина, поднимаясь с дивана. Она положила в
пепельницу недокуренную сигарету и посмотрела на Стаса сверху вниз. Ей было не
интересно, чего ждал и чего не ожидал от нее муж.
– Теперь я понимаю, что ты, скорее всего, ненавидишь меня, этот дом, эту жизнь, в
которой приходится так долго ждать, чтобы что-то получить.
– Знаешь, сбывшаяся мечта – первый шаг к потере, – тихо произнесла Даша.
– Звучит почти так, как и «рождение – первый шаг к смерти».
– Точно.
– Значит, ты получила не то, что хотела, и теперь поняла это.
– Скорее, все оказалось другим. – Даша передернула плечами. – И ты это давно понял.
Ты никогда не изменишься, и я не уверена, что тоже должна это делать. Мы думали, что не
имеем права на расставание, если так долго добивались того, чтобы быть вместе, да? Я и
сейчас не готова окончательно разорвать отношения. С тобой связано так много, что,
кажется, я просто умру без тебя. Как цветок, который сорвали, поставили в воду, но он рано
или поздно завянет, вопрос времени. Но ты в начале разговора спросил, люблю ли я тебя?
Тебя все еще интересует ответ?
– Да, больше, чем когда бы то ни было, – Стас поднялся и, поправляя волосы Даши, с
грустью смотрел ей в глаза.
– Я тобой болею, – ответила Даша. Она взяла его ладони в свои и несколько раз
поцеловала горячими влажными губами.
– Ты хочешь вылечиться?
– Да, – пряча лицо в его ладонях, после довольно долгой паузы выдохнула Даша. И
добавила почти шепотом: – Я так устала.
И тогда Дубровин понял, что незамедлительно должен помочь ей освободиться от себя,
от той привязанности, надуманности, которая будет усугубляться с каждым днем. Он не
сможет больше наблюдать эту замедленную агонию, растянутое на годы сосуществование
двух совершенно разных, переставших любить друг друга людей. Нужно покончить с этим
раз и навсегда, пока у них не родились дети. Дубровин заранее знал, что отношение к ним у
него будет совсем иное, нежели к сыновьям от первого брака. Это будет другое чувство,
полное отрешенности от себя, своих проблем, болезненное и полное горечи от сознания, что
даже они не сделают их счастливыми. Тогда он заставит себя поверить в то, что у них с
Дашей все в порядке, что все ссоры – мелочи, куда уж без них. Они будут изводить друг
друга своим присутствием или проводить долгие вечера в одиночестве. И непонятно – что
же лучше? Ведь и то, и другое будет приносить обоим страдание. Стас мучительно пытался
найти нужное решение прямо сейчас. Он должен сказать или сделать то, что оттолкнет от
него Дашу раз и навсегда. По крайней мере, нужно попробовать. Он обязан убедительно
доказать свое предательство, свою ничтожность, мелочность.
– Скажи, а в чем лекарство? Больным иногда сам организм подсказывает, – улыбнулся
Дубровин, глядя в голубые глаза, пристально изучающие его. Были видны только глаза – его
ладони скрывали знакомые черты, и Стас мысленно дорисовал портрет. Внутри у него все
сжималось. Он боролся с желанием поцеловать ее сейчас, подхватить на руки и держать,
покачивая, как ребенка. Он чувствовал, что так мог бы выразить свою нежность, в который
раз попробовать все исправить, но не сделал этого. Он заставил себя собраться, отключиться
от ненужных мыслей – перед ним другая задача. – Так что же может помочь тебе?
– Ничего оригинального ты не услышишь. Я безоговорочно верила тебе всегда, поэтому
ложь, измена – вот то, что оттолкнет бесповоротно, – выпрямившись, ответила Даша. –
Наверное, как любого нормального человека.
– Почему? Многие живут во лжи десятки лет, оправдывая свой союз самыми разными
причинами: дети, болезни, страх одиночества, привычка, безразличие.
– Я устала. Мы за все годы не говорили столько.
– Я надеюсь, что мы говорим серьезно, – назидательным тоном произнес Дубровин. Его
глаза стали почти черными от внутреннего напряжения.
– Разговор принимает какой-то глупый оборот, ты не находишь?
– Нет. Я бы сказал, что он вступает в завершающую стадию.
Дубровин произнес эту фразу, придав своему лицу выражение надменного
превосходства. Как будто у него был повод невероятно гордиться собой, но пока о нем знает
только он. Даша испуганно отвела взгляд, поправила поясок халата и, нервно жуя губами,
растерянно смотрела на огонь.
– Даша. Я давно должен был сказать тебе, что.
– Стас, давай поговорим после ужина. Я сейчас разогрею ростбиф. Его приготовила
Лилия Егоровна.
Она сказала, что это ее фирменное блюдо. Мы должны будем завтра сказать ей,
понравилось ли оно нам, – Даша перебила Дубровина и говорила быстро, отступая к выходу
из комнаты. Казалось, она сдерживается, чтобы не выбежать, найдя спасение вне этих
стен. – Я сейчас.
– Даша! – закричал Стас. И от этого крика она вздрогнула и замерла.
– Я слушаю тебя, Стас, – в ее дрожащем голосе было смирение и страх перед
неизбежным.
– Дело в том, что я. Я обманул тебя. Я предал нас, все, что было и могло быть.
– О чем ты говоришь?
– Я изменил тебе.
– Что это означает? – Даша выпрямила спину и медленно подошла к Дубровину. До нее
словно не доходил смысл услышанного. Ей пришлось немного запрокинуть голову, чтобы на
таком небольшом расстоянии смотреть прямо ему в глаза.
– А что это может означать? – у Стаса хватило самообладания коротко усмехнуться. – Я
изменил тебе с другой женщиной и не один раз. Это будет продолжаться. Кажется, я понял,
что это означает.
– И что же именно? – гипнотизируя Стаса взглядом, спросила Даша.
– Свободу! – с вызовом ответил Дубровин и тяжело выдохнул. Он почувствовал
нечеловеческую усталость. В пору бы опуститься на ковер и забыться долгим сном. Пусть он
длится ровно столько, сколько нужно для того, чтобы, проснувшись, вернуться в мир,
лишенный проблем.
Даша прижала холодные ладони к его пылающим щекам, улыбнулась. Стас увидел, как
по лицу ее побежали две узенькие, прозрачные дорожки слез. Это была картина, которая
разрывала ему сердце: два голубых озера разливались, затапливая все вокруг. Наводнение
отчаяния, боли и страха перед будущим. Стас боялся, что стихия сметет на своем пути его
решимость раз и навсегда принести любимой женщине освобождение. А Даша продолжала
смотреть ему в глаза, и он не видел в ее взгляде вспыхнувшей ненависти, желания
причинить ему боль. Он четко видел недоверие, смешанное с неизбежностью.
– Ты глупо врешь, – наконец сказала Даша.
– Я не вру! – в Дубровине проснулось природное упрямство. К тому же он
действительно был с Аикой в один из самых безрадостных и бессмысленных в отсутствие
Даши дней. Другое дело, что он, как и тогда, относился к этому, как к незначительному
эпизоду в жизни мужчины, но сейчас нарочно раздувал его. Больше ничего не приходило в
голову. Как она смеет посмеиваться над ним даже сквозь слезы?! – Это правда! Я не могу
больше тебя обманывать. Ты думаешь, что я, нормальный мужик, остался один и сидел,
ожидая, когда ты соизволишь ко мне вернуться?
– А я и не возвращалась, – перестав улыбаться, ответила Даша. – Как странно, что ты
этого до сих пор не понял.
– Вот и прекрасно, – Дубровин был вне себя. Он уже не понимал что говорит. Его
распирало от осознания несправедливости происходящего. Ни Даша, ни он не заслуживали
этого. Попробовал бы кто-нибудь четыре года назад сказать ему, что все будет
заканчиваться именно так!
– Здорово, пойду собирать вещи, – повернувшись, Даша направилась к выходу, но на
полпути остановилась и, не оборачиваясь, спросила: – А почему сегодня? Почему ты не
сделал свое признание позже?
– Каждый день во лжи – вечность. Какая к черту разница, когда!
– Просто я испорчу маме праздник. Скоро Восьмое марта. Ты не мог забыть. Хотя
почему не мог?.. Окажи услугу, вызови такси, – устало произнесла Даша и вышла из
комнаты.
Дубровин стоял и смотрел на проем двери, в темноту, в которой растворился силуэт
Даши, слушал затихающий звук ее шагов. Прошло еще несколько минут, и он набрал номер
службы такси. Диспетчер принялась чтото говорить о дополнительной оплате за посадку за
пределами городской черты. Ее монотонный голос, без намека на приветливость, радушие
взбесил Стаса.
– Мне плевать на ваши тарифы! Я заплачу все, что положено! Мне нужна машина и
побыстрее!
Дрожащим голосом ему ответили, что машина будет примерно через двадцать минут.
– Надеюсь, что это максимальный срок! – проревел Дубровин в трубку.
Он тяжело дышал, перед глазами плясали белые пятна. Нестерпимо разболелась голова.
Закрыв глаза, Стас снова снял трубку телефона. Нажал кнопку автоматического набора
номера – он звонил Ирине Аеонидовне. Услышав ее знакомый голос, чуть было не
передумал говорить. Но желание хоть немного обелить себя взяло верх.
– Привет, Ирина, – тихо сказал он, когда та уже некоторое время пыталась услышать
что-то в ответ на свое «алло».
– Стас, ты? Что у тебя с голосом?
– Все в порядке с голосом. Наверное, только с голосом.
– Что случилось? – встревоженно спросила Ирина Аеонидовна.
– Я хочу, чтобы ты знала – я люблю Дашу. Любил и люблю. Я просто отпускаю ее. Я
помог ей перестать уважать меня. Я знаю, что поступаю правильно. Мне пришлось солгать,
но я не жалею.
– Я ничего не понимаю!
– Мы расстаемся, Ира. На этот раз навсегда. Мне кажется, что я почти двадцать лет был
в коме, а сегодня из нее вышел. И что у меня осталось? Пожалуй, ничего. Даже моя тень и та
у Даши в полном распоряжении.
– Господи, да как же это! Стас, из-за чего вы поссорились на этот раз?
– Ради жизни, Ириша. По-моему, причина самая веская.
Артем поглядывал на часы: с минуты на минуту должна подъехать Дина. Она никогда
не опаздывала. И на этот раз вошла в зал ресторана ровно в восемь, как договаривались, и с
высоко поднятой головой прошла через весь зал к Тропинину. Артем поднялся ей навстречу.
Он вышел из-за стола и после короткого приветствия поцеловал щеку, подставленную для
поцелуя, протянул букет из разноцветных гиацинтов. Дина засветилась от радости,
благодарно глядя на Артема: он знал ее маленькие слабости, и одна из них – любовь к
гиацинтам. Однажды она сказала, что видит красоту только в них, а не в помпезности роз
или слишком подчеркнутой официальности гвоздик. Ромашки для нее были слишком
просты, астры – вульгарны, гладиолусы – грубы. Артему не нужно было повторять дважды,
поэтому сегодня Дина вдыхала нежный аромат любимых цветов и улыбалась. Глядя на ее
сияющее лицо, Тропинин почувствовал себя неловко: «Она ничего не подозревает,
ничего…» Он еще раз поцеловал ее, прошептав слова поздравления с праздником.
Аромат «Кензо» приятной волной исходил от ее кожи, волос. Дина улыбнулась и
грациозно села. Она прекрасно выглядела в черном брючном костюме и белоснежной
блузке, в лаковых сапогах на высоченной шпильке. Она расстегнула несколько верхних
пуговиц блузы, подчеркивая красивую длинную шею, посадку головы. Волосы она
подобрала в узел, украсив его несколькими заколками с камнями Своровского. На шее
переливалось завораживающими бликами тонкое ожерелье. Это было ее любимое
украшение, которое она надевала по особо торжественным случаям. Сейчас Артему
казалось, что сидящая напротив него женщина не может позволить себе ничего, кроме
настоящих бриллиантов, хотя это никогда не имело для него значения. Она выглядела
царственно и могла разрешить себе небольшое дополнение к и без того вызывающе броской
внешности.
– Ты рассматриваешь меня до неприличия пристально, – улыбнулась Дина, взяв в руки
меню. Продолжая улыбаться, она пробежала глазами названия блюд. – Не знаю, на чем
остановиться. Ты мне поможешь?
Артем широко улыбнулся, пытаясь унять волнение. Он перестал быть уверенным,
всегда все трезво оценивающим мужчиной. Сегодня он чувствовал себя неуютно в любимом
костюме, любимом ресторане с близкой, много значащей для него и вместе с тем
нелюбимой женщиной. Это сочетание действовало на него, как слишком большой груз на
опытного носильщика. Все время хочется остановиться, потереть онемевшие руки, но лучше
быстро продолжать идти, чем останавливаться и ежеминутно переводить дыхание. Иначе
есть опасность не доставить груз вовремя или вообще оставить всякую попытку выполнять
то, что обязан.
– Я закажу то, что тебе понравится, – наконец произнес Артем и жестом подозвал
официанта. Тот оказался рядом практически мгновенно. – Пожалуйста, седло барашка под
острым соусом, суфле из креветок, маслины, овощной салат и коньяк. Десерт мы закажем
позднее.
– Еще лимон, томатный сок и что-то, во что я смогу поставить букет, пожалуйста, –
добавила Дина.
Официант еще раз перечислил заказ и, попросив подождать несколько минут,
растворился в огромном зале ресторана.
– Ты сделал самый лучший выбор, – заметила Дина, положив свою ладонь поверх руки
Артема.
Для этого она чуть подалась вперед, открывая красивую грудь в кружевном
бюстгальтере. Кончики витиеватого белоснежного узора на мгновение приковали внимание
Артема. Он еще раз сказал себе, что Дина прекрасна и ему будет ее недоставать. Она
заметила его взгляд и улыбнулась, медленно выпрямляясь и убирая руку. Они обменивались
многозначительными взглядами, в которых удивление смешивалось с нетерпением,
безвыходностью, даже страхом. Запутанный клубок нуждался в том, чтобы его привели в
порядок. Именно этим и собирался заняться Артем. Он знал, что выбрал не самый
подходящий момент – Восьмое марта. Сегодня все женщины должны чувствовать себя
счастливыми, окруженными вниманием. А он собирается нанести Дине удар, после
которого она, конечно, обязательно оправится, но только когда и чего ей будет это стоить?
Чем больше Артем узнавал Дину, тем больше понимал, что она действительно любит его, он
для нее свет, отдушина, без которой так тягостно и безрадостно ее существование. И ничто –
ни деньги, ни власть не могут сделать счастливой женщину, в сердце которой холод
пустоты.
Но с самого начала их отношений они договорились, что будут честны друг с другом.
Их связь была освобождением. Пусть временным, иллюзорным, но освобождением от
невзгод, на которые так щедра жизнь. И сравнивать, кто настрадался больше, было бы глупо
– у каждого свое мерило счастья и отчаяния. Так или иначе, им было хорошо вместе, но оба
знали, что рано или поздно этому призрачному единению придет конец.
После второго Дашиного напоминания о себе Артем понял, что этот момент настал.
Хотя он еще долго боялся что-либо предпринимать, чем-нибудь ответить на неожиданную
попытку общения. Все, на что он отважился, – узнать номер телефона, где жила Даша, и
время от времени звонил, вслушиваясь в ее тихий усталый голос, из которого словно ушла
жизнь. Тропинин закрывал глаза, представляя, как она недоуменно смотрит на телефон,
спрашивая себя, что это означает? А может быть, вообще не берет в голову эти странные
звонки. Он не позволял себе часто тревожить ее, потому за все время и позвонил-то всего
четыре раза. Но каждый раз для него это было испытанием, потому что он был уверен: вот
сегодня я смогу говорить, я отвечу, я не буду трусливо молчать. Однако его решимость
улетучивалась, как только он слышал Дашин голос. Артем клал трубку, не пытаясь унять
сердце, которому становилось тесно в груди. Он закуривал сигарету и долго вспоминал ее
безразличное «алло». Единственное, в чем он как никогда был уверен, – он не забыл ее. Она
всегда была в его сердце. Так уж бывает у таких романтичных натур, как он.
Он раз и навсегда придумал свою мечту, свой идеал. Даша сразила его почти пять лет
назад удивительным сочетанием красоты, ума и равнодушия к тем бесценным дарам,
которые авансом дала ей природа. Даша словно не понимала, насколько она хороша, и вела
себя совершенно естественно, не кичась своей красотой. Ему было с ней интересно, его
распирало от гордости за каждую минуту, проведенную вместе. Но этих минут Даша
отмерила ему слишком мало. Она деликатно давала понять, что у них ничего не получится.
Он тогда не смог завоевать сердце Даши. А вскоре она вышла замуж, и он отказывался в это
верить. Ему хотелось, чтобы она оставалась свободной, так он оставлял себе шанс.
Самообман окончательно разрушил Олег Пырьев. Он пытался успокоить своего давнего
друга, вселить в него уверенность в том, что Даша не единственная девушка на земле,
достойная внимания, но вызвал этим у Артема прямо противоположную реакцию. Началась
полоса безысходности, апатии, внутренней изолированности от всего, что происходит
вокруг.
Потом Артем долго подавлял в себе намерение следить за Дашей, пытаясь понять,
какой мужчина с ней рядом. Чем он, собственно говоря, хуже ее избранника? Однако он не
дошел до такой крайности. Он был рад, что не унизил свое «я». И все благодаря Дине. Она
медленно и уверенно вошла в его жизнь, очаровав его тем единственным сочетанием,
которое могло его заинтересовать в женщине, – ум и красота. Не играл роли ни возраст, ни
семейное положение. Как оказалось, можно быть ближе друг другу, не обременяя себя ни
обязательствами, ни планами. Они уже вместе два с лишним года. Пожалуй, срок немалый.
И Артем чувствовал себя последним подлецом, что именно от него будет исходить
инициатива разрыва. Как он был бы рад, если бы Дина вдруг сказала, что все кончено. Она
сняла бы камень с его души. Но она, напротив, старалась, чтобы они проводили вместе все
больше времени. Она просила, и он приезжал; назначала деловую встречу, и он ждал ее в
офисе – много работы и возрастающая потребность Дины в том, чтобы он находился рядом.
Она словно чувствовала, что скоро потеряет его, стараясь всеми способами продлить
удовольствие. Она не ставила условий, не ревновала, никогда не обрушивалась на него с
вопросами, как он проводит время без нее, но Артем всегда знал, что она была бы не против
быть в курсе всего, что происходит в его жизни, вплоть до того, какой зубной пастой он
предпочитает пользоваться. Дина была достаточно умна, чтобы не показывать, насколько
она увлечена, но после их возвращения из Альп ей было это делать все сложнее. Тропинин
чувствовал, как тяжело она переживает расставания, командировки, авралы на работе, из-за
чего срывались запланированные свидания. Но, прислушиваясь к себе, Артем понимал, что
кроме уважения, благодарности, природного желания и стремления приятно провести время
он к Дине ничего не испытывал. И теперь он знал почему. Его сердцем безраздельно
владела Даша. Необходимость откровенного разговора назревала давно, но с наступлением
весны, пробуждением природы сделалась неотвратимой. Артем понимал, что пришло время
расставить все на свои места. Не в его правилах лгать. Это было бы черной
неблагодарностью за прекрасные мгновения, проведенные вместе с Диной.
На столе со сказочной быстротой появились заказанные блюда. Небольшую вазу, в
которой теперь стояли гиацинты, Дина поставила на середину. Положив салфетку себе на
колени, она внимательно следила за тем, как Артем наливает в широкие низкие бокалы
коньяк.
– Спасибо, что мы здесь, – тихо сказала она. – Спасибо за цветы. Ты всегда знаешь, как
поднять мне настроение.
– Это тоже тебе, – Тропинин вынул из внутреннего кармана небольшую бархатную
коробочку и положил ее перед Диной. – Посмотрим, понравится ли тебе это. Я старался…
Дина стала похожа на маленькую девочку, ожидавшую чуда. Она закусила нижнюю
губу, медленно открывая коробочку, и, открыв ее, застыла. Артем напряженно ждал ее
реакции. Он долго думал над тем, что же подарить Дине на прощание. По его мнению, это
не должно было быть кольцо. Подарок должен был подчеркнуть индивидуальность Дины и
то, что она – женщина с большой буквы. Каково же было изумление Артема, когда, зайдя на
днях в ювелирный магазин, он увидел именно то, что было нужно. Обрадовавшись, он с
улыбкой осмотрелся по сторонам. Он был счастлив, что никто из покупателей еще не понял,
какое чудо сверкает за стеклом витрины, и насколько ему повезло. Продавщица показала
ему выбранное украшение. В руках брошь казалась еще красивее. Она представляла собой
составленное из бриллиантов слово «women», словно написанное красивым,
каллиграфическим почерком. Тропинин даже не ожидал, что ему так повезет. Это была
вещь именно для Дины!
Наблюдая, как влажнеют ее глаза, он понял, что не ошибся. Дина была тронута. Она
сразу приколола брошь к костюму, и та ярко засверкала на черном фоне. Дина посмотрела
на Артема, ничего не сказав. Выдержать этот взгляд оказалось не так-то легко, потому что в
нем кроме благодарности был вопрос «это конец?». Артем ясно читал его в почти черных
глазах Дины. И он услышал то, к чему все равно оказался не готов:
– Спасибо. Это царский подарок. Мне очень нравится. Ты знаешь обо мне больше, чем я
сама. – Дина улыбнулась и подняла изящный бокал с коньяком.
– Я рад, что ты это сказала. Давай выпьем за тебя. За то, что мы столько времени были
вместе. – Тропинин едва прикоснулся к бокалу Дины.
– Мы расстаемся? – неожиданно спросила она. – Нет, это даже не вопрос. Это
ощущение.
– Мы останемся деловыми партнерами, – ответил Артем.
– Ты все-таки влюбился, – с горечью выдохнула Дина. Она закрыла глаза и покачала
головой. – Я знала, что это когда-нибудь произойдет.
– Дина, у меня столько благодарности к тебе, столько теплых слов, столько нежности.
Ты меня спасла. Я не жалею ни об одной минуте, которую мы провели вместе. Я ненавижу
себя за то, что причиняю тебе боль, но врать не в моих правилах. Я всегда был с тобой
искренним. Между нами никогда не стояло недоверие. Поэтому я говорю о том, что мы
больше не должны встречаться.
– Налей еще, пожалуйста, – тихо попросила Дина, прижав ладонь к груди, где была
приколота брошь. Артем выполнил ее просьбу, и Золотарева медленно подняла бокал. Она
смотрела на его содержимое, чуть покачивающееся и оставляющее дорожки на стенках. –
Милый мой мальчик, я хочу выпить за твое счастье. Я буду только рада, если из твоих
прекрасных зеленых глаз уйдет эта постоянная грусть, с которой мне не удалось совладать.
Главное, чтобы твоя избранница сделала тебя счастливым. Выпьем за вас обоих. И хотя я не
знаю даже ее имени, я верю, что ты делаешь правильный выбор. За вас!
Артем выпил все, что было в бокале, одним большим глотком. Он чувствовал прилив
благодарности к этой удивительной женщине. Он протянул руку, и она вложила в нее свою
ладонь. Тропинин прижался к ней губами, а потом поднял на Дину взгляд и прошептал:
– Спасибо тебе, спасибо.
– Тебе спасибо, – ответила Дина улыбаясь, но только она знала, чего стоило ей
сохранять эту полную достоинства выдержку. Переведя дыхание, она оглянулась на
танцующих. Неподалеку несколько пар покачивались в ритме ненавязчивой медленной
музыки. Ее словно не существовало до этого момента. И Дина удивленно подняла брови:
что-то еще происходит вокруг? Слова, произносимые за этим столиком, заглушали все
остальные звуки. Но сейчас было самое время закончить разговор, не углубляясь в детали,
повторения обычно звучащих в таких случаях фраз. Дина нашла самый оптимальный выход:
– Давай потанцуем?
– Давай, – Тропинин поднялся из-за столика, подал Дине руку, и они прошли через
большой зал. Им смотрели вслед, потому что это была действительно красивая пара,
достойная восхищения.
– Как же ты хорошо танцуешь, – заметила Дина, и вдруг глаза ее снова повлажнели, но
она повернула голову в сторону, чтобы Артем этого не заметил.
– Ты тоже.
– У тебя столько достоинств. Зачем одному мужчине столько?
– Чтобы любимая женщина была с ним счастлива, – Тропинин ответил первое, что
пришло на ум, и тут же понял, как ранит Дину этими словами.
– Да-а, – протянула она, – и чтобы те, кто были им отвергнуты, понимали
невосполнимость потери.
– Дина, прости, я не хотел причинять тебе боль.
– Не извиняйся. Мы прекрасно проведем этот вечер, этот незабываемый вечер. А потом
расстанемся.
Никогда раньше я не строила иллюзий и теперь не буду. Не чувствуй себя виноватым,
Артем! – она сильно сжала пальцами его плечи. – Ты подарил мне столько счастья, что
больше уже не выдержать. Воспоминаний хватит надолго. Главное, чтобы мы расстались полюдски. Никаких сцен, никаких обид. Только благодарность и пожелание всего самого
светлого – это от меня.
– И от меня, – снова целуя руку Дины, ответил Артем.
– Но не жди, что я откажусь от услуг твоей юридической консультации! – хитро
прищурившись, заметила Золотарева.
– Надеюсь, – усмехнулся Тропинин.
Зазвучала новая музыка, и они продолжали танцевать, обнявшись. Дина положила
голову Артему на грудь, в последний раз ощущая прикосновение мужчины, который никогда
и не принадлежал ей по-настоящему. Но с завтрашнего дня даже иллюзия обладания будет
для нее потеряна. От этого сердце сжималось в тиски, но Дина не давала чувствам
пробраться наружу. К чему потоки слез, трагическое выражение лица? Все это она оставит
на потом, когда рядом не окажется ни единого свидетеля ее страдания. А сейчас она была
рядом и мечтала, чтобы музыка не заканчивалась, потому что тогда придется снова сесть за
столик и он навсегда разделит их стильной сервировкой, пышным убранством. И ее
любимые гиацинты с этого дня никто больше не в праве дарить ей, никто. Только сама,
когда захочет вспомнить, что было у нее светлого и радостного в жизни. Становилось
грустно оттого, что за почти полвека ей так мало было отмерено настоящего счастья. Сейчас
она могла прикасаться к нему, а скоро будет вправе только вести деловые беседы,
обращаться, когда возникнут проблемы в бизнесе, и ничего личного. А сколько
недоброжелателей с удовольствием почешут языки, обсуждая очередную смену декораций в
ее жизни. Но Золотарева не любила прислушиваться к тому, что говорят о ней. Она
привыкла быть на слуху. Ей нужно оставаться в той же форме, такой же активной и
уверенной, какой ее привыкли видеть знакомые, компаньоны, в кругу семьи.
Сейчас она думала не о себе – об Артеме. Она была уверена, что у него все сложится
именно так, чтобы он был счастлив. Даже перед лицом расставания Дина хотела только
одного – счастья для него. Она будет видеть счастье в его глазах, когда время от времени ей
придется заходить к нему на работу. И уверенность в том, что у него все хорошо, будет
согревать ее. Для нее это было важнее собственного покоя и благополучия. Дина вздохнула,
крепче прижимаясь к Артему. Она слишком близко допустила его к себе. Кажется, ни один
мужчина не был ей так дорог. А жизнь всегда так поступает: она отнимает самое дорогое.
Спасибо, что это было, пусть и недолго. Дина даже улыбнулась – ей будет что вспоминать.
Ей только и останется, что вспоминать.
Марина шла к родителям Сергея пешком. Дорога была долгой, но не хотелось в эти
весенние дни толкаться в переполненном транспорте. Все вокруг напоминало о том, что
пора всеобщего пробуждения постепенно вытесняет поднадоевшую зиму с ее холодами,
почерневшими сугробами, утоптанными дорожками, посыпанными солью. Воздух был еще
морозным, но, несмотря на это, в нем витали ароматы просыпающейся природы, а пение
птиц довершало уверенность скорых перемен.
Марина медленно шла знакомой дорогой одна, и это было непривычно – раньше всегда
был рядом Сергей, а сейчас она даже не знала, где он, что делает, когда снова захочет
увидеться с Аидочкой, – не с ней, а именно с Аидочкой. Марина была рада тому, что он не
отказался от девочки, узнав правду. Это рыжеволосое чудо все еще заставляло его сердце
радостно стучать, и он не мог оставаться равнодушным к проявлениям ее привязанности к
нему. Правда, Марина не была уверена в том, что появление у Незванова новой семьи не
поставит крест на отношениях с малышкой. И будет непросто объяснить Аидочке перемены
в ее отце. Она скучает по нему. Марина вздохнула – даже она со всей своей любовью не
может заменить дочке Сергея. Девочка отдаляется от нее. Она и раньше была не по годам
развита и не страдала от одиночества. Она не требовала внимания, часами просиживая за
рисованием, а с этого года за чтением детских книг. У Марины не было проблем, когда
нужно было чем-то занять девочку. Карандаши, краски или книга – и можно спокойно идти
в поход по магазинам, не переживая, что Аидочка займется чем-нибудь неподходящим в ее
отсутствие. Но раньше дочка всегда знала, что настанет вечер и вернется папа, и с ним
можно будет поговорить, показать рисунки, спросить о чем-то важном. Это было для нее
необходимо. А осталась только мама, которая почему-то стала очень часто закрываться в
ванной и там плакать. Марина знала, что Аидочке нелегко примириться с происходящими
переменами, но ведь и ей самой было непросто принять их. Поэтому у нее не всегда
получалось общаться с дочкой так, как та того хотела. Порой просто не было желания
говорить, а Аида вдруг появлялась с горой рисунков и бесконечными комментариями к ним.
Нужно было реагировать, хвалить. Марина чувствовала, что ее реакция выглядит фальшиво,
попыткой отвязаться, но ничего не могла с собой поделать. Время шло, а ей не удавалось
смириться с тем, что произошло между ней и Сергеем. Это казалось дурным сном, но,
просыпаясь, Марина понимала, что все более чем реально. Еще немного, и Сергей подаст на
развод. И когда они перестанут считаться супругами официально, последняя, оставляющая
призрачную надежду нить будет разорвана. Марина боялась думать об этом. В глубине души
она позволяла себе надеяться на чудо. Она не загадывала на падающие звезды, не ходила к
гадалкам, не изливала душу единственной подруге, а безотчетно ждала, верила, что судьба
смилостивится над ней и вернет ей Сергея, без которого все бессмысленно и глупо. Без него
начинается обратное движение в себя, к дневнику, к душевной пустоте. И самое страшное,
что даже Лидочка не станет для нее спасательным кругом. Марина не понимала себя, не
могла разобраться в происходящем. Разговоры с собой о себе стали ее единственным
развлечением. Она и не пыталась остановить этот поток внутреннего монолога. Другого
собеседника она не могла бы так долго терпеть.
Внутренний голос пытался расшевелить ее. Он вдруг стал твердить о том, что пришла
весна – время перемен и надежд. Но Марина вяло реагировала на это. Раньше она всегда
любила первый месяц весны. Он был заполнен приятными событиями: днем рождения
Лидочки, собственным днем рождения, и Восьмое марта тоже приносило праздничную
суету в дом. Марина любила эти особые дни, когда появлялся повод собраться вместе,
увидеть близких, друзей, повеселиться, потанцевать, удивить гостей совершенно новым
блюдом.
Но этот март был особый. В нем словно не осталось праздников. Да Марина попросту
не ждала их. И Восьмое марта, первый из вереницы событийных дней, провела в
одиночестве, отправив Лидочку накануне к бабушке и дедушке. Сама же целый день
смотрела телевизор, совершенно не вдумываясь в смысл происходившего на экране. Не
хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать. И в этот день, кроме отчима и тестя, о ее
существовании больше никто не вспомнил. Это был один из трудных, убийственных дней
без Незванова, когда его отсутствие становилось еще более болезненным и невыносимым.
Марина только и могла думать о том, как ей теперь жить без него, без его голоса, без
постоянно меняющихся глаз, без его прикосновений, которые окрыляли ее. Она теряла не
только мужа, но и любящих ее Лидию Павловну и Степана Сергеевича. Все равно они не
смогут относиться к ней так тепло, как раньше. Особенно если когда-нибудь Сергей не
выдержит и все им расскажет. А ведь ему захочется снять с себя вину за их расставание.
Захочется? Марина спрашивала себя, спрашивала и строила цепочку ответов, из которой
должно стать ясно, как же быть, но цепочка внезапно обрывалась и Марина снова начинала
плакать. В наступившем году она делала это чаще, чем за всю свою жизнь. Слезы стали
неотъемлемой частью ее существования. Марина цинично называла себя «Пьеро». Недавно
она даже нарисовала тушью черную слезу на щеке, черным карандашом – умоляюще
опущенные брови, но Лидочка вошла в этот момент в ванную и испуганно уставилась на нее,
широко раскрыв рот. Еще мгновение, и она заплакала, убежав в комнату. Марине пришлось
долго успокаивать ее, потому что пока она смывала с себя «макияж», у Лидочки чуть не
началась истерика. На следующий день Лидочка принесла и положила на кухонный стол
рисунок.
– Посмотри, – сказала она, привлекая внимание Марины, и быстро вышла из кухни.
Марина мыла посуду и не спешила оборачиваться. Но все-таки нехотя обернулась и
увидела рисунок. Сделан он был неумело, без соблюдения пропорций и с нарушением
законов пространства, но важно было то, что на нем нарисовано: маленькая девочка с
растрепанными волосами сидит в углу. Она закрыла лицо руками, но видны ее испуганные
глаза. Они очень большие, гораздо больше, чем бывает в реальной жизни. Вся картина была
нарисована красным, а глаза – голубым. Увидев это, Марина вбежала в комнату. Лидочка
снова что-то рисовала, сидя за столом.
– Лидочка, – тихо позвала ее Марина. Та медленно оторвалась от своего занятия и,
сдвинув к переносице брови, уставилась на мать. – Лидочка, я испугала тебя, я знаю.
Прости, пожалуйста, и давай забудем эту историю, хорошо?
– Какую историю?
– Ну, с моим разрисованным лицом.
– Лицо? Да, оно мне не понравилось. Но то, что из-за тебя ушел папа, мне не нравится
больше! – насупившись, сказала Лидочка.
– Что ты в этом понимаешь… – прошептала Марина, собираясь выйти из комнаты.
– Я скажу, чтобы папа забрал меня с собой. Или бабушке скажу.
– Что? – Марина резко обернулась.
– Мне с тобой плохо. Ты стала плохой.
– Мне просто очень тяжело, доченька, – начала Марина и тут же осеклась. Что она
пытается объяснить девочке, которой через несколько дней исполнится всего пять лет?
Но Лидочка смотрела на нее глазами, в которых не было ничего даже отдаленно
напоминающего любовь и привязанность. У Марины сжалось сердце: единственный
ребенок, на которого она может изливать всю свою любовь и нежность, не нуждается в
этом. И никогда они не найдут общего языка. Они всегда будут разговаривать вот так –
словно чужие люди. Умение быть близким и в одно и то же время держаться на расстоянии
– характерная черта поведения Юры Мирного. Марина смотрела на дочку и словно только в
эту минуту отчетливо увидела в ней его миниатюрную копию. Она переняла его внешность
и характер – это точно.
– Да, – ни к кому не обращаясь, сказала Марина. – От родительских генов никуда не
денешься.
– От кого? – спросила Лидочка, продолжая сверлить мать взглядом.
– Тебе этого не понять.
– Я умная девочка, мне бабушка говорила. Я все понимаю! – она почти кричала.
– Успокойся. Ты действительно очень умная и способная, – выходя из комнаты,
согласилась Марина.
– А ты плохая.
– Лида, нельзя так разговаривать с мамой! – Марина очень редко повышала на нее
голос. За все годы – считанные разы, но сейчас она не сдержалась. – Не смей!
– Можно! – тихо, с каким-то недетским злорадством ответила та. – Можно, потому что
я говорю правду! И папа ушел, потому что ты плохая!
Марина вышла из комнаты и на непослушных ногах побрела на кухню. Дорога через
небольшой коридор показалась ей вечностью. Опустившись на стул, Марина сдавила голову
руками, закрыла глаза. Внутри разливалась невыносимая боль, и места ей было мало,
казалось, что она хочет вырваться за пределы замкнутого пространства и упрямо ищет
выход. Медленно Марина открыла глаза и почувствовала, как носом пошла кровь. Зажав нос
салфеткой, Марина запрокинула голову и, опершись затылком о холодную стену, долго
сидела, прислушиваясь к тишине в квартире.
Сменив салфетку, Марина шмыгнула носом. Взгляд ее невольно остановился на
календаре, висевшем напротив. Март заканчивался. Она уже не ждала свой день рождения
двадцать пятого числа, а за ним – двадцать восьмого – Аидочкин. Казавшиеся такими
важными, они сейчас были еще одним напоминанием о ее одиночестве, о неудавшейся
судьбе. Все изменилось. Марина уже не знала, что может ее обрадовать. Что может
изменить ее выражение лица и убрать эти застывшие горькие складки в уголках рта? Она
ощущала себя неспособной радоваться чему-либо.
Взять недавний приезд Симы. Наверное, будь у Марины не так тяжело на душе, она
иначе отнеслась бы к этому. В отличие от Даши, которая знала, что Симка собиралась
приехать на мамин юбилей, Марина совершенно не ожидала ее увидеть. Она уже собиралась
укладывать Аидочку спать, когда раздался звонок в дверь. Марина медленно шла открывать,
теряясь в догадках, кто бы это мог быть. Напряженность последних месяцев сказывалась –
дрожащими руками она прижалась к обивке двери и, посмотрев в глазок, увидела Симу.
Вместо радости она почувствовала разочарование, и теперь нужно было каким-то образом
скрыть его от подруги.
– Привет! – как можно радушнее сказала она, приглашая Симу войти. – Какой сюрприз!
– Привет, Машка! – Сима бросилась обнимать ее, целовать. Она делала это так
искренне, что и Марина невольно поддалась ее настроению. Аидочка, бесшумно возникшая
рядом, с интересом наблюдала за происходящим. Увидев ее, Сима, присела на корточки и
улыбнулась. – Привет, не забыла меня?
– Здравствуйте, тетя Сима, – серьезно ответила Аидочка.
– Как ты выросла! Держи, это тебе, – Сима протянула девочке кулек. – Надеюсь, тебе
понравится.
– Спасибо, – Аидочка приняла подарок, но не помчалась в комнату смотреть его
содержимое, а продолжала наблюдать за взрослыми.
– Раздевайся, – спохватилась Марина, помогая Симе снять куртку.
– Я на минуточку, – словно оправдываясь, сказала та. – Вы, наверное, уже спать
укладывались?
– Ничего, один раз можно нарушить правило, – улыбнулась Марина.
– Просто мне не терпелось увидеть тебя, Аидочку, Дашу. Я только сегодня приехала.
– Ну что ты оправдываешься? Заходи, пойдем выпьем кофе. Ты не против кофе? –
Марина пыталась выглядеть гостеприимной хозяйкой, с ужасом думая о том моменте, когда
Сима поинтересуется тем, как у них дела.
– Держи, этот кулечек для тебя. Это не подарки ко дню рождения. Двадцать пятого я
приду, имей в виду! – Сима снова обняла Марину. – Я так соскучилась по тебе.
– Спасибо, – крепко прижимая к груди шелестящий кулек, ответила Марина и перевела
взгляд на Аидочку. – Иди поиграй.
– Я тоже хочу сока, – обиженно сказала Аидочка.
– Хорошо, я налью и принесу.
– Я хочу посидеть с вами на кухне.
– Нет, взрослым нужно поговорить. Понимаешь? – едва сдерживая раздражение,
ответила Марина.
– Нет, не понимаю! – Лидочка повернулась и пошла в комнату, волоча кулек по полу.
Сима удивленно посмотрела ей вслед, перевела взгляд на Марину.
– Не обращай внимания, Симка. Пойдем.
– Да, у вас, я смотрю, полный напряг, – констатировала Сима. Она села за стол,
машинально взяла с блюда крекер и, жуя, осматривалась вокруг.
– Что ты имеешь в виду? – В какой-то момент Марине расхотелось рассказывать Симе о
своих личных проблемах. За то время, что они не виделись, Марина успела отвыкнуть от
традиционных обменов новостями. К тому же хвастаться было нечем. Может быть, именно в
этом скрывалась истинная причина нежелания говорить о личном.
– Да ладно тебе, Маш, – Сима устроилась поудобнее, закинула ногу за ногу. – Я ведь от
Даши. Она кратко описала мне все перемены, которые у вас происходят. Очень
поверхностно. Ты ведь знаешь, Даша не любит играть в «испорченный телефон».
– Ничего хорошего, – зло сказала Марина. – Ничего, черт возьми, хорошего не
происходит!
– Ладно, не кричи. Ребенок услышит – распереживается.
– Сима, этот ребенок сам кого хочешь заставит переживать, – отмахнулась Марина. –
Хотя ты права. Нужно сдерживаться. Нужно, но как? Я даже говорить о Сергее не могу.
Разревусь только и все.
– А я не буду тебя расспрашивать. Я все понимаю. О чем захочешь, сама расскажешь.
– Спасибо и на этом, – наливая кипяток в чашки, сказала Марина. – Нет настроения
рассказывать о том, что ты в полном дерьме.
– Как-то мы все вместе, все втроем решили провести революционные преобразования в
личной жизни, – задумчиво сказала Сима, кладя в чашку сахар.
– Ты что имеешь в виду? – удивленно спросила Марина.
– Я имею в виду тебя, меня и Дашу. У тебя кризис с Незвановым. Даша ушла от Стаса.
– Она регулярно от него уходит, – съязвила Марина. – Не так просто расстаться с
иллюзиями. Поостынет – помирится.
– Нет, на этот раз все серьезнее. Они расстались навсегда. Даша еще в начале месяца
переехала к маме и подала на развод.
– И Даша мне даже не позвонила! – Марина стукнула ладонью по столу.
– Да тебе только ее проблем не хватало, – ответила Сима и стушевалась под обиженным
взглядом подруги. – Это я Дашку цитирую.
– Понятно, – Марина вздохнула. Почувствовав облегчение от того, что ее не забросали
вопросами, она теперь была готова слушать. – Ну, а ты что там за океаном придумала?
– Я ушла от Пырьева.
– Что?! – Марина поперхнулась, и Симе пришлось довольно долго стучать ей по спине.
– Ну, прошло наконец?
– Спасибо, – вытирая слезы от надрывного кашля, ответила Марина. – Ты посиди,
пожалуйста, я Лидочку уложу. А ты пока позвони родителям, что задерживаешься.
Они проговорили до утра, и когда Лидочка зашла на кухню и увидела маму с тетей
Симой, она удивленно подняла брови:
– Доброе утро, как вы рано поднялись. А где вы спали?
– Доброе утро. Мы не ложились, милая, – ответила Марина, совершенно не ощущая
вялости и желания спать. Она как раз дожаривала гренки – любимый завтрак Аидочки и,
как оказалось, Симы.
– Доброе утро, солнышко, – улыбнулась Сима. – Приходи пить чай. У мамы почти все
готово.
– Я должна привести себя в порядок, – важно заявила малышка и, быстро шлепая
босыми ногами по полу, помчалась в комнату.
– Да, Машуня, дали мы с тобой жару. Семь утра. Свет выключи.
– Вот так и жизнь пролетит, – грустно заметила Марина. – Стану я старой и спрошу
себя: что ты, Марина Петровна, видела в жизни? А в ответ тишина.
– Брось, не наговаривай. Уж тебе-то нечего вспомнить! – и Сима вдруг громко
рассмеялась. Марина сняла со сковородки последний гренок. Она нахмурила брови и
собралась спросить у подруги о причине ее безудержного хохота. Но, посмотрев на нее,
тоже не смогла сдержать смех. Слезы лились у них по щекам, и обеим вдруг стало так
хорошо, как будто в эту ночь все проблемы сбежали, боясь откровений раскрывших друг
другу сердце подруг. Это были те редкие минуты, которые жизнь очень скупо и расчетливо
отмеривает в критические моменты. Словно щадя страдающих под бременем проблем и
неудач, она подбрасывает им немного радости. Ведь невзирая ни на какие сложности,
человек всегда приходит к тому, что нужно жить. Время жить, время решать, время догонять
упущенное, исправлять ошибочное. На все это каждому отмерен свой временной
промежуток, и узенькая калитка в него открывается не сразу. Здесь не только рукой, а
частенько плечом наподдать нужно.
Марина вспоминала, как ей стало легко после разговора с Симой. И не потому, что
душевные невзгоды обрушились не только на нее, но и на подруг. Марина была не из тех,
кому чужие несчастья помогают бороться с собственной бедой. Просто она снова смогла
спокойно смотреть правде в глаза и знала, что обязательно найдет в себе силы жить. Сима
столько раз повторяла, что самый большой грех – отказываться от самой жизни, сгибаясь
под тяжестью обстоятельств. И Марина не впервые за свои неполные двадцать пять решила,
что ей не раз приходилось подниматься, начинать с нуля. Только теперь у нее есть дочь. И
она больше не должна видеть, как ее мать превращается в безразличного, грустного и
обиженного Пьеро. Она не должна запомнить ее вечно плачущей, раздраженной, всем
недовольной. Нужно как можно скорее сблизиться с ней, сделать так, чтобы Аидочку тянуло
домой, а не из дома. Именно поэтому Марина сегодня решила забрать Аидочку от родителей
Сергея раньше обычного. Аидия Павловна просила приехать в понедельник утром, но
Марина запланировала в воскресенье привезти дочку домой.
Суббота прошла в генеральной уборке. Марина осталась довольна результатами своего
труда. Подсознательно она приводила квартиру в порядок для того, чтобы перед днем
рождения ощущать в воздухе особую свежесть от только что выстиранных гардин, чистых
ковров, сверкающей посуды, отсутствия пыли в самых дальних уголках, до которых обычно
руки не доходят. Марина снова пыталась полюбить дом, в котором ей предстояло начинать
жить по-новому. Но без Аидочки делать это было крайне трудно. Впервые за последнее
время Марина почувствовала, что скучает по ней. После ухода Сергея ей было легче
оставаться одной, и она вздыхала с облегчением, когда дочку забирали его родители. Но все
вдруг изменилось. Конечно, осталась горечь одиночества и нежелание мириться с
обстоятельствами, но Марина ощущала физическую потребность в особом, тесном,
доверительном отношении к дочери, пообещав себе быть образцовой матерью
единственному ребенку, которого Всевышний позволил ей иметь. Она сказала себе, что
обязательно исправит все ошибки. У них еще есть время, для них с Лидочкой еще не все
потеряно, хотя бы для них.
Марина проснулась от странного ощущения. Открыв глаза, поняла – ее разбудил
пристальный взгляд дочки.
– Просыпайся, мамочка! – радостно прокричала она, едва заметив, что Марина смотрит
на нее. – С днем рождения!
Лидочка светилась от счастья, протягивая маме букет из трех цветов, которые она
старательно вырезала несколько дней из цветной бумаги, клеила и, самое главное, прятала
от внимательных маминых глаз. Это было очень важным дополнением к основному подарку
– Лидочка держала его в другой руке. Марина была чрезвычайно тронута таким
проявлением внимания. Она сразу заплакала, обнимая девочку.
– Мамочка, осторожно, рисунок! Это для тебя. Рисунок дочери Марина рассматривала
долго. Она смотрела на три фигуры, держащиеся за руки, на улыбки, от которых светились
их лица. За их спинами всходило огромное ярко-желтое солнце. Конечно, все было
несовершенно, по-детски, но смысл и подпись под рисунком придавали ему истинную
значимость. Крупными печатными буквами было написано: «Мама, папа и я – всегда
вместе». Буквы плясали, растекались, потому что Марина вытирала слезы одной рукой, а
другой прижимала Лидочку, целуя ее то в щеку, то в затылок.
– Спасибо, милая, – всхлипывая, сказала Марина.
– Ты снова плачешь, – девочка пожала плечами. – Я не хотела тебя обидеть, мама.
– Что ты, милая! Это от радости! – поспешила успокоить ее Марина.
– Разве так бывает?
– Как видишь, – улыбнулась Марина.
– Странно. Но я хочу, чтобы ты не плакала, а улыбалась. Ты стала такой, какой я тебя
люблю.
– Интересно, какой?
– Ты снова добрая, спокойная, читаешь мне на ночь, целуешь и разговариваешь.
Поэтому я точно знаю, что папа вернется. Видишь, – Лидочка показала маленьким
пальчиком на рисунок. – Он вернется.
– Спасибо, милая, – борясь с навернувшимися слезами, прошептала Марина. – Ты
делаешь меня счастливой. Господи, как же легко это потерять и трудно обрести.
– Куда ты хочешь брести?
– Нет, нет, солнышко, никуда. Сегодня мой путь ясен – кухня. Думаю, что без гостей мы
сегодня не останемся. А значит, нужно достойно приготовиться.
– Тетя Сима обещала приехать, помнишь?
– Конечно, и тетя Даша тоже. Ну, пойдем завтракать. А потом ты мне поможешь?
– Помогу. Ты ведь без меня не справишься, правда? – Лидочка улыбалась, ее голубые
глаза сияли от радости.
– Без тебя точно никак, солнышко. Марина не ожидала от этого дня столько
положительных эмоций, а они переполняли ее. С каждым звонком, с каждым
поздравлением к ней возвращалось привычное ощущение праздника и предвкушение
приятного вечера. День рождения пришелся на рабочий день, и Даша, и родители Сергея
обещали приехать после шести. Вообще первым сегодня позвонил отчим. Марина всегда
была рада ему.
– Мы все тебя поздравляем, доченька! – Петр Петрович всегда выступал представителем
всей семьи Столяровых. Мама и братья предпочитали передавать свои поздравления через
него. Марина вообще не была уверена, что они помнили о ее дне рождения, но давно
перестала брать это в голову и была счастлива слышать голос отчима.
– Ты приедешь? – с надеждой в голосе спросила она и, не дожидаясь ответа, попросила:
– Приезжай, пожалуйста. Я скучаю по тебе.
– Не могу, доча. Сегодня не могу. Если не возражаешь, я нагряну к вам в один из
выходных, скорее в субботу.
– Приезжай, конечно.
– Мама, мама, это дедушка Петя? – засуетилась рядом Аидочка. – Дай и мне трубку.
– Алло, дедушка, привет!
– Привет, милая.
– Ты почему не едешь к нам сегодня? Сегодня праздник!
– Не могу, внученька, но обязуюсь приехать в субботу. Будешь ждать?
– Буду.
Аидочка очень деловито говорила с Петром Петровичем, а Марина, занимаясь
приготовлением маринада для мяса, прислушивалась к каждому ее слову. Она могла сказать
что-нибудь о Сергее, а ведь Марина до сих пор не отважилась признаться отчиму в том, что
у нее полный разлад в семье. Когда Аидочка положила трубку, Марина вздохнула с
облегчением. Аидочка внимательно посмотрела на нее и многозначительно сказала:
– Не бойся, я лишнего не скажу! – Не дождавшись реакции мамы, дочка убежала в
комнату наводить порядок в своих игрушках. Марина только развела руками, удивляясь
детской прозорливости.
Часа в четыре приехала Сима. Аидочка недавно проснулась и, потирая глаза, улыбалась,
глядя, как она с порога, как всегда, принялась обнимать Марину, раздавать подарки. Сперва,
конечно, имениннице, и о Аидочке не забыла.
– Ничего себе! – всплеснула руками Марина, потому что Сима привезла в подарок
магнитофон и к нему несколько дисков с Маринкиными любимыми исполнителями. – Ты
как волшебница. Я совсем недавно думала о том, что мне не хватает музыки.
– Я рада, что угодила тебе, дорогая, – Сима еще раз поцеловала ее и добавила: – Мне
кажется, что я никуда не уезжала. Что сейчас из университета приедет Пырьев, потом
примчится твой вечно занятой Незванов, Дашка – с важным и недоступным Дубровиным.
Кажется, время остановилось. Оно замерло там, где нам всем было хорошо, где все мы были
счастливы… Хотя я все чаще спрашиваю себя, а были ли, ведь теперь все выглядит иначе?
– А я теперь почти счастлива, – делая ударение на слове «теперь», ответила Марина. –
Пойдем на кухню, если не возражаешь.
– Конечно, не возражаю. Я ведь специально пораньше приехала, чтобы помочь вам.
– Так вот, я тебе очень благодарна, Симка, за тот наш недавний разговор. На меня
просветление какое-то нашло. Я увидела свое будущее, если не возьму себя в руки. Оно
показалось мне ужасным. Нет, ради него я бы не стала цепляться за жизнь, – Марина взяла
Симу за руки, сжала их. – Всегда остается что-то очень важное, ради чего стоит принять
вызов, который бросает тебе судьба.
– Я рада это слышать от тебя. Честно говоря, жаль, что наша настоящая любовь, мы так
думаем, настоящая, причиняет боль. Но лучше понять неизбежность расставания как можно
скорее, – Сима тряхнула головой. – Прости. Я снова все обобщаю. И о тебе, и о Дашке, и
Пырьева вспомнила. Знаешь, я поняла, что все мы связаны пожизненно, до последнего
вздоха. Дружба, любовь становятся частицей нашей души. Если пускаешь человека в душу,
уходя, он обязательно оставит с тобой хотя бы свою тень. Невесомая, невидимая глазу, она
время от времени будет играть с тобой в сравнение, в сожаление, в прорицание. Машка, все
так сложно и так просто одновременно.
– Да, – Марина отпустила руки Симы, чувствуя, что во время ее откровений слишком
сильно сжимала их. – Давай попробуем не усложнять?
– Давай, – улыбнулась Сима. – Все, я мою руки и готова помогать.
– Сим, – совсем другим, чуть дрожащим от волнения голосом обратилась к ней
Марина. – Сим, а ты теперь не скоро приедешь?
– Не скоро, подружка. Я и сейчас не должна была этого делать, но я бы себе не
простила, не окажись я здесь. Будь что будет! Я перестала заниматься предсказаниями даже
для себя. Ясно, что сначала меня ждет развод. Потом свадьба, а потом. Род получил работу в
Штатах, контракт на три года. Я еду с ним, буду искать работу там. Так что я сейчас в
совершенно подвешенном состоянии, но меня это радует, представляешь? И даже мои
прагматичные родители рады – вот этого я понять не могу. Но лучше так, правда?
– Правда.
– Я боюсь даже говорить о счастье, но кажется, оно у меня в руках. Представляешь, это
происходит со мной!
– Что мне представлять – я вижу. Ты только что не летаешь от радости! – засмеялась
Марина.
– Ладно, хватит лирики. Обозначай поле деятельности, – Сима завязала фартук и
застыла в ожидании заданий.
Ее помощь оказалась весьма кстати. Если бы не Сима, Маринка явно и к семи не была
бы готова к приходу гостей. Стол был полон, Лидочка вертелась у зеркала, рассматривая
новые бантики и платье. Марина привела себя в порядок и теперь что-то переставляла на
столе, добавляла приборы. Она явно волновалась. А ровно в половине седьмого приехали
родители Сергея, следом за ними Даша с Артемом Тропининым. К его появлению Марина
была совершенно не готова. Она сразу вспомнила красивую, яркую внешность свидетеля на
Симкиной свадьбе. С тех пор он стал еще привлекательнее. Кстати, Сима тоже застыла от
неожиданности – в их последнюю встречу Даша ни словом не обмолвилась о том, что
встречается с ним.
Когда Тропинин вслед за Мариной зашел в комнату, чтобы поближе познакомиться с
Лидочкой, родителями Сергея, Сима ущипнула Дашу, задержав ее в коридоре.
– Это что значит?! – восхищенно спросила она.
– Пока ничего, – улыбнулась Даша.
– Остается надеяться, что ты ничего не хочешь говорить, не желая сглазить.
– Симка, давай поговорим потом, – умоляюще сложила руки Даша. – Я сама не
понимаю, что происходит, а ты просишь объяснений. Я так обленилась за последнее время,
что не могу заставить себя ни о чем думать. Пусть все пока зыбко и необъяснимо, но я рада
хотя бы тому, что стараюсь не оглядываться. Возврата в ту жизнь нет, а больше я ни в чем не
уверена.
– Аадно, ладно. Мы с Машкой поможем тебе разобраться! – подмигнула Сима. –
Пойдем, а то твой что-то уж очень растерянно выглядит. Требуется группа поддержки.
Началась суета первых минут за праздничным столом, когда ни хозяйка, ни гости еще
не расслабились и чувствуют себя немного скованно. Марина убедилась, что все заняли свои
места, и предложила открыть шампанское. Артем взялся за это, хотя предупредил, что
может получиться очень шумно. Никто не возражал по поводу шума. И в этот момент
раздался звонок в дверь. Марина почувствовала, как у нее задрожали губы. Она попыталась
скрыть это за улыбкой, но губы плясали, выдавая ее волнение.
– Мам, иди открой! Это к тебе, – хитро улыбаясь, сказала Аидочка. – Ну, иди же. А то
подумают, что никого нет дома, иди!
– Одну минуту. Сейчас начнем. Кажется, к нам пришло пополнение, – пробормотала
Марина и вышла из-за стола. – Извините, я скоро.
– Да я уверена, что дверью не ошиблись, – наклонившись к сидящей рядом Симе,
сказала Аидия Павловна. Сима вопросительно подняла брови, но та больше ничего не стала
говорить.
Марина, не посмотрев в глазок, решительно распахнула дверь и застыла – на пороге
стоял Незванов с огромным букетом алых роз. Его серые глаза смотрели на нее с некоторой
опаской, но через несколько мгновений Сергей справился с собой.
– Добрый вечер, – сказал он, и Марина почувствовала, что у нее подкашиваются ноги.
– Добрый вечер, – она не могла заставить себя улыбнуться, напряженно ожидая, что он
скажет дальше.
– Здесь еще принимают гостей или я безнадежно опоздал? – вопрос прозвучал
двусмысленно.
– Здесь очень рады гостям. Проходи, – Марина отступила в глубь коридора. – Проходи,
пожалуйста.
Незванов закрыл за собой дверь и только теперь протянул ей букет.
– С днем рождения, Маришка, – он наклонился и поцеловал ее в щеку. Сердце Марины
было готово выскочить из груди.
– Спасибо, я очень рада, что ты пришел. И главное, что мы только сели. Так что ты
очень вовремя. То есть я хочу сказать, что ты бы в любом случае не опоздал, – быстробыстро заговорила она, и это выдавало ее волнение.
– Ты не обратила внимания на главный подарок, – раздеваясь, сказал Незванов.
– Как? Цветы прекрасны.
– На одном из них ты увидишь что-то кроме шипов. Присмотрись.
И только теперь Марина увидела на толстом колючем стебле связку ключей, два ключа
с брелоком в виде сердечка. Испуганно подняв глаза, Марина не могла произнести ни слова.
– Что это значит? – прошептала она.
– Это ключи от нашей квартиры. Нашей или твоей, в зависимости от того, как ты на это
посмотришь.
– Это означает. Это означает, что. Ты простил меня? – Марина не слышала ничего. Она
так волновалась, что не была уверена, услышит ли она ответ. Поэтому внимательно
смотрела на его губы, надеясь, что так она не ошибется.
– Я не могу без вас. Не могу. Я не жил все это время. Пытался выбросить все из головы,
работал как каторжный. Потом решил испробовать другие способы, чтобы заставить себя не
думать о вас.
– Вино, бары, девочки, – Марина даже попыталась усмехнуться.
– Дежурный набор, но дальше бара не пошло. Мне никто не нужен, никто. Вы – то, ради
чего я живу. Я люблю тебя, люблю Лидочку. Она моя дочь, и я не хочу вспоминать ни
единого слова из тех, что ты мне сказала тогда в больнице. Ничего не было. Я хочу быть
отцом ей и мужем тебе. Ты согласна? Ты можешь не говорить сейчас, я все пойму.
– Ты еще спрашиваешь. Я чуть не умерла без тебя. Я люблю тебя, Сереженька!
Марина отложила букет в сторону и, подойдя к Сергею, обняла его, поцеловала. Ей
казалось, что в этом поцелуе не может быть больше любви, благодарности. Прижимаясь к
Сергею все крепче, она закрыла глаза и почувствовала, как кружится голова. Марина
улыбнулась и, открыв глаза, увидела отражение в зеркале. Только сейчас это было какое-то
неправильное зеркало, в котором все было мутно, расплывчато. Марина не чувствовала, что
плачет. Она все пристальнее вглядывалась в ровную сияющую поверхность. То, что она
увидела, заставило ее сердце замереть: сначала лицо Славы Коршунова, его виноватую
улыбку. Первая любовь, первый мужчина, первое разочарование. Прошло несколько
мгновений, и добродушное лицо Славы сменило самодовольное и надменное, красивое и
порочное – Андрея Власова. Как же она страдала, как любила, сколько глупостей наделала.
Странно, но Марина не могла сейчас вспомнить даже цвет его глаз. А когда-то ей казалось,
что без него жизнь остановится. К тому же до сих пор она его должница. Она так и не
отдала Власову денег, которыми тот щедро расплатился с ней, открещиваясь от возникших
осложнений в их отношениях. Марина всхлипнула и снова крепко зажмурила глаза. В своем
прошлом она не видела ничего такого, что раньше казалось ей таким важным. Вот разве
только беременность, которую она тогда прервала. Марина покачала головой, пряча лицо на
груди Сергея. Несколько мгновений – и вся жизнь как на ладони. Такое, говорят, бывает
после клинической смерти. А у нее всегда все не как у людей. Ну и пусть. Главное, что тени
прошлого навсегда остались там, в зазеркалье. Марина злилась на себя за то, что так
наплевательски относилась к себе, к своей жизни. Она больше не имеет права так
ошибаться. И никому она ничего не должна. Никому! Пожалуй, лишь для одногоединственного человека она готова стать пожизненной должницей. И как же сладко
ощущать, что ты можешь себе это позволить!
– А теперь пойдем к столу, – вытерев слезы, сказала Марина. В зеркале она снова
видела себя и Сергея. – Гости заждались, неудобно.
Марина взяла Сергея под руку, и они вместе вошли в комнату.
– Добрый вечер, – улыбнулся он, и услышал в ответ нестройный ряд голосов,
приветливо ответивших ему. Лидочка в ту же секунду повисла у него на шее. Незванов
поцеловал ее в щечку. – Здравствуй, солнышко.
– Садись на свое место, – сказала Марина Сергею. – Оно заждалось тебя. Лидочка, если
хочешь, устраивайся рядом с папой.
Девочка кивнула и радостно запрыгала, не зная, как еще выразить свою радость.
– С удовольствием иду на свое место, – ответил Сергей, присаживаясь во главе стола
напротив именинницы. Они обменялись многозначительными взглядами.
– Надеюсь, здесь все знакомы? – Марина, улыбаясь, посмотрела на Артема. – Вас
представлять друг другу не нужно?
– Обижаешь, – ответил Тропинин. – Мы встречались пару дней назад, когда Сергей
оформлял коекакие бумаги.
– Вот и замечательно. Шампанское в бокалах? Тогда я жду тост. Кто первый? – Марина
еще никогда не чувствовала себя такой счастливой. Это было совершенно новое ощущение –
впору взлететь!
– Я! – Аидочка подбежала к маме и, обняв ее, посмотрела в глаза. – Мамочка, я люблю
тебя.
– И я тебя, милая. Спасибо, – Марина поцеловала пахнущую свежестью макушку дочки
и не успела обнять ее, потому что она уже спешила к отцу.
– За именинницу! – зычно произнес Степан Сергеевич.
Раздался приятный звук соприкасающихся бокалов, слившийся с самыми теплыми
пожеланиями. Марина кивала головой, улыбалась, но смотрела только вперед, где напротив
нее с бокалом в руке стоял Сергей. Он приподнял его в приветствии, и она ответила ему тем
же. Они допили шампанское, продолжая неотрывно смотреть друг на друга. А когда все сели
за стол, Аидочка снова подбежала к Марине.
– Мама!
– Что, милая?
– А я ведь предупреждала, что лишнего не говорю! Помнишь? – прошептала девочка ей
на ухо. И не давая маме опомниться, тут же стремительно умчалась на другой конец стола.
До Марины не сразу дошел смысл сказанного, а потом она поняла, что и дочь, и родители
Сергея знали, что он обязательно придет сегодня. Вероятно, боясь помешать тому, что
должно произойти в этот важный день, все они не нашли в себе смелости предупредить ее.
Марина усмехнулась – она бы паниковала целый день, обыгрывая разные ситуации,
придумывая какие-то реплики.
– Они правильно сделали, – тихо сказала Марина, и Даша, сидевшая рядом,
наклонилась к ней.
– Что? Я не услышала, что ты сказала?
– Цветы остались без воды, – поднимаясь из-за стола, сказала Марина. – Я отлучусь на
минуту. Надеюсь, к моему возвращению бокалы будут полны.
Она вышла в коридор, взяла букет и направилась с ним на кухню. Зажгла свет и
опустилась на стул. Она не хотела ни смеяться, ни плакать. Ей было нужно пережить
минуты абсолютного счастья в одиночестве. Она могла позволить единственному человеку
разделить его с ней. И она ждала, что он почувствует это.
Еще несколько мгновений, и теплая ладонь осторожно опустилась на ее плечо. Марина
слегка наклонила голову, прижимаясь к руке Сергея. Ей не нужно было оглядываться, чтобы
понять – это он. Он рядом. Они вместе. Они прошли через то, что соединяет навсегда.
Марина была уверена, что не позволит никому и ничему помешать их счастью. Она хотела
сказать об этом, но решила, что никакие слова не смогут передать того, что она чувствует.
Порой молчание красноречивее самых убедительных слов.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа