close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

"Я, черный человек"

код для вставкиСкачать
Чёрный. Жизнь между политикой, насилием и тюрьмой
Пьерлуиджи Конкутелли и Джузеппе Ардика
Введение
В первый раз я встретился с Пьеромлуиджи Конкутелли 30 мая 2006 года. Бывшего военного
руководителя "Политического Движения Новый Порядок" я знал только по старым чёрно-белым
фотографиям из газетных архивов: крепкий мужчина с насмешливым взглядом, демонстрирующий
фашистский салют перед камерами телекомпании RAI в день собственного ареста на улице Фораджи
13 февраля 1977 года. 30 мая 2006 года в зале, наполненном историческими романами и научной
фантастикой, передо мной предстал старик, проживший большую часть своей сознательной жизни в
тюрьме: длинная белая борода, редкие тонкие волосы, нетвёрдая походка. Я знал его историю жизни
из тех же газетных заметок, оглавления многих из которых вертелись у меня в голове: «Убийца судьи
Витторио Оккорсио», «Тюремный палач», «Несгибаемый террорист»…
Поначалу, мне трудно было общаться с синьором Пьеромлуиджи из-за различных взглядов на жизнь,
разных менталитетов, возраста. Ведь мы люди совершенно различных эпох. С одной стороны, сидел
журналист, требующий рассказов, имён, деталей. С другой – бывший чёрный комбатант, гордящийся
тем, что ни разу в жизни он не заключал никаких сделок с «режимом». Человек, который упорно
держался своей идеологии и не отступил даже в самые трудные времена, когда вскрылась вся гнилая
суть неофашистского движения в Италии в послевоенные годы.
«Я не буду называть имён товарищей, которые официально не фигурировали в судебных
расследованиях. Я не раскрывал этих имён тогда, когда в обмен я мог получить свободу, я не буду
делать этого и сейчас, когда в принципе, всё уже в прошлом. Я не жалею ни о чём, и никогда не
буду на коленях просить прощения у Государства. Я твёрдый человек, такой же, каким был
тридцать лет назад. И я не чудовище. Хотя многие люди думают иначе».
Пьерлуиджи Конкутелли так ни в чём и не раскаялся, в отличие от других «героев» неофашистской
вооружённой борьбы, таких как Серджио Дзаволи, который в прямом эфире популярной
телевизионной передачи «Ночь Республики» покаялся за свои прошлые деяния. Конкутелли никогда
не отрицал ту ключевую роль, которую он сыграл в организации вооружённой борьбы. Он был
приговорён к четырём пожизненным срокам – по обвинению в трёх убийствах и (уникальный в Европе
случай) попытке организации вооружённого мятежа. Он один из немногих террористов 70-х, которые
до сих пор томятся в тюрьме.
За этой первой встречей последовали десятки других. Почти год я брал у Конкутелли очень большое
интервью, перемежавшееся спорами, ставившими под сомнение сам успех моей работы. Но
постепенно мы оба стали более спокойны и уравновешены.
Свою историю сеньор Конкутелли начал издалека: с Рима пятидесятых, своего детства, фашистского
деда, который «помог» сформировать политическое мировоззрение мальчика. В четырнадцать лет
Пьерлуиджи уже участвовал в раздачах листовок и маршировал на парадах, приуроченных к
очередной памятной дате из истории фашистского режима. Чуть позже он уже сам был готов
организовывать схватки со своими политическими соперниками, но он всё ещё был вне вооружённой
борьбы. Шестьдесят восьмой стал переломным моментом: стало очевидно, что пути молодёжных
неофашистских организаций не совпадают с путём Итальянского Социального Движения. Далее был
взрыв на Пьяцца Фонтана и новый уровень политического насилия: появляются городские партизаны,
закидывающие друг друга бутылками с зажигательной смесью и нападающие на бары, где
собираются враги. Конкутелли прошёл через все эти стадии тёмного периода итальянской
политической истории.
Шаг в направлении организованного использования оружия не был для Конкутелли внезапным и
резким, каким он был, например, для многих руководителей «Красных Бригад», или же для тех
мальчиков, сторонников «вооружённой спонтанности», которые чуть позже образовали
«Вооружённые Революционные Ячейки». Будучи от природы вдумчивым человеком, Пьерлуиджи
Конкутелли передвигался к выбору вооружённой борьбы постепенно, через долгие года легальной
политической деятельности в рядах Итальянского Социального Движения, которое он официально
покинул лишь в 1975 году, будучи руководителем "Университетского Фронта Национального
Действия" (FUAN, студенческая организация MSI) в Палермо. Покинул, чтобы присоединится к
"Политическому Движению Новый Порядок", и сделать тот трагический выбор, который в концеконцов перечеркнёт всю его жизнь. До этого момента даже следственные органы считали Конкутелли
«чистым и твёрдым» фашистом, горячей головой, практически бандитом, имеющим проблемы с
законом и экстремистские замашки, однако способным, со временем, вернуться в лоно традиционной
парламентарской политики и демократии. Так произошло с некоторыми бывшими «товарищами»
Конкутелли, которые сегодня являются депутатами или помощниками депутатов. Но этого, как мы
знаем, с ним самим не произошло.
Хотя его имя и появилось в списках MSI, выставленных на местных выборах в Палермо, в тот же
самый момент Конкутелли в Апулии уже участвовал в похищении банкира Луиджи Мариано,
проведённом с целью финансирования будущей чёрной подрывной организации. Это был первый
реальный шаг по пути в никуда. Зачем нужен был этот прыжок в неизвестность? Почему был сделан
выбор вооружённой борьбы? Зачем была пролита кровь? На все эти вопросы Конкутелли отвечает в
данной работе, используя, помимо всего прочего, более личные, более интимные разъяснения.
Обратите внимание на сходство между началом истории «Красных Бригад» и началом
неофашистской вооружённой борьбы. Первые пистолеты и первые винтовки были получены
бригадисти от бывших партизан Сопротивления. Точно так же, такие люди как Конкутелли получали
свои первые стволы от бывших бойцов Республики Сало. Неслучайно поэтому первый раз
Конкутелли арестовали за хранение оружия – в 1969 году в Палермо, через несколько месяцев после
того, как он вступил в «Национальный Фронт» Джуньо Валерио Боргезе, ветерана Итальянской
Социальной Республики. Ибо, как сказал Конкутелли, «только от ветеранов Сало можно было
получить оружие относительно безопасным способом».
Но между «Красными Бригадами» и неофашистской вооружённой борьбой есть и более страшные
совпадения: и чёрные и красные с интервалом в один месяц совершили громкие убийства двух судей.
Прокурор Генуи Франческо Коко был убит «Красными Бригадами» в июне 1976 года. Заместитель
генерального прокурора Италии Витторио Оккорсио был убит Пьеромлуиджи в Риме10 июля того же
года. Это признак того, что стратегии двух вооружённых подпольных организаций мало отличались
друг от друга.
Конкутелли всегда подчёркивал свою личную ответственность за политическое и материальное
исполнение убийства судьи, и полностью исключал участие третьих лиц, каких-то «тайных
руководителей», о которых так часто пишет пресса, пытаясь докопаться до сенсаций. Решение о
покушении было принято Конкутелли единолично. Кроме того, "Политическое Движение Новый
Порядок" (Movimento Politico Ordine Nuovo) во главе с героем этой книги, в 1976 году сильно
отличалось от распущенного в судебном порядке Министерством Внутренних Дел в ноябре
1973MPON Клемента Грациани. К тому времени главные политические руководители движения
находились за рубежом, скрываясь от родного правосудия. В Италии на момент убийства судьи
находился только военный руководитель MPON Конкутелли, стремившийся превратить движение в
настоящую революционную силу, да несколько второстепенных персонажей.
Жёсткая структура и военная организация MPON повышали уровень конфронтации с Государством.
На левом фланге точно по такому же пути шёл новый руководитель «Красных Бригад» Марио
Моретти.
Для Конкутелли всегда больной темой являлась гниль неофашистского движения, участие
неофашистов, вольное или невольное, в осуществлении «чёрного терроризма», направленного
против мирных граждан и льющего воду на мельницу Государства. Именно поэтому в тюрьме
«Новара» он задушил Эрмано Буцци, миланского неофашиста, приговорённого к пожизненному
заключению за организацию взрыва на антифашистской демонстрации в Бреши на Пьяцца дель
Лоджия 28 мая 1974 года. Буцци был охарактеризован некоторыми товарищами как полицейский
доносчик, но главное было то, что он был представителем неофашистской среды, непосредственно
связанной с государственным терроризмом. «Для нас, истинных фашистов, быть пособником
Государства являлось огромным позором. Даже по этой причине Буцци должен был умереть» сказал Конкутелли в ходе одного из наших долгих разговоров.
Если первая часть книги повествует о вооружённой борьбе и пути к этому выбору, то вторая часть
посвящена жизни Конкутелли в тюрьме: в печально известной специальной тюрьме на острове
Асинара. Попытки побега, жестокая охота на раскаявшихся товарищей в начале восьмидесятых,
совместное заключение с такими персонажами, как Ренато Валланцаска, Лучано Луджио, Анджело
Иццо, убийство в тюремном дворе личного друга Конкутелли, миланского гангстера Франчиса
Турателло, и, наконец, «лагерь смерти» - супержёсткая тюрьма для особо опасных преступников, где
бывший военный руководитель MPON провёл пять долгих лет, твёрдо поддерживая свою репутацию
«несгибаемого». Определённая «слава» сопровождает его и сегодня, несмотря на прошествие
тридцати лет с тех событий.
Эта книга, я подчёркиваю, не представляет собой сборник историй о терроризме или о чёрном
десятилетии. Это лишь свидетельство человека, которое должно быть прочитано. По этой причине я
избрал стиль повествования от первого лица, весьма далёкий от классических моделей исторических
и политических эссе. Попытавшись собрать воедино документальные свидетельства с судебных
процессов, информацию из той литературы, которая имеется на эту тему, и, естественно, рассказы
самого Пьералуиджи Конкутелли, я создал эту книгу.
Джузеппе Ардика
Я убийца. Я знаю, что это ужасно и отвратительно. Тем не менее, это правда. Я убийца не только
потому, что я убил. Любой человек может убить: в порыве гнева или потому, что его разум обуревает
ярость. Но я совершил все свои преступления чётко понимая, что я делаю: в те тёмные годы, и
только в те годы, мои преступления считались даже «благородным поступком». Я не убивал в порыве
ревности, застав жену в постели с любовником. Не убивал людей в бессмысленной кулачной драке.
Если бы это было так, всё было бы совершенно по-другому: моя жизнь, мой путь, сам я. Однако, я
прекрасно осознавал, что я делал. Я был фанатиком, опьяненным политикой. Я убивал исходя из
определённой идеологии, которая для меня была всем. Я часто повторяю: я был судьёй, палачом и
Богом в одном лице. Судьёй – потому что я выносил приговоры, палачом – потому что приводил эти
приговоры в исполнение, Богом – потому что забирал самое ценное, что есть у человека: его жизнь. Я
делал детей сиротами, а жён вдовами. Но кем я был на самом то деле? Да никем.
Однако я не являюсь «раскаявшимся». Я не тот святоша, который задирает нос: вина не стала
частью моего бытия, частью моей жизни, частью самого меня. Наследие «иудео-христианской»
культуры с этим размазыванием соплей по щекам, битьём в грудь и вырыванием волос на голове мне
не близко. Когда кто-нибудь набирается мужества и спрашивает меня об этом, я прямо отвечаю, что
не чувствую себя ни виновным, ни невиновным. У меня много причин, чтобы сожалеть о содеянном: я
же не машина. Я раскаялся и сожалею о сделанном, однако раскаяние и сожаление являются частью
моих самых интимных чувств, которые я защищаю от вторжения извне каждую минуту. Я считаю себя
ответственным за все преступления, которые совершил: я заплатил, и продолжаю платить за них. И
сегодня, после тридцати лет, проведённых в тюрьме, я могу сказать, что я уже не тот человек,
которого не могло ничего остановить. Решительный, жестокий, безумный. Сегодня я другой.
Совершенно иной. Я оглядываюсь назад, и подчас не узнаю себя прошлого. Тюрьма изменила меня
полностью: моё тело, мой дух, мой характер.
Есть ещё один вопрос, который я часто слышу из уст различных кретинов – «Сделал бы это снова?»
Что я отвечаю на этот вопрос? Обычно, такого человека я сразу посылаю на хуй. Или просто
разворачиваюсь и ухожу. Потому что на такой вопрос даже не стоит отвечать. Я видел, как умирают
мои товарищи и близкие друзья. Я убил, и за это просидел в тюрьме всю жизнь. Теперь я изгой,
старик, у которого нет ничего и который никому не нужен. Рецидивист. Но если я делал какие-то
ужасные вещи, то делал я это в контексте тех времён, которые, я надеюсь, никогда не вернутся. Буду
ли я делать всё это вновь? Конечно нет! Кроме того, чему служит вооружённая борьба? Приносит ли
она какую-либо пользу? Ничему она не служит, и пользы не несёт никакой. Куча смертей,
пожизненное заключение, годы и годы жизни в четырёх стенах, которые превращают человека в
существо, гораздо хуже зверя. Правильно ли было бы вновь брать в руки оружие ради всего этого? В
случае утвердительного ответа, я назвал бы такого человека идиотом. Дегенератом.
Я считаю себя побеждённым, потому что я дрался и был побеждён. И теперь, будучи побеждённым, я
плачу за всё то, что сделал. И сегодня я нахожусь в четырёх стенах, отбывая свои четыре
пожизненных срока. В полном молчании. Не жалуясь на судьбу.
Я часто слышу, что моё поколение было потерянным поколением. Это неправда. Подавляющее
большинство моих сверстников, даже те, кого я и сам считал крайне опасными, те, кто выходил на
улицу с дубинами, и на чьих лицах были пассамонтаны, интегрировались в общество, приняли
правила игры, выдвинутые социумом. Многие из них сегодня являются редакторами, политиками,
аналитиками, уважаемыми гражданами, а некоторые – даже депутатами парламента. Тех, кто сделал
трагический выбор в пользу саморазрушения, было крошечное меньшинство. И, к сожалению, я
принадлежу к этому меньшинству.
Пьерлуиджи Конкутелли
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЧЁРНАЯ НИТЬ
1. «Чем хуже, тем лучше»
Некоторые утверждают, что судьба человека зависит от имени, которое он носит. В моём случае
судьбу определила отнюдь не имя, а дата. Я родился 3 июня 1944 года под канонады англоамериканской артиллерии. В то время как войска союзников теснили по всем фронтам армии стран
Оси. На севере, в пятистах километрах от моего дома писалась предпоследняя страница гражданской
войны. Итальянцы стояли против итальянцев. «Белые» и «красные» партизаны дрались против
фашистов и нацистов. Взрослые мужчины и молодые парни, вооружённые автоматами и мечтами о
светлом будущем стояли против взрослых мужчин и молодых парней, которые с автоматами в руках
поклялись защищать героическое и славное прошлое. И я был сыном тех бурных дней. Дней
ненависти и гнева.
Обо мне, о моих корнях, написано весьма много. По большей степени всё это ложь и выдумки.
Откровенная хуйня. Или крайне преувеличенные факты. Например, мой отец не был фашистом,
точно так же, как не был он и коммунистом, как это ранее утверждали некоторые журналисты. Мой
старикан, сторонник либеральных взглядов, должно быть в гробу переворачивается от всех этих
предположений. Мой отец не был ни коммунистом, ни фашистом. Фашистом был мой дед по
материнской линии, который отсидел в своё время в тюрьме Падула, обустроенной для бывших
служителей фашистского режима. Фашистами так же были мои дядьки.
Я родился и вырос в Риме, в полнейшей послевоенной нищете, которая хорошо показана в фильме
Витторио де Сики и Роберто Росселини. Я был одним из тех маленьких дьяволят, которые воровали
велосипеды и вообще тащили всё, что плохо лежит для того, чтобы свести концы с концами. Это
были голодные времена, времена чёрного рынка, когда добыть кусок говядины было большой удачей,
праздником целой недели. Хорошо помню запах куличей на Пасху, школьные поездки за город, обеды
в открытых тавернах. И ещё помню, как однажды утром на стене банка близ Моста Гарибальди
появилась чёрная надпись – «Чем хуже, тем лучше» (Si stava meglio quando si stava peggio). Это
сделал один из тех таинственных фашистских активистов, которых ещё было полно в Италии.
Надпись темнела на белых стенах ещё долгое время – несколько недель, а то и месяцев. Никто не
стал брать на себя труд стереть её. И лозунг остался на стене, производя на меня сильное
впечатление самим своим посылом. Ностальгия по старым фашистским временам мучила многих.
Иногда это проявлялось в том, что люди напевали или насвистывали себе под нос старые
фашистские песни. Иногда, кое-кто из таких людей насвистывал очень громко, и тогда начинались
проблемы с законом.
Многие меня спрашивали раньше, и продолжают интересоваться теперь, почему я стал фашистом.
Почему я стал на сторону проигравшей стороны. И я всегда отвечаю: «А почему нет?» Возможно, мне
это было предначертано судьбой, может быть, фашизм был в моих хромосомах. Может быть, я стал
фашистом благодаря своему характеру. Хотя, я совершенно уверен, что не был болен тем жестоким
синдромом «последнего из могикан»: я не чувствовал мучительной ностальгии по фашистской эпохе
ни в те времена, когда бегал с пистолетом, ни сейчас, ни когда был ребёнком.
Могу сказать о себе, и только о себе, что на формирование моего фашистского мировоззрения
повлияли рассказы и истории «гигантов», с которыми мне довелось встречаться в юности. Это были
люди, сражавшиеся в последние недели Итальянской СоциальнойРеспублики – люди с бешенной
харизмой.
Кроме того, всю мою жизнь за мной неотступно следовал пример моего учителя начальных классов.
Это был настоящий фашист образца двадцатых годов: буквально, человек из стали. Практически
всегда он появлялся в синей спортивной форме, которая сидела на нём как влитая. Иногда, на его
занятиях, мы исполняли хором «Гимн итальянцев». Почему? Наверняка мы пели бы «Giovinezza»,
если бы она не была запрещена в те годы. Я был только ребёнком, и вся эта героика потрясала моё
воображение. В итоге, я сделал свой идеологический выбор. И всю жизнь жёстко следовал
избранному пути. Теперь обратной дороги не было.
2. Пулемёт на площади Иисуса
«Знаете, как с ним обращаться?» Мой друг был в недоумении. Функционер ХристианскоДемократической Партии продемонстрировал ему Breda 37, тяжёлый пулемёт на треножнике. Пеппе1,
член недавно образованного Итальянского Социального Движения2, был послан сюда, в штабквартиру Христианской Демократической Партии на площади Иисуса, руководителем районного
отделенияMSI, который сообщил демократам, что этот бывший автоматчик штурмовой группы
дивизии «Сан Марко» может быть им крайне полезен. Между Пеппе и руководителем демохристиан
произошёл короткий разговор. «Если они атакуют, - сообщил христианский демократ, - ты знаешь,
что делать». Годами спустя, уже находясь в тюрьме, я узнал от Пеппе, что «они» тогда так и не
совершили нападение.
«Они» - это коммунисты и бывшие партизаны Сопротивления, возглавляемые Пальмиро Тольятти,
которые были твёрдыми последователями линии Иосифа Сталина, правившего железной рукой в
Советском Союзе. Все эти люди, имевшие поддержку с Востока, в конце сороковых годов
намеревались совершить в Италии собственную социалистическую революцию. Другие, на которых
«они» должны были напасть, являлись членами Христианско-Демократической Партии, куда входили
люди, твёрдо убеждённые, что революционную «инициативу масс» можно остановить лишь с
помощью таких вот тяжёлых пулемётов Breda 37. Однако, сами по себе демохристиане не
представляли никакой силы. Наиболее мощными полюсами в те годы были коммунисты и фашисты.
И откиньте весь этот вздор по поводу того, что победа в велогонке «Тур де Франс» Джино Бартали
спасла Италию от гражданской войны, объединив общество, расколотое на «фашистов» и
«коммунистов». Эта ложь, которую повторяли из поколение в поколение, была полностью
разоблачена на судебных заседаниях, посвящённых программе «Gladio» 3, в соответствии с которой
на протяжении долгих лет организовывались десятки парамилитаристских лагерей и подпольных
вооружённых ячеек, которые должны были вместе с армией защищать Запад от вторжения
Советского Союза, приводившего в ужас итальянских демократов. Да, мы все были вооружены. Мы
все ждали начала гражданской войны, о которой нам так много говорили, и которая так и не началась.
В те годы могильные склепы чаще всего служили не для упокоения бренных тел, а для хранения
оружия. И та, и другая сторона, все были готовы к вооружённому конфликту, который, казалось,
приближался день ото дня. Все: и коммунисты и фашисты. Даже католический центр христианских
демократов, понимая, что страна стоит на перепутье, «демонстрировал» поддержку тем, кто ещё
недавно являлся их злейшими врагами – фашистам.
Ещё было Итальянское Социальное Движение, которое постепенно эволюционировало к откровенной
Христианской Демократии. Неофашисты-миссини4вскоре превратились в свору сторожевых собак
системы, которая отдавала им приказы и оказывала всестороннюю поддержку. Уже в те годы
руководители движения отчаянно стремились в «демократический» круг, который, с одной стороны не
пускал их в своё лоно, а с другой – использовал в своих интересах. Миссини, питаясь крошками,
сыпавшимися с барского стола демохристиан, тем не менее, были довольны.
В начале шестидесятых возобладала логика выхода из политического тупика, куда было загнано MSI:
совершенно непонятная стратегия «инфильтрации в систему» и смешения с остальными
политическими силами республики, чего такие ортодоксальные фашисты как я не могли никак
принять. Но руководители хотели играть в демократию, получить свой маленький кусок власти. С
другой стороны, и я видел всё это своими глазами, движение по-прежнему цеплялось за старые
фашистские символы. Оно организовывало мероприятия, посвящённые Муссолини и Маршу на Рим.
Портрет поэта Эзры Паунда5 занимал почётное место в штаб-квартире организации. Это была
попытка замаскировать красивой формой гнилое содержание центризма6.
Тогда правый католический центризм стал доминирующей силой в стране, и вскоре, благодаря
Пальмиро Тольятти, и не без помощи наших псевдо - «фашистских» руководителей, утвердилось
мнение, что «правые» и «фашисты» - это одно и то же. Мы, молодые фашисты, с презрением
отвергали этот постулат.
Тольятти, по сути, пытался оправдать провал своих послевоенных обещаний, данных людям из
«Бригады Гарибальди» и других красных бригад, тем, что Партии мешают засевшие кругом фашисты.
Для Тольятти все те, кто не принадлежал к КПИ были фашистами. Фашистами были христианские
демократы, державшиеся на голосах католических избирателей и военных. Фашистами были
предатели-последователи Пьетро Бадольо7, право-мыслящие люди, консерваторы. И, конечно,
фашистами были ностальгирующие по старым временам плутократы, вроде Артуро Микелини или
Джорджио Альмиранте.
Борьба против коммунистов, тяжёлые пулемёты для ведения огня против врагов фальшивой
итальянской демократии, смешение идеологий, требования сделать выбор, на чьей стороне ты
стоишь – всё это действительно было трагедией итальянского народа, надолго разобщившей его.
1 Конкутелли говорит о Джузеппе Пульезе, бывшем бойце Итальянской Общественной
Республики.
2 Итальянское Социальное Движение (Movimento Sociale Italiano - MSI) было основано в
Риме 26 декабря 1946 года в конторе Артуро Микелини, бухгалтера, страхового агента и
будущего генерального секретаря Фашистской Партии. Так же здесь присутствовали
Джорджио Альмиранте, Пино Ромуальди, Роберто Мьевиль, Джорджио Пини и Ческо
Джулио. Движение объединило в себе большинство неофашистских групп, возникших после
крушения Республики Сало.
3 В 1990, в ходе нового расследования теракта в Петеано, в результате которого погибли
трое полицейских, с помощью свидетельских показаний неофашиста Винченцо
Винчигуэрры, осужденного за данное покушение, венецианским судьёй Феличе Кассоном
была выявлена целая сеть оружейных схронов, организованных представителями спецслужб
и военной разведки Италии, что стало началом расследования деятельности «Gladio» в
стране. Программа «Gladio» родилась в 1956 году под именем «Stay Behind»: это был
секретный проект, созданный на основе соглашений между несколькими западными
спецслужбами, и официально включённый в стратегию НАТО в 1959 году. «Гладиаторами»
являлись как служащие вооружённых сил, так и гражданские лица, главным образом из
правых и центристских политических секторов. Целью программы являлось предотвращение
«левого поворота» Италии и организация ячеек «сопротивления» в случае вторжения в
страну Советов или иных армий стран Варшавского договора. Кроме того, задачами
программы были «осуществление военизированных и психологических операций,
направленных на сокращение коммунистического присутствия в Италии и Франции».
4 Миссини – члены Итальянского Социального Движения (MSI)
5 Эзра Паунд – американский поэт, симпатизировавший фашистскому режиму и
переехавший в Италию в 20-х годах. 3 мая 1945 был арестован партизанами и передан
американским войскам. На родине подвергался судебному преследованию за пропаганду
фашизма, но, в конце-концов, был признан невменяемым и помещён в психиатрическую
клинику. Выпущенный из неё лишь в 1958 году, он вернулся в Италию, где и умер в ноябре
1973. Являлся одной из центральных фигур послевоенной неофашистской культуры.
6 Центризм – в 40-50-х годах, система союзов, куда входили Христианско-Демократическая
Партия, Социалистическая Партия Трудящихся, Итальянская Республиканская Партия,
Либеральная Партия, а в начале шестидесятых – и MSI, созданная по инициативе
христианских демократов, партией парламентского большинства, с целью не допустить
возврата фашизма, и, одновременно с этим, не допустить марксистской революции в Италии.
7 Маршалл, лидер группы заговорщиков, которая 25 июля 1943 года свергла Муссолини.
Вывел Италию из Второй Мировой войны, приняв на переговорах с союзными войсками 3
сентября того же года все условия безоговорочной капитуляции.
3. Первые схватки
Шёл 1956 год. Для ребёнка в коротких штанишках, каким я был в то время, красочные знамёна и
уличные марши были предпочтительней общению с белокурыми девочками. Готовилась
манифестация протеста против ввода советских танков в пылающий Будапешт. Я слушал радио, где
диктор рассказывал о том, как венгерские рабочие и студенты сражались со сталинистами, борясь за
каждую улицу, за каждый дом. Старики и молодёжь с винтовками встали против всей мощи
советского режима.
Итак, демонстрация была организована MSI и «Молодой Италией»1, молодёжной организацией
миссини. Я не мог пропустить такое действо. Я прямо сиял, был по-настоящему счастлив,
предвкушая будущие события. Казалось, всё было идеально. Это должно было стать первым
событием такого рода в моей жизни, практически моим «фашистским крещением». Но всё вышло
иначе. Я вернулся домой грустным и разочарованным. Один из лидеров MSI чуть не избил меня. Он
схватил меня за воротник и угрожающе прошипел, чтобы я шёл домой к маме. Почти в слезах, я
убежал с манифестации. Этот инцидент оказал на меня разрушительное воздействие. Я понял это
только много лет спустя. Именно тогда из моего мозга стёрлось фундаментальное понятие Человека
и Идеи. Понятия, на которых зиждется демократия. Я понял тогда, или, скорее, меня убедили, что не
все те, кто проявляет уважение к тем же ценностям и традициям, что и ты, автоматически являются
соратниками. То есть, приверженность одной и той же идее не значит приверженность одной и той же
мысли, одной и той же методологии. Зачастую происходит наоборот – таких людей разделяет
глубокая пропасть. Подобного рода размышления преследовали меня всю жизнь. Именно поэтому я
откинул всякие надежды на альтруистический идеализм людей и всегда делал ставку только на
железную дисциплину и насильственное принуждение. Всегда.
Честь раздавать листовки мне представили только двумя годами спустя, в четырнадцать лет. Тогда
же я удостоился чести получить и первые удары, которые мне нанесли идеологические враги. Это
был огромнейший детина. Он ударил меня в грудь и я повалился на землю. Но я поднялся, и он вновь
ударил меня. Это было отчаянное сопротивление маленького слабенького мальчика. Но я сломал
этого коммунистического головореза. Правда, с помощью пяти своих товарищей: пять уличных
мальчишек против гиганта в кожаной куртке, который, как оказалось позже, вдобавок ко всему был
ещё и профессиональным боксёром. Драку с этим огромным мужиком я не забуду до самой смерти.
Те мордобой в барах, которые я учинял годами спустя, были уже совсем иным делом. А тогда, в 1958,
мы, пятеро детей, рубились насмерть с закалённым уличным бойцом, и, что самое удивительное,
победили. Этот случай в моей памяти стоит в одном ряду с инцидентом, случившимся в 1962 году,
когда мы, школьные приятели, из-за какого-то оскорбления, нанесённого коммунистами, - я даже не
помню точно, какого, - разнесли районное отделение КПИ в квартале Прати. Я был тогда одним из
самых маленьких в группе. И вышло так, что я остался внутри отделения, когда все мои товарищи
уже покинули его. «Он остался один» - это было последнее, что я услышал. После этого – град
ударов руками и ногами. Очень много ударов. Товарищи вернулись через несколько минут, когда
заметили моё исчезновение. Я валялся в углу между мешками с мусором, без сознания. В луже
крови. Целую неделю после этого я валялся дома на кровати. Боль была настолько сильная, что я
даже не мог встать.
1 Студенческая Ассоциация Национального Действия (Associazione Studentesca d'Azione Nazionale –
ASAN), более известная под именем «Молодая Италия» (Giovane Italia) была организована в Риме
13-14 ноября 1954 года во время первой национальной конференции учащихся средних школ,
сторонников MSI.
4. Долой «Молодую Италию»! Да здравствуют фашисты!
«Молодая Италия? Школа тупых фанатиков». Я и Серафино, мой одноклассник в средней школе
Кавур в Риме, имели чёткое представление что и к чему в этой жизни уже в подростковом возрасте.
Являясь членами «Молодой Италии», мы были «статичными» дураками с промытыми официальной
пропагандой MSI мозгами, готовые жёстко следовать установленным руководством правилам. А
правил то было немного – уважение к партии, уважение к «старому времени», уважение к традициям,
принятым в движении.
Но постепенно мои симпатии перемещались в сторону внепарламентских фашистских групп. Я
присутствовал на собраниях, устраиваемых бывшими боевиками FAR1, где товарищи громогласно
требовали прорвать порочный и лицемерный политический круг, куда были загнаны неофашисты в
послевоенное время. Я раздавал листовки перед школой, участвовал в маршах. Это было не опасно,
однако я чувствовал себя солидным боевиком. Худшим, что могло произойти с нами, было избиение.
Нас могли побить политические противники, или полицейские. Причём, полицейские могли надавать
тумаков даже не на самой демонстрации. Если тебе «посчастливилось» возвращаться домой в
одежде, заляпанной красной краской, то каждый постовой карабинер вёл охоту на тебя.
В начале 60-х полиция, вместо беспощадного разгона демонстраций, стала применять новую
стратегию. Обычно, рядом с манифестациями ездил полицейский автомобиль кирпичного цвета с
антиударными сетками на окнах и двумя водомётами, установленными в пулемётных гнёздах. И вот
эти водомёты прицельно стреляли красной краской в тех, кого сотрудники правопорядка считали
агитаторами или зачинщиками беспорядков. Естественно, теперь найти в толпе нужного человека не
составляло труда – наиболее активные товарищи задерживались, после чего демонстрация тих
рассасывалась. Задержанных же обычно отвозили в участок, где производилась фотосъёмка,
дактилоскопия, перепись всех личных данных и тому подобные мероприятия. С этого момента
человек попадал в специальные полицейские списки «плохих парней».
Я слушал с открытым ртом истории бывших бойцов Республики Сало, посвящённые прошлым
сражениям. Я не мог пропустить ни слова из тех рассказов о войне на африканском или русском
фронтах, о «поисках достойной смерти»2, о схватках в горах между чёрными и красными бригадами.
Я впитывал всевозможные страшные слухи о «красном треугольнике» в Эмилии Романье: казни,
массовые захоронения, наполненные трупами мужчин в чёрных рубашках и женщин, изнасилованных
и обритых под ноль только за то, что они были жёнами или подругами фашистов. Большое
впечатление на меня произвели рассказы о массовых убийствах, совершённых партизанами Тито в
коммунистической Югославии. Короче говоря, я ознакомился с теми вещами, которые теперь стали
главами из исторических книг. Но в то время на них было наложено табу молчания. И все эти легенды
становились частью нашей неофашистской культуры.
Новая итальянская культура, которую насаждали «демократы», напрочь отменяла все те достижения
итальянского народа, относившиеся к периоду фашистского режима. Габриель д’Аннунцио, Томмазо
Маринетти, бОльшая часть итальянского футуризма – всё было выкинуто на помойку и покрыто
позором. Но хуже всего то, что «демократы» наплевали на смерти тысяч наших братьев-итальянцев,
тех фашистов, которые погибли за родину. Их как бы не было, несмотря на то, что каждая
итальянская семья потеряла в годы войны одного или двух (а иногда и больше) своих членов. Если
вы пытались говорить об этом, тут же прибегал какой-нибудь «демократ» и орал во всю глотку –
«Заткнись, фашистская сволочь!». Все мы были секретными фашистами, всячески скрывая свои
политические предпочтения. Мы проиграли, и не имели никаких прав в новой «демократической»
Италии. Потом был антифашистский закон демохристианского Министра внутренних дел Марио
Шельбы3, который ещё больше отдалил нас от той страны, которая называлась Италией. Ибо, эта
новая Италия ненавидела нас, мы были ей не нужны. Со своей стороны, нам не нужна была эта
«Италия».
Вся эта лицемерная тишина и тотальная ненависть безусловно повлияла на формирование таких
людей как я. Сильные личности, чувствовавшие принадлежность к полуподпольному обществу, и
питаемые жаждой мести за все испытанные унижения. Мы хотели сражаться и умирать за родину.
Высокомерным «демократам» солдаты были не нужны – им нужны были торгаши. Мы, некоторые из
нас, хотели выйти из угла, куда нас загнали, и с поднятой головой войти в правительство, но нам
предлагали кооптацию в ряды вороватой номенклатуры. Неизбежно, подлинные фашисты, не
хотевшие играть в фальшивую демократию, оставались на обочине политической, общественной, а
порой и личной, жизни.
Но наша среда не была однородной. И здесь шли отчаянные идеологические споры. Потому что,
«быть фашистом» в те дни обозначало «быть последователем Эволы» или «быть последователем
Джентиле». Это были два главных течения внутренней дихотомии. Я не попался в эту ловушку, я
считал себя просто фашистом, последователем Филиппо Корридони и Жоржа Сореля, пророков
революционного синдикализма. Наследником фашизма двадцатых годов, с его яростным антибуржуазным видением мира. Многие товарищи, однако, смотрели на Юлиуса Эволу почти как на
светского Мессию, философа традиции, забывая о том, что во времена расцвета фашизма, - во
втором десятилетии, - «Барон» был просто никем: художником, мыслителем, кем-то ещё. И он, всётаки, он был ближе к режиму Адольфа Гитлера, нежели к итальянскому фашизму. Грациани 4, спустя
годы, спросил моего друга Пеппе, который, в числе других, посещал дом Эволы на проспекте
Витторио, каково его впечатление от «маэстро» трёх поколений неофашистов. «Безумный старик, в
инвалидной коляске и жёлтом свитере»
1 FAR – Fasci di Azione Rivoluzionaria – «Фашии Революционного Действия», организация, основанная
в октябре 1946 года путём слияния нескольких подпольных групп в общий коллектив, под
руководством Пино Ромуальди. Членами FAR были Пино Раути, будущий секретарь MSI и Fiamma
Tricolore, Клемент Грациани, Энцо Эрра, Фаусто Джанфранчески и другие. Целью группы, в
соответствии с выдвинутой программой, являлся «захват власти». Среди подписчиков альманаха
«Империя», издаваемого группой, был и философ Юлиус Эвола. Активный период
истории FARдлился с 1950 по 1953 гг. и закончился судом, вменившим членам группы организацию
тридцати трёх нападений с применением оружия и взрывчатки.
2 Заголовок автобиографического романа Карло Маццантини, бывшего бойца Итальянской
Общественной Республики
3 Закон Шельбы, утверждённый в 1952 году, запрещал восстановление фашистской партии. Курьёз
заключался в том, что, благодаря юридической эквилибристике, группа из пяти человек,
придерживавшихся «антидемократических целей», уже могла считаться «восстановленной
фашистской партией»
4 Клемент «Лило» Грациани – ведущая фигура в послевоенном неофашистском движении. Вместе с
Пино Раути основал «Исследовательские Центры Нового Порядка» (Centri Studi Ordine Nuovo), в 1956
году в ходе конгресса в Милане покинулMSI, возглавив вместе с Раути движение «Новый Порядок». В
1969 году, после возвращения Раути в MSI, основал «Политическое Движение Новый Порядок».
После 1973 скрылся из Италии, обвинённый в «воссоздании фашистской партии». Умер в 1996 году в
Парагвае.
5. Денежный дождь над Альмиранте
Недолго я был верен MSI. День ото дня моя приверженность миссини неумолимо угасала.
В 1965 году Итальянское Социальное Движение переживает жестокую конфронтацию между
«бухгалтером» Артуро Микелини1, за спиной которого стоял весь центр партии и который был, так
сказать, умеренным фашистом, и Пино Ромуальди2, который настаивал на преемственности партии
историческим корням фашизма. Только один раз я принял участие в ожесточённых дебатах между
этими двумя сеньорами – это случилось во время национального съезда MSI в Пескаре в 1965, в
ходе которого Ромуальди имел теоретическую возможность выбить Микелини из секретариата партии
и дать Итальянскому Социальному Движению новое лицо. Люди, подобные мне, с надеждой
смотрели на этот спектакль, рассчитывая, что вот-вот неофашистское движение перейдёт на более
высокую ступень развития, что будут рождены новые идеи и так далее. Как и многие товарищи, я
питал иллюзии на то, что наконец-таки наше движение прекратит топтаться на месте и пойдёт
вперёд.
Баланс сил был следующий: с одной стороны стояло большинство во главе с Микелини, с другой
стороны стояло меньшинство Ромуальди, которое, тем не менее, имело мощную поддержку в
молодёжном секторе движения – FUAN3, - а так же поддержку со стороны группы «Новый Порядок»4.
В центре, между двумя этими силами, стоял Джорджио Альмиранте5 – в то время ещё скромный
журналист, элегантно одетый. Красочный персонаж, он стоял во главе третьей силы,
балансировавшей между двумя крайностями.
В Пескаре все мы, молодые товарищи, ждали прорыва. Альмиранте и Ромуальди объединили свои
фракции, и стало понятно, что «бухгалтер» Микелини уйдёт со своего поста. Однако Ромуальди,
крайне скептический человек, охладил наш пыл. «Молодые люди, - пробормотал он, - Джорджио
Альмиранте является человеком, с десятком лиц и сотней рубашек самого различного цвета.
Даже я не знаю, в какую сторону он может повернуть в следующую минуту». Но мы продолжали
верить в победу. Ромуальди оказался прав.
Незадолго до своего выступления, Джорджио Альмиранте повернулся к делегатам Ромуальди,
подмигнул им и улыбнулся: всем своим видом он показывал, что Микелини будет снят. Но когда он
шёл к сцене, он уже был на стороне Микелини. Он даже не сумел закончить свою речь. Мы осыпали
его монетами и оскорблениями, кто-то кидал стулья. Микелини и Альмиранте, эти комнатные
растения, предпочли жить в парнике. Но каким бы не был хорошим парник, растения в нём остаются
маленькими, а затем они высыхают и умирают. Так же вышло и с идеями. Эти двое были настоящим
ручным тормозом итальянского неофашизма, приговорив его быть вечным аутсайдером.
Именно поэтому Конгресс в Пескаре для таких молодых и радикальных товарищей вроде меня, стал
своеобразным водоразделом. Пескара с этого момента стала синонимом несбывшихся надежд:
фанатики, экстремисты, горячие головы родились именно там – на берегу Адриатического моря.
Джорджио Альмиранте, эта политическая шлюха, говорившая одно и делавшая другое, годами спустя
соберёт в своём блоке «Национальная Правая» таких же как он – бандитов из «Национального
Авангарда», предателей-монархистов, правых республиканцев и демохристиан, даже некоторых
«красных» (скорее, розовых) интеллектуалов, восхвалявших Альмиранте в Сенате.
Я больше не считал себя «сыном» MSI. Я понял, что MSI являлась фашистской партией, в которой не
было ни одного фашиста. Это был шедевр лицемерной политики.
1 Артуро Микелини был одним из основателей MSI. Старый фашист, он был секретарём партии с
1954 и до самой своей смерти 5 июня 1969. Микелини был твёрдым сторонником т.н. «правого
блока», который должен был объединить монархистов, либералов и пост-фашистов, и стратегии
«постепенного внедрения» в политическую систему, т.е. вхождения MSI в круги новой итальянской
демократии единым блоком с христианскими демократами.
2 Пино Ромуальди, последний заместитель секретаря Фашистской Республиканской Партии,
основатель FAR, журналист и заместитель секретаря MSI. Несколько раз был депутатом
Европарламента, возглавлял внутреннюю оппозицию в партии, умер в Риме 21 мая 1988. Согласно
Конкутелли, Ромуальди хотел создать политическую группировку, вдохновлённую фашистскими
доктринами двадцатых годов, которая должна была стать конкурентом католическому центризму и
Христианской Демократии.
3 Fronte Universitario d'Azione Nazionale был основан в 1950 году студенческими активистами MSI.
Хотя структура являлась частью партии, позиции FUAN зачастую расходились с официальной линией
Движения.
4 Ordine Nuovo был создан Пино Раути в 1953 году внутри MSI как культурный кружок, вдохновлённый
учением Юлиуса Эволы. В 1956 году, в ходе национального конгресса MSI в Милане, на котором
генеральным секретарём партии был избран Артуро Микелини, члены ON покинули движение,
образовав собственную группу во главе с Пино Раути.
5 Джорджио Альмиранте, руководитель римского еженедельника «Il Tevere» в течение фашистского
правления, бывший начальник канцелярии министерства культуры Республики Сало. Один из
основателей MSI, был секретарём партии с 1946 по 1950 гг., и с 1969 (после смерти Микелини) до
декабря 1987 года, когда на этом посту его сменил Джанфранко Фини, нынешний президент
«Национального Альянса». Альмиранте, используя подчас весьма радикальную риторику, на самом
деле стремился превратить MSI в умеренную силу. Именно он дал жизнь блоку «Национальная
Правая», в который вошли фашисты и монархисты.
6. Прощай Рим. Палермо
Я люблю Палермо. Я люблю климат этого города, его жителей, море. Даже сегодня я чувствую себя
гордым жителем этого города. Я видел его несколько лет назад из зарешёченного окна
бронированного автомобиля, когда меня везли на какое-то очередное судебное заседание. Я не
узнал Палермо. Открылись десятки новых баров, в которых я никогда не был. Даже улицы и здания
изменили своё лицо. Много рекламы. Это был совсем другой город. С другой стороны, «мой»
Палермо и нынешний город, который я видел через тонированное стекло, разделяли три десятка лет.
Тем не менее, Палермо навсегда останется моим любимым городом. Местом, с которым меня
связывают хорошие воспоминания.
Как только я оказался на Сицилии, сразу после военной службы в конце 1965 года, я сделал то, что
делали все, или практически все, молодые люди из хороших семей в то время: я поступил в местный
университет, на факультет сельского хозяйства. Началась студенческая жизнь: девушки, танцы,
шутки, встречи с приятелями. Сказать по правде, я мало походил тогда на типичного «правого»,
который не пил Кока-колу – символ «сатанинской» Америки, не носил джинсы – потому что они, в
первую очередь, ассоциировались с левацким движением, не ходил на танцы по субботам, блюдя
целомудрие. Я же наоборот – пил кока-колу (правда, в умеренных количествах), носил джинсы и
находил их весьма удобными, пользовался успехом у женщин. Может быть, из-за моего строгого и
равнодушного вида я был столь популярен у прекрасного пола. А может и нет. Не знаю.
Политика стала вдруг мне совершенно чужда. Лишь как звук издалека изредка в мою голову
забредали мысли о политике. Здесь, на Сицилии, я вновь оказался в кругу фашистов чисто случайно
– благодаря детям одной из семей, с которой мы дружили. И эти люди являлись натуральными
фашистами, а не теми «правыми», заполонившими Рим. Существовал, например, «Кружок Диких»
(Circolo dei Selvatici), куда входили ветераны Республики Сало и молодые ребята, ностальгирующие
по тем временам, в которых они даже не жили. Однако, даже простые люди в Палермо, с которыми я
общался, позитивно относились к фашизму: в то время можно было спать с открытыми дверями, а
мафия была подавлена железной рукой префекта Чезаре Мори после того, как Муссолини,
совершивший визит на остров, узнал, что мафия имеет здесь гораздо больше власти и пользуется
большим уважением, нежели фашистская партия. Многие говорили, что политика во времена
фашизма была более ясная и высокоморальная, что она ничего общего не имеет с
безнравственностью и беззаконием демократического режима. Подобного рода разговоры были
частым явлением. Но это было опасно. Очень опасно. Поскольку люди подспудно чувствовали, что,
говоря так, они совершают преступление. Мы, фашисты, находились на стороне проигравших. Ты
наследник прошлого, славного прошлого, но прошлое умерло, а мы то ещё живы. Я, мы все были
осуждены на неизбежное поражение. В глазах других мы были проигравшие. Бродяги без родины.
Меньшинство против большинства. Однако, подобного рода подход не являлся частью моего личного
взгляда на вещи. Я не чувствовал себя проигравшим, и, самое главное, не был им. Я был на стороне
побеждённых. Тех, кто сражался, а не тех, кто сдался без боя. Вот почему я всегда старался избегать
слова «неудачник»: термин, которым меня окрестили журналисты и политические враги. Я чувствую
себя побеждённым, а не проигравшим. Потому что я воевал, и был побеждён.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРОТЕСТ
7. «Идите в жопу»
Протесты захлестнули улицы Палермо весной 1966 года, всего через несколько дней, когда в Риме в
ходе драки был убит социалистический студент Паоло Росси. Тогда по всей стране начало
разгораться пламя протеста, достигшее своей кульминации в шестьдесят восьмом. Палермо не был
исключением. Здесь тоже был университет, располагавшийся недалеко от Дворцовой площади.
Во дворе находившейся неподалёку ратуши собирались группы студентов. На одной стороне –
коммунисты. Напротив них – фашисты. Вот-вот должен был начаться кулачный бой. Но в самую
кульминационную минуту, в середину ворвались полицейские в шлемах со щитами и дубинками, и
громко приказали всем разойтись. Никто не подчинился. Так продолжалось несколько минут.
Коммунисты выкрикивали лозунги и оскорбления. Мы отвечали им залпом камней. Среди
полицейских я увидел парня в гражданской одежде. Он был одет в красивый летний двубортный
пиджак, через грудь у него была перекинута трёхцветная лента – это был комиссар полиции Палермо.
Обращаясь к нам, он кричал: «Молодые люди! Я взываю к вашему чувству гражданского долга! Вы
свежие ростки нации, будущие лидеры, основа нашего общества! Успокойтесь!»
Мудак, подумали мы тогда все. Наверняка он надеялся деморализовать нас своей вежливостью,
манипулировать нами, заставить вернуться в классы и пассивно слушать очередную лекцию. Идиот.
В конечном итоге, кто-то из нас запустил в него камень, который попал ему аккурат по лбу. «Суки!
Пидарасы вонючие! Идите в жопу!» - далее следовал поток вульгарных ругательств на сицилийском
диалекте, после которого комиссар приказал подчинённым применить к нам силу. На мой взгляд, всё
это прекрасно иллюстрировало образ мышления буржуазной номенклатуры тех лет: притворяться
вежливым, попытаться убедить людей сойти с «опасной» дороги, прекратить хулиганить похорошему. И после того, как ничего не помогает, бросить прямо в лицо своей жертве оскорбление и
начать избивать её руками и ногами, исполняя приказы университетского начальства. Это была
власть. И мы все – и коммунисты и фашисты, - сопротивлялись этой власти попеременно: когда мы
заканчивали драться с полицейскими, на них со спины прыгали красные. И наоборот. То, что
происходило позднее, началось в 1966 году.
После того, как комиссар удалился, отдав нас всех на растерзание специальному отряду полиции,
начался сплошной ад. И фашисты и коммунисты объединились против полиции, чего раньше себе и
представить было нельзя. Шестьдесят восьмой начался в Палермо на два года раньше и закончился
на два года позже – в 1971 году.
Демократическое противостояние переросло в физическое противостояние. Инцидент в университете
Палермо открыл сезон игры, в которой итальянцы являются бесспорными мастерами: все против
всех. Меняются только главные действующие лица этой игры. Я завёл себе привычку выходить
вооружённым не только на расклейку листовок, но и на простую прогулку: под курткой я таскал
автомобильный ключ, используемый как оружие защиты и нападения. У кого-то было больше
фантазии. Например, как у моего друга Гвидо. И в дождь, и в солнечную погоду он гулял с зонтиком,
ручка которого представляла собой складную дубинку.
Мы оказались в ловушке. И фашисты, и коммунисты. Неожиданно даже для самих себя, мы стали
авангардом разворачивавшейся новой гражданской войны. На этот раз, вялотекущей гражданской
войны. Для меня этот период начался в 1966 году на заре стратегии дестабилизации. «Разделяй и
властвуй» - фирменный стиль буржуазных демократов, сеявших ненависть в молодёжной среде,
продававших наркотик политики неокрепшим умам. В конце-концов, посеяв ветер, они должны были
пожать бурю.
В течение многих месяцев, а то и лет, нашим любимым занятием стало «изматывание врага».
Экипированные в шлемы, мы маршировали по улицам Палермо, распевая фашистские песни.
Встречи. Пятеро против пятнадцати. Двадцать против сорока. Удары со всех сторон. Кровь,
теряющие сознание люди, стоны. Без оружия. Без пистолетов. Честная драка на кулаках. Схватки
между заклятыми врагами. Ненависть. Но кроме столкновений, в то время ещё было место для
ненасильственной политики: конференции, диспуты, совещания и так далее. Помню одну, которая
была посвящена десятилетнему юбилею событий в Будапеште. Именно здесь я встретился с Чиччо
Манджиамели1, одним из самых близких моих друзей.
1 Франческо Манджиамели, сицилиец, доцент философии и преподаватель средней школы. Активист
«Нового Порядка», а затем – во второй половине 70-х, один из лидеров организации «Третья
Позиция». Он был убит боевиками неофашистских «Вооружённых Революционных Ячеек» Валерио
Фьораванти 9 сентября 1980 года в сосновом лесу Кастельфусано, в нескольких километрах от Рима,
отвратительным образом: убийцы, передавая друг другу оружие, стреляли в уже мёртвое тело. «Для
меня, - говорит Конкутелли, - это убийство стало трагедией. Я потерял друга. И причиной этого
убийства, как я думаю, была власть»
8. Крушение надежд. Шестьдесят восьмой
Доказательства того, что MSI больше не является истинно фашистской партией, я и подобные мне
получили в ходе весны 1968 года в Риме. На захваченном факультете права и юриспруденции, среди
левых студентов стояли мы – неофашисты. Джорджио Альмиранте и Джулио Карадонна 1 появились
здесь же во главе отряда молодых людей, - полезных идиотов из MSI и одураченных студентов. Они
шли сюда, вооружённые до зубов, совершенно не думая, что коридоры и аудитории вместе с
«красными» оккупировали и «чёрные»: здесь были «FUAN-Caravella», «Primula Goliardica»2,
некоторые товарищи из «Национального Авангарда»3 и люди, позднее образовавшие «Народную
Борьбу»4.
Были так же люди, которым осточертела мышиная возня, царившая в MSI, и которые принимали всё
более активное участие в реальной борьбе, тем самым нарвавшись на тщательную партийную
проверку. Я подвергся этой процедуре за то, что принимал активнейшее участие в городских
беспорядках в Риме и Палермо. Почти каждую неделю я скакал по улицам, кидая камни в броневики и
нападая на полицейских. То там, то там. Передвигаясь на поезде или на автомобиле. Момент был
очень важным: мы все, - фашисты и коммунисты, - стремились изменить этот мир, начался процесс
активной борьбы с системой. Да, мы «правые» вместе с коммунистами оккупировали университеты.
Мы хотели идти в ногу со временем, откинув лишний консерватизм, попахивавший феодализмом.
Вместо того, чтобы идти с нами, Альмиранте и Карадонна атаковали нас, они были «военной силой»,
выступившей против «марксистской угрозы» на стороне Государства. Это было отвратительно. Мы до
последнего момента хотели избежать столкновения с последователями Альмиранте. Поэтому мы
ушли, а наши левые товарищи приняли бой, в котором должны были участвовать мы.
Студенческое восстание привнесло в наш «правый уголок» недоумение. Оказалось, что многие
товарищи абсолютно не осознавали мировых процессов и не могли понять, что общество быстро
меняется. Мы так же все были разочарованы, сердиты, полны ярости. В этот момент у некоторых в
голове зажглась лампочка. В моей голове запылал целый прожектор. Я осознал неправильность
борьбы с неправильными людьми в самое неподходящее время. На меня посыпались удары со всех
сторон. Ранее я уже получал пощёчины отказавшись защищать свободный, совершенно свободный
режим Франсиско Франко в Испании. Я сказал: почему меня должен заботить этот испанский
джентльмен, систематически гарротирующий республиканских активистов? Я не палач. Тем не менее,
в нашей среде было полно кретинов, считавших Франко великим вождём, борцом с «марксизмом» и
просто-таки пылающих страстью установить подобный же псевдофашистский режим здесь, в Италии.
1 Джулио Карадонна – депутат, член Итальянского Социального Движения
2 Primula Goliardica – студенческая организация, принимавшая активное участие в событиях в
римском университете La Sapienza в 1968 году. Официально организация считалась студенческим
крылом «Новой Республики» - политической группы, созданной в 1963 году Рандольфом Паччиарди
после раскола в Республиканской Партии.
3 Avanguardia Nazionale Giovanile (Молодёжный Национальный Авангард) был основан Стефано
делле Кьяйе 25 апреля 1960 года. Группа была распущена в 1965 году самим Делле Кьяйе из-за
отсутствия финансовых средств. Чуть позже организация восстановилась под именем
«Национальный Авангард» и просуществовала до 7 июня 1976 года, когда она слилась с
«Политическим Движением Новый Порядок».
4 Lotta di Popolo (Народная борьба) – создана в мае 1969 года в Студенческом Доме в Риме братьями
Серафино и Джорджио ди Луйя, Уго Гауденци и Энцо Мария Дандини. Организация будет
квалифицировать себя как «наци-маоистскую партию».
9. «Национальный Фронт» Джуньо Валерио Боргезе
В Палермо я вступил в «Национальный Фронт», главарём которого был «Чёрный Принц» Джуньо
Валерио Боргезе1. Здесь, в сицилийском отделении было весьма мощное радикальное крыло, однако
вскоре я сильно разочаровался в «фронтовиках». Это были люди, страдавшие ностальгией по
прежним временам, наслушавшиеся историй от ветеранов Итальянской Социальной Республики,
мечтавшие о фашистском перевороте. Перевороте, который вернёт Италии прежнюю славу и
уничтожит коммунистов. Вера в идею «переворота» внутри «Фронта» была практически тотальной.
Меня же она не привлекала. Несмотря на то, что я был молод и горяч. Я был убеждён в том, что
любой переворот приведёт лишь к укреплению уже существующего режима, который лишь поменяет
свою маску с «демократического» на «фашистский».
Однако, я продолжал действовать внутри «Национального Фронта» князя Боргезе, и делал это лишь
по одной простой причине. В политическом движении, которое привлекло многочисленных ветеранов
Республики Сало, ненавидящих демократию и упёртых в своей ненависти, было сравнительно легко
получить оружие: пистолеты, автоматы, ручные гранаты. Одним словом, всё необходимое для
организации военизированных лагерей, которые, я уверяю вас, были чужды MSI. Да, Итальянское
Социальное Движение организовывало «лагеря обучения», однако это были не более чем
доктринальные политические школы. Никто, однако, и не помышлял об истинных военизированных
лагерях, в организации которых я позднее принимал участие. Не помышлял, и не догадывался об их
существовании. Полиция, карабинеры, вообще правоохранительные органы в этом смысле
демонстрировали полную неосведомлённость и крайнюю беспечность.
Мы ждали тёмного времени и понимали, что легче встретить эти времена тем, кто был подготовлен.
«Красные Бригады» не придумали ничего нового. Ничего такого, чего не делали бы мы. В семьях
фашистов и коммунистов оружие всегда имелось, оно переходило из рук в руки, из поколения в
поколение, почти систематически. Кроме того, было полно оружия, спрятанного красными
партизанами, которые вот-вот должны были извлечь его, дабы защитить преданное Сопротивление и
установить диктатуру пролетариата. Наши «старики» точно так же жаждали мести. Мести тем, кто
поставил их и их страну на колени.
Только у наших товарищей из внепарламентской левой был мощный культурный и политический
потенциал: у них был «Il Manifesto», «Кружок Лабриола», Россана Россанда, Пинтор и другие,
двигавшие левое движение вперёд в идеологическом и культурном плане, освещавшие путь
товарищам. У нас же ничего подобного не было, абсолютный вакуум. Мы не знали, как
охарактеризовать пост-фашизм, неофашизм или, например, «афашизм»2. Мы ничего не знали. У нас
был только гнев и решимость, которые через несколько лет привели всех нас к полному безумию. И
из сторожевых псов мы превратились в банду бешеных собак, готовых кусать икры всем подряд.
1 Джуньо Валерио Боргезе бывший командир легиона X Mas в течение периода Республики Сало. В
сентябре 1968 он основал «Национальный Фронт», главной целью которого являлось «развитие всех
видов деятельности, направленных на восстановление и защиту итальянской Родины и
европейской цивилизации».
2 Афашизм – католическое консервативное движение, направленное против фашистского режима в
годы Итальянской Социальной Республики. Характеризовалось не только антифашистскими, но и
антикоммунистическими взглядами, что вылилось в напряжение (а порой и открытые столкновения),
царившее между бригадами красных и католических партизан. В послевоенные годы «афашисты»
(демохристиане, республиканцы и монархисты) в стремлении противостоять коммунистической
угрозе, зачастую блокировались с пост-фашистами и неофашистами.
10. Попался. Первый раз в тюрьме.
Итак, оружие полученное мной благодаря бывшим бойцам Республики Сало, входившим в
«Национальный Фронт», стоило мне первого ареста. Это случилось 25 октября 1969 года. Трое
товарищей из «Фронта», с которыми я плотно общался, в один из осенних дней сказали мне:
«Пьерино, пошли вмажем». В те дни глагол «вмажем» имел несколько иной смысл, нежели сегодня.
И героин не имел к этому никакого отношения. В те времена «пойти вмазать» обозначало только
одно: вооружённую практику, стрельбы из оружия.
Мы загрузились в машину и направились к Беллолампо, высокому холму, с которого открывался
чудесный вид на Палермо. Это было одно из наших самых излюбленных мест для практической
стрельбы. Однако, в этот день никто из нас не нажал на спусковой крючок ни разу.
На холме мы наткнулись на десяток полицейских, которые пешком возвращались в город после
спортивной тренировки. Никто из нас даже и не думал открывать огонь по карабинерам (они попрежнему считались хранителями закона), поэтому мы не оказали полиции никакого сопротивления.
Нас заковали в наручники, а затем начали осматривать машину. Один полицейский аж присвистнул,
когда была обнаружена наша «артиллерия»: патроны, обоймы, ручные гранаты, два автомата Mab,
старый немецкий пистолет-пулемёт и ржавый автомат Mas – не очень функциональное устройство,
которое, тем не менее, было для нас очень важным с эмоциональной точки зрения – ведь именно из
него красными партизанами были расстреляны Бенито Муссолини и Кларета Петаччи.
Итак, закованных в наручники, нас доставили в участок в Карини. Там нас с распростёртыми
объятиями встретил капитан Джузеппе Руссо1. Следствие было недолгим – за незаконное хранение
оружия я получил два года тюрьмы.
Здесь, за решёткой, я впервые познакомился с тюремной цензурой – сержант приносил нам газеты с
вырезанными статьями о мафии и удалёнными фотографиями голых женщин. Это был личный приказ
тюремного священника. И вот так в камеру еженедельно доставлялись «красивые» журналы и газеты
с пустыми окнами – знаете, ведь в то время основными темами популярной прессы являлась мафия
и секс, поэтому зачастую, кроме рекламных объявлений и отчётов о каких-то трениях в парламенте,
нам абсолютное нечего было читать.
Во время этого первого ареста я узнал много правил, облегчающих жизнь в заключении. Моим
«наставником» был гангстер из старой гвардии «Коза Ностры», миллионер, сделавший состояние на
торговле наркотиками и хищениях цемента. Это был широкоплечий гигант, который всегда на встречи
с адвокатом и на судебные заседания ходил в дорогом бархатном костюме. А заседаний было много
– раз в неделю он как минимум выезжал на какой-то очередной процесс. Он называл меня посицилийски «Доктором Узи» (Uzi dutturi). Отличный был человек, я всегда с теплотой вспоминаю его.
Однако тюрьма позволила мне избежать тех страшных вещей, которые произошли вскоре после
моего ареста. Таких как теракт на Пьяцца Фонтана 12 декабря 1969 2. Мой первый арест спас меня от
клеветнических обвинений, которые сыпались на мою несчастную голову всю жизнь. Полудурок
Анджело Иццо3, например, рассказывал судьям, что я должен был передать Франко Фреде 4 таймер
бомбы, с помощью которой устроили бойню в Милане. Ложь. Клевета, признанная таковой даже
судом. Благодаря аресту я так же избежал участия в т.н. «перевороте Боргезе»5: попытке
государственного переворота, который изначально являлся откровенно фиктивным и был прерван в
двух шагах от «успеха». Ибо был организован самими демохристианами для того, чтобы сместить
других демохристиан. Остро чувствовался запах спецслужб, всё было пронизано обманом.
Некоторые товарищи, главным образом, из «Национального Авангарда», не обращали внимания на
эту вонь, предполагая получить свою выгоду из всего произошедшего. Это была иллюзия. Или
недобросовестность. Скорее всего – и то, и другое. Сегодня я думаю, что этот фиктивный переворот
являлся попыткой шантажа, в ходе внутриполитической борьбы в лагере Христианской Демократии.
Кто и кого шантажировал – я даже знать этого не хочу. Кроме того, сама идея «удара по
Государству», как я уже говорил, была мне отвратительной. Многие внутри «Национального Фронта»
являлись сторонниками переворота, который установит авторитарное правление. От таких идей у
меня волосы на голове вставали дыбом. Поскольку подобные тезисы противоречили моему
мировоззрению и моим фашистским концепциям, которые я попытался претворить в жизнь годами
спустя.
1969 закончился бомбами на Пьяцца Фонтана, ужасным нападением, которое вызвало истерию по
всей стране, в центре которой находилось Итальянское Социальное Движение. «Дайте нам
Вальпреда, и мы его повесим!» - кричали миссини. Консервативные сектора общества безумствовали
не менее мощно.
1970 год отметился народным восстанием в Реджио-ди-Калабрии6, днями, когда по всему югу нёсся
наш клич «Подонок тот, кто сдаётся!» (Boia chi molla!). MSI шло во главе восстания: региональный
главарь MSI Чиччо Франко был одним из руководителей мятежа. Но здесь были и боевики
«Национального Авангарда», и члены «Национального Фронта», и даже сторонники «Нового
Порядка». Все приехали в Калабрию, чтобы протянуть руку помощи народу. Для некоторых, наиболее
экстремистски настроенных товарищей, это была уникальная возможность принять участие в
настоящем деле. Проникнуться духом настоящей войны, даже если эта была маленькая городская
война. Короче говоря, романтика на баррикадах. Система в две недели подавила восстание
хитростью: был дан приказ стрелять только по ногам, не допуская смертей. Ранения товарищей
гораздо больше влияют на снижение боевого духа, чем смерть. Медленно, но верно, мятежники
начали разбегаться, движение замедлилось, восторжествовала полная дезорганизация. В те же дни в
Реджио-ди-Калабрии открылся сезон «чёрных» покушений7, тень которого будет преследовать нас на
всём протяжении «свинцовых лет». Тень, нагнетавшая истерию в обществе, и позволившая Системе
устранять своих врагов не только политически, но и подчас физически.
1 Джузеппе Руссо – офицер полиции Палермо, был убит мафией 7 августа 1977 года в лесу Фикуцца,
недалеко от Корлеоне.
2 Бомба, заложенная в холле Сельскохозяйственного банка в Милане, взрывается в 16:37, в итоге
чего шестнадцать человек погибают, восемьдесят семь получают ранения. Изначально, полиция
объявила виновными в теракте группу анархистов во главе с Пьетро Вальпреда. Чуть позже
Вальпреда был оправдан, полиция наткнулась на след, ведущий к правому подполью в Венето.
Среди арестованных, главными вдохновителями теракта были объявлены «наци-маоист» Франко
Фреда и организатор «Вооружённых Ячеек Защиты Государства» Джованни Вентура. В конце 70-х и
они были оправданы. 26 октября 1987 года открылась последняя глава судебного расследования
бойни на Пьяцца Фонтана. Перед судом присяжных в Катандзаро предстали только два ответчика:
бывший лидер «Национального Авангарда» Стефано делле Кьяйе и бывший региональный
руководитель «Нового Порядка» Массимилиано Факини. 20 февраля 1989 года оба были оправданы.
Верховный Суд Италии подтвердил данный приговор.
3 Анджело Иццо – неофашист, осужденный за изнасилование двух девушек 29 сентября 1975 года,
одна из которых была убита. В середине восьмидесятых стал активно сотрудничать со следствием,
параллельно выдавая полиции откровенно лживые сведения, касающиеся наиболее громких
преступлений, связанных с неофашистами и мафией. Проходил главным свидетелем обвинения на
процессах, посвящённых терактам на Пьяцца Фонтана в Милане, Пьяцца дель Лоджия в Бреши,
железнодорожной станции в Болонье. Неоднократно был уличён судебными органами в клевете.
4 Франко Джорджио Фреда, юрист, основатель издательства «Ar» в Падуе. Его брошюра
«Дезинтеграция системы» стала одним из ключевых текстов для молодых итальянских неофашистов
семидесятых.
5 Переворот Боргезе, так же известный под именем «Операция Тора-Тора», произошёл в ночь на 8
декабря 1970 года, в канун Дня Богоматери.
6 Восстание в Реджио-ди-Калабрии началось 14 июня 1970 года со столкновений демонстрантов с
полицией. Полный хаос начался спустя три недели, 5 июля. Новость о том, что региональная столица
переносится в Катандзаро, возмутила людей, и так сводящих концы с концами, находившихся в
гораздо более неблагоприятном экономическом положении, нежели жители Катандзаро. 13 июля мэр
города, при поддержке всех политических партий, за исключением Коммунистической и
Социалистической, призвал ко всеобщей забастовке. Более-менее тихо события развивались до 15
числа, когда группа молодых реджианцев блокировала железнодорожный вокзал. Вызванная полиция
жестоко разогнала манифестантов, ранив десятки человек и сотни арестовав. Собравшаяся после
этого огромная толпа жителей отправилась на площадь Италии, в сердце города, требуя освободить
всех арестованных. Полиция не уступала. К вечеру город взорвался. Той же ночью сорок пять
полицейских, в результате многочисленных нападений, получили ранения.
7 22 июля 1970 года железнодорожный экспресс, следовавший из Сицилии в Турин, был пущен под
откос недалеко от станции Джойя Тауро, провинция Реджио-ди-Калабрия. Итог был трагическим:
шестеро пассажиров погибли, более пятидесяти ранены. На протяжении многих лет пострадавшие в
Джойя Тауро считались жертвами несчастного случая, вызванного человеческой ошибкой. В ноябре
1994 года один из членов мафиозной семьи «Ндрангетта», являвшийся неофашистским активистом в
конце 60-х, признался, что это именно он разместил бомбу, отправившую поезд под откос.
Расследование было закрыто в 2003 году, когда был доказан случайный характер схода поезда с
рельсов. Никто в этом не виноват.
11. Новый Порядок, FUAN, Молодёжный Фронт
Я вступил в «Политическое Движение Новый Порядок» (Movimento Politico Ordine Nuovo –
MPON) сразу же по выходу из тюрьмы, когда «Национальный Фронт», по крайней мере для меня, уже
умер. Для того, чтобы стать ординовисти1, не нужно было заполнять анкет или как-то по другому
официально регистрироваться: просто высказать местному лидеру отделения своё желание
присоединиться к движению. Ну и, естественно, проявлять определённую активность: присутствовать
на заседаниях, участвовать в пропагандистских кампаниях, вроде раздач листовок и ночных рейдов
по оклейке стен плакатами.
Политическая организация, в которую я вступил, вела своё происхождение с начала пятидесятых
годов. Но MPON уже не был группой Пино Раути, Энцо Эрры и Паоло Синьорелли2 – в 1969 году они
покинули организацию, чтобы попытать свои силы в Итальянском Социальном Движении, в
центральном комитете которого шли многочисленные пертурбации. Возможно, они приняли такое
решение, дабы избежать репрессий, которые обрушились на товарищей MPON в начале 70-х
подобно снежной лавине.
Их официальный уход оформился в декабре 1969 года, во время драматической встречи в Терме
дель Читунно, где в открытом споре сошлись две стороны: с одной стороны были те, кто
рассматривал идею «культурных кружков» (каковыми и являлась сеть «Нового Порядка» до 69)
абсолютно исчерпанной, с другой стороны стояли те, кто, соглашаясь с тезисами первых, считал, что
настал момент для того, чтобы сделать первый шаг в направлении новой политической партии,
которая могла бы составить конкуренцию прогнившему MSI, и подобным неофашистским группам.
«Политическое Движение Новый Порядок» было образовано как раз вторыми, большинством,
которое возглавляли Клемент Грациани, Элио Массагранде и другие региональные главари. В те дни
по всей Италии было множество ординовисти. Не сотни тысяч, конечно, но, по крайней мере, тысяч
десять тех, кто пошёл за Грациани, имелось3.
Нельзя причесать ординовисти под одну гребёнку. В движении присутствовали разные люди. Были
такие, считавшие политику дурацким делом и фиксировавшие всё своё внимание на неоязычестве,
эзотерике и прочем дерьме. Имелись неонацисты, восхвалявшие гитлеровскую Германию и
молившиеся на СС Гиммлера. Однако я вступил в MPON из чисто фашистских побуждений, я был
«чистым и твёрдым» фашистом. И я понимал, что будет очень непросто выбросить весь тот мусор,
который прилепился к фашистской идее в послевоенные годы. Я считал, что фашизм двадцатых
должен был быть восстановлен в чистом виде, с поправкой, конечно же, на современность.
MPON был политическим движением во всех отношениях: с национальным руководством, жёсткой
структурой, местными лидерами, совершенно законными печатными органами, официальной
политической линией. Наши силы были скромными, но мы пытались донести до сограждан нашу
позицию всеми легальными методами. Никто даже не заикался ни о чём незаконном. В 1971 году
никто и не мог представить, что всех нас вскоре будут обвинять в подготовке вооружённого восстания
или совершении террористических актов
Культурные основы Нового Порядка? Такие же, как и у других неофашистских движений: Юлиус
Эвола, Кодряну, Селин, Эзра Паунд, Рене Генон, различные идеологические брошюры СС, история
Республики Сало, материалы фашизма двадцатых годов… Кроме того, такие как я распространяли
внутри структуры труды «левых» теоретиков, вроде Жоржа Сореля или Эрнесто Гевары. Книга
последнего, посвящённая партизанской войне, приобрела большую популярность. Однако я считал,
что концепция Гевары, совершенная в теории, на практике абсолютно не подходила такой стране, как
Италия, где не было дремучих лесов и покрытых джунглями гор, где не было крестьянского сословия,
на которое делал ставку Че. Тем не менее, фигура Че Гевары занимала центральное место в среде
наших политических оппонентов: «Рабочая Сила» (Potere Operaio), «Борьба продолжается» (Lotta
Continua), «Рабочий Авангард» (Avanguardia Operaia) – все эти товарищи в начале 70-х были
очарованы революционным мифом о Че Геваре и революционерах Южной Америки.
Лидеры нашего движения стремились распространить культуру в среде, где невежество являлось
нормой. Помимо того, что молодых товарищей «мучили» различного рода политинформацией, их так
же заставляли заниматься спортом: гимнастикой, велогонками, боевыми искусствами, фехтованием.
Собственно, тем же самым в тот момент занимались и «красные». Но мы не делали ничего лишнего:
не было ни вооружённых ограблений, ни покушений. Вообще ничего такого. Отчасти потому, что наше
руководство в тот момент подвергалось судебным преследованиям, и мы все старались избегать
насилия, что бы ни отягощать участь главарей. Короче говоря, мы были «книжной» организацией,
которая действовала скорее в духовном, нежели физическом поле. В неофашистской среде нас
рассматривали (зачастую, презрительно), как «интеллектуалов», чистых теоретиков, мыслителей.
Короче, болтунов.
Присоединение к «Политическому Движению Новый Порядок» не мешало мне продолжать развивать
карьеру в рядах MSI, где я продолжал официально числиться. После тюрьмы я вошёл в FUAN,
студенческую организацию Итальянского Социального Движения, гораздо более прогрессивную,
нежели сама партия Альмиранте-Микелини. В некоторых случаях, FUAN действовал даже вопреки
позиций MSI.
В 1973 году я стал главой FUAN Палермо, первым президентом MSI Палермо. Причём, все знали, что
я так же являюсь членом MPON, с которым у MSI началась длительная конфронтация. Все это знали,
но никто не жаловался. В то время я курсировал в «высших» кругах местного отделения партии и был
знаком со многими людьми – теми, кто сейчас является муниципальными депутатами или даже
сенаторами.
Тогда у нас не было никакого оружия, чтобы об этом не говорили журналисты. Хотя мы и были всегда
в полной боевой готовности. Я и мой друг Гвидо зорко следили за тем, чтобы наши товарищи не
использовали никакого оружия в столкновениях с красными. Когда намечался какой-нибудь
мордобой, обыски и досмотры карманов молодёжи стали чем-то вроде ритуала. Выходить на бой
можно было только с «дубьём» (палки, дубинки и т.д.), никакого «железа» (т.е. огнестрельного
оружия, ножей, кастетов и т.д.) быть не должно. Точно так же действовали и красные. Всем новичкам
мы активно полоскали мозги по поводу запрета на использование «железа». Всё это повторялось
практически ежедневно, т.к. ежедневные организованные драки стали к тому времени обычным
делом.
«Красные» протестовали против войны во Вьетнаме? Мы шли туда, двадцать против двухсот.
Прыжок, удары кулаками и палками, разбитый шлем, кровь. И так каждый день. Просто ад. Нас было
несколько десятков, тогда как левых были сотни, если не тысячи. Особо была мощная структура
у Lotta Continua. Тоже самое можно было сказать и о молодёжном секторе Коммунистической Партии
Италии. Мы (FUAN и «Молодёжный Фронт» - Fronte della Gioventu) и они были как четыре злобные
кошки, дерущиеся друг с другом непонятно из-за чего. Отсутствие банального рассудка мешало нам
сделать нашу борьбу более продуктивной – все свои силы мы тратили на борьбу между собой.
Красные были такими же молодыми и безрассудными, что и мы. В итоге всё это выливалось в
непрерывные нападения на агитационные пикеты, залы конференций, бары. Кровь, пролитая ни за
что. Совершенно бесполезная деятельность.
Наши сторонники в Палермо жили в основном в пригородах. Наиболее сложная ситуация
складывалась у тех товарищей, что жили в Борго Нуово и Дзен. Я и Чиччо Манджиамели
откликнулись на их постоянные жалобы и обещали помочь в трудной ситуации. Таким образом, я и
ещё несколько товарищей вынуждены были чуть ли не каждый день гонять через весь город после
того, как раздастся очередной телефонный звонок: «Пьеро, помоги! Я не могу выйти из школы!» или
«Пьеро помоги! Нас с товарищем избили». И мы бросались на помощь. В два-три лица. Иногда на
помощь бежал я один, разыскивая обидчиков вместе с самими избитыми парнями. Поединки, беготня,
нападения на бары. Бутылки с «коктейлем Молотова» вскоре получили широкое распространение. До
такой степени, что практически в каждом баре стали устанавливать вторую огнеупорную дверь.
Сегодня, конечно же всё иначе. Даже Палермо, город, который меняется крайне медленно, уже не
тот. И многие, те, кого не коснулась эта уличная война в 70-е, уже и не помнят ничего. А ведь это
было действительно лихое время.
Как-то, проходя мимо газетного киоска, я захотел купить еженедельник «Borghese», который издавал
Марио Тедески. Продавец молча взял у меня деньги, и злобно бросил в меня газетой. Он был
коммунистом. Через прилавок я сильно ударил его в лицо, так, что он упал без сознания. Подобные
инциденты были в порядке вещей. Не говоря уже о разбитых головах и выбитых глазах. Или о
соляной кислоте, которой товарищи из Lotta Continua поливали нас. Или о фиктивных карточных
играх, организованных самими коммунистами, куда приглашались, через знакомых, в основном
фашисты. Да, засады устраивались с большой смекалкой. Мы тоже так делали.
1 Ординовисти (ordinovisti) – члены «Нового Порядка» (Ordine Nuovo)
2 21 декабря 1969 «Новый Порядок» разделился на две части. Диссиденты, выступавшие против
роспуска движения и вступления в MSI, сформировали MPON. Генеральным секретарём организации
был избран Клемент Грациани. Символом новой организации был избран чёрный обоюдоострый
топор в центре белого круга, расположённого на красном фоне. Для Конкутелли это были тяжёлые
времена: благодаря политике, рвалась дружба, распадались политические объединения, ухудшались
человеческие отношения с теми, кто на протяжении десятка лет был рядом.
3 Оценка численности движения Пьеромлуиджи не намного отличается от официально оценки,
сделанной судом 1973 года.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОВОРОТ К ВООРУЖЁННОЙ БОРЬБЕ
12. «На Пьяццале Лорето ещё есть место». Теракты? Явно фашистский след
Первые годы семидесятых были ужасны. Возобладало мнение, подпитываемое «авторитетными»
комментаторами и «демократической» прессой, что бомбы, взрывавшиеся по всей Италии и
уносящие десятки жизней ни в чём не повинных людей, явно были заложены фашистами 1.
Проводилась прямая аналогия между «чёрным терроризмом», убивающим людей без разбора, и
молодёжным внепарламентским неофашистским движением. Пьяцца Фонтана? Бойня, устроенная
фашистами. Брешия2? То же самое. «Италикус»3? Аналогично. Всегда виноваты фашисты. Это они,
звери в человеческом обличье, взрывают невинных людей. Несмотря на доказательства
невиновности, никаких извинений мы естественно не дождёмся. В то же время, благодаря усилиям
прессы, мы предстали перед обществом в виде монстров, врагов демократии, опасных террористов,
которых необходимо как можно раньше упрятать в тюрьму и содержать там до конца жизни. Или
вообще убить. Мы стали мужчинами и женщинами (как это не покажется странным, но в
неофашистском движении было не меньше девушек, чем в левом лагере), которые не могут иметь
никаких прав в Итальянской Демократической Республике. В отношении тех, кто исповедовал постфашистские или неофашистские взгляды, допустимо любое насилие, с любой стороны. В этом
контексте, ужасное преступление в Примавалле4 уже представлялось в прессе как «ответ»
запуганных до смерти левых зловещему фашистскому подполью Рима.
Ощущался острый запах гражданской войны. В то время, как наши светлые головы из правительства
пожимали плечами и делали непонимающие рожи, простые люди были в ужасе. К царившему
повсюду беззаконию прибавился страх пасть жертвой «фашистского террора», бессмысленного и
слепого. Мы чувствовали ненависть, исходившую отовсюду. Тот, кто рисовал на стене кельтский
крест или свастику, уже был монстром и достоин был пасть под ударами гаечных ключей и молотков.
Именно тогда возникла поговорка о том, что «убить фашиста – не преступление». Левые разыскивали
фашистов везде. Доходило до того, что «Красные Бригады» различного рода персонажами из
анархистской среды были объявлены фашистскими провокаторами, действующими под видом
коммунистов. Фашисты должны были быть полностью уничтожены. На наших глазах разворачивалась
новая охота на ведьм. «На Пьяццале Лорето есть ещё место» - пели они свой зловещий марш.
Язык вражды. И мы, потому что были дураками, или же потому, что были слишком молоды, попали в
эту ловушку. Мы отвечали на насилие насилием. И по-прежнему мы были в статусе преследуемого
меньшинства: без свободы слова, без права присутствия на улице, в школах, университетах. Своего
рода, это был апартеид, политический расизм в отношении «чёрных». И мы начали думать, что кто-то
действительно хочет нашей политической и физической смерти.
Сначала кто-то упрямо тянул наше движение в пучину мутных кровавых игр власть имущих. Затем
появились «террористы», появились «фашистские убийцы», ненавидимые всей страной. В этом
тяжёлом климате и обрели свою жизнь первые идеи вооружённой борьбы. Медленно, но верно, идеи
«партизанской войны» проникают в головы многих товарищей. Именно в те дни, я осознал две
аксиомы, которые сопровождали меня в годы вооружённой борьбы. Одну из них максимально чётко
сформулировал Мао Цзедун: «Неважно, какого цвета кошка – главное, чтобы она ловила мышей».
Другая заключалась в осознании того, что власть по-прежнему находится на кончике штыка винтовки.
Я помню, как в ходе встречи с несколькими товарищами, когда мы обсуждали попытки режима
устранить нас, я пошутил: «У меня есть хорошая винтовка и я не боюсь холода. Кроме того,
Италия ведь горная страна». Все, конечно, засмеялись, но я то где-то в душе подсознательно
чувствовал, что в этой шутке и заключается истина. Что следующий наш шаг должен был быть
осуществлён с оружием в руках. Мы поняли, что листовки уже ни на кого не действуют, что плакаты
игнорируются и немедленно срываются, что наши идеи не принимаются всерьёз. И тогда я понял, что
момент судьбоносного выбора приближается. Мы чувствовали себя монстрами, которых необходимо
уничтожить. Мы были сторонниками переворота, кровожадными дегенератами, устанавливающими
бомбы для убийства невиновных людей. Одним словом: настоящими исчадиями ада.
Плюс ко всему, к нам плотно приклеился ярлык пособников государственного терроризма и
марионеток спецслужб. Если ты пытался возражать, утверждая, что это не так, обычно в ответ тебе
неслось: «Заткнись, фашист!» Как на войне, как в пятидесятые годы. Культура, которую мы называли
«псевдо-Сопротивлением» правила бал в Италии в те годы. Появились люди, которые уже боялись
признаться в своих фашистских симпатиях. Мы оказались в полной изоляции, окружённые врагами,
которые только ловили момент, чтобы ударить. Но для нас, по крайней мере, для некоторых из нас,
такая ситуация крайне не нравилась. И таким образом, я убедил себя в том, что, если моя судьба (как
и судьба любого другого человека) – оказаться на холодном столе больничного морга, в Риме или в
Палермо, с биркой на ноге, в которой будет описан мой возраст, пол и раса, то я бы предпочёл
умереть так, как сам хочу. Не на мягком топчане в уютной квартире. А с оружием в руках. Сражаясь. И
если сценарий этой жизни был написан для нас, то не стоит тратить время на плач и стенания, а
нужно смело брать жизнь за грудки и исполнять этот сценарий.
Во времена Республики Сало, бойцы «Чёрных Бригад» частенько исполняли мрачную песню,
начинавшуюся словами «Мы хотим отправиться в ад все вместе». Я напевал её всё чаще и всё
громче. Однажды я слушал радиопередачу, в которой Эмилио Сантилло 5 утверждал, что уже через
несколько месяцев в Италии прекратятся всякие разговоры о неофашистской угрозе. Поскольку
неофашистское движение более не представляет собой никакой угрозы Государству. Это было для
меня сродни объявлению войны. В ушах звенел гимн «К оружию, фашисты!». Фанатизм. Мы все
скользили к вооружённой борьбе. Может быть кто-то, ослеплённый фанатизмом, и не осознавал
этого, но я осознавал это очень хорошо. Всегда. Я понимал, что я делаю, и знал, что ожидает меня.
Тот путь, по которому мне предстояло вести товарищей, вызывал дрожь: но ошибка в движении
зачастую поправима и ведёт к победе, тогда как статичная правда обычно пишется на могильной
плите. Я был готов: вооружённая борьба стала единственной реальной альтернативой, имевшейся в
моём распоряжении.
1 Единственным «чёрным» покушением, за которое были осуждены неофашисты, является теракт в
Петеано. В Петеано, недалеко от Гориции, в ночь на 31 мая 1972 года, полиция получила анонимный
телефонный звонок. Голос на том конце провода сообщил, что на просёлочной дороге недалеко от
городка стоит подозрительный автомобиль с двумя пулевыми отверстиями на лобовом стекле. Наряд
карабинеров отреагировал на данное сообщение, выехав на поиски подозрительно машины. Белый
«Фиат» 500 вскоре был обнаружен. В момент, когда сотрудник правопорядка открыл багажник,
прогремел взрыв, унёсший жизни трёх полицейских и серьёзно ранивший четвёртого. Винченцо
Винчигуэрра, бывший активист MPON, на судебном заседании 1987 года сделал сенсационное
заявление, признав себя виновным за организацию этого теракта, и был осужден на пожизненное
заключение. Его сообщник, Карло Чикуттини был приговорён к тридцати годам тюрьмы. Третий
организатор теракта, бывший десантник Ивано Боккаччио, был убит в октябре того же 1972 года при
попытке захвата самолёта в триестинском аэропорту «Ронки Леджионари».
2 В Брешии, на Пьяцца дель Лоджия 28 мая 1974 года во время прохождения демонстрации
профсоюзов гремит взрыв. Бомба, заложенная под аркой часовни, уносит жизни восьми человек,
ранены девяносто четыре. Теракт практически сразу же был приписан неофашистам. 10 марта 1989
года коллегия присяжных Апелляционного суда Милана полностью оправдывает ранее осужденных
чёрных экстремистов Чезаре Ферри, Серджио Латини и Алессандро Степанова.
3 В ночь на 4 августа 1974, во время прохождения тоннеля на перегоне Фиренце-Болонья, гремит
взрыв в поезде компании «Италикус», следующего по маршруту Рим-Мюнхен. Двенадцать мёртвых,
сто пять раненых. Обвиняемые в осуществлении данного теракта Марио Тути и Лучано Франчи были
окончательно оправданы Уголовным Кассационным судом 24 марта 1992 года.
4 Ночью между 15 и 16 апреля 1973 года квартира Марио Матеи, работника коммунальных служб и
секретаря MSI района Примавалле, была подожжена с помощью бензина. Марио Матеи, его жена и
четверо детей были спасены. Однако Вирджилио, двадцати восьми лет, и Стефано Матеи, восьми
лет, вытащить не удалось. Их обугленные тела были обнаружены возле окна, через которое они
пытались спастись. Следователи быстро вышли на след поджигателей, коими оказались трое
боевиков «Рабочей Силы»: Акиль Лолло, Мариино Клаво и Манилио Грилло. Оправданные в суде
первой инстанции, судом второй инстанции они были приговорены к восемнадцати годам за
непредумышленное убийство. Всем троим позднее удалось бежать из тюрьмы и скрыться за
рубежом.
5 Комиссар Эмилио Сантилло в 1974 году возглавлял Генеральную Инспекцию по борьбе с
терроризмом Министерства Внутренних Дел. В 1975 году структура была заменена Службой
Безопасности
13. Враг
Когда в 1973 году «Политическое Движение Новый Порядок» было объявлено вне закона,
вооружённая борьба для некоторых из нас стала не просто перспективой, а единственным путём
вперёд, дабы продолжить существование движения. Хотя, идеи вооружённой борьбы к тому моменту
уже посещали головы некоторых наших товарищей, указ о роспуске MPON, подписанный министром
внутренних дел Тавиани1 стал искрой, зажёгшей уже раздражённые души: произошло ускорение
процесса радикализации, который до этого момента шёл постепенно. Был дан мощный толчок,
направивший некоторых из нас к утопии фашистской революции.
Движение погрязло в дебатах, жарких дискуссиях. Были высказаны различные мнения, как на
локальном, так и на национальном уровнях. Были те, кто настаивал на необходимости действия в
законном поле, имелись и такие, утверждавшие, что настал момент для вооружённого действия,
которое отправит режим, душивший всех нас, к дьяволу. Однако, я продолжал действовать в FUAN.
Все знали, что я принадлежал к «Новому Порядку», но никто не скандалил. Даже мой друг,
национальный президент FUAN Лучано Лаффранко знал, что я был не просто ординовисти, но и к
тому же радикальным ординовисти. Все лидеры MSI на Сицилии знали меня: официально они
следовали линии партии и критиковали экстремизм, однако в частных беседах подмигивали и жали
руку. В MSI складывалась такая ситуация: если вы подверглись нападению и умерли, то вы
становились «мучеником за идею», ваш гроб несли на своих плечах руководители партии, и даже сам
Джорджио Альмиранте мог проронить на ваших похоронах скупую мужскую слезу. Однако, если вы
подверглись нападению и выжили, вас моментально исключали из партии задним числом за четыре
месяца до этого. Потом что, всё это попахивало экстремизмом, а Итальянское Социальное Движение
не хотело иметь ничего общего с экстремистами.
Спрут. Вот изображение того, кого я считал своим противником. Демократический режим, душащий
своими щупальцами собственных граждан. Спрут, которого мы привыкли видеть в старом кино, без
роскошных современных спецэффектов. Твёрдый и жёсткий центр и идущие от него щупальца –
длинные, слабые и хрупкие. На мой взгляд, приоритетным являлся не «удар в самое сердце», о
котором говорил лидер «Красных Бригад» Ренато Курчио, а планомерное уничтожение щупалец
спрута, который казался сильным и непобедимым. Я был убеждён, что необходимо сначала
действовать на периферии: культурной, социальной и географической. Как можно дальше от «мозга».
И лишь позднее, укрепившись, можно было бы начать наступление к «центру». Медленное
наступление, без рывков, шаг за шагом вперёд, останавливаясь, когда это необходимо. Конечно, это
была ужасная концепция, теперь я понял это. Это теория революционной войны в чистом виде,
насилие, использующееся как инструмент политической борьбы.
Тогда подобные тезисы были в новинку не только для неофашистской среды. В Италии лишь
«Красные Бригады» проповедовали массовую вооружённую борьбу рабочих против Государства.
Бригадисти утверждали, что нужно атаковать нервный центр системы, в то время как мы полагали,
что необходимо бить по слабым звеньям режима. Кроме того, в отличие от «Красных Бригад», мы
были слабы, и выбирали цели, пропорциональные имевшимся в нашем распоряжении силам. И
только после того, как мы приучим новобранцев к вооружённой борьбе, дадим им необходимый опыт
и поселим в кулуарах режима неуверенность и чувство собственной уязвимости – только тогда мы
планировали двинуться к нервному центру системы.
В соответствии с этой стратегией, в середине семидесятых мы и избрали свою тактику: мелкие или
большие саботажи на периферии, нападения на сельскохозяйственные объединения и
государственные аграрные хозяйства – эти провинциальные символы демохристиан и власти, против
которой мы и планировали развязать свою революционную войну. Именно в контексте этой тактики
были осуществлены покушения на Сицилии, исполненные от имени виртуального «Объединённого
Фронта Борьбы с Системой» (Fronte Unitario di Lotta al Sistema – FULAS) – организации, специально
выбранной ради этой цели. Эта «группа» была основана в Риме после распада MPON с целью
сгруппировать вокруг неё всех бывших ординовисти и утвердить своё присутствие в столице, где
некоторые уже радостно потирали руки от осознания того, что Движения больше нет. Символ,
который был необходим для того, чтобы испугать врагов, показать, что «мёртвые» и
«разгромленные» неофашисты на самом деле живут и здравствуют. Однако, за этой группой стояло
лишь несколько людей, некоторые из которых были весьма наивны.
Например, в Катании был товарищ, который в соответствии со своей деятельностью, получил
прозвище «ночной мальчик» или «by night». Юношу из восточного сицилийского города я частенько
будил среди ночи, дабы он помог нам в осуществлении каких-нибудь оперативных или военных
задач. Иногда казалось, что он засыпал прямо на ходу, как лошадь. Однажды ночью он должен был
отправиться в Аугусту. Мы уже определили цель, которую нужно было поразить: это был
нефтепровод. Операция не была слишком сложной: необходимо было разместить небольшую бомбу
вблизи трубы и убежать. Этому «ночному мальчику» мы дали точные и чёткие инструкции: что как
разместить, где приклеить листовки, куда убегать, где скрываться после операции. Всё честь по
чести. Товарищ, у которого это была первая «боевая» операция, приветствовал нас на пороге своего
дома – было видно, что он крайне взволнован, но полон решимости. Нас успокаивала его выгнутая в
дугу грудь и его героические речи. Короче говоря, мы уже предвкушали успех. Ага. Торжественно он
загрузился в белый «Фиат» и, сверкая глазами, уехал. Через пятнадцать минут он вернулся.
Оказалось, что он забыл всё: оружие, взрывчатку, листовки. «Дело идёт как надо» - подумал я. В
общем, в конце концов, этот «ночной мальчик» уехал, на этот раз не забыв ничего. День спустя, мы с
волнением ждали сообщения о нашей акции в местных газетах. Молчание. Наши бомбы взорвались
повсюду. В Апулии, Калабрии, Лацио. Везде, кроме Сицилии. Через день «by night» явился на ранее
назначенную встречу и начал, запинаясь, просить прощения. «Я забыл включить таймер» бормотал он, когда мы потребовали объяснений. Мы чуть не задушили его. Мы были просто в
бешенстве. Мы должны начинать войну с Государством с такими идиотами? Но мы не впали в
уныние, поэтому FULAS таки осуществил на Сицилии несколько покушений. В Палермо и Агридженто.
Демонстративные бескровные покушения, которые, однако, заставили сильно поволноваться силы
правопорядка.
Когда я сделал шаг к вооружённой борьбе и подполью, я всё ещё считался жителем Палермо и
Катаньи, куда переехала моя семья. Я всё ещё был членом Итальянского Социального Движения и
руководителем FUAN. Полиция традиционно продолжала искать меня в случае различных
мордобоев, в которых я теперь не участвовал. Карабинеры даже не подозревали о моей второй
жизни. Они не замечали оружия. Они не понимали, что я и мои товарищи движемся к чему-то
бОльшему, нежели уличное насилие. И это всё происходило в то время, когда я продолжал
оставаться одним из главарей студенческого движения, и неизбежно контактировал с людьми изMSI.
Именно поэтому некоторые сектора палермского отделения партии, уважавшие меня, предложили
выдвинуть мою кандидатуру в списках MSI на муниципальных выборах летом 1975 года. Я
подчёркиваю, не я выдвинул свою фигуру: кандидатура Пьералуиджи Конкутелли являлась продуктом
желания определённых слоёв местной секции MSI. Товарищи, проживавшие в пригородах, с
которыми я был знаком ещё со времён уличных баталий, должны были поддержать меня. Не
рассчитывая особо на какой-то результат, мне, тем не менее, удалось набрать почти тысячу голосов.
Чуть больше набрал мой друг Гвидо (находившийся в тот момент в тюрьме за драку в университете),
правда, в отличие от меня, ему удалось войти во Дворец Орлов и стать муниципальным депутатом. В
тот момент, когда в Палермо распространяли предвыборные листовки с моей фамилией, я находился
в Апулии, где занимался организацией похищения банкира Луиджи Мариано.
Я стал «уклоняющимся от правосудия» совершенно случайно. В один из дней 1974 года меня
арестовали за драку с красными, к которой я не имел никакого отношения. В тот день я был в
Катании, куда из Палермо переехала моя семья ещё в 73. Полиция ворвалась, когда я играл в карты
с матерью и моими братьями. Я даже не пытался убегать. В тот же вечер я оказался в тюрьме вместе
с другими товарищами. После того, как я освободился, полиция взяла с меня подписку о невыезде.
Теперь я мог покидать Катанию лишь с официального разрешения полиции. И вот, в течение одного
из таких «выездов», уже находясь в Бриндизи, Апулия, я позвонил своему другу: он передал мне, что
полиция уже ищет меня, так как разрешение на выезд истекло. Я положил трубку, плюнул, глубоко
вздохнул, и достал наручники. Больше я никогда не посещал своего дома на Сицилии. Я стал
беглецом, скрывающимся от правосудия.
1 "Политическое Движение Новый Порядок" было распущено специальным указом министра
внутренних дел Паоло Эмилио Тавиани 22 ноября 1973 года. Роспуск произошёл на следующий день
после окончания процесса, осудившего руководствоMPON за «восстановление фашистской партии».
Прокурором процесса был судья Витторио Оккорсио.
14. Организация вооружённой борьбы? Труд в поте лица.
«Красные Бригады» были примером для нас. Мы учились на их практике. Создание структуры,
предназначенной для ведения вооружённой борьбы, является крайне сложным делом. И если
«Красные Бригады» представляли собой авангард народных рабочих масс, то мы считали себя
элитой меньшинства. Меньшинством в меньшинстве. Только если у «красных» традиционно
главенствовал коллективизм (в соответствии с марксистским подходом), мы должны были мириться с
индивидуализмом, который вообще характерен для неофашистской среды. То есть, с нежеланием
принести себя в жертву ради других. Напротив, вооружённая борьба требовала жертв. Естественно.
Прежде всего, ты должен был оборвать связи со всем, что тебя связывало с прошлой жизнью: с
друзьями, семьёй, невестой. Ты должен был отказаться от «буржуазного» существования. Ты должен
был знать, что дорога, по которой предстоит идти, приведёт тебя или на кладбище, или, в лучшем
случае, в тюрьму. Ты должен был осознавать, что существуешь во враждебной среде. Каждый день,
не вызывая никакого подозрения, ты должен был действовать с особым благоразумием. Достаточно
было маленькой ошибки, и бах!: тебя арестовывают или, ещё хуже, убивают. И прощай все мечты о
революции.
Самое трудно было преодолеть многочисленные табу. Первое: личные чувства и ощущения – они
должны были быть выкорчеваны с корнем, или, по крайней мере, удалены глубоко внутрь себя.
Потому что, когда ты находишься в подполье, ты не можешь позволить себе ничего личного. Второе
табу – закон. Совершение тяжёлых правонарушений – ограблений, похищений, краж, - являлось
тяжёлым препятствием для тех многих, кто считал закон и порядок одной из норм жизни. Как может
воспитанный юноша из хорошей семьи совершить прыжок в пустоту? Наконец, самое главное, и
наиболее драматичное табу – ценность человеческой жизни. Революционная война против
Государства, которую мы хотели развернуть, не могла быть бескровной. Ещё хуже: эта война должна
была стать, по сути, гражданской войной, братоубийственной войной. Необходимо было стрелять в
итальянцев – абсолютно таких же, как и ты людей.
Итак, внутри итальянской среды ординовисти к тому моменту уже произошёл «естественный отбор» многие после роспуска MPON и многочисленных атак системы на наше движение, уже склонялись к
вооружённой борьбе. Остальное сделал я. Мне необходимо было выбрать наиболее подходящих
товарищей: людей, полностью готовых к тому, что ждало нас впереди. На горизонте маячили
тяжёлые времена, и лишь немногие были способны быть на высоте в такое время. Первым моим
шагом стало укрепление «внутреннего фронта» и тыла.
Я начал зачистку. Дабы исключить бесполезных людей и болтунов, которые не знали, что такое
сдержанность и скрытность. Ибо нужно было быть внимательным и следить за тем, что ты говоришь,
и кому ты это говоришь. Если ты ошибся в человеке и доверил ему какой-нибудь «секрет»,
информация могла распространиться со скоростью ветра.
Тоскана, например, исторически была набита различными персонажами, которых я называл просто
«псами режима». Ненадёжные, всегда готовые нанести удар в спину. Венето был регионом
милитаристов, где действовали лихие, но крайне мутные персонажи, зачастую связанные со
спецслужбами. Здесь имелось так же несколько опасных неадекватов, которые запросто могли
съехать с катушек, и начать творить абсолютно непотребные вещи.
В столице очень много было нерешительных, которые могли тормозить движение, погребая под
бессмысленными дискуссиями любую инициативу. В Ломбардии, как и в Тоскане, внутри
неофашистской среды стоял тошнотворный запах спецслужб. Это не совпадение, что именно здесь
родились самые странные неофашистские террористические группы, ответственные за
многочисленные акты «государственного терроризма». Например, «Чёрный Порядок». Псевдоорганизация, учреждённая диссидентами из MPON, которые защищали непонятные идеи, и
полностью находились под контролем Государства.
Короче говоря, картина была неутешительной. Всё это меня нервировало необычайно. Не раз я
просыпался посреди ночи, терзаемый ужасными кошмарами. Всё, что происходило вокруг,
временами казалось мне безумством. Я чувствовал себя слепым, который взял на себя
ответственность помочь другим слепым идти правильной дорогой. Но вместо этого мы все двигались
в направлении ямы. Прыжок в темноту, закончившийся в пропасти. Без возможности вернуться. Но я,
тем не менее, упрямо шёл вперёд. Постоянно работая над собой, меняя свой образ бытия для того,
чтобы действовать в новой реальности. Из невнимательного разгильдяя я превратился в
педантичного до тошноты и дисциплинированного «политического солдата» вооружённой
организации.
Прозвища, иногда даже глупые и смешные, зачастую дают информацию о сущности человека. Во
времена вооружённой борьбы для всех товарищей я был просто «Котом». Хотя и крепкого
телосложения, я передвигался с большой ловкостью. Молча нанося удар, когда противник меньше
всего этого ждал. Словно кот. Потом, уже в тюрьме, я стал «Приговорённым»: опасным,
непредсказуемым, жестоким, неудержимым.
Структура организации представляла собой пирамиду: с вершиной, средним уровнем и основой. Эту
пирамиду формировали другие маленькие пирамиды: ячейками, разбросанными на территории.
Независимые группы, которые, в случае разгрома, могли быть восстановлены, которые
препятствовали властям локализовать и ликвидировать всю организацию. Ячейки всегда готовы были
выполнить приказ и приступить к действию.
Одним из трёх членов «вершины» большой пирамиды являлся политический комиссар: он должен
был приспосабливать избранные тактики – например, вооружённые акции, - к общей стратегии
Движения, указывая политико-теоретические направления. Оперативный руководитель – занимавший
второе месте на вершине пирамиды, - отвечал за непосредственную деятельность ячеек, объединял
их силы, а так же заведовал резервом.
Наконец, военный руководитель – третье лицо на высшем уровне организации. Его обязанностью
было избрание тактики: разработка операций и принятие решений об их осуществлении. Гораздо
раньше, ещё до того, как я стал военным руководителемMPON, я являлся оперативным
руководителем.
Цели? Стать лидерами и играть активную роль в восстании, которое, как нам казалось, может
начаться в любой момент. Никто из нас не обманывал себя надеждами о том, что небольшая
вооружённая организация сможет победить мощную государственную машину, которая казалась
непоколебимой, особенно в те годы, когда итальянская политика бодрым шагом шла в направлении
исторического компромисса между христианскими демократами и Коммунистической Партией. Никто
из нас, и я в том числе, не думал победить Систему с помощью пистолета. Но мы рассчитывали на
то, что с помощью наших действий поднимется более обширное движение. Если бы, например,
«Красные Бригады» (с которыми мы шли параллельными путями) сумели бы поставить страну на
грань гражданской войны, мы сражались бы на их стороне. Ибо, и для нас, и для «Красных Бригад»
враг был один. Мы, фашисты, точно так же хотели свергнуть буржуазное Государство. Мы так же
хотели разрушить SIM (Stato Imperialista delle Multinazionali, аббревиатура, которую использовали
«Красные Бригады»), Империалистическое Транснациональное Государство – чудовище, которое
управляло миром, жестоко подавляя любые самобытные идеи и ценности, уничтожая нации и
народы. Да, мы чувствовали себя «политическими солдатами». Более того, мы считали себя
первопроходцами «революционного движения меньшинства», которое до этого момента в нашей
стране было лишь виртуальным – в головах товарищей, на страницах альманахов, но не в
реальности. Мы чувствовали себя авангардом. И это придавало нам силы.
15. Финансирование
Другим острым вопросом, вставшим перед нашей организацией, являлось финансирование. Я помню
те соображения, высказанные некоторыми товарищами по данному вопросу. Были, например, такие
люди, которые верили, или, возможно, делали вид, что верили, в возможность соглашений с
государственными учреждениями: секретными службами или другими силовыми секторами
государства, финансировавшимися непосредственно из Министерства Внутренних Дел, нашим
главным врагом. Приводились доводы об «инфильтрации» внутрь системы, с целью раскачивания её
изнутри. Подобные аргументы я находил нелепыми, подобные предложения – глупыми. Но что нам
было делать-то? Развязывать революционную войну на папины деньги?
Кто-то другой предложил раздобыть финансовые средства, необходимые нам для покупки оружия,
запустив в оборот поддельные деньги или же вообще торговать ими. «Да ты гений» - сообщил я ему
без обиняков. Тогда он попытался убедить нас, что мы могли бы поднять денег, торгуя ценными и
редкими марками. На этот раз, ответом ему был взрыв всеобщего хохота. Несмотря на подобного
рода оригинальные и забавные идеи, все мы в глубине души понимали, что единственный способ
раздобыть деньги на нашу борьбу – взять в руки оружие и заняться грабежами. Гнусный метод, спору
нет. Но, по крайней мере, самый эффективный. И потом, в вооружённых ограблениях была некоторая
революционная «этика». Ограбив банк, мы отобрали бы деньги у Государства, нагло залезли бы в
карман самой Системы. И мы начали готовить ограбление. Я хорошо знал Палермо, знал какую
территорию контролирует мафия, а какую контролирует Государство. Первым нашим шагом было
определить зону, «свободную» от влияния «Коза Ностры».
Нас было мало, но мы были вооружены и прекрасно организованы. Однако не все были в состоянии
выдержать стресс преступной акции. В день ограбления товарищ, прикрывавший нас на улице, в то
время как мы буянили в банке, требуя отдать нам деньги, упал на землю, словно соломенный тюк.
Потерял сознание. Он неожиданно облокотился о стену учреждения, которое мы грабили, а потом
медленно сполз вниз. Ружьё выскользнуло из его рук. Я дал ему пощёчину и загнал обратно в
машину. Он больше никогда не участвовал в вооружённых акциях, но был назначен ответственным за
другие мероприятия, которые нам так же были необходимы. Например, печатание и расклейка
листовок, логистика и т.д.
В любом случае, ограбления приносили неплохие деньги, необходимые для покупки оружия,
транспорта и аренды домов (изначально мы обладали только апартаментами в Катании вблизи
городского стадиона), которые должны были стать первыми «оперативными базами» и «берлогами»
для тех, кто принял решение уйти в подполье.
Квартиры и дома мы выбирали главным образом в пригородах, где жило много студентов и рабочих.
Иногда мы развлекались тем, что печатали на дверных табличках наших конспиративных квартир
забавные имена владельцев. Например, Сальваторе Милите. Или Гаэтано ло Фашио или Сальво ля
Банда. Мы получили оружие (часть из которого нам передали ветераны Республики Сало, другую
часть мы закупили на чёрном рынке или у мафии) и арендовали десятки квартир по всему югу.
Больше нам ничего не было надо. Мы были готовы танцевать.
16. Похищение Мариано
Объединение подпольно действовавших «Политического Движения Новый Порядок» и
«Национального Авангарда» не произошло за один день по щелчку пальцев. То есть, та знаменитая
встреча в Альбано, в ходе которой два неофашистских движения стали единым целым, стала
конечной точкой процесса, начавшегося несколькими месяцами ранее, ещё в конце весны 1975 года.
Первый этап этого процесса, возможно, самый важный этап, начался с похищения в Апулии банкира
Луиджи Мариано1. Пятидесятидневная операция, плохо продуманная и ещё хуже спланированная,
чуть не стоила жизни самому заложнику и долгих лет тюрьмы всем нам. И это в самый ответственный
момент нашей истории, когда мы только-только перешли к вооружённой борьбе. Естественно,
похищение было организовано чтобы наполнить тощие денежные мешки движения.
Я был вызван с Сицилии, поскольку, - и это не хвастовство и не показное бахвальство, - весть о моих
«успехах» дошла до столицы. Меня решили привлечь к этому делу за счёт боевых и организаторских
способностей: ведь мне удалось, всего лишь за несколько месяцев, обладая ограниченными
материальными и людскими ресурсами, выстроить очень хорошую боевую группу, которая делала
или пыталась делать хоть что-то, в то время как все другие продолжали витать в облаках.
Приказ из Рима был направлен мне теми немногими руководителями MPON, которые ещё не сбежали
за границу и продолжали находиться в стране. Мне предложили съездить в Апулию, потому что там
несколько местных товарищей из «Национального Авангарда», а так же примкнувшие к ним
члены MSI готовили некую «акцию», которая сулила громадный финансовый успех. В теории. Ибо в
тот момент не было людей, готовых взять на себя ответственность возглавить операцию. Когда я
прибыл, передо мной предстала трагикомическая ситуация, третьесортная комедия. Во-первых, я
наконец узнал, что мне предстоит делать. Целью похищения был банкир: он был богат, очень богат.
Так же он являлся христианским демократом и был прочно связан с местной властью. Это, конечно
же, было хорошо. Товарищи, которые уже собрались в Апулии, так же поведали мне, что тот, кого
надо похитить, является единственным акционером и управляющим всего своего финансового
имущества. В общем, с их слов похищение являлось лёгкой прогулкой, кражей денежного поросёнка.
Пустяком.
Когда я стал вникать в дело подробней, выяснилось, что не всё так радужно, как это описывали
апулийские горе-мафиози. Во-первых, никто точно не знал, в каком городе живёт Луиджи Мариано: в
Бари, Бриндизи или Лечче. Ну ладно. Хотя бы имелось оружие, это уже было хорошо. Что касается
товарищей, то это были в основном радикальные дети, собранные в спешке по всей Италии. Они
доводили меня до белого каления: один из них, например, ответственный за транспорт, который
будет использован при похищении, явился на новеньком «Ситроене ДС», который в ту эпоху являлся
одной из самых престижных и узнаваемых машин, курсировавших по стране. Вдобавок ко всему, этот
«гений» арендовал автомобиль на собственное имя. Полиции достаточно было дойти до конторы
проката машин, и мы все оказались бы в тюрьме. Окинув взглядом эту безумную банду горереволюционеров, я махнул на всё рукой. По моему мнению, участь этих юнцов была предрешена: их
арестуют ещё до начала операции, и я не имели никакого желания вот так бесславно попадать в
тюрьму или ввязываться в бессмысленные перестрелки с полицией. В бешенстве, я вернулся на
Сицилию.
Через неделю, в моей квартире раздался телефонный звонок: «В этот раз мы действительно
готовы, всё в порядке». Я сел в машину и двинулся в Лечче. Они наконец-то обнаружили, где жил
банкир: в главном городе Саленто. Жаль, что это было единственное, что смогли «накопать» эти
товарищи. Никто не заботился о том, чтобы изучить привычки Мариано: куда ходил, по какой улице
чаще всего ездил, когда уходил и приходил домой и т.д. В один из дней мы в течение нескольких
часов под палящим солнцем дежурили на одной из дорог, поджидая автомобиль банкира. Это было
опасно – несколько часов мы торговали своими криминальными лицами, имея перспективу быть
арестованными с оружием, но так и не дождались Мариано. Я был убеждён, что операция
окончательно провалилась и готов был уже уехать домой. Но всё вышло иначе.
В моё отсутствие, один парень-тосканец, являвшийся наиболее толковым из всех собравшихся
«революционеров», таки сумел тормознуть автомобиль банкира. Угрожая пистолетом, он вытащил
Мариано из салона и заставил залезть в багажник нашей машины. Он практически единолично
совершил это похищение, потому что другие товарищи, осознав произошедшее, были, как бы это
мягче сказать, деморализованы. Тосканцу пришлось чуть ли не силой заставлять их действовать.
Банкира перевезли в Бари, где был арендован дом в жилом комплексе Роза Марина: лишь
внутренняя стена отделяла нашу импровизированную тюрьму от коттеджа, где проживала английская
семья: отец и мать вместе со сворой детишек. Мариано вынужден был сидеть в абсолютном
молчании, с заткнутым кляпом ртом, закованный в наручники, в полной темноте. Он настолько
испугался за собственную жизнь, что не притрагивался к еде: он с самого начала понял, что
находится в руках дилетантов, которые могут его убить в любую минуту, при малейшей же опасности.
После нескольких телефонных звонков, я приехал в Бари и попытался поговорить с банкиром.
Скрывая свой облик под маской, я успокоил Мариано, после чего он наконец начал кушать.
Первой проблемой, вставшей перед нами, было перемещение заложника в другое, более безопасное
и надежное место, где не было бы лишних глаз. На все наши просьбы, Рим не реагировал. Они
просто оставили нас на вражеской территории в крайне опасной ситуации. Всё это продолжалось до
тех пор, пока я не послал в столицу одного товарища, которого считал худшим из худших. Это был
типичный болтун: слова, слова, одни слова, как пела Мина Мадзини. Пустые речи и выпяченная
грудь. Этот парень был безумно влюблён в какую-то девушку, о которой он только и говорил. Он мог
банально сбежать от нас. Именно в тот момент, когда он был бы нам необходим в случае опасности.
Поэтому я услал его обратно в столицу к своей невесте. Такой человек был мне совершенно не
нужен. Комнатный фашист.
Через некоторое время, столичные главари наконец соизволили оказать внимание нашему делу, и
кое-как подыскали новую тюрьму для Мариано.
О переводе банкира в более безопасное место задумался я сам. Я раздобыл большую и старую
раздвижную кровать-книжку, одну из тех, которые стоят в миллионах итальянских домов. Вырвав
изнутри все механизмы и сорвав обивку, я проделал в деревянных стенках множество отверстий для
циркуляции воздуха и засунул Мариано внутрь. Погрузив этот «ящик» на крышу автомобиля, я
направился в Бриндизи. Вторая тюрьма банкира располагалась в доме товарища из MSI, близкого к
«Национальному Авангарду». Его апартаменты находились в здании, где так же размещался офис
общественной телефонной компании. Днём здесь было постоянное движение: сновали сотрудники и
простые граждане, которые, возможно, приходили оплачивать свои квитанции. Мне это пришлось не
по душе, но положение было безвыходным. Ничего лучшего римское руководство предложить было
не в состоянии.
В Бриндизи я стал надзирателем Луиджи Мариано. Похищенный был постоянно закрыт в комнате. В
полной темноте. Одетый в пижаму и тапочки. Часы мы с него сняли: в момент освобождения, я
вернул ему эти дорогие Rolex. Он должен был быть абсолютно дезориентирован, должен был
потерять счёт времени, не осознавать даже где он находится.
Остальные мои товарищи по «делу», между тем творили полную хуйню: тут то я и понял, как важен
отбор людей. На ужин заключённому они приносили горячую пиццу. Абсурд. Они это делали для того,
чтобы дать понять нашему пленнику, что недалеко от места его заключения находилась пиццерия?
Ошибка, которая позднее могла бы помочь полиции в идентификации того места, где Мариано
содержался в заключении. Другой ошибкой, которая могла бы стоить нам очень дорого, являлись
телефонные переговоры с семьёй банкира. Несмотря на все мои рекомендации, товарищи звонили
прямо из Бриндизи. Легкомысленность на грани идиотизма. Ещё один способ быть арестованным.
Обмен: ещё одна проблема и вновь пляски идиотов. Они даже не поинтересовались у родственников,
на какой именно машине приедет тот, кто привезёт деньги. «Simca» 1300. Зелёная? Белая? Серая?
Металлик? Они пожимают плечами. Мы же все разместились на борту ярко-жёлтого «Фиата» 128. Это
было просто ужасно. Равносильно размахиванию красного флага посреди зелёного поля. Заметно и
хорошо запоминается.
Встреча, после телефонных переговоров с семьёй, была назначена на автостраде: знаком,
указывающим на место обмена, являлась белая тряпка, привязанная к отбойникам моста. Человек с
деньгами должен был здесь остановиться и ждать.
Я прибыл сюда несколько раньше, и это помогло избежать ареста, ибо полицейская машина
следовала за машиной брата Мариано: карабинеры намеревались приехать раньше нас и устроить
засаду. Мы с товарищами расположились на виадуке спиной к солнцу. Наконец, подъехал брат
банкира на автомобиле BMW 200, который с «Simca» не имел ничего общего. Я крикнул ему, что я тот
человек, с которым он должен встретиться. Брат командирским тоном приказал мне
продемонстрировать заложника, чтобы убедиться, что тот всё ещё жив. Я погрозил ему пистолетом.
«Я тебе сейчас продемонстрирую, - резко ответил я, - как ты умрёшь». Он кинул чемодан с
деньгами к моим ногам.
«Как я могу убедиться, что ты не врёшь? Может, ты не тот, кто мне нужен» - спросил он.
«Проехав через три развязки, ты найдёшь своего брата целым и невредимым. И чтобы доказать,
что я – тот человек, который нужен тебе, я тебе скажу, как называл тебя твой отец, и как звал
брат…»
Деньги, двести восемьдесят миллионов лир, мы «отмыли» в тальке, чтобы удалить любые
возможные «секретные» полицейские знаки на банкнотах и рассовали их в полиэтиленовые пакеты.
Чемоданчик, в котором были принесены деньги, я бросил в прицеп сельскохозяйственной машины во
время движения на автомобиле, так что возможный «жучок», размещённый полицией внутри
чемодана, оказался бесполезен. Мариано был освобождён немногим после этого: я оставил его на
дороге, близ оливковой рощи в Таранто. Его трясло. Бедняга предположил, что мы привезли его
убивать.
Я вновь вернулся в Бриндизи. Все деньги забрал себе товарищ, подавший саму идею похищения 2.
Мне так же полагалась доля: сто миллионов, которые пошли в фонд MPON. Я положил деньги в пакет
и отправился в Рим вместе с ещё одним товарищем на жёлтом «Фольксвагене». Он уже успел
накупить себе новые модные шмотки. Вот такая была ситуация. Такое было глобальное различие
между теми, кто пытался делать реальную вооружённую борьбу и теми, кто был радикален в
основном на словах, отсиживаясь в стороне во время боя, но лихо наслаждаясь успехами других.
Товарищ, которому были отданы остальные деньги, несколькими неделями спустя был арестован
полицией в собственном доме. После нелегальной операции он вновь вернулся к обычной жизни. И
был арестован.
Тем временем и я в этот же самый момент «участвовал» в коммунальных выборах в Палермо – моё
имя было вывешено в избирательных списках MSI. Но эти выборы не значили для меня ничего.
Похищение было важнее, это было настоящее дело. По крайней мере, для меня.
Итак, с оружием и деньгами, я прибыл в Рим. Первым моим укрытием здесь стала квартира,
предоставленная товарищами из «Национального Авангарда» в Тор ди Куинто. Она располагалась в
доме, населённом семьями и студентами. Идеально для первой базы. Здесь, в сундуке, я спрятал
деньги и оружие: ружья, пистолеты, автомат и боеприпасы. Теперь я не просто находился в подполье,
но и был объявлен в розыск.
1 Луиджи Мариано был крупнейшим акционером банка «Agricola Salernitana»
2 Речь идёт о Луиджи Мартинези, члене MSI, который после ареста пошёл на сотрудничеством со
следственными органами.
17. Собрание в Альбано
На собрание в Альбано в сентябре 1975 года (с подачи журналистов, многие думают, что здесь
родилась некая «чёрная директория», направлявшая неофашистскую вооружённую борьбу и
организовывавшая какие-то вооружённые акции – это абсолютная ложь) я отправился в компании с
товарищем из MPON. Объединение между «Политическим Движением Новый Порядок» и
«Национальным Авангардом» действительно началось с похищения апулийского банкира: встреча в
Альбано состоялась лишь для того, чтобы придать данному событию «официальный» статус. Здесь
собралась вся «верхушка» итальянского радикального неофашизма: я, главари «Национального
Авангарда», среди которых и одиозный Стефано делле Кьяйе, а так же представители MPON. Идея,
которую я в принципе поддерживал, заключалась в создании вооружённой организации с легальным
крылом, которая могла бы объединить всех активных неофашистов, оставшихся на свободе после
первой волны государственных репрессий начала семидесятых.
Идея унификация так же исходила от руководства «Политического Движения Новый Порядок»,
которое видело необходимость в наделении организации «внешним лёгким»: организацией, которая
официально не являлась структурой MPON, но действовала в едином ключе с ним. Это «внешнее
лёгкое» было «Национальным Авангардом» Стефано делле Кьяйе. В то время я так же был
сторонником объединения, и от моего голоса многое зависело, ибо я был единственным, кто принёс
деньги и мог указать путь, для того, чтобы жить и двигаться вперёд. Здесь же родилось и новое
название, которое, однако, мне не понравилось1: складывалось впечатление, что Делле Кьяйе и его
организация хотели присвоить себе все те заслуги, достигнутые «Новым Порядком» в прошлом.
Поистине, сила буквы являлась важным фактором в нашем движении. В начале я пытался открывать
рот, но потом, несколькими неделями спустя, я понял, что это был лишь манёвр «Национального
Авангарда», направленный на срыв всего предприятия. Но в тот момент я был очень расстроен
сложившейся ситуацией. Лишь позднее я понял: унификация была политической и стратегической
ошибкой. Политической – потому что союз двух слабых (MPON к тому моменту действовал
нелегально и был крайне слаб, в той же ситуации находился и «Национальный Авангард», с одной
только разницей, что это был ансамбль товарищей, умевших только болтать и уже неоднократно
доказывавших свои связи с государственными структурами) не обязательно в итоге даёт силу.
Наоборот. В политике, и особенно, в вооружённой борьбе, союз двух слабых неминуемо ведёт к
поражению. Объединение было стратегической ошибкой потому, что «Национальный Авангард» с
военной точки зрения был не готов к тому, что ждало нас впереди – к вооружённой борьбе. Мы шли к
поражению с самого начала.
«Политическое Движение Новый Порядок» являлось наиболее «благородной» частью этого союза:
мы уже начали сражение, мы беспокоили режим, мы действовали в подполье, добывали деньги и
оружие. «Национальный Авангард», как я считал, был паразитом. У них не было ничего, они пытались
жить, сидя у нас на шее, высасывая силы из нашего Движения. Чуть позже у меня начали возникать
более серьёзные подозрения: встреча в Альбано служила только интересам «врага», который
стремился понять, через своих людей в «Национальном Авангарде», что мы делали, о чём мы
думали, что мы готовили, и, прежде всего, кем мы были. У меня, конечно, нет этому прямых
доказательств. Но я думаю, что мы были специально направлены в тот дом в Альбано, который был
«под колпаком». Все мы, там собравшиеся, попали в «досье». Хотя, может быть, это досье было
подготовлено по материалам, направляемых спецслужбами в Министерство Внутренних Дел. Не
знаю.
В любом случае, именно на этом собрании мне было поручено возглавить оперативное крыло новой
структуры. Это мог сделать только я, поскольку к тому моменту уже находился в подполье. Моим
заданием была организация вооружённых ячеек по всей стране, снабжение их оружием, обучение и
боевая подготовка. Ячеек, которые будут сформированы из ни на что не способных людей,
абсолютно не готовых к вооружённой борьбе. Катастрофа.
Унификация была так же человеческой ошибкой: это было оскорбление, нанесённое Клементу
Грациани2, человеку, который всегда шёл вперёд и тем самым заработал моё, и не только моё,
глубокое уважение. Он так никогда и не принял этого объединения. Это было несправедливое
решение, теперь я могу об этом сказать. Несправедливое, по отношению к MPON и лично к Грациани.
Что касается меня, то унификация была тем камнем, на который я опёрся. С этого момента я всё
больше укреплялся на тех позициях, которые, в конечном итоге, привели к поражению. Но в те
времена я не размышлял над этой ошибкой. Я сначала стрелял, а уже потом думал.
1 Название новой структуры должно было звучать как «Национальный Авангард за Новый Порядок»
(Avanguardia Nazionale per l’Ordine Nuovo)
2 Грациани в частных беседах неоднократно выражал своё разочарование объединением двух
структур. В меморандуме защиты, зачитанном суду присяжных на одном из заседаний, посвященных
убийству Витторио Оккорсио, Грациани пишет: «Ни один из лидеров MPON за рубежом не был
информирован о переговорах по этому объединению. Ни одному из руководителей не было
предложено высказать своё мнение по этому вопросу…так что я узнал обо всём
постфактум….Когда я узнал об этом предприятии…я разозлился и намеревался отстранить
Стефано делле Кьяйе от руководства, после чего ликвидировать Национальный Авангард за
Новый Порядок».
18. За рубежом. Между Испанией, Rolling Stones и Грациани
Я оставил Италию и направился в Испанию. Вместе со Стефано делле Кьяйе я пересёк границу со
Швейцарией, перейдя вброд несколько пограничных речек. Прямо в мокрых брюках я сел на поезд,
направлявшийся в Лозанну. Здесь, пройдя через строжайший пограничный контроль (швейцарцы
опасались терактов), мы погрузились на борт самолёта, летевшего в Ниццу, Франция. Я сильно
нервничал. Боялся любой проверки. Делле Кьяйе успокаивал меня: «Нас не ищут». Фальшивые
паспорта, которыми нас снабдило руководство, сыграли хорошую службу.
В Ницце мы встретились с Клементом Грациани, который специально прибыл сюда с Корсики. Он
крайне плохо воспринял новости о слиянии MPON и «Национального Авангарда». Но было поздно:
назад пути не было. Пожав друг другу руки, мы расстались как друзья. Однако, я заметил в глазах
Грациани недоверие – он думал тогда, что я стал человеком Делле Кьяйе. Он ошибался.
Чтобы доехать до Испании, где в 1975 году всё ещё правил Франсиско Франко, мы использовали
железную дорогу. Границу мы спокойно пересекли близ города Перпеньян. Как и десятки других
бойцов «Национального Авангарда», никогда не испытывавших проблем при пересечении
французско-испанской границы. Уже тогда мне это казалось весьма подозрительным. Первым
пунктом моего путешествия была Барселона, где обосновалась целая колония итальянских
неофашистов, разыскивавшихся родным правосудием. Это были люди, которых даже их главарь
Делле Кьяйе считал ненадёжными и даже опасными. Я много двигался по стране, убеждаясь, что
практически в каждом крупном городе есть своя «чёрная колония». Среда, которую я узрел, ввела
меня в замешательство. Очень много было последователей Артуро Микелини: языкастых фашистов,
чья форма никак не отображала содержание. Никакого товарищества здесь не было и в помине.
Наоборот, царил климат тотального подозрения: каждый из этих товарищей считал других
«конкурентами» в борьбе за пищу, квартиры, места в организации. Я не наладил дружеских связей ни
с кем из них. Однако, именно эти товарищи предоставили мне шанс принять участие в вооружённом
конфликте за пределами Испании, который стал моей «истинной собственной войной» 1.
После нескольких месяцев, проведённых на линии огня, я прибыл обратно в Пиренеи, где
окончательно решил, что пришло время возвращаться домой. Всё это время, проведённое вдали от
родины, позволило мне полностью осознать, что объединение «Политического Движения Новый
Порядок» и «Национального Авангарда», являлось страшной ошибкой. Это был мёртворождённый
союз, который неминуемо потерпит поражение. Что в будущем и случилось.
В Мадриде я раздобыл оружие, похищенное ранее из местного арсенала товарищами из испанской
«Новой Силы», и, прыгнув на поезд, помчался во Францию. Сразу же пройдя в спальный вагон, с
помощью отвёртки, я свинтил в своём купе решётку и засунул в вентиляционную трубу всё
имевшееся оружие: пистолеты и автомат Ingram. Если бы вдруг случился обыск, думаю, мой тайник
был бы обнаружен тут же, и пришёл конец всем революционным мечтам – я был бы арестован и
осужден в чужой стране. Но удача в этот раз была на моей стороне.
Прибыв во Францию, я тут же пересел на другой поезд, направлявшийся в Ниццу. Отсюда я позвонил
Грациани, который проживал на Корсике, в доме Пеппе Пульезе, скрываясь от итальянского
правосудия, вынесшего ему приговор в «воссоздании фашистской партии» ещё в 1973 году. Я
сообщил Пеппе, что, прежде чем поехать на Корсику, я намерен провести несколько дней в Ницце.
Этому было две причины. Во-первых, я хотел запутать возможных преследователей. А во-вторых, в
Ниццу с концертом прибыли «Rolling Stones». Выпал идеальный шанс отдохнуть и снять напряжение,
накопленное за последние месяцы. И потом, как можно было пропустить выступление Мика Джаггера.
В 1976 году «Rolling Stones» для моего поколения были уже живой легендой.
Итак, посетив концерт в Ницце, я направил стопы на Корсику. Здесь меня ждал Клемент Грациани и
Пеппе Пульезе, исполнявший роль секретаря и помощника лидера MPON. Грациани поначалу был
строг со мной: он потребовал объяснений, на основании чего я стал вдруг прислужником Стефано
делле Кьяйе. Я развеял все его подозрения, сообщив, что теперь я, так же как и он, считаю
объединение «Политического Движения Новый Порядок» со столь гнилой структурой, коей являлся
«Национальный Авангард», политической и стратегической ошибкой. В ходе наших долгих бесед, я
сообщил Грациани своё мнение: MPON должен быть преобразован во что-то другое, организация
должна отвечать требованиям нового времени и принять вызов, брошенный режимом, став
подлинной вооружённой структурой, сражающейся партией. Я попытался объяснить Клементу, что
нынешние времена абсолютно не схожи с теми, когда он стоял во главе легального движения.
Клемент Грациани
Я не просил никаких разрешений у Грациани, да он, собственно, и не мог дать их мне. К тому моменту
Клемент был лишь «легендарным экс-лидером» MPON, под его контролем не было ни одного
человека. Он остался за бортом политической жизни. В то время как я возвращался домой, и честно
ему признался, что главной моей целью является вооружённая борьба. Я хотел разломать весь этот
дешёвый театр неофашизма, начать подлинную революционную войну против Системы. Время
ожиданий закончилось. Грациани меня понял, он остался в стороне от «моего» «Политического
Движения Новый Порядок». Именно поэтому, когда на процессе, посвящённом убийству Оккорсио,
судья спросил меня, какая разница была междуMPON Грациани и MPON Конкутелли, я ответил:
«Такая же, как и между конструктивной критикой и револьвером».
В те дни, - и я отдавал себе в этом отчёт, - я единолично перерезал «пуповину»,
связывавшую MPON с прошлым. Я возглавил эволюционный логический процесс, по которому шла
организация. Смена «курса» с сугубо законного на откровенно преступный, была продиктована
временем, политикой тех ужасных лет. Я был одной из переменных величин итальянского
неофашизма, сменившей Клемента Грациани. Сам Грациани это понимал. Для меня было важно
чувствовать себя наследником неофашистского прагматизма, а не странным мутантом-выкидышем,
появившимся вразрез логической линии эволюции, тупо копировавшим методологию «Красных
Бригад». Когда я уезжал с Корсики, я понимал, что сжёг все корабли за спиной. Ещё один
руководитель движения за рубежом поддержал мой выбор и мои тезисы. Я опять дрожал от
возбуждения, опять я осознавал, что ошибка в движении всегда лучше неподвижной похоронной
правды, неизменно ведущей к поражению.
Итак, выбор был окончательно сделан. И чтобы победить, необходимо было атаковать, атаковать и
атаковать. Я ощущал себя солдатом, ехавшим на фронт. Я не был наёмником, или ландскнехтом. Я
являлся добровольцем, который со всей искренностью сделал тяжёлый и глупый выбор.
1 Здесь Конкутелли имеет в виду гражданскую войну в Анголе, которая разразилась в 1975 году,
после обретения независимости этой страной. Конкутелли принял участие в конфликте, сражаясь на
стороне «Унитас» – одной из воюющих сторон, претендовавших на взятие власти в государстве, за
спиной которой стояли Соединённые Штаты Америки.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ВООРУЖЁННАЯ БОРЬБА
19. В Риме
Когда весной 1976 года я вернулся из Корсики в Италию, я находился уже в федеральном розыске, со
всеми вытекающими отсюда последствиями. Прежде всего, я испытывал личные и практические
трудности. Первой проблемой был поиск жилья. Жилья, где бы я мог остановиться и более-менее
спокойно жить. После неудачных поисков, мне таки удалось отыскать старую госпожу, владевшую
домом в Санта Мария Маджоре: она вполне могла сойти за мою мать. И потом, у неё действительно
был сын, который, однако, жил в Германии. Таким образом, на некоторое время я стал любящим
сыном, вернувшимся в родной дом с чужбины. Безукоризненное прикрытие: у меня была и крыша над
головой, и семья. Полиция между тем усилила поиски: начались допросы моих старых друзей, обыски
и проверки в домах, где я раньше частенько появлялся. Карабинеры искали меня, уже подозревая в
криминале. Ситуацию не улучшало и вступление в силу первых специальных законов по борьбе с
терроризмом: стало практически невозможным оформить любой фальшивый документ, тяжело стало
снять квартиру даже по настоящему паспорту.
Жизнь подпольщика на военной территории, коей являлся город, была полна трудностей и лишений.
Для того, чтобы выжить и сохранить свободу, необходима была предусмотрительность и
внимательность к мелочам. Поэтому я стал ещё более точным и педантичным. До тошноты. Более
того – я практически насильно учил своих товарищей необходимому поведению. Каждый день я
втолковывал, что нельзя носить с собой никаких документов, нельзя надевать одежду ярких цветов,
нельзя носить одежду с крупными надписями…Короче говоря, ни в коем случае нельзя было
допустить, чтобы тебя каким-то образом индивидуализировали в толпе. Самой лучшей одеждой я
считал голубые джинсы (но без всяких ультрамодных тенденций, обычные штаны), рубашки, куртки.
Серые вещи, без марок и крикливых этикеток. Я даже запретил использовать модные в то время
зажигалки, дабы, в случае чего, полиция не проследила магазин, где они были приобретены и не
установила покупателя. Кроме того, меня тревожили сигареты. «Gauloises», партизанские сигареты,
как мы их называли. Те, которые не угасали никогда. Налаживал ли товарищ ротатор для печати
листовок, или чистил ли он пистолет, сигарета всегда дымила в его зубах. Я советовал товарищам
выбрасывать десятки пустых пачек не в помойку у дома, в нескольких метрах от нашей «берлоги», а в
других районах. Лучше всего было бы рассеивать их по всему Риму.
Передвигался я на старом, потрёпанном, но вполне функциональном автомобиле. Таком, который
имели обычно главы больших семейств или сдавали в прокат иностранным туристам. Такими
машинами Рим был полон. Номера, естественно, были фальшивые.
Помню, как-то на одном дорожно-пропускном пункте полиция остановила нашу машину. Подошёл
карабинер и попросил документы на транспортное средство. Повернувшись, я обратился к сидящему
близ меня товарищу по-французски, после чего, выслушав «перевод» (обычная тарабарщина –
товарищ не владел французским совершенно), засыпал стража правопорядка всевозможными
фальшивыми документами на автомобиль. Ошарашенный карабинер даже не стал требовать у меня
паспорт. Он не знал, что этот солидный господин-«француз» является врагом Государства. Более
того: генералом вражеских сил.
Весной, летом и осенью я выходил обычно по ночам, зимой же напротив – я находился дома всю
вторую половину дня. Я не мог ни развлечься, ни посетить бар, как все нормальные люди. Я должен
был вести жизнь затворника, анонимного, рутинного, умеренного.
Но подобное существование позволило нам не только исполнять кое-какие вооружённые акции, но и
избегать арестов, которые на первом этапе деятельности могли сыграть катастрофическую роль для
организации. Никогда не ужинать в одном и том же месте, никогда не пить утренний кофе в одном и
том же месте, никогда не брать такси. Все эти люди, - бармены, шофёры, трактирщики, - живут и
существуют только благодаря государственной лицензии. Достаточно было бы припугнуть такого
служащего отзывом лицензии, как он вспомнит облик и имя любого клиента. Вот почему я никогда не
посещал общественных мест, и если имел возможность выбора места для встречи с каким-нибудь
товарищем, выбирал всегда безлюдные территории. Ну и, кроме того, всякие банкеты, пьянки,
предметы моды, совершенно не соответствовали главной нашей цели – организации вооружённой
борьбы.
Когда я сменил «берлогу» и переместился на квартиру в народном квартале Примавалле,
возвращаясь домой, я использовал такие меры предосторожности, какие бы сегодня у любого
вызвали улыбку. Тем не менее, несмотря на всю их нелепость, эти меры могли спасти мне жизнь. Я,
например, избегал садиться в лифт, а если и садился, всегда останавливал его этажом ниже своей
лестничной клетки. Ибо, я не хотел шуметь, предупреждая возможную полицейскую засаду о своём
приходе. Я никогда не открывал дверь правой рукой: она всегда должна была оставаться свободной,
дабы успеть схватить пистолет. И так далее.
20. День, когда была спасена жизнь Джорджио Альмиранте
Джорджио Альмиранте – это человек, которого я считал самой большой бедой итальянского
неофашизма, шлюхой, «противником», которого необходимо было атаковать. Позднее этот человек
отличился тем, что потребовал меня и Марио Тути1приговорить к смертной казни. То, что он умер в
своей постели – исключительная удача. И за это он, или его наследники, должны быть благодарны
мне. Потому что однажды утром в 1976 году его смерть была близка. Очень близка. Она почти
коснулась его. Он не узнал об этом, и теперь никогда уже не узнает.
Когда я уже находился в подполье, и был одним из самых разыскиваемых преступников Италии, я
ехал на автомобиле по Виа Национале в сторону площади Венеция. На пересечении с Виа Серпенти
автомобиль остановился на светофоре. Здесь же притормозил малолитражный автомобиль, на борту
которого находилось несколько человек, среди которых был и секретарь Итальянского Социального
Движения. Как всегда, я и мой товарищ были вооружены. Мой друг толкнул меня в бок локтём и
проговорил: «Посмотри-ка, кто там. Взгляни быстрее!». Его прямо трясло от радости. Я
повернулся, и увидел сидящего в автомобиле Альмиранте. «Давай убьем этого ублюдка, который
всех нас продал! Я сам его сейчас застрелю!» - товарищ начал открывать дверь и попытался взять с
заднего сиденья автомат. Было бы достаточно одной очереди. Раз и всё. Но я строго взглянул на
своего друга: «Мы его убьем. А что потом? Чем всё закончится? Мы сделаем его героем:
мучеником. Пусть идёт ко всем чертям. Этот человек не стоит даже пули. В таких делах, ты
знаешь, решения принимаю я. И мы не будем стрелять в него».
Товарищ пожал плечами и успокоился. Включился зелёный свет, и машина с Альмиранте на борту
сорвалась с места. Человек, который втянул неофашизм в «правое» болото, который неоднократно
предавал идею, который долгие годы служил интересам правительства демохристиан, сохранил свою
жизнь.
Примерно такой же случай произошёл чуть позже. Однажды вечером я вместе с молодым товарищем
возвращался в свою «берлогу». Внезапно, товарищ остановился и указал пальцем на молодого парня
в куртке - «аляске», активиста «Рабочей Автономии» или просто молодого коммуниста, который клеил
листовки на стене. «Давай преподадим урок этому красному» - предложил мой приятель. Я молча
дёрнул его за куртку, и мы пошли дальше. Я никогда не стрелял в коммунистов. Я дрался с ними – да.
Дрался по-честному, без ножей и прочего «железа». Но никогда я не имел намерения убивать
«красных». Антикоммунизм, подогревавший молодёжную ярость, я находил нелепым и смешным:
уловкой, используемой буржуазией для того, чтобы запутать людей, удалить от них истинные цели.
Ещё один подобный инцидент всплывает у меня в памяти, но уже с участием полицейских. Это
случилось в Риме. Однажды, когда на мотоцикле я ехал по набережной Тибра в сторону больницы
Святого Духа, я заметил, что впереди расположился дорожно-пропускной пункт, а рядом с ним две
или три полицейские машины. Один из карабинеров с помощью мегафона потребовал остановиться.
Я замедлил ход. Параллельно с этим, я попросил товарища, сидевшего за мной, достать оружие из
сумки. На двоих у нас было три пистолета и несколько ручных гранат. Не слезая с мотоцикла, я
схватил гранату и запустил её в сторону дорожно-пропускного пункта, неистово крикнув:
«Итальянская Социальная Республика!». Дабы не вызывать лишних жертв, я специально не делал
сильный размах, поэтому граната взорвалась в тридцати или сорока метрах от карабинеров. Но и
этого было достаточно. Сотрудники правопорядка моментально заскочили в свои машины, и на
безумной скорости унеслись вдаль. На следующий день этот эпизод был широко освещён прессой.
1 Марио Тути – тосканец, геодезист, бывший муниципальный служащий в Эмполи. В 1975 году убил
двух карабинеров, совершавших обыск в его квартире. В 1981 вместе с Конкутелли в тюрьме он убил
Эрманно Буцци. Осужден на три пожизненных тюремных заключения. Как и Конкутелли, является
одним из немногих протагонистов «свинцовых лет» до сих пор томящихся в тюрьме.
21. Мой «Новый Порядок»
Жёсткие меры предосторожности служили не только для того, чтобы избежать арестов и задержаний.
Это так же были необходимые инструменты организации и борьбы.
Когда я вернулся в Италию весной 1976 года, я должен был понять, на каких людей мне
рассчитывать, какие средства использовать и в каком формате действовать. Старая структура
«Политического Движения Новый Порядок» больше не существовала: судебные процессы и декреты
о роспуске привели к полной дезорганизации бывших активистов. Изменилось всё. Некоторые лихие
товарищи, которых я раньше знал, обзавелись семьями и вели вполне «буржуазную» жизнь,
удалившись не только от MPON, но и вообще от неофашистского движения. Других я просто потерял
из виду, не знал, где они и что с ними. Так было, например, на юге.
Множество было таких, которые всё время болтали о вооружённой борьбе, но принимать участия в
этой борьбе не желали. Таким образом, чтобы организовать хоть какую-нибудь путную структуру,
нужно было приложить немало усилий. Очень трудно было найти людей, готовых сделать шаг в
направлении неизвестности. Нас было очень мало: хорошо подготовленных и очень, очень злых.
Исторический компромисс, политическое сближение демохристиан и Коммунистической Партии,
способствовал нашей ярости. Мы думали, что MPON был одним из тех движений, которые были
принесены в жертву во имя торжества фиктивной демократии, торжества плутократов, которые
устранили на своём пути всех политических соперников. Наше движение было ликвидировано, в то
время как MSI, полностью погрузившееся в пучину центризма, действовало вполне свободно.
Людей для вооружённой структуры я выбирал лично: они должны были быть надёжными, готовыми
идти на смерть без колебаний, способными на поступок и готовыми к вооружённой борьбе. И, самое
главное, они должны были быть политически подготовленными, потому что только так мы могли бы
привлекать в наше движение новых «солдат». Я нашёл несколько таких товарищей, выживших в
водовороте репрессий: людей, которых я знал лично и был в них уверен. Входя в нашу среду,
человек принимал два главных правила: дисциплина и порядок. Никакого индивидуализма. Никто не
мог позволить себе роскошь пустых теоретических размышлений. Ошибки могли дорого стоить нам.
Тайная вооружённая организация, такая как наша, не могла использовать методы, принятые в
регулярной армии. У нас не было карательной власти как в «Красных Бригадах», как не было и
наказаний. Не было ни письменных предупреждений, ни карцера, ни временной приостановки
членства. Единственным наказанием, принятым в нашей организации, являлись устные упрёки. В
наиболее тяжёлых случаях, таких как предательство и дезертирство, наказание могло быть только
одно: смерть.
Первой целью, для того, чтобы привлечь людей и заработать поддержку различных социальных
групп, должна была стать пропаганда, которая бы показала народу, что мы «личности» с чёткой
политической целью, а не банда бешеных вооружённых демонстрантов. Пропаганда не на бумажных
страницах, а пропаганда делом. Это был первый шаг революционной войны: вооружённая
пропаганда. Фаза, в которой огромную роль играли средства массовой информации,
распространявшие информацию о наших агитационных действиях. И если после какой-нибудь из
наших акций мы слышали по телевизору об «ужасе и возмущении демократических сил и
синдикатов», значит, мы попали точно в цель. Но когда газета готова была опубликовать заявление
или коммюнике «Политического Движения Новый Порядок»? Только когда были трупы. Вот почему
«вооружённая пропаганда» практически всегда связана с ужасными преступлениями. Газеты
посвящали свои передовицы таким организациям как наша, только когда совершалось очередное
громкое убийство. По этой причине все «стратегические резолюции», - что наши, что наших красных
коллег, - как правило, выпускались после покушений.
Но неготовность к такого рода покушениям, заставила нас долго топтаться на этом первом этапе
борьбы.
Подпольные вооружённые итальянские организации, к счастью, никогда не выходили за пределы
этой стадии. Ни мы, ни «Красные Бригады» так и не перешли к другим фазам революционной войны,
наиболее ужасным и кровавым фазам. Все акции таких групп совершались лишь для того, чтобы
напомнить стране о своём существовании. Вся наша стратегия, - политический проект захвата власти
и создания новой политической нации, - являлись весьма иллюзорными вещами, на фоне которых мы
осуществляли только агитацию. Не более того. Ни на шаг мы не продвинулись к осуществлению этого
проекта.
Я взял на себя ответственность по формированию структуры MPON. Сам себя я назначил военным
руководителем («команданте»). Кроме того, был назначен и политический руководитель
(«политкомиссар»). Иначе и быть не могло: организация была одновременно и военной, и
политической. В задачи «политкомиссара» входила организация политического образования и
пропаганды. Оперативный руководитель занимался всем тем, что называют логистикой: поиском
«оперативных баз» и оружия, распределением материалов и финансовых средств между ячейками и
т.д. Эти трое являлись высшим командным составом организации. Которую я выстроил практически с
нуля. Выстроил идеально, я говорю это без ложной скромности. Я был и мозгом и рукой
«Политического Движения Новый Порядок». Генералом и солдатом.
Я предпочёл бы в тот момент продолжать действовать спокойно, без спешки, постепенно налаживая
военную и логистическую работу. Сперва накапливать финансовые средства, например,
необходимые нам для функционирования, для организации структур на периферии. Но время
диктовало свои законы. Настал час первой акции вооружённой пропаганды MPON, час смертельного
удара по врагу. Для меня врага олицетворял собой судья Витторио Оккорсио.
22. Почему Оккорсио
Я всегда брал и беру на себя всю полноту политической, материальной и моральной
ответственности за убийство Витторио Оккорсио. Я это говорю прямо и твёрдо, дабы прекратить все
инсинуации сторонников «теории заговора». Я был единственным автором этой акции. В то же время,
я был и организатором, и физическим исполнителем убийства. Я говорю это в лицо тем, кто
утверждает, что за моей спиной тем июльским утром 1976 года стояли масоны, спецслужбы и прочие
интриганы. Например, утверждается, что в Ницце незадолго до акции прошло крупное собрание
неофашистской «верхушки», которая утвердила смертный приговор, вынесенный Оккорсио. Ложь.
Байка. Необходимая, чтобы оправдать шквал повальных репрессий, последовавших за смертью
судьи, когда за решётку были брошены десятки товарищей, обвинённые в причастности к этому
преступлению, хотя на самом деле, никакого отношения они к нему не имели.
Были ещё такие, которые, повинуясь собственному тщеславию, с гордо поднятой головой
утверждали, что принимали участие в организации той операции. Эти идиоты очень гордились собой.
Гордились чем? Тем, что убили человека? Я не понимал таких товарищей тогда, не понимаю их и
сегодня, когда прошло уже более 30 лет.
Нанести удар по Оккорсио для нас значило нанести удар по Христианской Демократии. Мы считали
римского судью одним из винтиков механизма, который был запущен для того, чтобы уничтожить нас,
чтобы отрезать нас от политической жизни Италии. Согласно нашим взглядам, Витторио Оккорсио
был поверенным лицом Христианско-Демократической Партии, которая, из своего штаба на площади
Иисуса, послала его уничтожить нас. Оккорсио для нас был ключевым персонажем отвратительной
стратегии, вектором силы «режима». Римская магистратура, основной наш враг, была полностью
выстроена этим человеком. Он был председателем многих процессов, на которых были осуждены
неофашисты. Одним из главных таких процессов являлся суд над «Политическим Движением Новый
Порядок» в 1973 году.
Ординовисти на скамье подсудимых. 1973
Однако, не месть двигала мною. Ненависть была свойственная молодым ребятам-ординовисти,
которые писали на стенах лозунги, вроде «Умри, Оккорсио!» или «Оккорсио палач!», и которые,
возможно, считали убийство судьи «благородным» актом мести. Я, напротив, всегда смотрел на
месть как на глупое чувство, подходящее лишь для того, чтобы затуманить разум, для того, чтобы
спутать самые блестящие мысли. Чтобы манипулировать людьми, перенося их ярость на совершенно
ложные цели. Месть была чужда для меня: это относится и к делу Оккорсио.
Убийство судьи – ужасная вещь, я об этом говорю как исполнитель преступления. Но в контексте тех
ужасных лет, это была типичная акция вооружённой пропаганды. Не более, и не менее. С помощью
газетных и телевизионных репортажей с места событий, мы хотели сообщить всей стране, что мы в
состоянии наносить удары по «врагу», поднять противостояние с Системой на новый уровень, грозить
противнику новыми ударами.
Акция так же была необходима, чтобы преподать урок тем товарищам, - таких в нашей организации
было множество, - которые ещё не понимали всю серьёзность ситуации и позволяли себе даже
шутить. Они представляли себе вооружённую борьбу как бессмысленное выкрикивание угроз,
хвастливое поведение и ношение пистолета за пазухой, который при любом удобном случае
демонстрировался окружающим. Убийство Оккорсио служило для того, чтобы показать этим людям,
что время болтовни без последствий прошло. Конец «разговорного» насилия и начало практического
насилия. Своеобразный водораздел. Окончательно сгоревшие мосты, перекрывавшие любые пути
назад. Качественный скачок вперёд, заставивший бОльшую часть наших товарищей принять новые
правила игры и заняться настоящим делом. Это был первый акт подлинной неофашистской
вооружённой борьбы.
Уже когда я возвращался в Италию, я знал, что первой целью вооружённой структуры, которую я
выстрою, будет Витторио Оккорсио. Всю весну 1976 года я посвятил организации этой операции,
несмотря на все попытки остановить меня со стороны старой структуры «Политического Движения
Новый Порядок». Так же является правдой и то, что некоторые из товарищей в дни,
предшествовавшие непосредственному исполнению убийства, пытались отговорить меня, приводя
какие-то смешные и нелепые доводы. Так один из тех, кто считался региональным
руководителем MPON, пришёл в мою «берлогу» в то время, когда я готовил оружие для операции. Он
попросил меня отложить дело: не действовать в уже заранее намеченный день. «Не бойся. Полиция
не узнает о твоих связях со мной, и не будет тебя искать» - холодно ответил я. Лицо этого
человека стало тёмно-лиловым: я попал в самую точку. Он боялся быть вовлечённым каким-либо
образом в это дело. Я схватил его и выкинул за дверь. Вот такими были мои товарищи, поклявшиеся
в верности и болтавшие о вооружённой борьбе против системы на каждом углу. Такими были мои
боевые товарищи.
23. Акция
Операцию готовил я сам, от начала до конца, с крайней тщательностью и щепетильностью. Не могло
быть иначе: я был военным руководителем «Политического Движения Новый Порядок», и не мог
посылать вперёд своих товарищей, возможно, на верную смерть. Я не мог стоять в стороне и
смотреть, как молодые парни рискуют своими жизнями, или, по крайней мере, долгими годами
свободы. Я был их руководителем, только я представлял, куда нужно было двигаться, и моей прямой
обязанностью было всегда идти впереди.
Когда всё было готово и я понял, что настал час действовать, передо мной встала задача выбора
помощника, который будет сопровождать меня в этом опасном путешествии. Я лично избрал
товарища, которого считал наиболее надёжным – Джанфранко Ферро1. Всех других, высказавших в
последнюю минуту желание участвовать в акции, я забраковал: ненадёжные ординовисти, их
стихийное желание было обусловлено тщеславием и обычным поведением хвастуна. Имелся даже
один странный господин, который был представлен мне третьими лицами как хороший снайпер,
способный возглавить операцию и лично стрелять в Оккорсио. На это предложение я ответил
категорическим отказом. Я лично должен был возглавить операцию и лично исполнить акцию.
Помимо всего прочего, у меня были и другие веские доводы: в отличие от остальных, я
действительно был неофашистским фанатиком, и был реально готов к смерти. Нерушимая слепая
вера вела меня вперед.
Группа огня, несмотря на весь тот бред, высказанный по телевидению «криминальными экспертами»
(которые утверждали, что нас было четверо или пятеро, а то и десять-двенадцать человек, ведущих
огонь со всех четырёх сторон), состояла всего из двух человек – я и Джанфранко. Товарищ, которого
я считал самым надёжным из всех, и в чьи руки я передал собственную жизнь. Мы так же собирались
продемонстрировать необходимость военной и политической подготовки. Два человека, которые
знали, что надо делать и умели это делать, действовали намного успешней, нежели «команда» из
дюжины боевиков. Команда, которую было трудно координировать, обладавшая низкой
мобильностью. Два человека могут устроить засаду практически в любом месте, не будучи
замеченными. Это было очевидным даже для невежды, ничего не понимающего в вооружённой
борьбе. Именно поэтому наша команда огня состояла из двух человек, способных легко и быстро
ретироваться с «театра военных действий» и раствориться в недрах Рима.
Сначала я доверил своим товарищам исследование зоны будущих действий с целью обнаружение
наиболее лучших путей отступления. Как обычно, никто ничего не сделал. Они отказывались,
медлили или откровенно трусили. Поэтому мы сами с Джанфранко вынуждены были изучать
территорию. Вдвоём мы отправились в «африканскую» часть Рима, чтобы составить представление о
маршруте судьи. Чуть ли не каждый день мы занимались скрытым наблюдением, изучая время,
скорость и пути автомобиля Оккорсио. Неожиданно мы обнаружили, что судья ездил с полицейским
сопровождением. Это была первая проблема: ведь мы рассчитывали, что заместитель прокурора
Италии ездит один. Нам нужно было действовать, когда Оккорсио будет в одиночестве. Не из страха
или из-за трусости, а для того, чтобы избежать ненужных жертв. Чтобы избежать массового убийства,
вроде того, что совершили «бригадисти» в ходе захвата Альдо Моро.
Да, тут ещё надо упомянуть о таинственном «шпионе», который выдал мне информацию о том, когда
Оккорсио поедет без сопровождения. О нём вот уже 30 лет частенько пишут журналисты, охочие до
сенсаций, строя всевозможные «заговорщицкие» предположения о его личности. Дурацкие
предположения. Ведь достаточно было иметь кого-нибудь, кто работал внутри Дворца Правосудия.
Человек не обязательно должен был быть президентом секции, магистратом или высоким
бюрократом Министерства. Достаточно было того, что он просто имел доступ в Прокуратуру. Ибо мы
не хотели совершать ту же ошибку, какую в будущем совершат «Красные Бригады», бессмысленно
уничтожившие во время захвата «врага народа» пятерых ни в чём не повинных выходцев из того
самого «народа». Для нас возможность расстрела полицейского кортежа была абсолютно
неприемлемой. В нашу задачу входило проведение чёткой военно-политической операции, по
возможности – более «гуманной», если это слово вообще может подходить к акту убийства.
Выбор оружия, которое планировалось использовать в ходе покушения, пал на автомат. Прежде
всего, потому, что это было надёжное оружие. Во-вторых: использование автомата придавало акции
более «военный» характер, и, следовательно – всё это должно было оказать большее воздействие
на коллективное воображение. Стрельба из пистолета с заднего сиденья мотоцикла уравняла бы нас,
в общественном представлении, с кровожадной мафией: подобного рода подход являлся
«классическим» методом сицилийских бандитов. Место предстоящего нападения было выбрано
исходя из многих требований. Это был перекрёсток улиц Джуба и Могадишо (на ней как раз и жил
Оккорсио): место, где как раз начинался подъём улицы, что позволило бы мне вести огонь, не
волнуясь о широком разбросе пуль в жилой зоне, что было бы весьма опасно для простых граждан.
Пули, пролетевшие мимо цели, должны были уйти в асфальт насыпи. Кроме того, здесь был знак
остановки, который заставил Оккорсио снизить скорость автомобиля. Он должен был быть
расстрелян в момент поворота на улицу Джуба, когда машина максимально близко подходила к
тротуару. Это было лучшее мгновение, поскольку я мог ясно видеть судью и уверенно
идентифицировать его, что позволило мне вести огонь в полном спокойствии. Ничто в этой операции
не могло, и не должно было опираться на «волю случая». Всё было чётко распланировано. Самые
сложные части операции, такие как «отход» и выбор стрелковой позиции, были обдуманы заранее.
Никаких ошибок быть не должно. И даже возможная траектория рикошетов была рассчитана с
точностью – дабы пули, как я уже заметил, не летели в сторону жилых зданий.
В установленный день, 10 июля 1976 года, мы были готовы. Мы прибыли в зону действия и
припарковали наш автомобиль, «Фиат» 124, на встречной полосе. Таким образом, движение по левой
полосе было блокировано, что давало нам лишний простор для стрельбы. Около половины девятого
утра я заметил приближавшуюся машину Оккорсио. В этот момент Джанфранко Ферро завёл
автомобиль, а я, бегом приблизившись к судейской машине, выпустил в неё очередь. Ревущий
глушитель нашего «Фиата» не смог полностью заглушить звуки выстрелов, но ограничил шум от них
радиусом в пятьдесят метров. Это нам и было нужно, ибо далее в этом районе проживало множество
государственных служащих и полицейских. Осуществив убийство, я оставил листовки2 в салоне
машины, близ трупа.
Вся операция длилась каких-то несколько секунд, после чего, собрав с земли несколько стрелянных
гильз, мы оставили место действия. Покинув «африканский» район, мы направились в сторону зоны
Триест-Саларио: там, возле площади Истрия, мы бросили автомобиль, очищенный от любых следов.
Дойдя пешком до площади Сабаццио, мы пересели на мотоцикл и доехали до Виа Национале, где я
передал третьему товарищу пластиковую папку, содержавшую две гильзы и несколько листовок,
идентичных тем, что мы бросили на месте преступления. Товарищ оставил этот «подарок» в
телефонной будке, предварительно уведомив об этом редакцию газеты «Il Messaggero».
После, во второй половине дня, вдруг начали появляться товарищи, которых я не видел уже
несколько недель. Я помню, как на следующее утро я встретился чисто случайно с одним парнем,
входившим в нашу организацию, в неприметном баре в Борго, в двух шагах от Ватикана. «Как ты?» взволнованно спросил он. «Отлично, отлично» - ответил я, глядя на него исподлобья. Он был жутко
напуган, как и многие другие, вроде него. Они испугались судебных последствий моей акции и долгих
лет тюрьмы, которые теперь грозили всем нам.
В следующие недели во всех газетах, а так же на телевидении начали появляться фотороботы
возможного убийцы Оккорсио. Некоторые были очень похожи на мои старые фотографии, когда я
ещё носил бороду. Но в тот период я был гладко выбрит. Теперь я был в списке самых опасных
террористов Италии. Человеком, которого нужно остановить любыми способами.
1 Джанфранко Ферро был арестован в октябре 1976 и приговорён к тюремному заключению сроком в
двадцать четыре года за соучастие в убийстве Оккорсио. Умер в 1989 году от неизлечимой болезни.
2 Листовка, оставленная на месте преступления, гласила: «Буржуазное правосудие умирает,
революционное правосудие обретает жизнь. Специальный суд MPONпризнал Витторио Оккорсио
виновным в том, что он, являясь оппортунистическим карьеристом, всеми силами способствовал
преследованию демократической диктатурой активистов «Нового Порядка» и идей, которых они
придерживались. Витторио Оккорсио возглавлял два судебных процесса против MPON. По
результатам первого, благодаря соучастию марксистских судей Батальини и Коиро, а так же
демохристианина Тавиани, «Политическое Движение» было распущено и к десяткам годам тюрьмы
приговорены его руководители. По результатам второго процесса, многочисленные
активисты MPON подверглись судебным преследованиям и были заключены в тюрьмы, представ в
цепях перед судом буржуазной системы. Инквизиторское поведение раба системы Оккорсио нельзя
ничем оправдать: упорство и жестокость, проявленная им в ходе гонений на ординовисти, низвела
его до уровня палача. Но палачи тоже умирают! Приговор, вынесенный судом MPON Оккорсио –
смерть. Приведён в исполнение специальным оперативным ядром. Вперёд, к Новому Порядку!»
24. После Оккорсио
После того, как были сожжены абсолютно все мосты назад, я принял решение приостановить
деятельность организации, дабы оценить эффект, произведённый покушением. Не имея больше
никаких связей с легальностью, мы шли вперёд на ощупь и были как тот ученик колдуна, чьим
основным правилом было «сделать, а потом посмотреть, что произойдёт». Это было естественно для
нас – хорошенько подумать, что делать дальше и куда двигаться. Мы должны были продолжать
борьбу. В этом нам очень помогли неповоротливость противника, неподготовленность к такого рода
вещам полиции, которая казалась дезорганизованной, и которая не знала даже, в какой стороне нас
искать. Силы правопорядка, долгое время твердившие о «чёрной угрозе», убеждавшие общество в
существовании международного центра неофашистского саботажа, абсолютно не были готовы к
борьбе с новым доморощенным «врагом», который встал на один уровень с «Красными Бригадами»,
который продемонстрировал возможность осуществления не менее серьёзных акций, нежели те, что
проводили «бригадисти». Власть недооценила нас. Власть находилась в затруднении, и мы должны
были воспользоваться этим недоумением.
Мы должны были положить конец болтовне после того, как перешли черту, отделявшую нас от
прошлого и нарушили все имевшиеся табу. В том числе – и самое главное табу: табу на убийство. Мы
уже не могли попасть в ловушку, расставленную режимом и заблудиться в трёх соснах. Те, кто был со
мной рядом, больше не могли наслаждаться удобной жизнью и «воевать» с режимом с помощью слов
и уличных манифестаций. Ни о каком «демократическом» процессе уже не могло идти и речи – мы
сами себя исключили из этого процесса. Хотя, некоторые товарищи всё ещё продолжали оставаться
членами Итальянского Социального Движения: то ли по привычке, то ли из-за глупости. Но, в любом
случае, это членство уже ничего не значило. В те дни за них говорили пистолеты. Мы считали, что
идём намного впереди MSI, которое медленно, но верно, отступало всё больше назад. Мы хотели так
же быть частью «физического», а не только концептуального революционного движения: мы хотели
конкурировать с «Красными Бригадами» и всеми теми силами, которые, согласно нашему взгляду, так
же как и мы наносят удары по режиму. Всё необходимое для такой конкуренции у нас уже было.
Сделанный мною анализ вырабатывал новую стратегию и приспосабливал к ней различные тактики,
необходимые для движения вперёд. Я выбирал цели осторожно: они должны были быть на виду у
общества для того, чтобы удары по ним соответствовали нашей стратегии вооружённой пропаганды.
Организация вооружённой пропаганды на более широком уровне – вот что являлось нашей
первейшей целью. Партизанская война являлась следующим предполагаемым шагом. Это уже была
утопия. С высоты прожитых лет, я могу сказать, что это была чистой воды утопия. К счастью. Для
страны и для итальянцев.
25. Ограбление Министерства Труда
Ограбление офиса Министерства Труда и Социального Обеспечения было типичной акцией
самофинансирования. Нанесение экономического удара по режиму являлось лишь второстепенной
целью. Прежде всего, нам нужны были деньги на продолжение вооружённой борьбы: для покупки
оружия, аренды домов и квартир, для логистики. Для совершения этой акции, я выбрал себе в
помощники своих старых товарищей с юга, избегая самой возможности обращения к римским
боевикам, привыкшим к сплетням и пустой болтовне.
Днём для нанесения «удара» было избрано 26 июля 1976 года. Две предыдущие недели я полностью
потратил на подготовку к налёту. Я лично посетил территорию, на которой располагался офис
Министерства Труда, для того, чтобы понять, как организовать акцию. Здание Министерства являлось
квадратным дворцом с большим внутренним двориком. Деньги сюда заносили обычно через боковой
вход, расположенный на улице 20 сентября. Проникнув в здание, под видом служащего, я нёс в
материально-технический отдел целую кипу бумаг: их я несколько дней собирал в мусорных
корзинах, расположенных вблизи офиса. Здесь были и какие-то свидетельства, старые счетафактуры и тому подобная бюрократическая документация. И вот, представившись швейцару
сотрудником несуществующей фирмы, я попросил его показать мне дорогу в отдел материальнотехнического снабжения. Он указал мне путь. Я шёл, мысленно считая шаги и запоминая все
препятствия, с которыми мы могли бы столкнуться. Я рассчитал, сколько у нас было времени в
запасе, чтобы войти, взять деньги и выйти. Я запоминал, сколько внутри охраны, когда она
сменяется, далеко ли находятся полицейские участки, когда мимо проезжают патрульные машины, и,
прежде всего, где хранились банкноты. Вечером перед ограблением, мы припарковали недалеко от
офиса автомобиль, дабы завтра избежать лишних потерь времени (в те годы Рим был не менее
хаотичным, нежели сегодня, и, добираясь из одного места в другое, можно было потерять кучу
времени). Каждый из нас исполнял отведённую ему роль. План ограбления казался
безукоризненным.
Утром 26 числа мы прибыли к Министерству Труда и зашли в магазинчик для рыбаков,
располагавшийся как раз напротив офиса. Двое других товарищей стояли в нескольких метрах от
главного входа, делая вид, что ждут кого-то. Мы все были одеты в джинсы и синие рубашки. На плече
у меня висела спортивная сумка, из которой торчали пара выступающих удочек и рукоятка пистолета
для подводной охоты. На самом деле, это был автомат с глушителем, весьма схожий с подводным
пистолетом. Мы были похожи на юношей, идущих на море. Через несколько минут из бокового входа
вышли два инкассатора, доставлявшие деньги в Министерство. Вышли без полицейского
сопровождения – вероятно, карабинеры задержались в здании, чтобы попить кофе или с кем-нибудь
поболтать. Это не входило в наши планы. Эта задержка вызвала панику у двух моих товарищей: «Всё
пропало, капо1! Уходим, сделаем всё на следующий месяц». Я рявкнул: «Делаем то, что я говорю,
иначе я прострелю вам ваши головы, сукины дети!»
Операция началась. Парень, который должен был исполнять роль нашего шофёра, по моему знаку
направился к машине, которую мы припарковали здесь прошлым вечером. Я и другой товарищ
направились прямо в здание Министерства, двое тех, что хотели уйти, вошли за нами чуть позже.
Войдя, я схватил швейцара и прорычал: «Сохраняй спокойствие, это ограбление. Веди себя
хорошо, а не то мы тебя убьём». Человек, думавший что это шутка, засмеялся. Он начал
жестикулировать, строить смешные рожи. Возможно, он принял нас за шутников потому, что наш
зелёный автомат с чёрным глушителем, которым мы угрожали, не вписывался в его
кинематографическое представление о вооружённых налётах. Чтобы успокоить этого весельчака,
моему товарищу пришлось слегка ударить его в висок стволом оружия. Швейцар тут же всё понял. Он
был поставлен лицом к стене с заведёнными за голову руками. Всё это время он непрестанно
бормотал, что был парашютистом и даже был взят в плен после сражения под Эль Аламейном. Мы
посочувствовали ему, этому старому солдату Муссолини.
В то время как двое остались контролировать выходы, мы с товарищем проследовали во внутренний
двор. Все вокруг казались спокойными. Никто из служащих не заподозрил в нас грабителей.
Пробежав восемьдесят метров, мы приблизились к дверям офиса, где хранились деньги. Она была
закрыта. Покачав головой, я ударил плечом прямо в центр двери – она слетела с петель. Внутри за
своим столом сидела женщина. Размахивая автоматом, я заорал: «Где деньги?». Синьора
подскочила на своём стуле будто пилот, совершивший катапультирование. Она молча указала на
большой зелёный чемодан. Там было практически полмиллиарда, четыреста шестьдесят миллионов
лир. Огромная сумма. Испуганная синьора, сама не своя, крикнула «Там тоже деньги!» и указала на
большущий мешок, набитый монетами под завязку. «Я оставляю его вам» - вежливо ответил я.
Мешок был просто неподъёмный. Схватив чемодан, мы вышли. Товарищ с чемоданом шёл впереди,
я с автоматом сзади. Служащие встречали нас в холле, заложив руки за головы – они уже поняли, что
к чему. Ограбление заняло у нас двадцать восемь секунд. Ни секундой более.
Уже выходя из здания, я глянул на улицу: там была полиция, пытавшаяся перекрыть все пути
отступления от Министерства. Кто-то из карабинеров приблизился и к самому офису. Я прекрасно
помню одного из них, он стоял совсем близко, держа правую руку на расстегнутой кобуре. Я взял его
на прицел. Полицейский нерешительно смотрел на меня, он не знал что ему делать: открыть кобуру,
чтобы достать пистолет, или же позволить нам пройти. Вероятно, он понимал, что, как только он
сделает попытку извлечь оружие, я застрелю его. Я молился, чтобы этот почтенный синьор,
являвшийся чьим то отцом, не вздумал геройствовать. Слава богу, что он не стал вынимать пистолет.
Когда товарищ с чемоданом денег оказался за моей спиной, я и другие трое, контролировавшие
выход, извлекли шашки со слезоточивым газом, и метнули их на площадь. Таким образом, мы
рассчитывали дезориентировать и рассеять полицейских. Всю площадь заволокло густым туманом.
Мы понеслись к автомобилю, который уже стоял заведённый и готовый к бегству. Мы помчались по
улице 20 сентября. На углу с Виа Ринашенте двое товарищей вышли и пересели на общественный
автобус. Через несколько метров, близ Виа Вольтурно высадился ещё один товарищ. В машине
остался только я и шофёр. Я приказал ему ехать к вокзалу Термини, намереваясь обклеить там
чемодан с деньгами туристическими наклейками и ехать дальше на такси. На нём мы и поехали.
Особо волнительным мне показался момент, когда мы проезжали мимо большой надписи
«Министерство Труда и Социального Обеспечения» - мы возвращались назад по Виа Национале.
Только когда мы пересекли площадь Венеции я успокоился. На проспекте Витторио навстречу
нашему такси проехал полицейский автомобиль с включёнными сиренами, которому мы вынуждены
были уступить дорогу. Переехав Тибр, наша машина направилась в квартал Примавалле, где
располагалась «берлога»: место встречи всех товарищей после налёта. Всё было в порядке, никто не
был арестован. На следующий день газеты вышли с крупным заголовком: «Грандиозное дерзкое
ограбление Министерства Труда».
Через несколько часов после «удара» явились болтуны. За ужином, товарищ, который прибежал
поздравить нас с несколькими своими друзьями, вдруг начал: «Теперь нам следует…». «Что вам
следует?!» - перебил я. Мы не были бандой вульгарных преступников, которые грабят банки для
того, чтобы жить красиво. Чтобы тратить деньги, покупать одежду, машины и женщин. Мы
действовали в соответствии со строгой революционной позицией. Мы забрали немного энергии у
«великана», для того, чтобы придать сил «хоббиту». И этот человек ещё собирался нас учить, как
распорядиться деньгами. Я послал его ко всем чертям. Нам не были нужны учителя. Тип,
возомнивший себя мудрецом, был моментально выведен из рядов организации. Это был первый
реальный конфликт внутри структуры. Его товарищи, которых он набрал из различных римских групп,
наоборот – мало-помалу были кооптированы в структуру. У меня была власть, у меня были идеи, у
меня было оружие, у меня были деньги, и прежде всего, мужество и желание идти вперёд. И я не мог
позволить, чтобы какой-то болтливый умник ещё указывал, что мне делать. В конце концов, тот
умный паренёк остался совсем один. Товарищи прекратили с ним всякое общение, считая слабаком.
Между людьми, которых тот привёл за собой, были Серджио Калоре и Альдо Тисеи, которые позднее
и стали нашей ахиллесовой пятой. В тот момент в организацию вошёл троянский конь.
Этот руководитель вообще являлся роковой для нас личностью. Мало того, что он привёл за собой
этих никчёмных, так ещё и познакомил меня с Мауро Мели, ещё одним псевдо-фашистом из Генуи,
который пообещал «отмыть» часть награбленных в Министерстве денег (около 180 миллионов лир) и
обменять их на более мелкие купюры. Позже оказалось, что на такого человека как Мели положиться
было нельзя.
1 Капо (ит.capo) – «шеф»
26. Трагедия в Тиволи
Ограбление Министерства Труда и Социального Обеспечения с военной точки зрения было
исполнено идеально. Газеты говорили об этом грандиозном налёте в течение нескольких недель.
Цель была достигнута: мы захватили почти полмиллиарда лир, не сделав ни одного выстрела.
Никаких невинных жертв. Это был настоящий успех организации.
Тремя днями ранее, 23 июля, нам напротив, не удалось избежать ненужных смертей.
На собрании «Политического Движения Новый Порядок», состоявшемся после убийства Оккорсио, я
изложил товарищам своё видение оперативной стратегии развития организации. Главных целей
было две: добыча средств для финансирования наших дальнейших операций, и придание
единообразия нашему оружейному арсеналу. Чтобы быть равными нашим «врагам»: полицейским. Я
уточнил, что процесс этот должен развиваться планомерно, без резких скачков. Я запретил любые
операции, перечащие основной стратегии. Но никто не понял моих речей, или, возможно, сделал вид,
что не понял.
Ничего мне не говоря, никак меня не предупредив, группа товарищей задумала совершить
ограбление дома коллекционера оружия, расположенного в окрестностях Тиволи. Ночью 23 числа эта
группа беспокойных людей действительно совершила немыслимую хуйню.
Спрятавшись в темноте, они готовились совершить налёт. Поначалу им, должно быть, это казалось
лёгким делом, пустяком. Детской прогулкой. После того, как они вошли в здание, и копошились на
первом этаже, подняв шум, в проёме одной из дверей появился человек, громко спросивший, кто они.
Внезапно что-то мягкое прилетело в голову одного из товарищей. Тот, видимо серьёзно испугавшись,
открыл огонь безо всякого предупреждения. Этот человек был убит. Он был зятем коллекционера
оружия. Предмет, который он бросил, был всего лишь тапочкой. Испугавшись такого ужасного
поступка, боясь быть арестованными или даже убитыми, товарищи стремглав бросились из дома.
Идиоты. Какое оружие они могли найти в доме коллекционера, если даже оно и не содержалось в
железном сейфе, или даже вообще в другом месте? На какую добычу они рассчитывали? На
пистолеты «Парабеллум»? На автоматы? Если они вообще могли стрелять. Коллекционер, возможно,
имел множество самого различного оружия, но более-менее функциональными были лишь пистолеты
«Магнум» 22 калибра. И это была операция, содействовавшая унификации нашего арсенала?
Безумной выходкой – вот чем это было.
Марио Росси
Они держали меня в полном неведении. Если бы я знал об этой акции заранее, я бы никогда не дал
на неё разрешения, ещё и потому, что самолично стремился участвовать во всех военных операциях.
Я был военным руководителем, рукой и умом всей организации. Для меня фраза: «берите оружие, и
идите куда хотите» являлась непроизносимым оскорблением. Но я не стал бы участвовать в
ограблении дома коллекционера, поскольку категорически запрещал подобные действия:
бесполезные, и ведущие к обратным результатам. Товарищ Марио Росси, являвшийся одним из
самых подготовленных и серьёзных людей во всей организации, потом, на суде, вынужден был
расхлёбывать всё это дерьмо. Он дорого заплатил за то, что, по тогдашней своей глупости, связался
с идиотами из Тибуртино, организовавшими эту акцию.
27. «Каникулы» во Франции
Тем летом, особенно в августе 1976 года, итальянские города опустели. Это было время каникул –
люди уезжали на море или в горы, и для меня, одного из самых опасных и разыскиваемых
преступников Италии, это было отрицательным фактором. Рим мог стать для меня опасной
ловушкой: в этот период я мог быть индивидуализирован достаточно легко. Кроме того, стало очень
трудно ходить с пистолетом по одной простой причине: я не знал, где его прятать в такую жару.
Летом все носят джинсы и футболки, или же рубашки с коротким рукавом. Где я мог спрятать «Кольт»
45? Это было очень трудно. По этой банальной причине даже «Красные Бригады» приостанавливали
летом свою деятельность.
«Болтуны» и «мягкотелые», которых я никак не мог извести, советовали взять небольшую паузу и
отправить всех наших «сотрудников» на каникулы, как и любых других служащих. Буржуазный
менталитет товарищей временами всё ещё давал о себе знать. Но я держался противоположных
позиций: не может быть никаких «отпусков» и «каникул» во время войны. Это неправильно.
В этот момент из-за границы кто-то вновь заинтересовался нашим движением. И поскольку в нашем
распоряжении не было ни радио, ни специальных машин с секретными кодами, единственным
инструментом общения с зарубежьем оставался телефон. Естественно, общественный телефон.
Один товарищ сообщил мне, что Клемент Грациани ищет меня, чтобы поговорить. Встреча с
эмиссаром Грациани была назначена в квартале Прати, на площади Мадзини, где располагалась
почта и пункт телефонных переговоров, откуда я мог бы относительно безопасно позвонить во
Францию. На встречу я пошёл в сопровождении своего старого товарища Джанфранко Ферро: он
сильно похудел и, кроме того, у него начало портиться зрение. В огромных очках, долговязый и худой,
он выглядел нелепо.
На площадь Мадзини в сопровождении большой группы товарищей, некоторые из которых входили в
нашу структуру, явился Пеппе Пульезе. Я схватился за голову – подобная шумная компания могла бы
привлечь внимание полиции, что было бы для нас равносильно провалу. Поэтому я проигнорировал
встречу – знаками я приказал идти Пеппе дальше. Он и его толпа проследовала мимо нас. Я не
ошибся в своих подозрениях – Пеппе был выслежен полицейским шпионом, который, прибыв на
площадь Мадзини, стал тщательно фиксировать в свой блокнотик все казавшиеся ему
подозрительными вещи. Я поблагодарил бога за то, что мы с Джанфранко явились на встречу на
чёрном мотоцикле «Гуцци», который одолжили у хорошего «чистого» человека, поэтому не привлекли
внимания шпика. На этот раз, мы избежали тюрьмы, благодаря своей тщательной конспирации.
Я позвонил Грациани, и пару дней спустя, вместе с несколькими товарищами, оставил Италию,
направившись во Францию. Первым пунктом нашего путешествия была Генуя, где нас должен был
встретить Мауро Мели, который должен был разменять на более мелкие купюры часть денег,
похищенных нами из Министерства Труда. На встрече, я передал ему деньги и моего кота. Я не знал,
что уже в тот момент Мели находился под колпаком полиции.
Границу я перешёл без проблем. Через несколько дней, я позвонил из Франции Мели. Ответил
женский голос: «Вы что, не читаете Corriere Mercantile?» Я бросился на улицу к газетному киоску.
На заглавной странице располагалось сообщение о бегстве Мели и проведённом в его доме обыске,
в ходе которого были найдены 180 миллионов лир. Деньги, которые, согласно статье, необходимы
были для поддержания «национал-туристов» (такой эпитет уже использовал я): членов
старого MPON, бежавших за границу. Я не сомневался, что Мели станет важным ключиком к
разоблачению всей подпольной структуры. Катастрофа. Мои товарищи чуть не плакали: деньги,
предназначенные на организацию за рубежом нашего печатного органа, потеряны навсегда. Я
смотрел на вещи более трезво: потерянные деньги могли быть заменены другими. А вот, когда мы
потеряем людей или целые структуры, их заменить будет нечем. Я был очень зол.
Читая газеты, я узнал, что Мели, будучи одновременно и экстремистом, и владельцем отеля,
находился под постоянным надзором полиции, карабинеров и налоговой инспекции. К нему
постоянно наносили «визиты» и производились обыски. В ходе одного из таких визитов, был
досмотрен номер в гостинице, который Мели постоянно держал забронированным. Здесь был
обнаружен денежный мешок, с которого наш товарищ даже не удосужился сорвать пломбу с
аббревиатурой Министерства Труда и Социального Обеспечения, безвкусное серебряное ожерелье с
двусторонним топором (символом MPON) и пистолет «Люггер» - весьма громоздкое и устаревшее, но,
тем не менее, надёжное оружие.
В Ницце я встретился с Грациани, который так же был в ужасе от генуэзского ареста. Я сказал,
пытаясь успокоить его, что Мели надёжный товарищ, что он сможет выпутаться из этой ситуации и
прибудет во Францию несколько позже.
На следующий день мы с Грациани отправились в бар знаменитого роскошного отеля «Negresco».
Неожиданно, мы нос к носу столкнулись с Мауро Мели. Я попросил разъяснений по поводу денег, он
начал что-то бормотать. Буквально за шкирку я вытащил его из отеля – я думал вывезти его на какойнибудь уединённый пляж и застрелить там, заставить навсегда исчезнуть. Я уже чувствовал «гниль»
этого человека, который, несколько лет спустя, будет давать против меня показания на суде. Болееменее придя в себя, я начал интересоваться, как теперь нам вылезать из того дерьма, в которое
Мели нас загнал. Он сумел убедить меня остаться на некоторое время во Франции, чтобы перевести
дыхание и отдохнуть. Вернувшись обратно в Ниццу, я поговорил с Грациани, и вместе мы решили
организовать встречу руководителей MPON, чтобы сформулировать стратегический план
организации в письменном виде.
Грациани хотел, чтобы организация находилась под полным контролем зарубежного руководства,
через специальных доверенных людей, которые должны быть кооптированы в итальянскую структуру.
Товарищи, приехавшие со мной из Италии, ни о чём таком даже слушать не хотели. Они действовали
со мной в Италии, в организации, которая полностью отличалась от той, какой некогда руководил
Клемент. Теоретические воззрения Грациани уже не имели никакого веса. Он был в меньшинстве. Я
был разочарован таким поворотом событий.
Мы поехали обратно в Италию. В Рим мы направлялись не по автостраде, а по государственной,
второстепенной дороге. Роковая ошибка, поскольку здесь действовала безукоризненная система
дорожно-пропускных пунктов. И действительно, в Тоскане, близ Гроссето, нас остановили
карабинеры. На руках у нас были фальшивые документы. Кроме того, с нами был генуэзский
товарищ, - единственный, кто использовал настоящее удостоверение личности, - который был
занесён в полицейскую картотеку как опасный неофашистский экстремист. Мы были в шаге от ареста.
Полиция просмотрела наши документы, но ещё долго не позволяла нам ехать дальше. В то время,
как один из сотрудников что-то передавал по рации, ко мне приблизился второй полицейский. Этот
синьор, заметивший, что я был его возраста, начал рассказывать мне о своей жизни. И я, зажав
пистолет между ногой и дверью автомобиля, терпеливо выслушивал жалобы на его сына, который
отвратительно учился в школе. Я был в ужасе оттого, что, возможно, мне сейчас придётся стрелять в
этого человека: во «врага», который вдруг превратился в отца семейства, моего соотечественника, по
сути – хорошего парня. Я никогда не был безжалостной машиной войны, или же человеком-оружием
а-ля Нечаев, я был таким же, каким был и «враг». И это приносило большие неудобства. К счастью,
полицейские не стали требовать документы у того генуэзского юноши, который, надо сказать, был
самым невиновным из всех нас. Извинившись за беспокойство, они отпустили наш автомобиль.
28. Начало конца. Первые аресты и изоляция
Во Франции я договорился с Альбером Спажьяри1 об организации нескольких акций
самофинансирования: речь шла, естественно, об ограблениях и кражах. Когда я вернулся в Италию,
здесь уже шли первые аресты: некоторые товарищи из организации оказались в тюрьме. Это были
первые результаты расследования убийства Витторио Оккорсио.
Многие товарищи думали, что, если их не арестовали сразу же после преступления, их уже не
арестуют никогда. Это ужасная ошибка. Прежде всего потому, что судебное расследование и поиск
возможных преступников могли длиться годами: всё это производило фальшивое впечатление
неизменности и спокойствия. Кроме того, судебные органы вынуждены были преодолевать
множество бюрократических барьеров: получение разрешения на прослушку телефона, или же на
обыск той или иной квартиры – всё это занимало массу времени. Ты ничего не замечал, не знал,
какие шаги предпринимает следствие, что готовил противник. Только когда на твоих запястьях
захлопывались наручники, ты начинал думать о том, как ты глубоко ошибся. Для нас единственным
средством от возможного ареста было благоразумие, осторожность и мобильность, вводящая в
замешательство неповоротливого «врага». Мы не могли себе позволить топтаться на месте. Чтобы
спасти всю сеть, нужно было находиться в постоянном движении. Идти осторожно, избегая падений,
но идти.
Однажды утром, возвращаясь в Примавалле, я направился по улице Аурелья, чтобы заскочить в дом
Пеппе Пульезе. Я хотел поговорить с ним о его поведении, которое в последнее время казалось мне
неосмотрительным. Я думал, что он находится в опасности. Имели место быть так же странные акты
запугивания, вроде надписей краской на его машине. Я предполагал, что это всё дело рук бандитов
из «Национального Авангарда», с которым у Пеппе были серьёзные разногласия. Я остановился
перед домом, где он жил, и спросил у торговавшей здесь же продавщицы, видела ли она Пеппе. Она
ответила, что нет. Я встревожился. Войдя в подъезд за каким-то синьором, я направился к двери
квартиры товарища и постучал. Тишина. Никакого ответа. Спустившись во внутренний дворик, я
вскарабкался вверх по газовой трубе. Толкнув пальцем окно, я заглянул внутрь: адская неразбериха,
все вещи разбросаны, на полу валяется кобура от пистолета, которую я подарил Пеппе. Пеппе был
схвачен, в этом не было никаких сомнений. Вместе с ним в комиссариат отвели и всю его семью,
надеясь, что кто-либо из них, охваченный паникой или под давлением, расскажет всё. Но никто из них
ничего не рассказал. Потому что никто ничего не знал.
Пеппе Пульезе
Я предположил, что арест Пеппе был лишь пробным «забрасыванием сети». Кинувшись на улицу, я
добежал до площади Клодио. Через домофон я вызвал на улицу товарища. Я рассказал ему, что
случилось с Пеппе для того, чтобы он был настороже. После этого я понесся дальше. Следующей
точкой моего «путешествия» был бар, в котором обычно собиралась группа товарищей, и владелец
которого являлся нашим соратником2. Подозвав к себе хозяина, я сообщил: «Пошли аресты,
предупреди всех». Он был в ужасе: «А что же мне делать с баром?». Меня это не интересовало
абсолютно – бар являлся не его собственностью, он был куплен на наши деньги. В крайнем случае,
его можно было просто оставить.
Так я носился по Риму: я должен был сообщить всем об опасности, и должен был сделать это
быстро.
Между тем, посредством общественного телефона, я разыскивал Джанфранко Ферро. Бесполезно.
Его номер не отвечал. Во второй половине дня я отправился к его дому в Тестаччо. Расспросив его
соседей, я узнал, что он арестован. Большая, очень большая проблема. Джанфранко и Пеппе были
арестованы лишь потому, что полицией в их домах было обнаружено оружие: это был серьёзный
повод для задержания и для того, чтобы продолжать расследование в отношении данных лиц. Я
очистил свою квартиру от всего незаконного. «Берлога» в Примавалле теперь была не более
надёжна, чем мой автомобиль.
Аресты осени 1976 года стали первым мощным ударом по организации. Это было громкое событие,
имевшее большое юридическое значение, с точки зрения функциональности – фактически,
смертельный удар. Жёсткая и мощная пощёчина. «Политическое Движение Новый Порядок» на
практике было практически полностью уничтожено. В тюрьме или в бегах находились практически
все, так или иначе связанные со мной: товарищи, которые были звеньями в жёсткой цепи нашей
организации. В ходе вооружённой борьбы арест равносилен смерти. Человек, попавший в тюрьму,
должен был рассматриваться как погибший, поскольку его более нельзя было использовать никак.
Судебный приговор был равносилен последнему гвоздю в крышку гроба, потому что такой товарищ
окончательно уходил со сцены.
После «забрасывания сети», я потерял контакты с соратниками, ранее бывшими очень близкими мне.
Я был изолирован, остался в одиночестве.
Быть изолированным тому, кто организует и возглавляет вооружённую борьбу, обозначало, что я
более не имел сообщений от товарищей (аресты и внимание полиции препятствовали их получению),
не было больше «вооружённой команды» (остались лишь «чистые» и несколько «оперативных
кадров»), я не имел более контроля над организацией, которая, теперь, существовала только за
границей, так как структура в Италии подверглась уничтожению. Это была агония MPON.
Начало конца, и ничего уже нельзя было изменить. Я ничего не мог сделать. Люди, окружавшие меня,
не были способны помочь. У меня более не было бассейнов человеческой силы, откуда бы я мог
черпать, не было культурных сил, которые бы могли спасти MPON. В тот период я осознавал себя
рыбой, которой не хватает воды, и которая пытается плавать в грязи. Люди, привыкшие «болтать», а
не делать, и так составлявшие значительное число нашей организации, теперь были в подавляющем
большинстве.
Убеждения большинства ординовисти были тверды потому, что никто и никогда не подвергал их
испытанию. Не было святилищ, которые нужно было защищать до смерти, потому что они не были
построены. Но противник не замечал ничего этого. Или замечал немногое. Он по-прежнему вещал о
страшной угрозе, идущей от нас. У нас же, полностью изолированных, не было никакой стратегии.
Некоторые особо мудрые синьоры сыпали пустыми примерами деятельности фашистской тайной
полиции OVRA или немецких SS в преддверии поражения во Второй Мировой. И предлагали
повторить этот опыт. Но всё это не являлось систематизированными стратегиями, поэтому, в конце
концов, нас всех обуял ужас от неизбежности тюрьмы и процессов. Враг, тем временем, перекрыл
нам воздух. Он отнял у нас возможность черпать резервы. Поэтому фаза вооружённой борьбы
закончилась. Мы были не в состоянии восполнить утраты, понесённые из-за арестов. Где мы могли
найти нужных людей? В среде спиритуалистов, последователей Эволы? Об этом даже не могло быть
и речи. По определению, такие люди нам не подходили. В Итальянском Социальном Движении? Нет.
Миссини считали меня сумасшедшим, тащащим товарищей за собой в тюрьму или могилу ради
безумных утопий. Для них я был «прокажённым», от которого нужно убегать со всех ног. Так что мне
пришлось удовлетворяться теми немногими ординовисти, которые оставались по-прежнему
активными.
Наиболее боевые товарищи Перуджи были арестованы благодаря глупости: за угрозы в сторону
судьи Ариоти3. Я обратил свой взор на Лигурию. Там было вообще пусто. Тоскана, как и раньше,
кишела шпионами, от которых нужно было держаться подальше. Пьемонт был ненадёжен,
аналогичная ситуация сложилась в Ломбардии. Венето было наполнено опасными психопатами,
имевшими (или способными достать) оружие. Но это были бешеные псы и дикие сумасшедшие,
которые мне были не нужны.
Я должен был не просто выжить, но и продолжать действовать. Всё это привело к тому, что и
случилось. Мы не были способны маршировать вперёд, после того, как сделали большой
качественный скачок назад. В те недели наши прежние ошибки породили другие ошибки. Но нужно
было действовать, пусть и ошибаясь, ибо статичность и фатализм в нашей ситуации были
равносильны смерти. Хуже всего то, что мы не знали, как действует противник, и какие шаги он
предпринимает. У нас не было «глаз», потому что «враг» отобрал у нас те жизненные преимущества,
которые мы сумели приобрести.
Для противника кадровой проблемы просто не существовало: полиция наполнялась день ото дня.
Перед нами же стояла двойная проблема: как обеспечить тыл, и как обеспечить авангард. Не было
тех, кого можно было бы назвать «политическими солдатами». Невозможно было брать первого же
попавшегося человека и переделывать его в бойца, в вооружённого оппозиционера, как об этом
разглагольствуют многие дилетанты. Поэтому, я неизменно замедлял свой ход по восстановлению
структуры, постоянно натыкаясь на те или иные препятствия.
Серджио Калоре
«Тибуртини», молодые люди из Тиволи, были представлены мне как «товарищи» абсолютного
доверия, люди, на которых можно положиться. Один из них, Серджио Калоре 4, был назначен мной
политическим комиссаром MPON, хотя его идеологическая линия казалась мне весьма странной и не
вызывала доверия. Он был одним из сторонников новой модной идеи, обретшей в конце 70-х
большую популярность: идеи странных «альянсов» с нашими политическими соперниками, - с
коммунистами и, в первую очередь, с анархистами. Калоре был левым среди правых. Более того,
можно было бы назвать его «ультралевым» среди правых. Он являлся полуанархистом,
полуспиритуалистом Эволы, впитавшим в себя дефекты обеих школ мысли. Все эти выкрутасы мне
не нравились, но нужно было идти вперёд, пусть даже придётся ползти на локтях. Нужно было
восстановить организацию, поэтому я пошёл на экспромт, которого в вооружённой борьбе в принципе
не должно быть, потому что, рано или поздно, нужно было платить за него политической или
физической смертью.
В общем, именно за счёт этих «тибуртини» я и сумел кое-как восстановить структуру. Я, однако,
никогда не надеялся на их «веру», на их способность вести вооружённую борьбу. Большинство из них
умели только болтать языком. Как я мог положиться на Альдо Тисеи5? Он был семнадцатилетним
парнишкой, которого Калоре притащил ко мне, сказав, что «он хорошо стреляет». Видимо, и тот, и
другой не соображали, что, для того, чтобы стать «политическим солдатом» недостаточно лишь
хорошо стрелять. В вооружённой борьбе психология, настрой, играет важную роль. Не менее важную,
чем умение стрелять. В момент опасности, ты должен был чётко знать, что тебе делать, ты должен
быть убеждён в правильности своих действий. И только потом ты должен был использовать своё
оружие. Поэтому некоторое время спустя, когда нужно было стрелять, эти «товарищи» не стреляли,
несмотря на все свои «умения», несмотря на свою «веру», несмотря на присягу верности идеи. Они
просто исчезали.
Когда мне нужно было исполнить какую-либо акцию, я взял себе за правило никогда не
предупреждать о ней заранее этих людей. Я всё планировал сам и лишь вечером накануне посещал
избранного мной товарища, которому говорил: «Завтра нужно кое-что сделать». Они постоянно
находили какие-то причины, чтобы отказаться. Извиняясь, они ссылались на девушек, на семью, на
учёбу. Я был взбешён этим. «Если ты пойдёшь со мной, возможно, тебя убьёт враг. Если ты не
пойдёшь со мной, я совершенно точно тебя убью. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ну, что мы будем
делать?» Я не заставлял никого и никогда делать выбор в пользу вооружённой борьбы. Они сами
избрали этот путь. Для них слова «присяги» были лишь пустым звуком, формальностью, идиотским, и
ни к чему не обязывающим, ритуалом. Они не поняли одну важную вещь: верность слову часто
является гораздо важнее, нежели страх тюрьмы или смерти.
Вместо того, чтобы заниматься делом, они создавали мифы. И тенденция к созданию мифов была
самой опасной, потому что, с одной стороны, она могла привести к презрению как к своей, так и к
чужой жизни, а с другой стороны – она способствовала предательству и доносам.
Вот так, потеряв свою структуру, я был вынужден использовать абсолютно никчёмных людей,
способных лишь на хвастовство и полное дерьмо. Им не удавалось отделить воображаемое от
реального: их суждения представляли собой набор взаимоисключающих параграфов. Намереваясь
быть авангардом, они, напротив, были весьма робкими парнями. В конечном итоге, столкнувшись с
реальностью, они были полностью деморализованы: они оказались неспособны осуществить план и
программу, которые сами же избрали.
1 Альбер Спажьяри – бывший боец Французского Иностранного Легиона, участник войны в
Индокитае, близкий к французским неофашистским кругам. Автор знаменитого «ограбления века» в
Ницце. В ночь с 16 на 17 июля 1976 года, прорыв длинный ход в подземное хранилище банка
«Сосьете Женераль», группа грабителей вынесла из банка золотых слитков и банкнот на общую
сумму в шестьдесят миллионов франков. В октябре 1976 года Спажьяри был арестован, но бежал,
выпрыгнув через окно, прямо в здании суда. Заочно приговорён к пожизненному заключению, но так и
не был пойман никогда. Умер в Австрии в 1989 году.
2 Это Марчелло Сгавикья, осужденный позже за пособничество Конкутелли
3 Альфредо Ариоти был заместителем прокурора Перуджи. 11 июля 1976 года группа товарищей
осуществила два выстрела из пистолета в сторону его дома. Арестованы все семь участников данной
«акции».
4 Серджио Калоре, уроженец Тиволи, один из первых боевиков группы «Costruiamo l’Azione» Паоло
Синьорелли, организованной после ареста Конкутелли. Будучи близким к «Вооружённым
Революционным Ячейкам» Валерио Фьораванти, был арестован в 1979 году за многочисленные
грабежи. После ареста «покаялся» и стал одним из главных обвинителей на процессах против
неофашистского подполья. В октябре 2010 года был убит неизвестными в доме в Гуидонии, недалеко
от Рима, жестоким образом: преступники перерезали ему горло.
5 Альдо Тисеи после ареста «раскаялся» и выступал свидетелем обвинения против Конкутелли. Умер
в 1988 году от передозировки героином.
29. Кризис
Оперативные трудности были очевидны. Организация была в кризисе, я это прекрасно понимал, но
надеялся, что мне удастся оправиться от первого удара, нанесённого Государством. Поэтому, после
осенних арестов 1976 года я придумалGAO – «Gruppi d’Azione Ordinovista» (Группы действия
ординовисти). Это должен был быть способ реорганизовать движение, которое теперь было
практически полностью рассеяно. GAO должны были стать логическим продолжением
маршрута MPON. Разобщённая структура, распространившаяся по всей Италии, которая должна
была способствовать вытеснению «товарищей», которые, из-за своей никчёмности, не имели право
на участие в организации. Ячейки, маленькие и лёгкие, способные быстро приступить к действиям. Но
у GAO так же была и другая цель: удаление возможных инфильтратов и агентов Государства, о
существовании которых я уже подозревал. Короче говоря, это должны были быть маленькие фабрики
неофашистской вооружённой борьбы, которые со временем, путём деления, могли преобразиться в
огромную структуру. Только GAO имели право действовать от имени MPON и говорить от имени
Движения. Первая акция GAO должна была состояться в очередную годовщину роспуска MPON. Хотя
бы даже и бескровная, она могла бы быть освещена множеством СМИ: говорилось о захвате
автобуса, с целью распространения листовок. Мы попались в ловушку эффективности ради
эффективности: делать что-то, чтобы о нас говорили, чтобы доказать кому-то, что мы существуем.
Ошибочная стратегическая линия, я это понял очень скоро. В любом случае, мы не смогли сделать
ничего, потому что у нас не было людей для осуществления подобной акции.
В тот момент перед нами вырисовывались две альтернативы: или стрелять в кого-то, вызывая
внутренние противоречия в стане «врага» (как делали «Красные Бригады» в последние времена
своего существования), или прекратить борьбу. Пока я вынужден был сидеть сложа руки, ожидая,
когда в Витербо своё дело сделает Альбер Спажьяри: очень утончённый грабеж, совершенно без
насилия, в его стиле. После арестов я арендовал дом в Браччиано, где жил вместе с двумя
товарищами Альбера. Вилла располагалась в нескольких километрах от границы: она стояла на
отшибе и была такой маленькой, что негде даже было поставить автомобиль. Мы притворялись
французскими туристами, которые приехали насладиться видом горных озёр в тишине, в «мёртвый
сезон». Это дало нам возможность избежать лишнего внимания местных жителей и полиции: не было
ничего удивительного в том, что группа иностранных туристов арендует дом в тех краях.
Когда Спажьяри был арестован, и «удар» в Витербо сорвался, я решил вновь наладить контакты с
зарубежным руководством MPON, дабы начать новый этап борьбы. Сделать это можно было лишь
одним способом: ехать в Ниццу.
Во Франции я остановился у женщины, бывшей активистки ОАС1 и родственницы Спажьяри. Она
должна была помочь мне восстановить связи с организацией. Я встретился с Элио Массагранде и
ещё одним товарищем, крайне «гнилым» человеком. Мы установили правила наших контактов и
обсудили возможность кооптации в Риме в ряды ординовисти новых людей: именно на этом этапе я,
в конце концов, и попал в ловушку.
После возвращения в Италию, передо мной встала главная проблема: где мне скрываться. Сначала я
направился в Тоскану. Здесь я поселился сперва в доме одного товарища, который
коллекционировал различные военные вещички (каски, гимнастёрки и всё такое), а затем
переместился в деревню, в жилище одного пчеловода, работавшего сторожем курятника.
Совершенно один. Я чувствовал себя героем Нино Манфреди из фильма «Хлеб и шоколад», где
главный герой, после многих перипетий, заканчивает жизнь, найдя убежище в сельском доме, где
бедняцкая семья проживает вместе с курами.
Я не мог жить в таких условиях. Я уехал оттуда, и несколько дней пробыл в Умбрии, откуда двинул в
Рим, где поселился в районе Остии. В первый же день я обнаружил, что в моей «берлоге» побывали
воры: исчез маленький телевизор, однако мой драгоценный сундук остался нетронутым. Внутри него
был спрятан целый арсенал: пистолеты, автомат, ручные гранаты, взрывчатка. Вещи «террориста», а
не банального бандита. Воры к ним не притронулись из страха. Я тотчас же переехал в Рим, в дом,
который и станет моим последним убежищем на свободе. Улица Фораджи находится в историческом
центре. В двух шагах от Колизея, недалеко от Императорского Форума. Дом располагался очень
близко от участка муниципальной полиции. Но не было никаких проблем. Никто бы меня никогда не
нашёл, если бы полицию не «направили». Моё убежище было безукоризненным, я мог наслаждаться
Римом в самые красивые моменты дня. Вечером, когда туристы расходились, а уличная торговля
сворачивалась, я позволял себе роскошь прогулки по центру. Самостоятельно, или в компании
надёжного товарища.
1 ОАС (Organisation de l'Armée Secrète – Секретная Армейская Организация) – подпольная
вооружённая структура, созданная в январе 1961 года в Мадриде Жан Жаком Сусини и Пьером
Легаларом. Символом организации являлся кельтский крест, главным слоганом «Алжир –
французский!». Во время войны в Алжире боевики ОАС принимали активное участие в действиях
проколониальных сил, поскольку главной задачей структуры было сохранение североафриканских
владений Франции.
30. Предательство
Я боялся предательства. Очень боялся. Я отдавал себе отчёт в том, что сейчас сложились все
условия для того, чтобы мог произойти донос. Но я пытался гнать от себя подобные мысли, бодрился
как мог, хотя предательство, как показали события, было самой конкретной опасностью, нависшей
надо мной.
Однажды, когда я ел пиццу в компании близких товарищей, прибежал один человек, который,
задыхаясь, произнёс: «В офисе адвоката Арканджели1 кое-кто хочет поговорить с тобой».
Направляясь к адвокату, я использовал все возможные меры предосторожности, так как полиции уже
было известно о связях Арканджели с римскими неофашистами. Я послал двух парней на разведку, и
только тогда, когда они доложили, что всё чисто, я направился в офис лично. На встрече с юристом
присутствовали так же Джованни Феррорелли2 и печально известный Паоло Бьянки3. Говорил
Феррорелли. Он попросил меня о помощи нынешним подопечным Арканджели: членам банды Ренато
Валланцаски4. Он сообщил, что в Милане у них большие трудности, потому что полиция дышит им в
спину. Он так же выразил ясное желание присоединиться к моей организации вместе с другими
своими товарищами. Мне тогда показалось, да и так же я думаю сегодня, что у этих ребят был какойто комплекс неполноценности: они хотели быть похожими на нас, но они никак не могли подобраться
к нашему уровню, потому что у них не было идеологических корней, не было политической подоплёки
действий. Я называл их буржуазными маргиналами.
Тем временем предательство, как дамоклов меч медленно, но верно опускалось на мою голову.
Следующим утром Серджио Калоре заявился ко мне в компании с Паоло Бьянки, который попросил
меня выделить товарища, который мог бы поехать в Милан для того, чтобы наладить контакты с
Ренато Валланцаской и его приятелями. В Ломбардию я послал самих Калоре и Бьянки, которому я
выдал пистолет «Браунинг».
Назад возвратился только Калоре: Бьянки остался в Милане. Через несколько дней Бьянки вернулся
и эти двое вновь пришли ко мне. Бьянки был без пистолета. «Где пистолет?» - спросил я. «Я не взял
его, потому что летел на самолёте. В Милане ситуация критическая, ты должен найти
несколько квартир в Риме». Я пришёл в бешенство, но коротко отрезал: «Вот как?! Мы сами в беде,
а я ещё должен искать квартиры? Не беспокойся, сейчас мы посмотрим, что можно сделать. Ты
ел?» Я приготовил быстрый ужин, мы поели, после чего я пригласил Бьянки прогуляться в сторону
тихой пригородной улочки Фурбара. Он согласился. В то время, когда Бьянки был в душе, Серджио
Калоре, который понял, что я намереваюсь сделать, практически заплакал: «Ты хочешь убить его?».
«Естественно. Он раскрыл нас, не будучи уполномоченным он принял какие-то решения, оставил
пистолет неизвестно где. Этот гнилой мошенник приведёт нас к краху. Сначала я застрелю его,
а потом положу бомбу между руками и лицом. Посмотрим потом, как полиция установит его
личность. Вряд ли ей это удастся». Лицо Калоре побледнело, он стал натурально плакать:
«Пожалуйста, не убивай его, пожалуйста. Мы росли вместе. Пожалуйста, пожалуйста».
Паоло Бьянки
Я поддался на слёзы Калоре и не убил Бьянки. Несколько дней спустя, 12 февраля 1977 года, Бьянки
должен был встретиться с Розано Кокисом5. Бьянки попал под полицейский колпак и после встречи с
Кокисом оба были арестованы. Кокису удалось разоружить одного из полицейских и убежать. Паоло
Бьянки даже и не пытался скрыться. Он был отведён в полицейское управление, где, не медля ни
минуты, начал «петь».
Во второй половине дня я встретился с Калоре, Альдо Тисеи и другими товарищами. В один голос
они утверждали: я должен был бежать из Рима как можно быстрее. Я и сам это знал, и знал так же,
что, в случае чего, полиция будет стрелять без предупреждения. Вместе с Калоре и Марио Росси 6 я
отправился в офис к Арканджели, которого Бьянки, по моим расчётам, должен был сдать одним из
первых. Я хотел проверить, добралась ли до него полиция, или всё было тихо. В ходе нашей прогулки
мы не заметили ничего подозрительного, полиции так же не было. Возвращаясь домой вечером, я
договорился о встрече с одним товарищем на следующее утро: мы должны были ехать во
Флоренцию, чтобы убить магистрата Пьералуиджи Винья7. Серджио Калоре примчался ко мне
незадолго до полуночи. Он был в панике: «Они идут нас арестовывать!!!». Я мигом позвонил
товарищу, требуя немедленно собираться. Во Флоренцию мы должны были отправиться в половину
пятого утра. Но мои часы на свободе были уже сочтены.
1 Джорджио Арканджели, адвокат, близкий к неофашистским кругам, являлся доверенным лицом
Стефано делле Кьяйе. В 1979 году боевики «Вооружённых Революционных Ячеек» устроили на него
засаду, но по ошибке был убит другой человек.
2 Джованни Феррорелли, неофашисткий экстремист, близкий к банде Ренато Валланцаски.
3 Паоло Бьянки, боец банды Валланцаски, считавшийся смежным звеном между миланскими
гангстерами и неофашистской средой. Арестованный, он полностью раскаялся в содеянном, и стал
главным обвинителем Конкутелли на суде.
4 Ренато Валланцаска был лидером банды грабителей, которая в семидесятые годы находилась на
вершине криминальной иерархии Милана. Арестованный в начале семидесятых, он неоднократно
совершал побеги и попытки к бегству. Приговорён к четырём пожизненным заключениям, в
настоящее время находится в тюрьме, являясь своеобразным «рекордсменом» Италии, проведя за
решёткой, с небольшими перерывами на побеги, более 35 лет.
5 Розано Кокис, как указано в уголовном деле, был правой рукой Валланцаски.
6 Марио Росси был арестован ночью 13 февраля. Приговорён к тридцати годам тюрьмы.
7 В 1976 году Вьнья был заместителем прокурора Флоренции. Он принимал активное участие в
борьбе против красного и неофашистского терроризма, а так же против «Коза Ностры». Конкутелли
хотел убить его во время брачной церемонии его внучки.
31. Арест
Полиция застала меня в кровати ранним утром 13 февраля 1977 года. Адская неразбериха. Агенты
пытались выломать дверь, крича во всю глотку: «Открой! Открой немедленно!». Я проснулся,
быстро поднялся и взглянул в окно. С улицы кто-то пустил очередь. Меня спасло лишь
бронированное стекло, которое мы загодя установили, опасаясь штурма. Я крикнул: «Не пытайтесь
шутить! Я взорву весь дом! У меня тут достаточно взрывчатки и боеприпасов!»
Тем временем я, полусонный, пытался быстренько сформулировать план бегства. Я подумал, что
было бы возможным пробить стену с помощью пластида и скрыться сквозь образовавшуюся дыру. Но
я не знал, что делать дальше. Если бы за стеной был склад или магазин, то я вполне мог бы уйти. Но
если там живёт какая-нибудь семья? Кровавая баня, вот что тогда бы произошло. Единственное, что
оставалось – стрелять, убивать и быть убитым, или сдаваться и быть арестованным. И я решил
сдаться. Я собрал все документы, хранившиеся в доме, и сжёг их в унитазе, ускоряя процесс с
помощью бензина. Туда же я выбросил ключи от машины. Полиция не должна была найти никаких
следов. Я сдамся, но, по крайней мере, не потащу за собой товарищей, и никак не помогу «врагу» в
судебном расследовании. После этого я открыл дверь. Вошёл полицейский. Держа пистолет в боевом
положении, я потребовал, чтобы он позвал соседей, после чего, при свидетелях, я добровольно
передал оружие в руки сотрудника правопорядка. После чего я самостоятельно надел наручники.
Первым вошёл сержант, а затем ввалились и все остальные, вплоть до Эмилио Сантилло и
Альфонсо Ноче, который всё ещё находился в бинтах – «память» о нападении боевиков
«Вооружённых Пролетарских Ячеек», пережитом им пятью месяцами ранее.
Полицейские одевали меня, в то время как я по-прежнему был закован в наручники. Одели они меня
чёрте как, не заботясь, естественно, о том, как я буду выглядеть. Не на танцы же я собирался, а в
тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Между тем я беспрестанно шутил: меня поразило какое-то
отчаянное веселье, вёл я себя очень уверенно и высокомерно. Тем временем моя квартира
заполнялась людьми, сюда прибыли многие высокопоставленные сотрудники полицейского
управления, и каждый раз, когда забегал какой-нибудь комиссар, слышалось: «Здесь он…Здесь
он…». Начался обыск, было изъято оружие. Умберто Импорта, являвшийся в то время главой
Политического Управления Полиции, наставлял своих подчинённых: «Поосторожней с ним, этот
Конкутелли хитрая лиса. Мы ищем его уже несколько лет. Запомните, сейчас он думает, что
Самсон умрёт со всеми филистимлянами». «Я никакой не Самсон, но вы точно филистимляне» парировал я.
Умберто Импорта помнил всё: и то, как я ещё мальчишкой протестовал и дрался с красными на
римских улицах в шестидесятых, и совсем недавние ужасные вещи. Закованного в наручники, на
бронированном автомобиле меня отвезли в Полицейское управление на Виа Сан Витале. Вопрос:
«Профессия?». Ответ: «Революционер». Другой вопрос: «Религия?». «Мусульманин» - пошутил я. В
тот момент я был уверен, что моё заключение будет длиться недолго. С одной стороны, я уже жалел,
что так легко сдался, и был готов к скорому побегу, с другой стороны – был уверен в том, что
товарищи, узнав о том, что случилось, тотчас же возьмутся за организацию этого побега. Побег мне
казался не очень трудным: полицейские витали в такой атмосфере полного триумфа, что забывали
самые элементарные меры предосторожности. Царил беспорядок, и я знал о существовании
подземных катакомб под зданием на Виа Сан Витале, откуда бы я мог бежать без проблем. Но никто
и не думал заниматься организацией побега: практически все надёжные товарищи были уже
арестованы. От задержаний спаслись лишь Серджио Калоре и Альдо Тисеи, на которых положиться я
при всём желании не мог.
Вскоре прибыли журналисты, и для них, в другом кабинете Полицейского управления, был
приготовлен стол со всем тем, что полиции удалось изъять в моей «берлоге». Пятнадцать пистолетов
Р38, несколько револьверов, пулемёты, радиопередатчики, множество взрывчатки. На столе так же
было одиннадцать или двенадцать миллионов наличными1, которые Паоло Бьянки привёз из Милана
и которые он так же сумел разменять на мелочь. В доме на улице Фораджи полицейские нашли две
книги: «Путь киновари» и «Лук и булава» Юлиуса Эволы – это были единственные тексты философа,
которые мне нравились. Почему то здесь не было бинокля с функцией ночного видения и ручных
гранат: я даже не нашёл их следа ни в одном протоколе ареста.
Перед корреспондентами, делавшими заметки в своих записных книжках, а так же перед
камерами RAI, снимавшими меня с почтительного расстояния, я признал себя политическим
заключённым.
1 Эти одиннадцать миллионов, обнаруженные на улице Фораджи, являлись частью выкупа,
выплаченного за освобождение Эмануэлы Трапани, дочери миланского банкира, захваченной
членами банды Валланцаски в конце 1976 года.
32. Политический заключённый
Я бы убеждён в том, что в тюрьме задержусь не особо надолго. Может быть, восемь, девять месяцев.
В самом крайнем случае – год. Никак не больше. Несмотря на приговор к пожизненному заключению,
который висел над моей головой, я был уверен, что, так или иначе, мне удастся бежать с помощью
товарищей, находившихся на свободе. Оказавшись на воле, я вновь бы продолжил свой путь
вооружённой борьбы в подполье.
Бегство из-под стражи не было таким уж невозможным предприятием. Но не в то время, не в феврале
1977 года. Я находился в специальной изолированной тюрьме, куда имели доступ только генерал
Карло Альберто делля Кьеза1 и эксперты специального антитеррористического отдела Министерства
Внутренних Дел. В первое время Государство действительно было неспособно бороться что с
«Красными Бригадами», что с нами. Вся «борьба с терроризмом» зиждилась на теориях слишком
рьяных бюрократов. Затем экспромт-идеи различных персонажей посыпались как из рога изобилия:
буря в стакане воды подогревала полемику в газетах между теми, кто защищал конституционные
права граждан, и теми реакционерами, которые требовали ограничения этих прав, требовали
применения смертной казни к «опасными подрывным элементами» и «врагам демократии» вроде
меня. Казалось, что огромный слон был дезориентирован и ошеломлён внезапным нападением
мыши. Он не соображал, что ему предпринять. В феврале 1977 года я верил в возможность
продолжения борьбы. Я был убеждён, что свобода у меня в руках.
Я ошибался.
Впереди были ещё тридцать лет тюрьмы, во время которых я должен был пройти через все стадии
заключения, которые существуют в Италии: я сидел и в ужасном концлагере «Форнелли» на Асинаре,
в начале восьмидесятых я был гостем «супертюрьмы» «Новара», затем были пять лет «braccetti»…Из
года в год я буду «жить» бок о бок с наиболее опасными преступниками Италии, из года в год мой
режим дня будет неизменен: душ, обед, прогулки во внутреннем дворике с закоренелыми
преступниками…Без возможности апелляции и освобождения. Средства максимальной безопасности:
бронированные двери, тройные решётки, лишения права получения корреспонденции и переписки,
ограничения прогулок. Ко мне была применёна печально знаменитая специальная статья 90
исправительного кодекса, каравшая тех, кто был повинен в убийстве внутри тюрьмы или попытки
бегства с пролитием крови. Долгие года я разговаривал с отцом и матерью через специальное
устройство-домофон, будучи закованным в наручники, разделённым толстым пуленепробиваемым
стеклом, окружённым людьми в форме. Как в американских фильмах. Я годами не ел свежей пищи. Я
ничего не мог приобрести, кроме сигарет и мыла. Я никого не мог видеть. Я не мог смотреть
телевизор. Изолированный на месяцы. Часто, в малюсенькой бетонной камере, куда солнце не
проникает никогда. Безо всякой надежды. Это были действительно жестокие репрессивные меры.
Для Государства мы были «врагами народа», исключительными чудовищами.
В течение моего долгого тюремного заключения, по крайней мере, до половины девяностых годов, я
не видел ни одного исправившегося заключённого. Того, кто осознал ценности республиканской
конституции и проникся христианским милосердием. Вокруг я видел только зверей в человеческом
обличье.
Но я заслуживал того, чтобы быть запертым на всю оставшуюся жизнь. Я совершил самые тяжёлые
преступления, и теперь должен был платить за них. У меня нет никаких сомнений на этот счёт теперь,
не было никаких сомнений и тогда. Всё было справедливо. Я всегда осознавал неотвратимость
наказания. Я прекрасно знал, что тех, кто убивает, тех, кто грабит, тех, кто ворует, в конечном итоге
ждёт кара. Но в итоге, вместо искупления вины, установленной судебным расследованием,
Государство получало ожесточение. Избиения заключённых в камерах или во время прогулок были
обычным делом. Я не думаю, что наша судебная система не осведомлена об этих «развлечениях»
тюремных охранников. Зачем топтать те немногие права, которыми наделён арестованный? Всё это
приводило к ужасным последствиям, которых можно было бы избежать: тюремные многодневные
восстания, убийства охранников, умопомрачительное насилие, осуществлявшееся бывшими
«красными» и «чёрными» террористами для того, чтобы политизировать «обычных» заключённых.
Мы, некоторые из нас, продолжали делать в тюрьме то же самое, что мы делали на свободе.
Различными способами мы пытались поразить те же самые цели: осложнить как можно больше жизнь
«режиму», который, мы в этом были убеждены, стремился сломать и уничтожить нас.
Мы были в пасти зверя. Мы чувствовали дыхание режима, видели его каждый день, каждый час. Это
был наш фронт. Самый близкий. Мы видели истинное лицо власти, подлинно жестокий облик
демократического режима. Он не считал нас даже за людей. На Асинаре, после прибытия в тюрьму,
ты должен был поставить подпись под перечнем изъятых «неразрешённых» предметов, привезённых
с собой. Но подписи ставились не на фирменных бланках, и даже не на тетрадных листах, а на
обрывках жёлтой тонкой бумаги, использованной для выпечки хлеба. Совершенно естественно, что
сразу же после процедуры изъятия, данная квитанция летела в мусорное ведро, а те немногие вещи,
которые, возможно, были тебе дороги, пропадали.
Книги для нас были редким явлением. Постоянно нам запрещали выпивать кофе в камере или даже
съедать кусочек сыра. Это нарушало режим. И мы, и так бешеные звери, были взбешены таким
отношением ещё больше. Ярость копилась в нас и в любой удобный момент готова была
выплеснуться наружу: против охраны (я жестоко атаковал тюремщиков при любом удобном случае),
против всего того, что олицетворяло Государство в тюрьме. Государство, которое бросило нас гнить
всю оставшуюся жизнь в четырёх стенах. Мы разговаривали и обсуждали. Часами мы обсуждали
только одну единственную вещь: побег.
33. В заключении
Между 1977 и 1978 годами я неустанно перемещался из тюрьмы в тюрьму, поэтому сегодня я с
большим трудом вспоминаю какие-то детали, имена, события. Перемещение за перемещением,
перевод за переводом. Нескончаемое путешествие. Непонятные маршруты, которые могли свести с
ума. Причинами моих «поездок», по крайней мере, поначалу, являлись процессы и допросы. Ведь за
те три года, что я вёл вооружённую борьбу, наследить я успел по всей Италии.
После ареста на улице Фораджи и первичных допросов, я был направлен в «Реджина Коели», старую
римскую тюрьму, располагавшуюся на берегу Тибра. Здесь я пребывал в полной изоляции. Камера
без уборной, вместо которой стояло ведро, с матрасом, на котором можно отдохнуть. «Грустной
виллой» называли эту камеру заключённые капитолийской тюрьмы. В коридорах имелись большие
зарешёченные окна, с горшками георгинов на подоконниках, в каждом углу стоял охранник. Я был в
той же одежде, в которой меня и арестовали: без носков, без майки, в рубашке на голое тело. Было
холодно – толи потому, что был февраль, толи потому, что в помещении царила влажность. Здесь я
ни с кем не встречался. Только однажды прибывший капрал рассказал мне, что по соседству сидит
мужик, застреливший Ре Чеккони1. И я, заядлый болельщик «Лацио», невзирая на предупреждения и
угрозы капрала, начал орать: «Палач! Палач!». Вечером того же дня явились тюремщики:
«Собирайся! Тебя хочет видеть магистрат». Это было уже в половину девятого вечера. В тюрьме
это уже была практически ночь. Я шёл по тёмному коридору, не слыша даже шума своих шагов.
Полная тишина. Когда я вошёл в комнату, подготовленную для допроса, передо мной предстал
Пьерлуиджи Винья, сидевший в компании капитана карабинеров, исполнявшего роль стенографиста,
и ещё одного магистрата. После обычных юридических формальностей, я обратился к Винья: «Ну
как, нормально справил свадьбу внучки, доктор?». Сначала он улыбнулся, но затем, осознав, что к
чему, побледнел. Он понял, что избежал смерти лишь потому, что я был арестован.
Я должен был быть спокойным, выпячивая свою гордость. Делать суровое лицо, психологически
теснить их. Винья спросил у меня, где я взял патроны, используемые для убийства Витторио
Оккорсио. Они создали целую конспирологическую теорию на этот счёт. Следователи были
убеждены, что гильзы, найденные в Риме на улице Джуба и те, которые мы послали в редакцию «Il
Messagero», были взяты из той же партии боеприпасов, что использовалась кубинскими
антикоммунистами в ходе Вторжения в Заливе Свиней в 1961 году. Полный абсурд. Патроны были
произведены одной из крупнейших оружейных корпораций «Smith & Wesson». Но они всё продолжали
искать странные связи, невероятные интриги, зловещие союзы.
Двумя днями спустя, пришёл приказ о моём переводе в тюрьму «Вольтерра». Другая дыра, куда свет
солнца не попадал никогда. Я называл её «крысодромом». Потому что круглые сутки, по коридорам и
камерам, радостно сновали огромные крысы и мыши. Администрация выдала мне комплект тёплой
одежды: нижнее бельё, пиджак и брюки красного цвета. Пиджак был, как минимум, на два размера
больше. Ненормально огромным. Я попытался весь этот наряд приспособить под себя с помощью
ремня, который мне разрешили оставить. Я был смешон. Нечто среднее, между каторжником 19 века
и клоуном бедного цирка.
Во время одного из моих путешествий на допросы (я часто ездил в Сан Джиминьяно), я был
идентифицирован, как «человек в джинсах и рубашке», предполагаемый организатор похищения
банкира Мариано. В следственном управлении, в специальной комнате с бронированным стеклом,
нас выстроили в ряд: четырёх полицейских, одетых в гражданское платье, и меня, наряженного в
гротескный пиджак. Брат банкира, который передавал мне деньги, и видел меня издалека, в то время
как солнце слепило ему глаза, признал меня тем человеком, которому платил выкуп.
Дни проходили за днями: я исчислял их допросами, которые практически всегда проходили вечером.
Возможно, магистраты думали, что в восемь или девять часов я буду более усталым и более
разговорчивым, я же напротив, после целого дня безделья, заявлялся к ним свежим с просветлённым
разумом. Я садился, магистраты задавали мне вопросы. Обычно я ограничивался лишь одним
словом или же выдавал лозунг или призыв. Обычная наглость. Во всяком случае, мои слова были
абсолютно бесполезны для расследования. Потом приходил Пьерлуиджи Винья (он был главой
расследования по убийству Оккорсио). «Синьор Конкутелли, наша последняя встреча осталась без
заключения» - сказал он однажды. «Все наши встречи будут такими, доктор. А что вы вообще
ожидаете от меня?» - дерзко поинтересовался я. «От вас я ожидаю многого». «Вы напрасно и себя
мучаете, и мне не даёте спокойно сидеть» - холодно парировал я. Примерно в таком же духе я вёл
диалог со следствием. Я ничего им не говорил. Абсолютно.
«Вольтерра» в ту эпоху была одной из итальянских тюрем максимальной безопасности. Каждый раз,
когда я приезжал с очередного допроса, меня сперва изолировали на несколько дней, а уже затем
вели в камеру. Я сидел с Лучано Франчи2, Анджело Иццо и другими «товарищами», которые были
переведены сюда из тюрьмы «Мурате» во Флоренции после столкновений с заключёнными
коммунистами. Выпучив глаза, они рассказывали о тюремных драках. Как всегда, неофашистов было
гораздо меньше, чем красных. Всё это казалось им продолжением борьбы, которую они вели на
свободе. Я считал их тупицами. Какой толк был в обмене ударами между политическими
противниками, запертыми в тюрьме Государства? Никакого. Однако во флорентийской тюрьме два
дня продолжались непрерывные драки и попытки коммунистов сломить маленькую группу фашистов.
Франчи, Иццо и другие забаррикадировались в маленькой камере, отбиваясь железными деталями
кроватей, словно алебардами. Охоту на «фашистов» открыли политизированные заключённые,
принадлежавшие к ультралевым и анархистским кругам.
Анджело Иццо
В «Вольтерре» я практически всегда был в изоляции. Постоянное наблюдение делало абсолютно
невозможным бегство. И, потом, здесь был Анджело Иццо, который постоянно привлекал к себе
внимание охраны: он бушевал в коридорах, всегда заканчивая свои «пляски» на полу, закованный в
наручники. Очень странный тип: с пустыми глазами, которые часто замирали, глядя в пустоту.
Каждый раз, когда он ел, он пачкал себе одежду. Он был шизофреником, параноиком, явно
ненормальным. И психиатр был не нужен для того, чтобы понять это. Достаточно было провести с
ним час, а то и меньше, чтобы понять, что он психически болен.
Однажды вечером коммунисты начали громко распевать старые гимны Сопротивления: «Развевайся
на ветру», «Мёртвые в Реджио Эвилия» и другие песенки. На эти провокации (именно так я
интерпретировал данное поведение, хотя позже сами коммунисты говорили, что таким образом они
поддерживали свой боевой дух) я прекратил реагировать очень скоро. Ибо, ещё на свободе проблема
отношений между «коммунистами» и «фашистами» для меня перестала существовать. В период
моей активности «борьба с коммунизмом» являлась раз и навсегда решённым вопросом: мне было
наплевать на эту борьбу, я считал это занятие глупым и бессмысленным. Франчи и Иццо напротив,
попадались на удочку антикоммунизма.
Лучано Франчи
На следующий день мы гуляли. В «Вольтерре» имелся большой внутренний дворик, в углу которого
стояла башня с колоколом и пулемётом. Поверх дворика была натянута железная сетка, по
периметру которой расхаживал охранник, следивший за всем, что происходит во дворе. Внезапно я
услышал крик: красные и политизированные заключённые напали на Франчи. Десяток левых
окружили его и начали бить. Инстинктивно я бросился на помощь и одним ударом опрокинул одного
из нападавших. Я был готов уже нанести сокрушительный удар ногой ему в голову, но нога повисла в
воздухе – я не стал бить этого несчастного идиота. В итоге, на меня накинулось человек пять,
которые повалили меня и стали бить с дикими криками. Один из них нанёс мне удар заточкой,
сделанной из ложки, или, может быть, из какой-то железной детали кровати. К счастью, тот удар
оставил лишь небольшую царапину. Меня спасла кожаная мотоциклетная куртка, которую я приобрёл
незадолго до своего ареста, и неумение врага орудовать ножом.
Удары, тем не менее, оставляли синяки. Я был избит до полусмерти. Спина была вся синяя. Мне
даже не удавалось встать. Я не мог вообще двигаться. Уже в тюремной камере, мне очень помог
Анджело Иццо: он готовил кофе, помогал мне одеваться, поддерживал меня, когда нужно было кудато идти. Тюремное начальство взволновалось. Но вызванный врач очень быстро поставил диагноз:
«Банальная контузия». Через день я был доставлен в больницу «Колле Валь д Эльза», где мне
наложили гипс: белый бюст, шедший от шеи до локтя, словно черепаший панцирь. Доктора
диагностировали два перелома и несколько трещин в позвонках. Прямо из больницы на автозаке в
сопровождении карабинера, который нёс мой рюкзак, я направился в порт, откуда должен был плыть
в сторону тюрьмы на острове Порто Адзурро.
1 Лучано Ре Чеккони, футболист «Лацио», был убит в Риме 18 января 1977 года ювелиром Бруно
Табокини. Трагическая случайность. Ре Чеккони в сопровождении двух друзей зашёл в ювелирный
магазин, и, подняв воротник, пошутил: «Это ограбление!». Ювелир, который несколько дней назад
пережил два нападения бандитов подряд, без разговоров застрелил Чеккони.
2 Лучано Франчи, тосканец, член «Национального Революционного Фронта», организации,
основанной Марио Тути. Вместе с ним был обвинён в подрыве поезда компании «Италикус» 4 августа
1974 года. После многих лет расследования, Франчи был полностью оправдан.
34. В Порто Адзурро вместе с Марио Тути и ливанскими фалангистами
В Порто Адзурро меня встретили четыре взволнованных товарища, вытягивавшие руки в римском
салюте. Они стояли за воротами близ дороги, по которой я шёл. Трое из них, как я узнал позже, были
христианами-маронитами, членами Ливанской Фаланги и представителями мощной семьи из долины
реки Бекаа. Настоящие ливанские мафиози. Для них я был «генералом». «Генерал! Генерал!» выкрикивали они на плохом итальянском, чтобы привлечь моё внимание. Четвёртым, в огромных
очках в роговой оправе, был Марио Тути.
Марио Тути
В камере, куда меня отправили после первичной изоляции (я потихоньку уже начал привыкать к
этому), я встретился с Тути. В гипсе я пронёс в тюрьму два ножа, которые можно было бы
использовать в случае необходимости для защиты или нападения. В «Вольтерре» я получил хороший
урок: после неожиданного нападения «красных» теперь я был всегда готов к любому сюрпризу. И
потом, в тюрьме необходимо было себя «ставить». Если ты казался другим слабым и мягким, тебя
давили как насекомое. Необходимо было твёрдо и решительно реагировать на любой, даже самый
незначительный выпад, вроде оскорбления. Ты не должен был быть слишком дерзким, но не должен
был быть слишком пугливым.
Например, как-то, во время футбольного матча между заключёнными и гражданскими, я и Марио Тути
сидели на трибуне болельщиков. Сзади нас сидели криминальные элементы Порто Адзурро. Один
парень, думаю, политизированный левыми заключённый, обозвал вратаря, пропустившего гол
«фашистом». Для него это существительное было синонимом слова «козёл». Центральный защитник
прозевал атаку? Фашист! Судья принимал «несправедливое» решение? Фашист! Один раз, два, три.
В конце концов, Тути встал, повернулся, и высказал этому парню свои претензии. Тот удивился,
попытался оправдаться. Марио остановил его: «Смотри, мы фашисты, и сидим здесь, в тюрьме.
Поэтому давай-ка веди себя подобающе, а не то мы огорчим тебя». Парень ничего не сказал, и
продолжил смотреть матч в полном молчании. Таковы были неписанные правила тюрьмы.
В Порто Адзурро, несмотря на плохую славу этой тюрьмы, было вполне неплохо. Местом, где мы
обычно гуляли днём, являлось большое футбольное поле. Я чувствовал запах моря, с верха трибуны
я даже мог заметить голубую полоску воды. Это не идёт ни в какое сравнение с «Вольтеррой»,
«Реббибией» или «Реджина Коели».
Вместе с Марио Тути мы начали пополнять «библиотеку» нашей камеры: фэнтези, военноисторические книги, труды по древней и современной истории, биографии различных личностей: от
Перикла до Клемента Грациани. По воскресеньям мы ходили в церковь, но не потому, что были
такими уж религиозными, а потому, что уважали дружбу. Каждый раз, стоя перед священником, мы
выказывали солидарность и поддержку тем трём ливанским фалангистам, которые были
действительно верующими. После мессы обычно следовал ритуал общего обеда, который мы
устраивали то в одной, то в другой камере. Я, Тути и три фалангиста из долины реки Бекаа. Марио
Тути произвёл на меня самое хорошее впечатление: истинный товарищ, человек борьбы, который
перенёс со мной все, или почти все, тяготы тюремной жизни.
В Порто Адзурро было полно заключённых, которые, казалось, совершили свои проступки в какие-то
отдалённые эпохи, когда я ещё был маленьким. Тути, со своим тосканским сарказмом, называл их
«зомби»: один убил жену, другой, из Бреши или Бергамо, - не помню точно, - убил священника. Во
внутреннем дворике можно было пересечься с членами миланской банды с улицы Осоппо 1. В клетках
заключённых было полно всего: начиная от клеток с канарейками, и заканчивая резными низкими
столиками. Кое у кого имелась даже настоящая софа. Эти люди провели здесь долгие годы,
десятилетия своей жизни. Они приспособили тюрьму под свой быт, а тюрьма, в свою очередь,
приспособилась к ним. Из-за недостатка женского внимания, развивался гомосексуализм. Достаточно
было быть белокурым юношей, утончённым, с зелёными или синими глазами, как ты моментально
становился целью для этих старых каторжников, которые, к тому же, начинали бороться между собой
за объект ухаживания. В некоторых случаях подобные белокурые юноши становились своеобразными
секс-рабами, в обязанности которых так же входила уборка в камере, уход за котёнком,
приготовление еды и всё в таком роде. Короче говоря, замена жены или невесты, которые оставались
на свободе. В другом случае, когда «ухаживания» не увенчались успехом, белокурый юноша мог быть
подвергнут жестоким избиениям.
И вот, среди этого человеческого маразма и упадка, находились мы, «политические», которые для
итальянской тюрьмы были в новинку. Кроме меня и Марио Тути, а так же ещё нескольких
неофашистов второго и третьего плана, в Порто Адзурро было множество членов левых
террористических организаций. Это были первые «плоды» работы генерала Карло Альберто делля
Кьеза, который принялся неистово бороться с подрывными политическими элементами.
В Порто Адзурро я впервые встретился со своей семьёй. Два раза в месяц были разрешены
посещения. Длинные встречи. Целое утро мы могли разговаривать, а затем обедали вместе. К комуто приходили невесты, жёны, и тогда подобные парочки, ускользнув из-под не очень зоркого глаза
охранника, могли уединиться где-нибудь в тёмном углу библиотеки. Минут через 20 они вновь
появлялись – в помятой одежде и с красными лицами. Ко мне никто не приходил, никто, кроме
бывших друзей не слал мне весточки. Я прекрасно всё понимал и даже не пытался возобновить
контакты со своими бывшими подружками-невестами, которых до ареста у меня был несколько. Они
должны были считать меня мёртвым. Они должны были строить свои жизни: выходить замуж за
отличных парней, заводить семьи и никогда не вспоминать обо мне. Я теперь не мог дать ничего
никому из них.
В Порто Адзурро мы впервые совершили попытку побега, которая сорвалась из-за Хейди. Да-да, изза этого глупого японского мультфильма про маленькую девочку, который страстно любил один из
заключённых – совсем уже дед, с бородой и седыми волосами. Из камеры Торта, венецианского
сумасшедшего, безвольного и всегда готового, как лошадь, идти следом за своим жокеем на любое
дело, мы вырыли тоннель (в эту операцию было вовлечено с десяток каторжников), шедший прямо
под стеной: почти четырнадцать метров грязной тесной норы, полной тараканов. Мы работали днём и
ночью, в полном молчании, с маленькими примитивными инструментами, которые удалось
нелегально пронести в тюрьму, выкидывая землю либо на кромки футбольного поля, либо, если её
было слишком много, мы передавали пакеты с землёй нашему товарищу, который имел право
свободно перемещаться по всей тюрьме – он сыпал её в клумбы, унитазы и т.д. Я и Тути, ввиду своей
образованности (он был геодезистом, а я агрономом) руководили процессом: каждый день, взяв в
руки модели парусников, мы пересекали тюрьму и шли в камеру венецианского заключённого, якобы
за тем, чтобы получить от этого старого моделиста, который заполнил своё «жилище» десятками
копий кораблей, ценные указания. По крайней мере, так должны были думать охранники.
Однажды вечером, когда тоннель был уже практически готов, произошло неожиданное. Торта
ежедневно смотрел мультфильм про Хейди, но на этот раз, под конец серии он задремал, забыв
выключить свет в подземном ходу и закрыть люк линолеумом и раскладушкой. Охрана, совершавшая
обход, заметила подозрительную дыру в углу. Заглянув внутрь, они увидели уходивший под стену
ход. Мы были всего в двух метрах от свободы.
1 27 января 1958 года банда миланских грабителей на улице Осоппо (отсюда и название) атаковала
бронированный фургон «Народного Банка Милана», похитив банкнот, чеков и акций на сумму в
полмиллиарда лир. Не пролив ни капли крови, поскольку внутри банды существовал определённый
запрет на это. Члены банды были арестованы через несколько месяцев и приговорены к срокам от 11
до 20 лет лишения свободы.
35. Великий несостоявшийся побег
Нас переводили из тюрьмы в тюрьму так же и для того, чтобы уменьшить возможность
организованного побега: никто из нас не должен был оставаться слишком долго в одной и той же
тюрьме. Летом я был переведён в римскую «Реббибию», поскольку намечался новый судебный
процесс над «Политическим Движением Новый Порядок»: я был одним из многих обвиняемых
членов MPON. Как обычно в таких случаях, нам всем вменялось «восстановление фашистской
партии».
В секторе G12 я встретился со всей своей вооружённой бандой. Они тут были все. Джанфранко
Ферро, Алессандро Спарапани, перуджианские, сицилийские, римские фашисты. Целая «чёрная»
колония обосновалась в «Реббибии». Было весело. Мы были все вместе, смеялись, шутили, гуляли
во внутреннем дворике. В камере моими компаньонами были Ферро и Джованни Феррорелли. Как
обычно, я обдумывал один и тот же план: как убежать? Кое-кто со свободы сообщил мне, что имеется
реальная возможность покинуть тюрьму: я должен лишь был сделать так, чтобы мне вызвали
психиатра. Это был наш человек, он должен был передать мне два пистолета. Этот синьор, который
вызвался помочь мне, был типичным комнатным фашистом – радикальным снаружи, но мягким
внутри. По Риму он обычно передвигался с доберманом на поводке (воображал себя, наверное,
каким-нибудь надзирателем в концлагере), блистая серебряной бляхой на ремне в виде
обоюдоострого топора. И ладно бы, если бы это было всё. Товарищ честно предупредил меня, что
есть все основания полагать, что этот человек мог быть связан со спецслужбами. Я ответил
категорическим отказом. Я хотел получить свободу, но не таким способом: об этом нечего было и
говорить. Во-первых, симуляция сумасшествия значила бы мою политическую смерть: я, как
представитель Движения, его военный руководитель, не мог пасть так низко. Я по-прежнему верил в
возможность продолжения борьбы. И кто бы пошёл за мной, если бы я получил клеймо
ненормального? А любые сделки с Государством, с его представителями, вообще никогда меня не
привлекали. Даже чисто практически: я мог убежать с помощью спецслужб, спору нет, но где бы я
оказался после этого? В могильном склепе римского кладбища Верано? Я не мог доверить свою
жизнь людям, которых я считал врагами. Я не был юным идиотом, чтобы верить в возможность
контролирования контролёра. А погрязать в тёмных делах спецслужб, в шантаже и государственном
терроризме, я нисколько не желал.
Но, в любом случае, побег был моей главной мыслью и первейшим приоритетом. Каждый день я
изучал всё то, что окружает меня, чтобы прознать все секреты, чтобы найти слабые точки. Однажды я
заметил, что за оградительной стеной напротив моей камеры, начинается широкое поле – там
начинались луга, окружавшие тюрьму. Я знал так же, что «Реббибия» находится недалеко от места
слияния двух рек: Тибра и Аньене. Я знал (мой опыт старого охотника помогал мне), что утром в таких
местах, особенно по осени, весьма туманно. Чуть позже я заметил, что этот участок стены вообще
был плохо просматриваемым: он мог стать путём к свободе. Так, вместе с Джанфранко Ферро и
Джованни Феррорелли, я подготовил план побега, который, в теории, был весьма перспективным.
Мы раздобыли себе одежду зелёного цвета, чтобы иметь возможность замаскироваться в лесу.
Брюки, рубашки, обувь – всё зелёное. С нами в камере сидел молодой паренёк, который не мог
следовать за нами, хотя и выражал горячее желание. Мы не хотели подвергать его смертельной
опасности ещё и потому, что его срок по сравнению с нашими был смехотворен. Он не имел никаких
мотивов к побегу, кроме страсти к приключениям. Мы решили усыпить его мощным болеутоляющим
средством.
Проблемой так же было открытие окна. В «Реббибии» вместо «стандартных» квадратных решёток
использовались тонкие железные прутья, перекрещенные по диагонали, формировавшие, таким
образом, нечто вроде усиленного проволочного заграждения. Благодаря другому заключённому,
местному воротиле «черного рынка», нам удалось раздобыть несколько стальных пилок по металлу.
Джанфранко Ферро, который был специалистом в таких делах, принялся резать прутья. Он работал
по воскресеньям, в полном молчании, в то время как мы слушали по радио репортаж о футбольном
чемпионате. Таким образом, через четырнадцать дней, решётки на окнах были перепилены.
Товарищи на свободе, которые должны были помогать нам при побеге, так же были обо всём
проинформированы. У одного из них имелось ружье «Fall»: не для того, чтобы убивать, но для того,
чтобы подавить любую попытку реакции охраны. Чтобы спуститься из окна камеры, а затем
подняться по стене, мы смастерили лестницу. Не из «классических» простыней, а из разорванного
надёжного чехла для матраца. Результат получился наилучшим. Наконец, из железных частей,
оторванных нами в уборной и ножек табурета, мы смастерили специальные приспособления-крючки
для закрепления лестницы на стене.
Я категорически отрицал возможность бегства в летние дни, настаивая на том, что датой побега
должен был быть День Святого Мартина, 11 ноября: в период, когда мы совершенно точно могли бы
рассчитывать на густую завесу тумана. Ферро и Феррорелли, напротив, очень спешили. «Пьерлуи,
мы должны бежать при первом же удобном случае. Бежать как можно скорее» - повторяли они
каждые пять минут. Я неохотно согласился. Однажды вечером, после ужина, мы успокоили нашего
сокамерника болеутоляющим, а сами начали дежурить у дверей. Мы хотели бежать незадолго до
рассвета. Но к нашему разочарованию, утром тумана не было.
И, как-то так случилось, что на следующий день в «Реббибии» был большой обыск с участием
высокопоставленных лиц. Коридоры тюрьмы наполнились агентами. Мы, надеясь на невозможное,
томились в развлекательном зале. Обыски проходили в таком стиле: заключённых выводили,
переворачивали в камере всё вверх дном, и, если всё было в порядке, оставляли в покое. Нигде
ничего подозрительного агентам обнаружить не удалось. Кроме нашей камеры. По нездоровому
шевелению сотрудников, мы поняли, что они сто-то обнаружили. Через несколько минут нас позвали.
Две шеренги агентов поджидали нас. «Сейчас будут бить» - подумал я. Обычная практика,
применяемая к тем, кто нарушил тюремный режим. Проход через шеренги полицейских, раздающих
удары и зуботычины. Напротив, бригадир дал приказ не трогать нас. «Не прикасайтесь к ним! Не
трогайте!» - выл он. Нашу лестницу нашли и на наших же глазах разрезали. Наблюдал я за этим с
тяжёлым сердцем.
После нас направили в кабинет командующего внутренней охраной. Когда я вошёл в офис, он начал
вопить: «Ты знаешь, кто был здесь недавно? Ты знаешь, кто сидел на этом кресле? Кто? Это был
министр внутренних дел, синьор Франческо Коссига!». «Скорей беги за гипсом, чтобы успеть
снять с кресла слепок задницы этого достопочтимого сеньора» - дерзко ответил я. Я был
разочарован, огорчён, взбешён. Но должен был демонстрировать свою гордость. Командующий стал
красным от ярости: «Когда ты был в изоляции, ты дал мне слово, что не будешь мутить воду и
сеять хаос» - «Но, команданте, я же собирался проделать всё без шума и пыли. Я не мутил воду и
не сеял бардака». Его лицо стало бордового цвета: «Убирайся! Вон!».
Меня перевели в другую секцию, G13. На этот раз, решётки на окнах были двойными и более
мощными – разрезать их было нереально. Камера закрывалась на две бронированные двери. Нашу
одежду агенты специально перепачкали красным лаком, который мы использовали в ходе распила
решёток, покрывая им сталь для того, чтобы снизить шум пиления. Это была своеобразная месть.
Как-то, после окончания процесса над MPON, ко мне в камеру вошёл охранник и сообщил:
«Собирайся с вещами». Я был уверен, что меня переведут обратно в Порто Адзурро. Это мне было
по душе. В уме я нарисовал уже следующий план бегства. Я собирался бежать по дороге из порта к
тюрьме: на холмах, засаженных оливковыми деревьями. Один из товарищей заблокировал бы дорогу
камнями, останавливая автомобиль. Вместе с другими, они собирались окружить автомобиль, и, под
прицелами автоматов, освободить меня. Потом, бегом или на машине, мы достигли бы моря, на
берегу которого нас ждала надувная резиновая лодка. На полной скорости мы должны были
достигнуть Пунта Ала или какого-нибудь другого тосканского городка. Чтобы защититься от
вертолётов, которые поднимутся в воздух для моего поиска, товарищи имели ручной пулемёт MG.
Всё, вроде бы, предвещало успех.
Внезапный визит охранника, никак не прояснил ситуацию. «Куда мы идём?» - «Потом узнаешь». Они
отвели меня в транзитный сектор тюрьмы. Поздно ночью меня разбудили. Всю дорогу до главного
входа меня сопровождал полицейский – крайне редкое явление в тюрьме. Здесь уже скопилось
множество других заключённых в окружении охраны: готовился крупный перевод. Закованный в
наручники, я, вместе со всеми, поднялся на борт автобуса. В Чивитавекья в автобус, среди прочих,
погрузился и Феррорелли, который был переведён сюда после попытки бегства из «Реббибии».
Приехали мы на какую-то военную базу и высадились в старом танковом гараже. Здесь уже стояли
два больших транспортных вертолёта.
Полёт продолжался недолго. Под нами было море. В этот момент заключённые спорили и заключали
пари по поводу того, куда нас всё же везут. Кто-то утверждал, что мы летим в Пианозу. Другие
говорили о Сардинии. Но я понял всё: мы направлялись на остров Асинара.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ОСТРОВ
36. Последний поезд в Юма. Два голодных фашиста.
Мы приземлились на старом, взрыхленном футбольном поле. Вокруг было масса проволочных
заграждений, все выходы с поля охранялись конными полицейскими. Натуральная картина лагеря
военнопленных времён Первой Мировой войны. Сцена из фильма. Кинематографичности
способствовали и некоторые всадники: недельная щетина, серая грязная рубашка, карабин 91,
прикреплённый к седлу. Атмосфера вестерна, в лучших традициях Серджио Леоне. Спектакль по
мотивам фильма Текса Виллера «Последний поезд в Юма». Асинара приветствовала меня,
демонстрируя свой самый жуткий облик.
Закованные в наручники, мы погрузились в автобус и направились в местный транзитный центр для
заключённых. Полтора дня мы провели в большом зале ожидания: голодные, грязные, не
выспавшиеся. Умывались мы холодной водой из расположенного во внутреннем дворике фонтана.
Наконец, прибыл директор Кардулло, выступивший перед нами с небольшой речью: весь его вид,
поведение и манеры, выдавали несгибаемого палача. Красной нитью через его спич проходила идея
о том, что Асинару можно покинуть одним способом: отсидев положенный срок. Убежать отсюда
невозможно. Несколько раз иным персонажам таки удавалось покинуть остров альтернативной
дорогой, т. е. в гробу. Он хотел впечатлить нас, нагнать страху. Я не испугался: «Рано или поздно, мы
все подохнем. Разница лишь в том, где и когда это случиться» - выкрикнул я.
Нашим новым жилищем была секция «Форнелли», зарезервированная для «бездельников»,
поскольку здесь нельзя было работать. Мы были опасными. Зверьём, которое нужно держать под
постоянным надзором. В камере, куда попали мы с Феррорелли, не было ничего. Даже кофе нельзя
было приготовить. Будучи неискушён в репрессиях, я поначалу очень удивлялся: во время
транспортировки у нас пропали личные вещи. Те, у кого была кофеварка и кофе, остались без
электроплитки, а те, у кого была плитка, «потеряли» по дороге кофеварку. У того, у кого был сахар, не
было кофе. Кардулло и Асинара нанесли нам первый удар исподтишка. Но мы не пали духом. С нами
был заключённый Эфрем Гатта, сухой и худой как гвоздь. Его мы использовали как «курьера».
Поперечные прутья, формировавшие решётки секции, на балконах находились немного поодаль друг
от друга. Точно такая же ситуация была в тюремной туберкулёзной больнице. Эфрем, будто человекзмея, вылезал сквозь проём решёток на улицу, и, поминутно оглядываясь, распределял между
камерами кофе и сигареты. Всё было по-честному: справедливый делёж. Охраны не было, а
телекамеры в то время ещё не были установлены.
Кроме того, внутри тюрьмы работали менее опасные заключённые: они рубили деревья и стригли
траву во внутреннем дворике. И каждый день они перекидывали нам пачку-другую сигарет «Альфа» отвратительное курево, которое для нас было приятней лучшего американского табака.
Однако, кофе и сигаретного дыма было недостаточно для того, чтобы наполнить желудок. После того,
как я покинул «Реббибию», я не ел около пяти дней. Вообще ничего. Вечером пятого дня, мы
услышали, как в коридоре открылась дверь. Прибыла белокурая женщина: известная актриса и
правозащитница Франка Раме, получившая у генерала Делля Кьеза разрешение на посещение
тюрьмы строгого режима на Асинаре, для того, чтобы проинспектировать, в каких условиях
содержатся люди. После того, как он посетила несколько камер, где сидели красные, Раме
остановилась близ нашего «жилища». «Добрый вечер, молодые люди. Я Франка Раме». Я поднялся с
нар: «Мы знаем вас синьора. Меня зовут Пьерлуиджи Конкутелли, а это – Джованни Феррорелли».
Офицер, сопровождавший делегацию (Раме вышагивала под руку с директором Кардулло), позволил
себе дать пояснения: «Синьора, они фашисты». Раме вздохнула: «Сколько времени голодают эти
молодые люди?» - «Пять дней, сеньора, пять дней». Франка Раме повернулась к офицеру,
прошипев: «Они фашисты, но голодные фашисты».
Таким образом, благодаря визиту Франка Раме, мы получили свои первые бутерброды после
пятидневной принудительной голодовки.
На Асинаре, кроме представителей «Красных Бригад» и итальянских маньяков и мафиози,
содержались так же и другие неофашисты: Карло Фумагалли1, Лучано Франчи (переведённый сюда
из Порто Адзурро), Ким Борромео2, Маурицио Мурелли3, Нико Ацци4 и другие товарищи, главным
образом из миланской тусовки площади Сан Бабила5 и банды Эспости6. Когда Джованни Феррорелли
был переведён с Асинары, я переселился в камеру Фумагалли. Бывший «белый» партизанантифашист, ставший в начале семидесятых лидером антикоммунистического движения «Бесшумное
Большинство». Толковый и, в общем-то, хороший мужик, но с головой, полной идей, политически и
идеологически устаревших.
Карло Фумагалли
С нами так же сидел Бруно Ческа, бывший полицейский, оказавшийся за решёткой после целой серии
ограблений в поездах. К этому человеку, олицетворявшему собой Государство и антигосударство в
одном лице, я относился с превеликим подозрением. Он был близким к банде «Чёрный Дракон»,
учреждённой сотрудниками спецслужб и замешанной в странных операциях по организации актов
государственного терроризма, которые практически всегда списывались на неофашистов. Ческа,
например, 4 августа 19747 года стоял в охране на небольшой железнодорожной станции в Тоскане, а
17 декабря 1973 года он охранял аэропорт «Фьюмичино»8, когда палестинцы из «Чёрного сентября»,
захватив самолёт, принялись убивать людей. В кабинете Ческа, в ходе обыска по его уголовному
делу, были обнаружены незарегистрированное оружие, деньги от ограбления, во время которого был
убит карабинер, а так же следы взрывчатки, идентичной той, что использовалась при взрыве поезда
«Италикус». Совпадение? Возможно, не знаю. Но, по крайней мере, у меня к Ческа было множество
вопросов. Например, как он, с удивительнейшей лёгкостью, сумел бежать из флорентийской тюрьмы
(откуда до и после него не удавалось бежать никому) после своего первого ареста. Короче говоря, я
«пощипывал» Ческа регулярно.
Вместе с Фумагалли я попытался придумать планы нового бегства. Один невероятнее другого. Ибо
бежать с Асинары, по крайней мере в то время, было действительно невозможно. И каждый новый
день, проведённый здесь, я осознавал это всё больше и больше.
1 Карло Фумагалли – уроженец Ломабардии, основатель «Движения Революционного Действия»
(Movimento d’Azione Rivoluziobaria). Арестован 9 мая 1974 года, на процессе 1975 был приговорён к
двадцати годам тюремного заключения за организацию политического заговора и создание
подрывной ассоциации.
2 Ким Борромео – крайне правый экстремист, близкий к MAR Карло Фумагалли, был арестован в
марте 1974 года в автомобиле с восьмью килограммами пластида, тремястами пятидесятью
тротиловыми шашками и пятью миллионами лир в багажнике.
3 Маурицио Мурелли – миланский неофашист, метнувший гранату в полицейский кордон во время
демонстрации MSI 12 апреля 1973 года, в результате чего погиб карабинер Антонио Марино.
Арестован вместе с Витторио Лои и осужден на восемнадцать лет тюрьмы.
4 Нико Ацци – член неофашистской миланской группы «La Fenice» (Феникс), был арестован 7 апреля
1973 года в вагоне железнодорожного экспресса Турин – Генуя – Рим. Бомба, которую он
устанавливал в туалете, непроизвольно взорвалась в его руках. Был серьёзно ранен. Приговорён к
тринадцати годам тюрьмы. Умер в январе 2007 года от сердечного приступа в возрасте пятидесяти
пяти лет.
5 В начале семидесятых миланская площадь Сан Бабила являлась центром сборищ молодых
неофашистов.
6 Джанкарло Эспости, связанный с Карло Фумагалли, был одним из лидеров ломбардийской
вооружённой группировки «Чёрный Порядок» (Ordine Nero). Убит в Пиан дель Рашино, провинция
Риети, 30 мая 1974 года в перестрелке с полицией. Был одним из главных подозреваемых в
подготовке взрыва в Брешии 28 мая 1974 года.
7 День, когда был совершён теракт в поезде «Италикус».
8 17 декабря 1973 года группа арабских террористов захватила в аэропорту «Фьюмичино» самолёт
американской компании «Pan American». В ходе начавшейся бойни, были убиты тридцать два
пассажира, все американцы.
1 Генерал Карло Альберто делля Кьеза руководил отделом по борьбе с терроризмом. Затем был
направлен на Сицилию для борьбы с мафией. 3 сентября 1982 года был убит в Палермо вместе с
женой киллером «Коза Ностры».
37. Процессы и приговоры
Процесс против «Политического Движением Новый Порядок», проходивший в Риме, закончился
довольно неожиданно. Обвинения против меня, как и против других товарищей, принимавших
участие в вооружённой борьбе, были сняты. Председатель Суда Вирджинио Анедда, я должен это
признать, демонстрировал завидное мужество: несмотря на давление прессы, общественного мнения
и политических сил, Анедда был абсолютно независимым в своих суждениях, и не опасался
принимать «неправильных», с точки зрения общества, решений. Это и для меня стало удивительным
фактом. Я это говорю не потому, что был оправдан. Судья должен был решить, действительно ли мы
намеревались восстановить фашистскую партию. Он посчитал, что нет. Я подчёркиваю, он не судил
нас за убийства и грабежи, - преступления, безусловно, гораздо более серьёзные. Анедда
рассматривал только нашу деятельность в контексте «восстановления фашистской партии», которое
само по себе является крайне абстрактным преступлением.
На этом же процессе имел место быть крайне громкий скандал, о котором ещё долго говорили.
Еженедельник «L’Europeo» напечатал интервью с Паоло Бьянки (уже «раскаявшегося»), который
обвинял меня просто во всём: даже в том, что я приложил руку к воздушной катастрофе на горе
Лонга, Сицилия1.
Анедда вызвал в аудиторию для дачи показаний автора статьи2. Практически на все вопросы тот
отвечал тезисом о «профессиональной тайне». Судья пришёл в бешенство: «Вы говорите об очень
серьёзных вещах. Эти люди могут заплатить за вашу статью годами и годами за решёткой. Вы
уверены в том, что написали?». Журналист что-то бормотал. Решением Анедды, он был арестован
прямо в аудитории за клевету. Налицо была попытка переложить на подозреваемых, - лучше всего,
на неофашистов, - ответственность за наиболее кровавые преступления и наиболее трагические
происшествия, имевшие место быть в Италии в послевоенные годы.
Из Рима я был направлен во Флоренцию, где предстал перед судом присяжных на процессе,
посвящённом убийству Витторио Оккорсио. В местной тюрьме «Мурате» меня и Джанфранко Ферро
содержали в строгой изоляции от других заключённых. Возможно, чтобы спровоцировать меня,
недалеко от нашей камеры размещалась камера, в которой томился Паоло Бьянки: гнусный
предатель и отвратительный лжец. Он даже не смел высунуть нос из-за решётки – знал, что это
могло быть его концом. Очень скоро мы спровоцировали мини-восстание, борясь за право, которого
мы были лишены: право готовить себе пищу и право гулять на воздухе. В конце концов, после
протеста, в ходе которого мы страшно орали и потрясали палками, нам выделили камеру,
оборудованную под кухню: с пластиковыми столовыми приборами, кастрюлями, плитой и ножиком,
прикованным цепью к стене.
Зал суда мы не посещали. Я и Ферро не признавали легитимности суда присяжных, поэтому
официально отказались присутствовать на процессе. Всё время заседаний мы проводили в
приёмной, в окружении полицейских, с наставленными нам в лицо автоматами. Бывало, автоматы
направляли на тех, кто прибывал на дачу показаний, и кого карабинеры считали «возможным
пособником» при теоретическом побеге. Например, так было с моим отцом. Папа прибыл в суд 16
марта 1978 года – в день похищения «Красными Бригадами» Альдо Моро. В тот же день нам
зачитали приговор.
В течение процесса я заметил, что опыт и знания баллистического эксперта стремились к нулю.
Экспертиза была проведена из рук вон плохо. Автомат Ingram, который был изъят на улице Фораджи,
и из которого я якобы и убил Оккорсио, не был даже пристрелян: я указал, что из этого оружия
никогда не стреляли. Хороший специалист мог определить это, просто взглянув в дуло: нарезные
каналы не были повреждены в результате выхода пули. Я бросил вызов местному баллистическому
эксперту, требуя слова за день до того, как присяжные удаляться в зал советов. Используя
узкоспециальные термины, я начал объяснять свою позицию. Но меня резко оборвали. Обращаясь к
присяжным, судья произнёс: «Конкутелли слишком хорошо разбирается в оружии для того, чтобы
быть невиновным. Он явно террорист». Мои знания в области оружия стали отягощающим
фактором.
Некоторые «товарищи» пытались оправдаться, снять с себя вину. Это был инстинкт выживания, и,
возможно, проявление трусости. Я и Джанфранко видимо принадлежали к иному типу людей. Один из
наших бывших компаньонов нанял сицилийского адвоката, который просил меня не лезть в политику,
а предстать перед судом в виде обычного преступника, дабы он мог спасти своего клиента. Я
подозвал этого юриста, а когда он подошёл к клетке, показал знаками, что хочу ему кое-что шепнуть
на ушко. Когда он слегка нагнулся ко мне, я схватил его зубами за ухо. На Сицилии подобного рода
жесты символизируют не слишком завуалированную угрозу.
Вечером 16 марта 1978 года, когда вся страна была в шоке от акции «Красных Бригад»,
председатель суда зачитал приговор. Запутанный статьями уголовного кодекса и различного рода
правовой эквилибристикой, я толкнул Джанфранко локтём в бок: «Джанфра, оправдали тебя». Это я
ошибся. С Ферро были сняты только обвинения в подготовке вооружённого мятежа. За участие в
убийстве судьи Оккорсио он был приговорён к двадцати четырём годам тюрьмы. Хотя я никогда не
называл Джанфранко, как сообщника покушения. Вернее, я это сделал лишь несколько лет спустя, да
и то в приватной беседе. Это был настоящий товарищ. Он так же никогда не делал никаких заявлений
в отношении меня. Даже тогда, когда следователи пытались взять его «на понт», подсовывая газеты,
писавшие о том, что я «раскаялся» и начал давать подробные показания. После своего ареста он
пытался направить следствие по ложному следу, утверждая, что я скрылся в Швейцарии. Он знал,
что это было последнее место, куда я мог убежать. Он знал, что я никогда не любил Швейцарию.
Меня приговорили к пожизненному тюремному заключению.
Ферро и Конкутелли
Когда председатель завершил чтение приговора, в то время как вспышки фотоаппаратов освещали
аудиторию суда, я и Джанфранко Ферро запели старую песню, которая показалась нам подходящей
для этого момента: «Нам плевать на тюрьму, черные рубашки победят!»
1 5 мая 1972 года самолёт DC-9 авиакомпании «Alitalia», выполнявший рейс из Рима в Палермо,
разбился при посадке напротив горы Лонга, в нескольких километрах от палермского аэропорта
«Пунта Раиси». Сто пятнадцать человек погибли. Суд установил, что причиной аварии являлся
человеческий фактор. Чуть позже была сформулирована теория о взрыве бомбы в кабине пилота,
ещё позже говорилось о выстреле из гранатомёта. Ни одна из этих версий не подтверждается
вещественными доказательствами.
2 Речь идёт о Роберто Киоди
38. Избиения
После получения пожизненного приговора, я вернулся на Асинару: в камеру к Карло Фумагалли.
На свободе, тем временем, внутри неофашистского лагеря произошли некоторые изменения. Новое
поколение молодёжи делало всё для того, чтобы держаться подальше от «старой гвардии»: бывших
лидеров «Политического Движения Новый Порядок», вроде Паоло Синьорелли, и «Национального
Авангарда» Стефано делле Кьяйе. Но эти новые «плохие ребята», называвшие себя «националреволюционерами», несмотря на попытки привнести в свою идеологию и методологию какие-то
прогрессивные тенденции, по-прежнему варились в старом котле: как большинство авангардисти и
ординовисти, они так же были болтунами и робкими фантазёрами.
Между тем, и в тюрьму проникали эти новые тенденции. Здесь, за решёткой, через несколько
месяцев после убийства Альдо Моро, родился журнал «Quex»1. Его редакция была сформирована
людьми, сами себя считавшими «твёрдыми и чистыми», но которые в действительности были просто
никем. По крайней мере, многие из них. Это были ребята, вроде Эдгардо Бонацци 2 или Серджио
Латини3, которые чуть позже станут «кающимися». Или совершенно неадекватные психопаты, вроде
Анджело Иццо. То есть, я хочу сказать, что это были в основном дурачки, не имевшие ни чёткой
политической платформы, ни интеллекта, ни твёрдого духа. К инициативе журнала, к большому
моему огорчению, примкнул так же Марио Тути. Я же держался подальше от этого дерьма. Потому
что, хоть и считал правильными выдвигаемые идеи, предлагаемые способы их реализации,
политический контекст и сами авторы были мне неприятны. «Quex» сделал достаточно для рождения
неофашистской «вооружённой спонтанности», символом которой являлись NAR, в то время как я
всегда выступал за жёсткую иерархию, строгую дисциплину, чёткую стратегию и авторитарную
модель управления. На волне новой моды эти мои политические ориентиры подвергались
жесточайшей критике.
Но во внутреннем дворике тюрьмы мы все гуляли вместе. Здесь я встретился с Нико Ацци,
товарищем, который был «полезным дураком» миланской группы «Феникс». Главарь банды,
Джанкарло Роньони4, приказал ему осуществить серию демонстративных «лёгких» покушений на
поездах, в ходе подготовки которых Ацци и был арестован.
Подобного рода вещи я считал откровенной хуйнёй по двум причинам. Прежде всего, ситуация могла
легко выйти из-под контроля и закончится настоящей бойней: прекрасный повод для того, чтобы ещё
раз обосновать перед обществом необходимость уничтожения неофашистского движения. Какой
смысл устанавливать бомбу в поезде, полном гражданских лиц? Цель только одна: посеять ужас,
страх. Это, согласно моим воззрениям, и был настоящий терроризм. Я никогда не занимался ничем
подобным. Я применял насилие к людям, был убийцей. Но не считал, и не считаю себя террористом.
Потому что я никогда не трогал ни в чём не повинных безоружных людей, я всегда старался избегать
даже минимального вреда гражданскому населению. Это было моё кредо. Я не мог оказать никакого
доверия такой группе, как «Феникс» и лично Роньони, с которым, между прочим, я имел словесный
конфликт в ходе моей поездки в Испанию. Я понимал, что Роньони и его банда разрабатывали
действительно ужасные проекты «чёрного терроризма», и был намерен остановить их. По-хорошему,
или по-плохому. Аналогичным образом я относился и к людям из «Национального Авангарда»,
которые отличались крайней мутностью: любое дело становилось запутанным и «тёмным» как только
к нему прикасались авангардисти. Неудивительно поэтому, что в тюрьме я ощущал определённую
дозу ненависти со стороны подобных товарищей.
Небольшие неофашистские группы, рождавшиеся на свободе и попадавшие в ловушку «вооружённой
спонтанности», деморализовывали меня, подрывали мой боевой дух. Я видел, как всё это
приобретает форму безумного сектантства. NAR5ненавидели «Третью Позицию»6, «Третья Позиция»
ненавидела NAR. Различия, которые в спокойные «мирные» времена вызывали лишь ироническую
улыбку и дружеское похлопывание по плечу, в те годы могли привести к самым ужасным
последствиям. Ты мог быть убит ни за что: просто потому, что ты несколько отличался от других.
Безумие. И в грязной атмосфере государственных интриг, эти люди, провозгласившие себя борцами
с системой, играли на руку этой самой системе. Это были глупые и опасные юнцы. Немного позже я
прямо сказал Марио Тути: эти «национал-революционеры» были людьми, с которыми не нужно было
связываться. Тути не понимал этого. Я был в бешенстве: человек, которого я считал умным и
достойным уважения, - каким и был Марио Тути, - не мог рыться в том же дерьме, в каком рылись
дешёвые дурачки, вроде Эдгардо Бонацци и всей его радостной компании.
На Асинаре между мной и людьми, занимавшимися издательством «Quex», существовала
значительная дистанция. Но и другие были не лучше. С Карло Фумагалли, например, у меня были
тёплые отношения. Но я никак не мог определить, кто же он такой на самом деле. Он пришёл из
Сопротивления, которое атаковало Итальянскую Социальную Республику. Затем он был главарём
антикоммунистического «бесшумного большинства» - социал-демократических правых кругов, к
которым я питал презрение. Поэтому, с Фумагалли я говорил только о побеге. Но если бы нам
действительно удалось бы бежать с Асинары, первым делом я наставил бы на него пистолет. Тем
самым, избежав многих «сюрпризов».
Фумагалли был хорошим «техником», который мог дать хороший совет или высказать мнение о
возможных инструментах, которые можно было бы использовать при подготовке побега. На свободе
он был владельцем металлообрабатывающей конторы и имел хорошие связи по всей стране и даже
за рубежом. Своими техническими и партизанскими «знаниями» он даже делился с британскими
военными в ходе антиколониальной войны в Йемене. Когда он начинал говорить о побеге, его
уносило куда-то на небо: он вещал об использовании в ходе бегства самых передовых технических
разработок, достойных научно-фантастического фильма или даже эпопеи о Джеймсе Бонде.
В камере, располагавшейся близ моей, сидело несколько юношей из нового поколения неофашистов,
и вот, в один прекрасный день, - через сутки после моего возвращения на Асинару из Флоренции, этим парням пришла в голову идея объявить голодовку в знак протеста против свинского обращения
со стороны охраны. Я примкнул к ним из чистого духа солидарности. Когда мы официально заявили
об отказе от пищи, явились охранники. Утвердившись во мнении, что именно я был инициатором
протеста, они отвели меня в камеру, которая явно давно простаивала – на полу даже кое-где
пробивалась трава. Во второй половине дня они отвели меня в секцию «Форнелли». Один из стражей
любезно поинтересовался: «А ты чего так легко оделся?». На мне были только джинсы и футболка.
«Тебе нужно было накинуть чего-нибудь потеплее, раз ты едешь в центральную секцию». Я понял,
что скоро меня будут бить.
Я забрался в салон джипа, и тут же оказался окружённый охранниками. Всё время, пока мы ехали до
центральной секции тюрьмы, я получал удар за ударом. «Бедный судья! Ты, кусок дерьма! Ублюдок,
подохни! Подохни!». Сидя, я пытался защищать лицо, но удары сыпались на меня градом: по голове,
по спине, по рукам и ногам. В центральной секции меня прияли другие охранники. Это было первый
раз, когда я сам стал невинной жертвой избиений. После меня бросили в камеру, где Карло
Фумагалли налил мне супа – на этом моя «голодовка протеста» закончилась.
Несколько дней я находился в этом тюремном корпусе: в здании, где было только четыре камеры.
Всё вокруг было белое, что напомнило мне туристическую деревню в Андалусии, где я когда-то
отдыхал. Это был поистине устрашающий карцер Асинары, который показывал тебе, что ты никто и
ничто. Двери камеры выходили в коридор. Белый. Ты выглядывал в окно, и видел кусок белой стены.
Ничего более. Повсюду белый цвет, который давил на нервы. Отсек, предназначенный для прогулок,
был немногим больше камеры: у меня было ощущение, что здесь за тобой не только смотрят, но и
слушают. Всегда. Ибо во время прогулки меня сопровождал охранник, в рубашке навыпуск, с длинной
бородой и безвкусным украшением. Агент выставлял свой медальон напоказ, возможно, чтобы
позлить меня – это был золотой серп и молот. Но для меня этот человек не был «красным», он был
идиотом, прислуживающим христианско-демократическому режиму. Я не поддался на его тупую
провокацию, так же, как не реагировал и на медальоны с кельтскими крестами, которые носили
несколько других сотрудников тюрьмы. Эти «фашисты» вызывали у меня презрительную улыбку.
Со мной в карцере находились Фумагалли и Ким Борромео. Возможно, был ещё кто-то третий: образ
тех дней выцвел у меня в памяти.
У меня всё время складывалось ощущение, что я назначен «главарём фашистских бандитов»,
который должен был ответить за всю грязь, случившуюся в Италии в послевоенные годы. И это
пробуждало во мне опасное чувство: мне казалось, что я всё ещё на войне, что я просто попал в плен
к врагу. К этому всему добавлялось ещё ощущение, испытанное мной незадолго до того рокового
выбора вооружённой борьбы – чувство вялотекущей гражданской войны. Ибо, кто мог убить меня в
тюрьме? Только другие заключённые. Это отвратительно, но это реальность. И я вынужден был
этому сопротивляться. Я вновь чувствовал себя тунцом, который борется с другими тунцами за
крошки, до тех пор, пока не приплывёт огромная акула, не боявшаяся ничего, и не сожрёт всех нас.
Как будто, я видел вокруг других рыб, способных нанести серьёзный вред акуле: сардин, тунцов,
рыба-меч. Но по отдельности, из-за своих размеров, эти рыбы способны лишь нападать на самых
маленьких рыбёшек. Ближайших к ним.
Мы жили под гнётом постоянной вины. Наши жизни были от и до регулируемы директивами,
некоторые из которых были просто нелепыми: это были своеобразные эксперименты, применяемые
на заключённых. Нас хотели согнуть, поломать наш стержень, заставить ползать на коленях. Многие
из нас не осознавали этого в силу культурной необразованности, или из-за банальной скудности ума.
За несколько лет в специальных тюрьмах Государства оказалось более двух тысяч «террористов». За
первую половину 70-х в подобные учреждения были направлены только триста человек. И эти две
тысячи человек не были тупоголовыми уголовниками, но людьми с высоким культурным уровнем
развития. И мы не были теми, кто приспосабливал тюрьму под свой быт, мы не разводили канареек в
камерах, как заключённые в Порто Адзурро. Мы ненавидели тюрьму. Ненавидели своё бессилие. Но
год от года количество «кающихся» росло. Это угнетало меня.
Когда я уезжал с Асинары на очередной процесс, я всегда испытывал приятные эмоции. Я видел
море, я двигался (под хорошей охраной, конечно). Я мог видеть так же людей, дороги, дома,
автомобили. Жизнь. Часто, очень часто говорят об утомительности долгих поездок. Но для меня всё
было наоборот. Во время пребывания даже в других тюрьмах, я дышал свободно. Возвращаясь на
Асинару, я жил с огромным весом на груди, который сдавливал дыхание и путал мысли.
1 Журнал «Quex» был основан в 1978 году, неофашистскими заключёнными, именовавшими себя
«национал-революционерами»: Марио Тути, Эдгардо Бонаццо, Маурицио Мурелли, Нико Ацци,
Серджио Латини и др.
2 Эдгардо Бонации – один из лидеров молодёжного сектора MSI города Пармы. В 1972 году, во время
драки между коммунистами и фашистами, зарезал молодого активиста левой группы «Lotta
Continua».
3 Серджио Латини – тосканец, был одним из обвиняемых по делу об организации теракта в Бреши 28
мая 1974 года. В 1987 году был полностью оправдан.
4 Джанкарло Роньони – основатель миланской группы «La Fenice» (Феникс), был обвиняемым по делу
об организации теракта на Пьяцца Фонтана 12 декабря 1969 года. Проведя 14 лет в тюрьме, он был
освобождён в 2005 году.
5 Nuclei Armati Rivoluzionari (Вооруженные Революционные Ячейки) были основаны в 1977 году
римскими членами FUAN и Fronte della Gioventu. Боевики NAR несут ответственность за десятки
убийств, грабежей и нападений, осуществлённых в период с 1977 по 1981. Среди жертв организации
– заместитель генерального прокурора Италии Марио Амато, застреленный в 1980 году. Лидеры
группы, Валерио Фьораванти и Франческо Мамбро приговорены к многочисленным пожизненными
заключениям, в том числе – и за организацию теракта на железнодорожном вокзале в Болонье 2
августа 1980 года, когда погибли 85 человек.
6 Terza Posizione (Третья Позиция) – внепарламентская неофашистская молодёжная организация,
основанная в Риме в 1976 году
39. Открытка с Асинары
Тюремная вонь отвратительна: смешанный запах мочи, пота, плесени и дезинфицирующих средств.
Она преследовала меня повсюду: в «Вольтерре», «Уччиардоне», «Сан Джимильяно», Порто Адзурро
и во всех тюрьмах, в которых я побывал за тридцать лет. Всегда одна и та же неприятная вонь. На
Асинаре, в секции «Форнелли», напротив, этого запаха не было. Здесь вообще все ароматы
перекрывали резкие запахи, шедшие из кухни. Даже запах моря, располагавшегося неподалёку, не
доходил до сюда.
Из «Форнелли» мы не видели ничего. Предоставленная нам обзорная панорама, завершалась
сторожевой башней, построенной на холме, от которой тянулись толстые телефонные кабели, по
которым бегали огромные, величиной с хорошего кролика, крысы. Они были одним из немногих
развлечений заключённых секции. «Пойдём посмотрим на крыс» - говорил кто-нибудь, и все шли в
другой конец дворика. Чудовищных размеров крысы ловко перемещались по качающимся проводам.
Таким вот образом, по проводам, иногда крысы забирались и в камеры. Джанфранко Ферро один раз
даже сумел поймать одну из них и посадил в ведро, а после, в ходе инспекции, продемонстрировал
грызуна директору Кардулло, который божился, что на Асинаре даже мышей не было. Всё это было
отвратительно. Настолько же отвратительно, насколько отвратительны были и тараканы, которые
ночами бегали по тюрьме. И вот, когда мы спали, они карабкались по стенам и потолку, падая на
кровати и на спящих людей. Как в худшем из кошмаров.
В период похищения Альдо Моро, мы все были лишены возможности готовить себе пищу (местной
стряпнёй все мы брезговали): особая месть администрации, направленная против «политических».
Мы не впали в уныние: мы просто разными путями воровали в кладовой продукты: куриную печень,
несколько кусков мяса, полусгнившие овощи. Вечером мы в камерах готовили себе ужин из того
немногого, что удавалось добыть: главным образом, различные соусы, которыми мы сдабривали
местные отвратительные макароны, которые тут же становились вкуснее любой ресторанной еды.
Кроме того, когда был похищен Моро, нас лишили последних находившихся в распоряжении
электроприборов, главным из которых был транзистор, по которому мы слушали радионовости,
музыку и спортивные репортажи. Единственная связь с внешним миром.
Я чувствовал себя полностью отрезанным от свободного мира людей, изгнанником. В один из дней я
взял бумагу и ручку и написал послание на открытке не вызывавшему никаких подозрений другу,
который не имел никакого отношения к вооружённой борьбе. Немного слов, будто сообщение,
запечатанное потерпевшим кораблекрушение в бутылку, и брошенное в море: «Содержусь на
безлюдном острове тчк похищен вооружёнными людьми тчк срочно нуждаюсь в вашей неотложной
помощи». И добавил географические координаты Асинары. Шутка. Запечатав открытку, я передал её
охранникам. На следующий день Кардулло вызвал меня к себе. Он посмеивался в нос: «Что,
задумал бежать, мерзавец?». «Конечно, директор, но кое-чего пока не хватает. Мне нужна ещё
механическая рука и сила супер-робота». «Случайно, не сила Маджинга?» - переспросил Кардулло,
имея в виду популярный в Италии японский мультик. Он понял, что моя открытка являлась лишь
шуткой, чёрным юмором, тонкой иронией, наполненной горечью. В конце концов, письмо было
доставлено моему другу.
Первое тюремное восстание, которое я имел счастье наблюдать, началось не из-за недостатка пищи
и не из-за произвола властей: эти вещи были частью нашей обыденной жизни. Мятеж на Асинаре
вспыхнул после постройки во внутреннем дворике нового заграждения, скрывавшего от нас любимую
часть панорамы: ту самую башню и телефонные провода с крысами.
Инициаторами мятежа были красные. Вечером они вскарабкались на стену внутреннего дворика. Я
присоединился к ним, несмотря на иронические улыбки и косые взгляды, которыми они меня
«наградили». Наша «сидячая забастовка» на стене продолжалась лишь несколько минут:
прибежавшая охрана стащила нас и заставила всех покинуть дворик.
Ночью начался хаос.
В коридорах царила неразбериха: я понял, что красным удалось занять целое крыло и закрыть все
двери, чтобы не допустить прибытия снаружи охраны. Послышались звуки выстрелов. Бригадисти
быстро перемещались через «норы», пробитые в стенах из одной камеры в другую, вооружённые
ножами, камнями и даже самодельными бомбами, собранные из деталей кофеварок и наполненных
пластидом. Я и Джанфранко Ферро умыли лица коктейлем из воды, лимонной кислоты и раствора
антигистаминных таблеток. По своему боевому опыту я знал, что это лучшее средство для того,
чтобы снизить эффект применения слезоточивых газов.
Восстание бушевало всю ночь. Мы перешли в другую камеру, поскольку охрана и специальные
отряды полиции, прибывшие в тюрьму, простреливали окна камер, целясь во всё, что движется.
Повсюду были слышны выстрелы и крики бригадисти, забаррикадировавшихся на верхних этажах.
Мятеж закончился на рассвете. Товарищи из «Красных Бригад» сдались, и в «Форнелли» вновь
вернулось спокойствие. С этого момента нам было запрещено пользоваться кофеварками «мока» администрация боялась, что мы сумеем сделать из них бомбы. Они были заменены примитивными
«неаполитанками». Во второй половине дня я и Джанфранко Ферро гуляли во внутреннем дворике,
вышагивая по ковру из гильз всех типов и калибров: длинные «девятки», 7.62, пистолетные гильзы,
патроны от военных ружей, использующихся в странах НАТО. Это были остатки ночного сражения.
Последствия не заставили себя долго ждать. В час ужина улыбающиеся охранники разнесли по
камерам кастрюли с «супом», в который они помочились. Тошнотворный запах мочи, разнесшийся в
секции, был просто невыносим.
40. Побег, как несбыточная мечта
Со свободы таинственно сообщали, что я очень скоро покину тюремные стены. Говорилось, что это
вопрос лишь нескольких недель. Мой старый товарищ Чиччо Манджиамели подготовил план побега
вместе с другими соратниками: я должен был совершить «рывок» в Палермо, в местной тюрьме
«Уччиардоне», куда меня собирались перевести для участия в очередном процессе. Это было лето
1978 года, лето чемпионата мира по футболу в Аргентине.
«Дело» не показалось мне слишком сложным. Я должен был притвориться, что чувствую себя плохо,
чтобы меня перевезли в больницу. Один фиктивный санитар, наш товарищ, должен был передать
мне пистолет. Мы ушли бы через окно, оставив карабинеров и врачей стоять с разинутыми ртами.
Снаружи, согласно плану, должна была стоять машина, с приехавшими специально для участия в
побеге людьми из Рима. Простой план. Выполнимый.
Я решил разыграть спектакль с тяжёлым приступом язвы желудка. Через две недели после прибытия
в Палермо, мне передали несколько ампул, наполненных кровью. Я должен был выпить их, а после
блевать кровью на глазах у докторов. Целью была имитация перфоративной язвы: это гарантировало
мне путешествие в госпиталь. Однажды вечером я выпил кровь, и немного после начал играть свой
«спектакль». Услышав мои крики и вопли, охрана прибежала в камеру: они увидели повсюду в
уборной красные лужицы, и следы крови на моих губах. Испугавшись, они подняли тревогу. Я
полагал, что «представление» увенчалось успехом. Всё шло как нельзя лучше. Свобода была
вопросом лишь нескольких минут, может быть, часа. Меня положили на носилки и отнесли в
медицинский пункт «Уччиардоне». Местный врач вколол мне в вену препарат «Баральино». Трагедия.
Потому что лекарство содержало в себе лошадиную дозу болеутоляющего. «Если вам слишком
плохо, мы можем отвезти вас в больницу» - сказал доктор. Я покачал головой. Я не мог так
рисковать. Для побега я должен был быть в полном сознании: теперь же я находился в полусонном
состоянии. Таким образом, я подверг бы опасности не только свою жизнь, но и жизни товарищей,
которые должны были содействовать мне во время побега. Это было прощание со свободой. В
очередной раз судьба нанесла коварный удар.
Из Палермо, после окончания процесса о создании подрывной структуры и незаконном обороте
оружия, я был переведён в тюрьму усиленного режима «Трани». Здесь я оказался в окружении
мафиози различного пошиба. Самыми многочисленными здесь были калабрийские бойцы
«Ндрангеты». Так же здесь сидело несколько товарищей. Ндрангетисти, не являвшиеся «кающимися»
или сотрудничавшими с властью, тем не менее не вызывали у меня никакого доверия.
В Апулии я встретился так же с Франко Фредой и Гвидо Джанеттини1, томившимися за решёткой по
обвинению в организации взрыва на Пьяцца Фонтана в 1969 году. До этого момента я никогда не
видел Фреду: я лишь слышал об этом «легендарном» человеке, да имел возможность лицезреть пару
фотографий в газетах. Хотя по всей Италии люди болтали о нём, как о «революционном пророке» и
называли его не иначе, как «синьором». Я был одним из немногих «счастливчиков», которые
обращались к Фреде на «ты». Идеологически, мы с ним стояли очень далеко друг от друга: он был
ближе к нацизму, чем к фашизму. Здесь, в Апулии, антагонистом Фреды был заключённый Тони
Негри2. Эти два уроженца Падуи никогда не обращались друг к другу: встретившись, они задрав носы,
презрительно расходились. Эти павлиньи повадки заставляли меня искренне смеяться. Но, во всяком
случае, Фреда был одним из тех, на кого ориентировалось новое поколение «националреволюционеров». Маэстро «революционного» движения и его идеолог. Я много времени проводил с
Фредой, дискутируя на самые различные темы: начиная от идеологических доктрин, и заканчивая
философией. От греческой и римской истории мы переходили к технологическим особенностям
двигателей самолётов.
Франко Фреда
С Джанеттини напротив, мои отношения ограничивались холодной вежливостью. Он не был таким
начитанным как Фреда, и слова, срывавшиеся с его языка, мне совсем не нравились. Он был
обычным «правым», связанным со спецслужбами, близкими к НАТО. Это было очевидно. На мой
взгляд, именно он затянул в ловушку Франко Фреду. Это моё личное мнение, но я думаю, оно
недалеко от правды.
В конце концов, неофашистская тюремная братия разделилось на тех, кто был с Франко Фредой и
тех, кто был со мной. Со мною были все те, кто занимался непосредственно вооружённой борьбой. С
Фреда были в основном молодые люди нового поколения: очарованные его «нацистским
анархизмом», со всеми вытекающими отсюда концепциями, вроде «вооружённой спонтанности» или
странных союзов с анархистами.
Иногда во время наших бесед присутствовал и Анджело Иццо. Когда он «раскаялся», он начал
выдавать полиции «содержание» наших бесед. Подлая ложь, которая не имела никаких судебных
последствий.
В «Трани» я спас Фреде жизнь. Боевики «Каморры», по неизвестным мне причинам, распространили
слух, что Фреда является «подлецом»: это был первый шаг к его физическому устранению. И
действительно, Фреда был жестоко избит. На него началась официальная «охота» - каждый хотел
первым убить его, чтобы заслужить благодарность от неаполитанской «коски». Я посоветовал ему
скорее переводиться в другую тюрьму: «Выламывайся отсюда. Здесь тебя убьют». «Это что,
приказ?!» - негодующе спросил он. «Да, это приказ» - ответил я. В конце концов, он осознал
опасность своего положения, и действительно был переведён в другую тюрьму по письменному
заявлению.
Летом 1980 года меня застигли врасплох две ужасные новости: теракт в Болонье3 и убийство Чиччо
Манджиамели.
Сицилийские бандиты, с которыми я прогуливался во внутреннем дворике, укоризненно спрашивали
меня: «Зачем вы это сделали, Пьерлуи?...». Кто-то подошел и рявкнул: «Оставь его в покое.
Конкутелли не имеет к этой резне никакого отношения». Бойня 2 августа являлась ужасной
вещью: погибли десятки ни в чём не повинных людей: женщин, стариков, детей. С восстанием против
Государства эта резня не имела ничего общего. Однако, я не был удивлён, когда прочитал в газетах о
«явно фашистском следе» теракта – не в первый раз это происходило. Никому не важно было мнение
о взрыве самих неофашистов. Им никто и не думал давать слова.
Другая новость носила более личный характер и действительно шокировала меня. Я молча сжимал
кулаки, полный невообразимой ярости. Полиция обнаружила в пруду близ Рима труп человека,
который некогда был моим самым близким другом, практически братом. Чиччо Манджиамели был
настоящим товарищем, человеком, которого я искренне уважал, и с которым меня связывали узы
многолетней дружбы. Я так же был взбешён способом, которым был убит мой друг. Я готов был убить
того, кто это сделал. Я презирал их за трусость.
Несколько месяцев спустя меня перевели в «Новару»: в то время одну из самых надёжных тюрем в
стране. Тюрьма строжайшего режима с железной дисциплиной, где ты подвергался избиениям за
малейший проступок. Вид концентрационного лагеря, где заключённые были разделены в
соответствии со своими проступками: «чёрные» сидели все вместе в одной секции, «красные» в
другой, бандиты распределялись в соответствии со своей «семейной» принадлежностью в другие
секции.
В «Новаре» собрался целый сонм неофашистов разных поколений: были тут и «новички» из NAR,
которые, будучи взращены на трудах Фреды, указывали на него пальцем: «Червь! Предатель! Раб
системы!». Большинство из них, несколькими годами спустя, стали коллаборационистами, они
раскаялись во всём, что сделали и во что верили.
Новости проникали сюда со «свежими» узниками, а так же с газетами, которые мы штудировали и
делали выводы в соответствии со своим опытом. Когда какой-нибудь боевик NAR был арестован или
убит, мы уже знали, что через несколько дней будет убит и кто-нибудь, из лагеря «противника»:
например, полицейский. И наши предсказания часто сбывались. Это была «вооружённая борьба» в
самом худшем виде: стрельба, смерть, кровь и никакой политики. Чистый нигилизм.
Вскоре я встретился с Серджио Калоре, который был недавно арестован и перемещён в «Новару».
Он толковал нам о странных вещах: будто бы Ливия вскоре станет сверхдержавой. У них уже были
связи с Каддафи. Я знал об этих контактах между «чёрными» и ливийским полковником: заведовал
ими один серьёзный синьор, который, вместо того, чтобы делать свою «работу», влюбился в жену
одного из сотрудников консульства Ливии и бежал с ней. Смешная история: гормоны и скрип кровати
перечеркнули все наполеоновские планы этих «революционеров».
Когда случилась Фолклендская война, наша тюрьма разделилась: одни, во главе с Фредой,
поддерживали аргентинцев, некоторые другие англичан. Я не поддерживал ни Лондон, ни БуэносАйрес. Я знал, что аргентинские военные творят страшные вещи в отношении тамошних противников
режима. И я понял, что дурацкая война за Фолклендские острова являлась лишь «классической»
попыткой укрепления внутреннего фронта перед лицом внешнего врага.
Несколько дней в «Новаре» провёл так же и Джузва Фьораванти4. Кто-то из сторонников Фреды хотел
убить его тотчас же. Я и Джанфранко Ферро были против этого – мы не хотели попадать в ловушку
глупых распрей, расставленную режимом. «Я не позволю, чтобы Фьораванти был зарезан» предупредил я. Несколькими днями спустя Джузва покинул «Новару» без единой царапины.
1 Гвидо Джанеттини – римлянин, студент военно-технического института, был близок к итальянским
спецслужбам. Проходил обвиняемым по процессам, посвящённым организации «Переворота
Боргезе» и теракту на Пьяцца Фонтана. В 1985 году был оправдан за недостаточностью улик.
2 Тони Негри – университетский преподаватель, один из основателей «Рабочей Автономии».
Арестованный по обвинению в организации вооружённой банды, после он был избран в Палату
Депутатов от «Радикальной Партии». Бежал во Францию накануне оглашения приговора, где и живёт
и по сей день.
3 Утром в субботу 2 августа 1980 года в зале ожидания железнодорожного вокзала в Болонье
взорвалась бомба, унёсшая жизни восьмидесяти пяти человек. 23 ноября 1995 года к пожизненному
тюремному заключению были приговорены исполнители теракта – главари «Вооружённых
Революционных Ячеек» Валерио Фьораванти и Франческа Мамбро. Среди лиц, осужденных за
организацию теракта, так же находился и Лючио Джелли – великий магистр масонской ложи
«Propaganda Due» (Р-2).
4 Валерио «Джузва» Фьораванти – лидер NAR, был арестован 5 февраля 1981 года после
перестрелки с полицейскими в Падуе, возле одного из местных каналов, где был организован
оружейный тайник. Раненый в ногу, он был оставлен своими товарищами в местной конспиративной
квартире, где и был застигнут полицейскими. Он и его жена Франческа Мамбро были приговорены к
нескольким пожизненным заключениям за многочисленные убийства и грабежи.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ТЮРЕМНОЕ БЕЗУМИЕ
41. Убийство Буцци
Именно в «Новаре» я получил прозвище «Приговорённый».
Из пьемонтской тюрьмы сюда был переведён наш «товарищ» Эрманно Буцци, который, благодаря
своим связям с полицией, был ненавидим практически всеми «чёрными» заключёнными Италии. Все
знали, что Буцци, этот отвратительный прислужник врага, недолго проживёт: так или иначе, раньше
или позже, но мы убили бы его. Он был осужден на смерть всеми. Я был убеждён, и многие товарищи
соглашались со мною, что специальный антитеррористический отдел послал Буцци в «Новару» с
одной единственной целью: сеять семена раздора в нашей среде, подслушивать, доносить, склонять
других к сотрудничеству с властями. Отвратительная и подлая стратегия. Мы знали так же, что, когда
он был арестован, он демонстрировал полиции членские билеты двух «соперничавших»
политических партий: MSI и Христианско-Демократической Партии. Для меня подобного рода вещи
были неприемлимы, я называл это «политической проституцией». Кроме того, на совести этого
человека была смерть товарища из «Политического Движения Новый Порядок» 1, который раскрыл
его подлые связи с полицией и спецслужбами и передал эту информацию руководству Движения.
Желая отомстить, Буцци передал товарищу пакет, якобы с листовками, которые на самом деле
содержал в себе взрывчатое вещество. Наш товарищ взорвался в центре Брешии прямо во время
движения мотоцикла.
Когда Буцци появился в нашей секции, я запретил всем общение с ним. Он должен был быть
неприкасаемым. Он не должен был получить никакой информации. Особенно, он не должен был
знать, что в «Новаре» сижу я.
Эрманно Буцци
Буцци боялся за свою жизнь, и в первые дни не выходил гулять. Но через некоторое время он
осмелел, и наконец вышел во внутренний дворик. «Ах, ты тоже здесь?!» - вскрикнул он, увидев
меня, и побелел как простыня. Когда я начал двигаться к нему, он заверещал: «Сначала ты побьешь
меня, а потом будешь разговаривать? Давай сначала поговорим, а потом ты уже можешь бить
меня». Он даже представить себе не мог, что мы убьём его, он думал, что мы ограничимся простым
избиением. Вскоре к нам подлетел Марио Тути, которого я случайно чуть не зашиб кулаком.
Буцци умер в углу внутреннего дворика тюрьмы «Новара». Я и Марио Тути задушили его 2.
Это, конечно, была моя вина целиком и полностью. Я был возбуждён климатом тех дней:
начавшимися повальными «раскаяниями», убийством Манджиамели, нигилистической вооружённой
борьбой, крушением всех надежд. Я практически превратился в бешеного дракона.
Когда мы закончили экзекуцию, сбежались товарищи. «Как ты? Что с тобой?» - наперебой
спрашивали они. В ответ я бормотал несколько неразборчивых фраз: «Лучше с пистолетом…».
Убивать человека из револьвера – это ужасно, несомненно. Ты гасишь жизнь. Но убивать голыми
руками: это самая ужасная вещь, которая может произойти с человеком.
Я и Тути вызвали охрану. Марио, со свойственным ему сарказмом, начал «юморить» по-чёрному:
«Ребят, нужно убрать мусор, который остался во внутреннем дворике». Я же, не склонный к
глумлению, приказал вызвать бригадира: «Мы убили человека». Охранники заулыбались,
предполагая, что речь идёт о какой-то шутке.
Когда они поняли, что мы не шутим, они бросились вон. Когда прибыл бригадир, мы с Тути уже
подготовили официальное сообщение: «Революционный суд осудил к смерти отвратительного
доносчика Эрманно Буцци, ответственного за коллаборационизм…».
Поклонники конспирологии тут же начали вертеть эту историю и так и эдак. В газетах писали, что
Буцци умер потому, что являлся ключевым свидетелем по делу о теракте в Брешии в 1974 году. Это
неправда. Мы убили Буцци потому, что были уверены, что он был шпионом, пособником
государственного терроризма, двурушником, который слишком часто посещал Полицейское
Управление и Жандармерию Брешии. Буцци не должен был появляться в «Новаре». Настоящий
убийца тот, кто его направил туда, прекрасно осознавая, что с ним будет.
После убийства я был некоторое время изолирован, потом меня перевели в другую камеру. В камере
передо мной сидел Джанфранко Ферро, чуть подальше находился Франко Фреда. На этаже так же
томился Дарио Педретти3 в компании калабрийцев – единственных обычных заключённых в этой
секции. Через несколько недель после убийства Буцци, ко мне в камеру явились охранники:
«Конкутелли, ты должен проследовать за нами. Прибыл адвокат». Я натянул обувь и взял
сигареты. Просидев полчаса в комнате для встреч, я понял, что меня собираются переводить. Меня
направляли в Нуоро, в тюрьму особо строгого режима «Бад э Каррос». Я убил человека в тюрьме –
теперь я был особо опасным преступником.
1 Речь идёт о Сильвио Феррари, который взорвался в Брешии 18 мая 1974 года
2 Это был понедельник, 13 апреля 1981 года. Чуть позже Конкутелли и Тути будут приговорены за это
убийство ещё к одному пожизненному заключению.
3 Дарио Педретти – один из руководителей FUAN в римском квартале Прати в конце 70-х. Создал и
возглавил вооружённую группу, которая позже присоединилась к NARВалерио Фьораванти. Был
арестован 5 декабря 1979 после ограбления ювелирного магазина. Осужден на несколько лет за
грабежи и акты насилия.
42. В Нуоро с бригадисти, Лучано Лиджио и Франчисом Турателло
Меня перевели в Нуоро чтобы сломать. Тюрьма «Бад э Каррос» была наполнена членами левых
террористических организаций, - главным образом, «Красных Бригад», - которые ненавидели меня и,
по мнению полицейских, готовы были убить. Чтобы отомстить за своих товарищей, убитых
фашистами на свободе. Но всё сложилось иначе.
Достигнув тюрьмы поздней весной 1981 года, я был помещён в камеру к Франчису Турателло 1. Я уже
несколько раз пересекался с ним в других тюрьмах и при других обстоятельствах, но ни разу мы не
общались и не были даже знакомы. Но через несколько дней, после взаимных «проверок», мы
подружились. Он был отличным человеком, весьма умным. «Чиччо» Турателло происходил из среды,
весьма далёкой от меня: он был бандитским боссом, гангстером, королём Милана семидесятых
годов. «Чиччо» привык к удобной и комфортной жизни, поэтому пытался любыми возможными
методами сделать свою жизнь в тюрьме хотя бы достойной. Он симулировал панкреатит, поэтому
соблюдал «специальную» диету. Он ел мидий и раков: изысканное блюдо, которое в тюрьме не все
могут себе позволить. Конечно, это не омары и шампанское, о которых кричали в газетах. «Чиччо»
потребовал, чтобы я называл его «товарищем», поскольку де он, сторонник истинных фашистских
концепций: он был большим любителем дисциплины и порядка. Я же напротив, прямо говорил ему,
что он анархист, нарушающий закон из принципа, и стремившийся стать буржуа. Хорошим,
«респектабельным», уважаемым человеком.
Франчис Турателло
Климат в «Бад э Каррос» царил напряжённый. Вскоре сюда прибыл Бонаццо, который имел реальный
шанс стать целью охоты коммунистов. Мы действительно опасались нападений красных или обычных
преступников, которые атаковали «неавторитетных» людей (т.е. за которыми не было никакой силы),
зарабатывая тем самым престиж в преступном мире. Поэтому мы предпринимали определённые
меры предосторожности. Например, когда мы перемещались по тюрьме, Бонацци был всегда в
середине – каждый из нас готов был защищать его. Ели мы тоже всегда вместе. Иногда Турателло
заставлял меня готовить на пятнадцать двадцать человек – для него, большого любителя поесть,
такие порции были нормальным делом, я же всегда после подобных обедов полдня просиживал в
уборной. Мы часто играли в карты, ведя практически «нормальное» существование.
Однажды, собираясь на прогулку, «Чиччо» предложил одеться в чёрные рубашки. Во внутреннем
дворике прогуливались красные и мы хотели подразнить их. Мы действительно вышли во двор и
прошли сквозь большую группу бригадисти: с их стороны последовало несколько ироничных смешков,
и не более того. Здесь же находился и Марио Моретти2, военный руководитель операции по
похищению Альдо Моро: он был моим давнишним «коллегой» - конкурентом. Мы разговорились. С
бригадисти у нас больше не было никаких проблем. Наоборот. Как-то, несколькими неделями спустя,
во время подготовки ими побега, мне были переданы пара детонаторов, которые я засунул в рот,
разместив их там, где когда-то были зубы. Если бы тот план бегства удался, я, «неофашистский
команданте», вырвался бы на свободу в компании с самыми опасными «красными террористами».
В «Бад э Каррос» сидел так же Лучано Лиджио3, один из наиболее мощных и сильных мафиозных
боссов страны, главарь клана, который стал единственным «властителем» Сицилии после ужасной
мафиозной войны. С ним я встречался нечасто, поскольку, из-за своего слабого здоровья, он
практически всё время проводил в медицинском пункте. Но наши коротенькие разговоры всегда были
сердечными: он называл меня «доктором», я его «дядей Лучано». По его просьбе я составил
несколько рецензий на труды Юлиуса Эволы, много говорил с ним о культуре и искусстве. Это был
умный и очень приветливый человек. В подарок он преподнёс мне курительную трубку фирмы
«Castelli», стоимостью более миллиона лир. Непомерная цифра для меня – подобной вещицы я не
мог позволить себе никогда.
В период, когда произошло бракосочетание принца Чарльза и Дианы, мы с «Чиччо» Турателло два
дня не выходили во внутренний дворик на прогулки. Мы просто прилипли к телевизору, по которому
транслировали репортажи из Лондона. Когда эта королевская пара наконец сочлась в браке, мы
покинули камеру и вышли во внутренний двор. И «Чиччо» умер3.
Я не забуду картину того дня никогда. Турателло носил синюю футболку фирмы «Kappa» - довольно
дешёвую, но в то время дико модную. Выйдя во внутренний дворик, я заметил какую-то неразбериху.
Я увидел человека, с красным платком в руке: я был уверен, что заключённые играют в
традиционную игру итальянских детей «rubabandiera» («укради знамя»). «Вот дурни» - подумал я.
Но, приглядевшись, я понял, что платок стал красный от крови. Тот человек ранил «Чиччо». «Коза
Ностра» обычно для своих засад использовала нескольких убийц: так было и безопасней, и
надёжней. Этот человек с окровавленным платком, «Мальтиец» 4, был тем, кто должен был нанести
первый удар: он должен был показать свои умение и храбрость, чтобы быть принятым в «семью».
После первого удара, толпа во внутреннем дворике пришла в движение – удары ножом сыпались
градом. В этой группе были и люди, которым в своё время Турателло помогал: оплачивал адвокатов
и оказывал помощь семьям.
Моей первой реакцией было ринуться в центр этой безумной толпы, чтобы попытаться спасти
«Чиччо», который отчаянно звал меня на помощь: «Пьеро! Пьеро!». Но мне не удалось ничего
сделать. Один здоровенный генуэзец накинулся на меня и схватил за руки: «Ты никуда не пойдёшь!
Не двигайся! Мы убиваем подлеца!» Я кипел от ярости: «Он умирает ни за что! Вы убиваете его изза пустяка, а не из-за важных вещей!»
Винченцо Андраус
В группу, которая убивала «Чиччо» входил так же Андраус 5, который подошёл ко мне,
поприветствовав вскинутой в римском салюте правой рукой: «Брат, товарищ, не волнуйся. Ничего
не произошло. Думай о себе. Этот человек был подлецом». Вверху, на балконах внутреннего
дворика, стояли охранники, наблюдавшие за всей этой сценой. Они были очень близко. И они видели,
что происходит, и могли защитить Турателло. Между тем, убийцы продолжали наносить удары по
бедному «Чиччо». Здесь был и Паскаль Бара6.
Меня толкнули к бетонной скамье. Я сел, и увидел окровавленное тело своего друга. Он лежал
смертельно раненый. Вспоротый живот, разорванная синяя футболка, пропитанная кровью. В то
время как кто-то пытался успокоить меня тошнотворными фразами, Франчис поднялся на руках: он
словно пытался ловить ртом воздух. Он был ещё жив. Он дышал. Но один из убийц быстро подошёл
и перерезал ему горло от уха до уха. С равнодушием. Очень спокойно. Как будто это была самая
обычная вещь в мире. Не является правдой, что труп Турателло был обезображен. Никто не отрезал
ему голову, никто не вырывал сердце. Это легенды, чтобы пугать детей.
Охранники прибыли «постфактум». Агент, который наблюдал за сценой убийства, перечислил имена
палачей. Через несколько часов меня самого вызвал прибывший судья: «Мы знаем, что вы хотели
помочь Турателло». Судья спросил меня, кто несёт ответственность за убийство. Я ответил, что они
и так это знают, а перечислять имена я не буду. Причина была проста: я по-прежнему находился в
«Бад э Каррос», и я должен был здесь жить. Мне было предъявлено обвинение за соучастие в
убийстве, и, таким образом, я должен был предстать перед судом вместе с убийцами моего друга. Но
если бы я назвал хотя бы одно имя, я был бы убит как собака. Хотя потом и вскрылось, что я пытался
защитить «Чиччо», это сыграло плохую службу: газеты начали пестреть статьями о «доказанности»
связей неофашистского подполья с организованной преступностью. Но я всего лишь хотел защитить
друга.
После смерти «Чиччо» ко мне в камеру посадили Сабино Фалько. Отличный парень, член «Новой
Каморры». Через некоторое время, он был отправлен в Ломбардию на судебный процесс. Я не знаю
почему, но мафия вынесла ему смертный приговор. Он был убит Фаро7 и одним югославом,
сидевшим в одной камере с ними. В камере Сабино оставил письма, которые теперь нужно было
отослать его семье. Я лично отдал их приехавшей сестре.
1 Франчис Турателло, имевший так же прозвище «Король казино», был миланским бандитом.
Арестован за различные правонарушения, наряду с Ренато Валланцаской считался одним из лидеров
преступного мира Милана. Его банда специализировалась на «крышевании» казино и проституции.
2 Марио Моретти стал одним из лидеров «Красных Бригад» после ареста Курчио и Франческини. Был
арестован в январе 1981 года и приговорён к нескольким пожизненным заключениям.
3 Лучано Лиджио – мафиози из клана Корлеоне, союзник Тото Риина и Бернардо Провенцано.
Возглавлял иерархию «Коза Ностры» во второй половине семидесятых и начале восьмидесятых.
Арестован и приговорён к пожизненному заключению за ряд убийств. Умер в тюрьме «Бад э Каррос»
15 ноября 1993 года.
3 Турателло был убит 17 августа 1981
4 Речь идёт о Сальваторе Мальтезе
5 Винченцо Андраус - имел прозвище «Тюремный палач», так как этот человек был ответственен за
многочисленные убийства в итальянских тюрьмах в течение восьмидесятых.
6 Паскаль Барра – серийный убийца по прозвищу «Зверь».
7 Антонио Фаро – сицилиец, которого «Коза Ностра» в восьмидесятых использовала в качестве
киллера для организации убийств в тюрьмах. Он так же участвовал в убийстве Турателло.
43. Убийство Кармине Палладино
Через несколько месяцев после убийства Франчиса Турателло, я вновь был переведён в «Новару».
Пошла «обычная» жизнь: болтовня с другими заключёнными, идеологические дебаты, обеды и ужины
в камерах с товарищами. Вместе с такими, как Джанфранко Ферро или Леле Макки1. Это были мои
друзья. Пресса, тем временем, формировала в обществе мнение, что я – человек-волк, огромный, но
совершенно безмозглый бычара. Дурак, в чёрном берете и с пистолетом за пазухой. В то время как
даже самые жестокие красные были всего лишь юношами, требующими уважения к себе, несмотря
на ошибки и трупы, оставшиеся за их спинами. Мы, фашисты, напротив, были жаждущими крови
преступниками, опасными животными. Поэтому, я страдал. Я страдал, когда в судебных аудиториях,
присяжные смотрели на меня с презрением и страхом. Они будто бы считали меня больным чумой.
Эти взгляды, полные ненависти и ужаса, сильно ранили меня.
В «Новаре» я встретил Кармине Палладино, бывшего боевика «Национального Авангарда»,
человека, крайне близкого к Стефано делле Кьяйе, которого я уже давно подозревал в связях со
спецслужбами. Я с уверенностью могу сказать, что все знали о его контактах с полицией ещё с 1968
года. Когда в очередной раз NARоправились от ударов, нанесённых полицией, и вновь начали
стрелять, Палладино узнал от одного товарища, что Джорджио Вале 2, после периода бегства от
правосудия, вновь вернулся в Рим. Палладино, очевидно, передал эти сведения полиции, указав, что
если они хотят арестовать Вале, им следует установить слежку за парнем, который помогал
Джорджио скрываться. Остальное известно. Полиция нагрянула в его «берлогу». Не имеет значения,
действительно ли была перестрелка, или нет, главное – Джорджио Вале был убит выстрелами из
полицейских пистолетов.
Джорджио Вале
Палладино был одним из «казначеев» «Национального Авангарда»: человеком, который должен был
доставать деньги. Он имел связи не только в итальянских буржуазных кругах, но и за границей – в
частности, в странах Латинской Америки, страдавших под пятой военных «фашистских» хунт. Я хотел
быть уверен, что Палладино действительно заслуживает смерти. Началось расследование: как в
тюрьме, так и на свободе. Мы не могли наказать человека, виновного лишь в незначительных грехах.
И хотя с Буцци я не о чём не говорил, потому что он был давно приговорён к смерти, с Палладино я
решил потолковать. И чем больше я говорил с ним, тем больше во мне укреплялись подозрения. Он
был как марсианин: его личная история, образ мышления и идеи казались мне поистине странными .
Тем временем, расследование на свободе принесло свои результаты: были получены подтверждения
того, что именно Палладино виновен в смерти Джорджио Вале.
Многие другие предлагали себя в качестве убийц. «Я это сделаю» - самоуверенно утверждал
очередной герой. «Нет, думаю, что я его убью» - гордо перебивал кто-то другой. Я отлично понял,
что они это делали, чтобы спровоцировать меня, чтобы вызвать мою реакцию. Позднее, эти «чистые
и жёсткие» товарищи исчезли в никуда.
К тому моменту у меня было уже три пожизненных приговора: я сам себя загнал живым в гроб,
впереди не было ничего, жизнь была закончена. Я сказал им всем, что, если Палладино должен
умереть, я лично займусь этим. Я знал о том, что дорого заплачу за свои действия, что после будет
«заключение в заключении». Я стану первым отверженным среди отверженных. Меня ждала самая
зверская каторга, суровое применение статьи 90 исправительного кодекса, жестокое наказание за
убийство (уже второе) в тюрьме.
Кармине Палладино
Палладино умер потому что я хотел избавить мир от такого человека, как он – доносчика, который
мог нанести ещё много вреда тем товарищам, которые по-прежнему горели желанием противостоять
режиму. Людям, которые готовы были пожертвовать ради утопии своими жизнями. Это неправда, что
смерть Палладино была как то связана со Стефано делле Кьяйе. Мы хотели просто защитить себя.
Мы до сих пор отстаивали свой трагический и глупый выбор.
Во внутренний дворик мы не могли пронести ничего металлического, поскольку агенты уже начали
использовать во время обысков метал-детекторы. Никаких ножей, никаких остроконечных предметов.
Я взял нейлоновые нитки от сетки стола для пинг-понга, которые использовал вместо шнурков для
обуви. В карман я положил две деревянные ручки, которые необходимы были для того, чтобы не
разрезать себе руки тонким, но прочным, шнурком. И, естественно, я заранее подготовил приговор в
письменном виде: «Революционный трибунал осудил доносчика Кармине Палладино…» и так далее.
Вечером я вышел во внутренний дворик, где нос к носу столкнулся с Палладино. Я задушил его3.
Газеты и магистраты разбушевались. Неожиданно, человек, которого я убил, оказался чуть ли не
главнейшим свидетелем по делу о теракте в Болонье в 1980. В других СМИ писали о смерти
заключённого, который только лишь хотел встать на путь исправления. Читая весь этот бред, я
спрашивал себя, как вообще такой человек как Палладино оказался в «Новаре». Ответ был очевиден
и, безусловно, логичен. Судьи думали, очевидно, что Палладино станет тем ключиком, который
откроет перед правосудием двери неофашистского саботажа, который, по мнению государевых
мужей, являлся целой международной структурой. Палладино действительно отвечал их
требованиям – он имел связи с Чили и Аргентиной, бывал в Греции, Турции, Испании, Португалии,
даже в Боливии. Одним словом, своими действиями я действительно спутал им все карты.
И открыл себе дорогу в ад «braccetti»4
1 Эмануэль Макки ди Челлере – неофашист, отсидевший несколько лет в тюрьме.
2 Джорджио Вале – член NAR, он был убит 5 мая 1982 года, когда полиция атаковала квартиру, в
которой он скрывался. Одна версия настаивает на факте самоубийства, в то время как другая говорит
о том, что Вале был убит агентами во время обыска.
3 Кармине Палладино был убит 12 августа 1982 года. За это убийство Конкутелли получил четвёртое
пожизненное заключение.
4 На тюремном жаргоне, «braccetti» - специальные участки в тюрьме, отведённые содержания
заключённых в соответствии с 90 статьёй исправительного кодекса. Полная изоляция со строгими
правилами и дисциплиной.
44. «Braccetti»
«Здесь не курят»
Категорический тон охранника не оставлял места для возражений. Это был приказ. «А где я могу
подымить?» - «В медицинском пункте. Ты можешь курить только там». Я подошёл к стене, и со
всего размаху ударился об неё головой. Очень сильно. «Я буду биться, пока не пробью себе череп, и
вы не отнесёте меня в медпункт, где я смогу покурить» - пояснил я. Ошарашенные агенты
вернули мне мои «Gauloises» и зажигалку. Я закурил сигарету и глубоко затянулся. Потом бригадир
вновь забрал пачку и сказал: «Когда захочешь курить, позови нас».
В Фодже мне каждую минуту напоминали, что я был последним из последних, одним из самых
бесправных заключённых в стране, дерьмом. Я был изолирован в изоляции. Тёмные камеры.
Унизительные обыски голого человека. Приседания перед глазами десятка агентов. Протесты, чтобы
добиться получения куска шерстяной ткани, которым можно было бы укрывать ноги в холодные
зимние ночи. Никаких писем, никаких газет, ни ручки, ни бумаги. Никакого телевизора и никакого
радио. В течение недели – один час прогулок в узком зарешёченном коридорчике. Ни одной встречи с
семьёй в течение долгих лет: родственники, проехав сотни километров, вынуждены были
возвращаться домой ни с чем. «Вашего сына здесь нет» - нагло сообщили моему отцу, когда он
однажды приехал в Апулию для встречи со мной.
Фоджу я вспоминаю с ужасом ещё и потому, что это стало место первых приступов язвы. Это было
ужасной реальностью, ничего общего не имевшей с той симуляцией, когда я пытался бежать из
тюрьмы Палермо. Меня оставили в камере, без лекарств, сидящим на кровати укутавшись в одеяло.
Только через два дня нестерпимых болей, мне были предоставлены анальгетики.
Пять лет, с 1982 по 1987, я был узником «braccetti» вместе с Ренато Валланцаской, Рафаэлем
Катапано1, Марко Медда2, Андраусом, Марио Асторино3…Здесь были и другие каторжники. Сюда, в
Фоджу, а так же в Ариано Ирпино, направлялись «худшие из худщих» со всей страны. Люди из
различных тюрем, которым было прописано одно и то же «лечение». Мы разговаривали, стоя лицом к
стене, в то время как охранники орали: «Молчать!». Не обращая внимания, мы продолжали болтать.
Что они могли отнять у нас ещё? После «braccetti» была только виселица. Или расстрел. Возможно,
это был бы лучший вариант. На протяжении долгих лет я отчаянно жалел, что в ту февральскую ночь
ареста я просто сдался, а не стал сражаться до смерти. Или, хотя бы, не выстрелил бы в самого
себя. Я начинал понимать, что всё потеряно: никто уже не вытащит меня из тюрьмы. Моя
вооружённая борьба была завершена, так называемая «вооружённая борьба» молодых нигилистов
из NAR, не имевшая ничего общего с политикой, тоже шла к финалу. Но этому я был только рад:
больше не будет новых смертей, новых пожизненных заключений, новых трагедий.
Я был погребён заживо. Новости со свободы прибывали сюда с опозданием на месяцы. Но и их было
достаточно для того, чтобы я понял, что перспективы «революции» окончательно рухнули. Мои
волосы, тем временем, становились всё более редкими, я седел. Когда я несколько секунд смотрелся
в зеркало в зале суда в Брешии (я прибыл туда на очередной процесс в качестве свидетеля), я
испытал настоящий шок: на меня смотрел старик. Практически белые волосы и седая борода. А ведь
мне было немногим более сорока лет.
Чтобы избежать поножовщин в «braccetti» или, чего хуже, нападений на охранников с применением
оружия, министр внутренних дел повелел подвергнуть всех нас рентгену, дабы просветить наши
желудки и узнать, не спрятали мы чего там. Я как раз тогда был в Турине. У меня была заточенная
железка, которую я, обмотав изоляционной лентой, прятал в прямой кишке. С того момента
рентгенография стала «обычной» мерой. Каждый раз, когда мы покидали Фоджу, мы подвергались
рутинному рентгену. До тех пор, пока я не восстал против этого, требуя письменного приказа с
подписью врача. С тех пор к нам больше никто не приставал с требованиями сделать рентген.
Единственным подлинным оружием в «braccetti» являлись голодовки. Мы «постились», чтобы
получить мелкие выгоды: газеты, божескую пищу, сыр, шоколад, кофе, возможность готовить.
Маленькие победы, которые не давали нам залезть в петлю. Неделями мы не прикасались к пище
(обычно голодовки продолжались немногим более месяца): иногда, только чайная ложечка сахара и
щепотка соли по утрам. Я заметно похудел, хотя потом, столь же быстро, и поправлялся. Эффекты от
голодовок дали о себе знать позже: выпадали зубы, цвет лица стал нездоровым. Со всеми
должностными лицами «braccetti» отношения были напряжёнными. Я не просил ничего у охраны,
потому что мой менталитет, по крайней мере, поначалу, по-прежнему был под влиянием вооружённой
борьбы: никаких сделок с «врагом», никаких просьб. Однако, бригадир охраны на Рождество 1983
года протянул мне через решётку кусок пирога и пластиковый стакан с игристым вином. Это был один
из «нормальных» праздников в тот период.
Помню, чтобы прекратить бесконечные голодовки, к нам приехал Министр Юстиции: «Если вы
закончите голодать, я обеспечу вам по три пиццы каждому». После этого Ренато Валланцаске
удалось съесть аж четыре пиццы: три своих и одну мою. Всё это оказалось в унитазе: казалось, что
он готов выблевать даже свою душу.
Это была адская жизнь, животное существование. Паскаль Барра, доведённый до отчаяния, пытался
сжечь себя, запалив свой матрас. Он был истощён и физически, и психически. Я же пока держался.
Тот, кто не отступал, всегда мечтал о побеге. Невозможность предприятия наводила на всех нас
отчаяние: мы все знали, что шанс заполучить свободу был минимален. В Спалетто, например, в
конце 1984 года, неудавшийся побег привёл к небольшому мятежу обитателей «braccetti». Здесь
находились я, Марко Медда, Валланцаска, Марио Асторина и кто-то ещё. Нашей идеей было
совершить бегство и укрыться в горах. Многие не хотели рисковать, пока я не пригрозил им
убийством. Я хотел использовать наиболее «мягкий» режим заключения тех дней. Руководство даже
разрешило нам гулять не час, а целых два.
Оружие было передано в тюрьму весьма оригинальным и изобретательным способом, достойным
пера Гомера с его троянским конём4. Снотворное, чтобы усыпить охранников, эластичные петли,
чтобы связать их, немного взрывчатки (около килограмма) и два пистолета: бразильский «Таурус» и
«Берета» калибра 7.65 с глушителем. Идея была проста: мы хотели, обезвредив охрану в середине
ночи, тем самым захватить всю секцию. После того, как мы взяли бы агентов в заложники и
переоделись в полицейскую форму, мы бы прошли в секцию, где содержались простые заключённые.
Отсюда, прикрываясь живым щитом, мы проследовали бы к одному из выходов, после чего скрылись.
Акция, не слишком сложная в теории. Но на практике всё оказалось гораздо трудней: агрессивное
поведение и желание скорее заполучить свободу сыграли плохую роль.
Мы наметили время для начала побега. Но нетерпеливый Валланцаска ускорил «процесс». Уже
вечером он и Медда (они вместе находились в камере) начали пробивать отверстие в стене. В
сторону тюремной библиотеки, которая обычно пустовала. Но сегодня здесь сидел агент, решивший
подготовиться к каким-то экзаменам в университете. Он услышал подозрительный шум, и заглянул в
камеру Валланцаски. Это был провал. Ренато взял охранника на прицел, в то время как другие
агенты бросились запирать двери, дабы предотвратить наш выход из секции. Захватив в заложники
того охранника, Валланцаска и Медда начали вести переговоры, выторговывая себе прощение. В
конечном итоге, им удалось договориться о мирном разрешении конфликта. Охранники вошли к ним в
камеру, после чего Медда неожиданно вытащил из-под матраса пистолет и наставил его на
испуганных стражей, которым пришлось теперь иметь дело не с одним, а с двумя вооружёнными
рецидивистами.
Марко Медда бессмысленно бродил по коридору секции, но никак не мог освободить нас: у него не
было ключей, а использовать взрывчатку он не хотел.
Директор тюрьмы Де Паскалис был тоже взят в заложники: таким образом, на некоторое время эти
двое стали истинными хозяевами «braccetti», хотя бы даже они и рисковали каждую минуту попасть
под пулю снайпера. В конце концов, осознав безвыходность и опасность своего положения,
Валланцаска и Медда сдались.
От ужесточения режима в связи с неудавшейся попыткой побега я спасся в Кампании: я отправился, в
качестве подсудимого, на процесс против каморристской «коски», куда я «попал» благодаря
заявлениям Джанни Меллузо и Джованни Пандико. Из тюрьмы в Ариано Ирпино, провинция
Авеллино, я каждый день ездил в Неаполь, где в одном из «бункеров» проходили заседания. Тут
было действительно страшно: бронированные фургоны, злющие собаки, снайперы на каждом углу.
На скамье подсудимых я сидел с Энцо Торторой5. После того, как я был оправдан, Тортора
улыбнулся и пожал мне руку. Я обвинялся в связях с преступной группировкой Рафаэля Кутоло и
другими боссами каморристи. Торторе были предъявлены аналогичные обвинения. Мы все знали о
его невиновности. Однако, кто-то намеренно пытался поломать его карьеру. Этот кто-то, в моём
случае, так же хотел опорочить меня, доказать связи между неофашистским подпольем и преступным
миром, который, якобы, использовал «чёрных» как своих наёмных киллеров. На один из вопросов
председателя суда, после того, как я доказал клевету Пандико, я дерзко ответил: «Да, я убийца. Я
убивал, но убивал совершенно бесплатно. Никто не платил мне никогда». Да и вообще: я не мог
быть каморристи по сути своей. Во-первых, я поклялся в верности другой организации –
«Политическому Движению Новый Порядок», а во-вторых я не был уроженцем Кампании. Пандико же
утверждал обратное, подкрепляя свои слова тем, что в «Новаре» он водил со мной дружбу. Это ложь:
я вообще никогда не встречался в «Новаре» с Пандико, потому что там он обитал, главным образом,
в медицинском пункте – весьма далеко от секции, в которой я содержался. В конце концов, на этом
процессе я был полностью оправдан. Пандико же справедливо получил свой срок.
Там же в Ариано Ирпино мы начали забастовку жажды. Крайняя мера, чтобы привлечь внимание
Министерства, которое оставалось глухим к нашим требованиям. Это было ужасно. Меня
выворачивало наружу, кровяное давление подскочило до максимума. Я и Медда были доставлены в
госпиталь. В больнице мы были окружены полицейскими, заполонившими коридоры и пугавшие
санитаров. Они обращались с нами как с животными. Сквозь окно мы видели людей, гулявших на
парковке: кусочек нормальной жизни. Потом мы поворачивали головы, и видели только полицейскую
форму и оружие.
1 Рафаэль Катапано – член «Каморры», приговорённый к пожизненному заключению
2 Марко Медда – убийца, приговорённый к трём пожизненным заключениям
3 Марио Асторина – пожизненно заключённый
4 Здесь Конкутелли не пожелал раскрывать детали
5 Энцо Тортора – журналист и телеведущий RAI, был арестован 17 июня 1983 года по обвинению в
сотрудничестве с «Каморрой», по заказу которой он якобы выпускал некоторые свои материалы.
Получил десять лет тюрьмы, но в 1986 году был полностью оправдан.
45. Возвращение к «нормальному» тюремному заключению
Эпоха «braccetti» закончилась в 1987 году. Это было очень медленное возвращение к «нормальному»
заключению через ряд промежуточных этапов: первые прогулки в обществе «обычных» заключённых,
первые работы и первые деньги, «нормальные» соседи по камере, первые встречи с родственниками
без стеклянных перегородок и без наручников на руках, возможность переписки.
Другие тюрьмы: «Кунео», «Вольтерра», «Ребибия», «Трани»…За время моего заключения в
«braccetti» я начал медленно осознавать, что моя вооружённая борьба и идея «фашисткой
революции» были просто утопиями. Снаружи тюремных стен не было больше ничего: мои бывшие
боевые товарищи вернулись к обычной жизни, вооружённые организации, - что красные, что чёрные, были разгромлены на корню. Мир стремительно менялся: Берлинская стена уже начала шататься, и
чуть позже пала совсем. За ней в историю ушёл и Советский Союз. Мира, в котором я вырос, больше
не было: прошлые идеалы были низвергнуты, а на их месте появились более мягкие, размытые
концепции. Я чувствовал себя единственным выжившим динозавром. Мало-помалу, я начал
обдумывать свои ошибки, рассуждать на тему правильности или неправильности того, что я сделал.
И я начал глушить в себе тот жёсткий и твёрдый менталитет, сформированный вооружённой борьбой:
я говорил с психологами, с сестрой, с моими первыми учителями.
Я вышел из-за тюремных стен в первый раз, когда моя мать заболела раком. Два раза я посещал её,
окружённый карабинерами. Когда она умерла, мне не дали разрешения присутствовать на похоронах.
Только через месяц мне удалось посетить её могилу: два часа я стоял у склепа под холодным
дождём вместе с отцом.
В 1990 году я был переведён в столичную «Реббибию» для участия в последнем большом процессе:
процессе против «Политического Движения Новый Порядок». Мы собрались здесь все, все
неофашисты, главные герои «свинцовых лет»: Я, Джузва Фьораванти, Дарио Педретти, Джильберто
Каваллини1 и многие другие бывшие товарищи. Процесс теперь походил на сборище призраков из
совершенно другой эпохи, рассматривались инциденты, совершённые в контексте абсолютно другой,
очень давнишней, ситуации. Несмотря на все показания раскаявшихся типов, вроде Серджио Калоре,
на этом процессе я получил всего одиннадцать лет и девять месяцев за незначительные
преступления, связанные с существованием «подрывной ассоциации». Государственный обвинитель
просил для меня двадцать лет, или что-то вроде того, за создание подрывной структуры. Но я уже
имел пожизненное заключение за организацию вооружённого мятежа: правонарушение, гораздо
более тяжёлое, нежели то, о чём говорил обвинитель.
Благодаря Марко Панелла и его «Радикальной Партии», в которой я числился несколько лет, я
остался в «Реббибии», и моё бесконечное путешествие по итальянским тюрьмам наконец
закончилось в Риме: вместе с Ренато Курчио и другими членами «Красных Бригад». Понемногу я
включился в социальные программы перевоспитания заключённых: я посещал курсы рисования и
театральный кружок, компьютерный класс, общался с волонтёрами, участвовал в общественных
дебатах. Я начал «работать» смотрителем – обходил вечерами секцию, принимая от заключённых
жалобы и предложения. Я видел, что нынешние каторжники уже не те, что были раньше. Затем я стал
садовником: подстригал траву, ухаживал за клумбами, подрезал розы. Ничего особенного, но я хотя
бы трудился вне тюремных стен, на свежем воздухе – это уже было здорово. Я мог двигаться на
свежем воздухе, как свободный человек. Ветер в лицо или капли дождя на голове – об этом я мечтал
уже давно.
Чем была моя жизнь? Провалом на всех фронтах, я спокойно говорю об этом. Я возглавил
молодёжный бунт, а теперь я старик. Моя борьба должна была принести людям свободу, а теперь я
живу в заключении. Другие люди в моём возрасте крестят внуков. Но у меня не будет внуков. Я
боролся за лучшее будущее, но потерял собственное будущее. У меня есть только прошлое, которое
давит на спину, но от которого я никогда не отказывался, потому что, будучи ещё пышущим
здоровьем мужчиной, дал клятву верности определённым идеям. По этой причине я всё ещё нахожу в
себе мужество смотреть в зеркало. Почти спокойно смотреть на одинокого старика, просравшего
свою жизнь.
Мною были совершены ошибки, это не подвергается сомнению. Кто-то недооценил наши силы, кто-то
предположил, что может ездить верхом на тигре, который вдруг вырвался и стал неконтролируем. Мы
сделали ужасные, с трудом поправимые вещи, но в этом не только наша вина: это ещё и вина тех,
кто, руководя демократическими процессами в стране, игнорировал необходимость диалога с
молодёжью. Я восстал против того, что в моих глазах выглядело слепой тиранией. Наша фракция
против другой фракции. Меньшинство против большинства. Я выбрал неправильные и ошибочные
способы выражать свой протест, я это понял давно.
Одним из моих самых больших огорчений является то, что я стал плохим примером для молодёжи. Я
никогда не призывал, подобно другим, к насилию устно. Я это делал жестами, своими действиями. Я
стал идолом NAR и других таких же молодых людей, которые применяли насилие экспромтом, просто
ради того, чтобы доказать своё существование. Безумство. Не то, чтобы «моё» насилие было лучше.
И то и другое было действительно отвратительно. Но я был более избирателен, более осторожен,
более политизирован. Это никак меня не оправдывает. Потому что я был инициатором и практически
единственным исполнителем того, что позже назовут «неофашистской вооружённой борьбой». Если
бы не было Конкутелли, не было бы и тех молодых нигилистов, поклонников Нечаева, взявших в руки
оружие в конце семидесятых – начале восьмидесятых. Не было бы тех бессмысленных смертей, не
было бы крови. Даже сегодня, когда слышу о том, как одни юнцы нападают на других, только потому,
что те не такие как они, - допустим, «красные», - я виню себя за то, что являюсь плохим примером
для этих юнцов. Единственное незначительное утешение – моя собственная бездетность. У
человека, который одним своим примером затащил в тюрьмы десятки юношей, не может быть своих
детей. И я уже никогда не буду иметь детей, поэтому Пьерлуиджи Конкутелли навсегда покинет этот
мир, не оставив продолжения в потомстве. Это справедливо.
1 Джильберто Каваллини – бывший боевик NAR, приговоренный к нескольким пожизненным
заключениям.
46. Сегодня
В первый раз я покинул тюрьму в 1997 году. Без наручников, без вооружённого конвоя. Первый раз за
двадцать лет. Конечно, рядом со мной вышагивали сопровождающие, следившие за каждым моим
шагом. Я шёл несколько сотен метров от «Реббибии» до «приписного участка», где я работал
садовником. В течение той короткой прогулки, я испытал, как и все бывшие заключённые, настоящий
шок от увиденного: тысячи мопедов носились по улицам, хаотичная торговля, немереное количество
автомобилей. Я видел прохожих, разговаривавших по мобильным телефонам. До этого я лишь видел
их в телевизоре. Более того – я наблюдал людей, которые разговаривали сами с собой. «Боже,
сколько сумасшедших» - подумал я. И лишь через некоторое время я понял, что они разговаривали
через гарнитуру мобильных телефонов. От моего ареста до первого появления на улице прошло
более двух десятилетий. Вечность.
Сегодня я живу в формате «полусвободы»: выгода, заработанная мною после двадцати пяти лет
заключения. Каждое утро я выхожу из «Реббибии» точно в восемь, и двенадцать часов живу как
самый обычный человек. Но вечером я вновь возвращаюсь в камеру. Я – один из немногих героев
«свинцовых лет», который до сих пор находится в тюрьме. Многие другие, осужденные за
отвратительные теракты, в ходе которых погибли десятки людей, наслаждаются условной свободой
уже большое количество лет. В отличие от них, я не являюсь «раскаявшимся», я никогда не
сотрудничал со следствием, я не отрицал никогда своего прошлого. Раскаяние – часть моих самых
интимных чувств, куда никто не имеет права врываться и которые я не намерен выставлять напоказ.
Вероятно, именно из-за этого я даже в свои шестьдесят три года по-прежнему считаюсь опасным
преступником. Несмотря на свои слабые ноги и ишемию, которая в 2001 году чуть не убила меня. Я –
чёрный.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа