close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Нина Катерли

код для вставкиСкачать
Нина Катерли
"…ЖИВЫМ И ТОЛЬКО…"
Он не любил говорить о себе. Если приходилось – вынуждали расспросами, отвечал
кратко и суховато: только информация, и всегда с иронией. Даже, если речь шла об
автомобильной катастрофе, едва не стоившей ему жизни. Или – о лагере. О годах,
проведенных там, вспоминал неохотно, не желал предстать в виде жертвы репрессий
(многие только на этом десятилетиями потом строят свою биографию, «стригут купоны»
до конца дней).
Ему это было не нужно. Чем дальше, тем больше ему было необходимо только его Дело,
его детище – «Мемориал». И, наверное, рядом со страданиями жертв сталинских
репрессий, собственный арест и заключение, уходя в прошлое, представлялись
незначительным эпизодом в собственной судьбе. Незначительным, но полезным в смысле
жизненного опыта. Так, случайно – просто к слову пришлось, я узнала от него, что
благодаря «удаче» - ( несколько месяцев, проведенных в одиночке «Большого дома»), у
Вени нашлось время изучить японский язык.
Мы знакомы больше четверти века. Окончили один институт, но подружились только
после его возвращения из лагеря. Для меня он на всю жизнь остался Веней.
О чем мы говорили тогда? Обо всем. Веня был…(невозможно писать о нем - «был»!)
невероятно образованным человеком. История, философия, литература… Он свободно
читал по-английски, оценки его всегда бывали точными и продуманными.
Когда-то, в советское еще время, к Вене за советом шли все, на кого обратился мертвый
глаз КГБ. Не знаю, какие рекомендации давал он другим, но я тоже не избежала этого, и
совет получила мудрый, не банальный («не верь, не проси и не бойся» – это знали все), а
такой, который был применим именно ко мне. Этот совет дал мне возможность вести себя
естественно и неуязвимо.
А дело было в том, что в 1981 году в моей жизни случились два события: Издательство
«Советский писатель» выпустило мою первую книгу «Окно», и почти одновременно в
американском альманахе «Глагол» была опубликована моя повесть «Треугольник
Барсукова», которую здесь я никому не показывала, понимая, что печатать ее не будут.
Обе публикации имели определенный успех: «Окно» давало возможность вступить в
члены Союза писателей, что мне и было предложено, что касается «Треугольника
Барсукова», то его появление «за бугром», а главное, тот факт, что отрывки из этой
повести неоднократно читали по «Голосу Америки», делали прием автора в Союз
советских писателей категорически невозможным. Меня пригласили в Секретариат Союза
писателей и посоветовали написать письмо в «Литературную газету» – мол, я гневно
протестую против публикации « Треугольника Барсукова» в США. Я писать это письмо
отказалась. А вскоре – еще одна новость: рукопись моей повести «Червец», которую мои
друзья дали почитать своей знакомой, заинтересовала КГБ. Знакомую друзей уже
допросили, требовали предъявить рукопись, но текст в это время был уже у меня. Короче,
стало ясно, что за все эти подвиги меня со дня на день вызовут на Литейный. И тогда я
позвонила Вене Иофе.
Мы встретились в Михайловском саду, обсудили ситуацию, и Веня, разложив все по
полочкам, дал мне несколько советов.
Публикацию криминального «Треугольника Барсукова» в Америке обсуждать было
нечего – я и без обсуждений понимала, что чекистов может интересовать только канал, по
которому повесть ушла за рубеж, и рассказывать об этом канале не собиралась. Но как
быть с повестью «Червец», тем более, мне никто не сказал, о чем спрашивали знакомую
друзей и что она отвечала. Впрочем, ее мнение значения не имело. Значение имела
оценка, которую повесть получит, если окажется в КГБ.
Первое, что сказал мне Веня: прятать от них рукопись не нужно ни в коем случае.
Напротив, текст должен быть подготовлен соответствующим образом, официально
передан в редакцию какого-нибудь журнала и получен оттуда с рецензией. Какая
рецензия, не важно. Важно, что я писала повесть для печати, а не для нелегальной
переправки на Запад.
Так я и поступила: сперва «откорректировала» текст, исключив антисоветчину, потом
отдала повесть в журнал «Звезда», где ее зарегистрировали, а через некоторое время
вернули мне с рецензией Андрея Арьева. Рецензия была положительной! Однако, говорилось в ней, - к сожалению, именно в «Звезде» «Червец» напечатан быть не может,
поскольку его жанр не соответствует направлению журнала. Все эти бумаги я хранила до
того момента, когда состоялась ожидаемая мною встреча с майором Кошелевым.
Разговору предшествовало очередное свидание с Веней, где он рекомендовал мне: 1.
Рукопись вместе с рецензией Кошелеву отдать, если, конечно, попросит. 2. Вести себя
естественно – не задираться, не восклицать: «Сатрап! Не скажу ни слова, хоть пытай!» и
т.д. Все эти выкрики – признак страха и тщеславия: известно, что мелкие собачонки
обычно заливаются истерическим лаем, в то время как серьезные псы помалкивают.
Венины советы я запомнила и неукоснительно следовала им всегда, когда приходилось
иметь дело с КГБ. Это сэкономило мне массу нервных клеток и спасло от возможных
«проколов», так как взвинченный человек часто впадает в излишнюю болтливость, а это
чревато…И вообще вести себя естественно гораздо легче, чем, пыжась, кого-то
изображать. Разумеется, если по природе ты не трус и не доносчик, но с доносчиками и
трусами Веня вряд ли стал бы разговаривать.
Проходили годы, менялась ситуация в стране. Веня был уже погружен в дела
«Мемориала», так что времени на посторонние, отвлеченные беседы, на встречи без дела,
короче, на светскую жизнь оставалось у него все меньше. Кто-то сердился за это, а еще за
то, что никогда, ради того, чтобы не огорчить собеседника, он не мог уступить, даже на
словах согласиться с тем, с чем внутренне не был согласен. В главных, принципиальных
для него вопросах бывал корректно-непреклонным. Многое, в чем мог бы участвовать, (и
просили, звали), – отметал как мешающее, отвлекающее от Главного – «Мемориала».
Помощь друзьям тоже была - делом. И друзья это помнят, – без него стало пусто, исчезло
плечо, на которое в серьезной беде можно опереться.
Это ведь его была инициатива – выдвинуть М.М. Молоствова, в то время – сельского
почтальона – в народные депутаты. Как живет Молоствов в деревне Еремково, Веня знал
не понаслышке – бывал там. Как-то специально приехал с сыном – и целый день провел
на крыше – сбрасывал мокрый, тяжелый снег.
В общественной жизни, в возникающем то здесь, то там противостоянии с властью он
искренне считал работу в «Мемориале» более важной. Важней отдельных протестов по
отдельным поводам. Да и не очень-то он верил в действенность этих протестов, считая,
что призывы и просьбы, обращенные к власти, бесполезны. Он не ждал от власти ни
помощи, ни похвал. И мести ее не боялся, был человеком спокойно - бесстрашным.
Правда о трагическом прошлом - вот самая прочная преграда к возврату этого прошлого.
Память о тех, кого вычеркнули из жизни, из истории страны, превратив в лагерную пыль,
– вот самая благородная и необходимая задача.
В этом было его кредо.
Многих это возмущало, с ним спорили, обижались. Веня на это шел, сохраняя все те же
молчаливое достоинство и твердость. С ним порой не было легко, с ним было ясно.
«Да» для него всегда было - «да», «нет» – «нет», остальное от лукавого. И это позволило
ему за сравнительно короткий срок сделать невероятно много. Может быть, он
предчувствовал, что вышел на свою финишную прямую, и. какой бы длины она ни была,
не хотел отклониться ни на миллиметр. Жил так, как сам полагал необходимым и
правильным. Летел, как птица летит, - по одной ею выбранной траектории.
Он и умер – как птица. Мгновенно. Во время полета.
Когда я думаю теперь о Вене Иофе, в голову постоянно приходят строчки Пастернака из
его «Быть знаменитым некрасиво»: « Цель творчества – самоотдача…» И последнее:
«…Но быть живым, живым и только, живым и только до конца».
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа