close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
АЛЕКСАНДР ШВЕЦОВ
Единорог
драма
в 2-х действиях
(по мотивам романа И.А. Гончарова «Обыкновенная история»)
Москва -2015
СПИСОК ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ
АЛЕКСАНДР - молодой барин
ПЁТР ИВАНЫЧ — его дядя
НАДЯ ЛЮБЕЦКАЯ – возлюбленная Александра
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА – супруга дяди
ДОКТОР – семейный врач
СЛУГА – человек в доме Петра Ивановича
ЕВСЕЙ – денщик молодого барина
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
В гостиной слуга, напевая себе под нос, смахивает пыль с картин, висящих на
стенах в добротных рамах. Очумело оглядываясь по сторонам в залу входит Евсей с
мешками и котомками.
СЛУГА. Эй, ты откель парень? Куда прёшь говорю, наследил… здесь чай не лабаз, а дом
господский, тебя кто пустил сюда, пошёл прочь!
ЕВСЕЙ. Тише, тише, мы хоть и не местные, а порядки знаем. Вот, я и письмо принёс
барину вашему Петру Иванычу, да гостинцы… принимай, стало быть.
СЛУГА. Да кто это мы-то, ты чей будешь басурман этакий?
ЕВСЕЙ. Евсей я, молодого барина Александра Адуева денщик…племянника родного
Петра Иваныча, смекай дядя. Он сам-то попозже к вам в гости заявиться, а мне приказал
письмо снесть вот это и… куда ставить-то? Плечи ноют от тяжести, мочи нет. Куда
ставить-то, ну?
СЛУГА. Да погоди. Что это?
ЕВСЕЙ. Подарки деревенские, пользительные, свежие. Ставить куда-а-а-а?
СЛУГА. Погодь, покажи в начале, тогда и решим. Так, а это, а то, здеся что? Понятно.
Деревня, она деревня и есть!
ЕВСЕЙ. Деревня, мил человек, испокон века город кормит, куда вам без нас столичные,
правда сказать теперича деревня переехала поперёк мужика. Родня мы вам смекаешь нет?
СЛУГА. Нам деревенская родня, что зубная боль.
ЕВСЕЙ. Ты погоди обижать, как бы потом жалиться не пришлось.
СЛУГА. Эка ты парень-деревня, небось икону от лопаты не распознаешь, а туда же…
ЕВСЕЙ. Хорошо же вы нас с барином встречаете, так и доложим-с!
СЛУГА. Куда ты, постой! Ладно, барин наш не скоро ещё проснётся, можешь чуток
передохнуть намаялся – то в столице, небось, без привычки.
ЕВСЕЙ. И не говори, народу тута тьма тьмущая, что на Пасху в нашенском уезде, аль на
ярмарку по осени.
СЛУГА. Чаю будешь с дороги?
ЕВСЕЙ. Не откажусь!
Слуга подаёт Евсею стакан чая на блюдце и кусок сахару. Тот привычно пьёт чай
в прикуску из блюдца, вольготно расположившись в барском кресле.
СЛУГА. Кресло не замарай только, Христом Богом прошу.
ЕВСЕЙ. Мы и не на таких сиживали, небось не замараю, чай у вас больно ароматный.
СЛУГА. Англицкий.
ЕВСЕЙ. Иди ты?!
СЛУГА. Как есть. Рассказывай, давай, как вы там, да что?
ЕВСЕЙ. В Грачах мы обитаем значится. Анна Павловна Адуева, мать, стало быть, барчука
нашего хоть помещица и не богатая, да родовитая. Александр Фёдорыч у неё чадо
единственное.
СЛУГА. Надолго к нам-то?
ЕВСЕЙ. Как пойдёт, думаю. По мне так лучше моего самого тёплого угла в дому под
боком у Аграфены – ключницы, нигде не сыскать.
СЛУГА. Ишь ты…никак видать забыть не можешь Аграфену свою?
ЕВСЕЙ. Почитай десять годков вместе, как тут забудешь…да теперь вот уехал, так,
небось, Прошка - стервец моё место займёт… да разве сможет он любить её так, как я?!
Она ведь у меня как синь-порох в глазу! Если б не барская воля, так…ах!
СЛУГА. По сердцу она тебе, стало быть?
ЕВСЕЙ. А что толку. Я здеся, а она тама за тысячу вёрст отседова.
СЛУГА. Может ещё и свидитесь.
ЕВСЕЙ. Одному Богу известно, когда такое случится.
СЛУГА. Как же она его отпустила - то от себя в толк не возьму, кровиночку
единственную. В столице жизнь непростая, нездоровая одним словом, вмиг самого
молодого состарить может.
ЕВСЕЙ. Наш-то несмышлёныш совсем ещё…да барыня его отговаривала…
СЛУГА. Ну и?
ЕВСЕЙ. Ни в какую. Как заклинило его на Петербурге.
СЛУГА. Хорошо у вас там на природе?
ЕВСЕЙ. Ещё бы! С балкона в комнату так свежестью и пахнет. Рядом с домом сад
громадный из старых лип, густого шиповника, черёмухи и кустов сирени. Всюду цветы,
дорожки ведут к озеру гладкому что зеркало, а дальше поля с рожью, пшеничкой и лес
словно сказочный стоит дичи полный. Рыбы разной завались. Тут тебе и ерши и окуни и
караси, кишмя кешат…
СЛУГА. Благодать! И от неё куда, в омут с головой! Бедная Ваша барыня, вот ей и
награда за её материнскую любовь.
ЕВСЕЙ. И не говори. Подлей чуть горяченького.
СЛУГА. Да матери любят без толку и без разбору. Жизнь ребетёночка её видать с пелёнок
улыбалась, все его баловали, да лелеяли небось…
ЕВСЕЙ. Няньки пели, что ходить ему в золоте и горя не знать. Все на него нарадоваться
не могли, даже кот Васька и тот играл с ним более чем с кем-либо другим.
СЛУГА. А всё ж уехал. Видать тесен стал ему домашний мир.
ЕВСЕЙ. Кто их господ разберёт. А только доверчив барчук наш, до излишества доверчив
и самолюбив безгранично.
СЛУГА. А ведомо ли ему приближение грозы житейской или от него до последних дней
отводили каждую заботу и неприятность?
ЕВСЕЙ. Не в бровь, а в глаз... о судьбе своей ему задумываться было некогда.
СЛУГА. Тото и оно…
ЕВСЕЙ. Барыня, однако, его учила правильно…мол отец небесный подкрепит…иной
пока везёт ему, говаривала, и в церковь не заглянет, а как придёт невмочь- и пойдёт
рублёвые свечи ставить, да нищих оделять…
СЛУГА. Это и вправду большой грех, такое-то поведение.
ЕВСЕЙ. Спасибо за чай, засиделся я у вас тута, барин небось заждался, пойду я. Это…
СЛУГА. Иди мил человек. Всё передам, не волнуйся, мы службу исправно несём.
ЕВСЕЙ. Хороший у вас дом, богатый. Я таких до сей поры и не видывал.
СЛУГА. Насмотришься ещё, надоест!
ЕВСЕЙ. Разве богатство надоесть может?
СЛУГА. Богатство - вода, пришла и ушла! Да только наш хозяин запруды ставить умеет.
ЕВСЕЙ. Вот бы и нашего научил, простофилю.
СЛУГА. Если смышленый, научится, а на нет и суда нет
ЕВСЕЙ. Почивайте, добра наживайте!
СЛУГА. И вам не хворать. С Богом, мил человек.
ЕВСЕЙ. Спасибо за угощение, угодили, благодарствую
СЛУГА. Это дом – угодье, хозяином строен.
Евсей и слуга выходят из гостиной. Через какое-то время, напольные часы
наполняют звоном пространство.
В комнату входит хозяин дома - Пётр Иваныч. Он в атласном домашнем халате и
принимается энергично звонить в колокольчик. На эти звуки в комнату степенно входит
тот же слуга с серебряным подносом.
СЛУГА. Письмо-с.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Больше ничего?!
СЛУГА. С раннего утра приходил человек от молодого барина- Александра Фёдорыча
Адуева, вашего родного племянника. Тот сам обещался зайти часу в двенадцатом.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Хорошо, поди.
Слуга уходит, а хозяин дома задумчиво берётся за письмо.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Племянник из провинции - вот сюрприз, а я надеялся, что меня забыли в
том краю! Впрочем, что с ним церемониться отделаюсь...
Он опять звонит. Слуга появляется почти мгновенно и застывает на месте как
истукан.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Скажи этому господину, как придёт, что я, вставши, тотчас уехал на
завод и ворочусь не раньше чем через три месяца.
СЛУГА. Слушаюсь...а с гостинцами что прикажите делать?
ПЁТР ИВАНЫЧ. С какими ещё гостинцами?
СЛУГА. Так молодой барин гостинцы прислать изволили...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да?!
СЛУГА. Да-с кадочка мёду душистого, мешок сушёной малины, два куска полотна, да
варенье...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Воображаю, хорошо должно быть полотно...
СЛУГА. Полотно хорошее и варенье сахарное.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ну, погоди, я посмотрю сейчас.
Он читает про себя письмо. Часы бьют 12 раз.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Матушка его пишет, что он как две капли с братом моим
покойным...да...племянник
в Петербурге, без помощи, без знакомых, даже без
рекомендательных писем, молодой не опытный...вправе ли я оставить его на произвол
судьбы?
Он ещё энергичнее начинает звонить. Вбегает слуга, спотыкаясь на ровном
месте.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Когда придёт мой племянник, то не отказывай, да распорядись насчёт
жилья для него и вот ещё снеси все гостинцы лавочнику и отдай за хорошую цену.
СЛУГА. Будет сделано-с.
Дядя завершает чтение письма и тщательно приготавливается к бритью.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Помнят значит, ну, ну…
Он аккуратно расставляет прибор для бритья и проверяет остроту бритвы.
Часы бьют полдень. Вслед за гулкими ударами в гостиную врывается племянник и
устремляется навстречу к родственнику. Тот умело уклоняется от объятий,
здоровается с ним за руку, чуть отстраняется.
АЛЕКСАНДР, Дядя!!!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Матушка твоя правду пишет. Ты Александр как есть живой портрет
брата моего. Царство ему небесное. Ну, я без церемонии буду продолжать бриться, а ты
садись вот сюда и давай рассказывай.
АЛЕКСАНДР. О чём же изволите дядя?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Начни с матушки своей. Здорова ли? Постарела небось!
АЛЕКСАНДР. Маменька здорова, слава богу, велела кланяться.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Тише, тише, не трогай, бритва преострая, того и гляди обрежешься сам и
меня полоснёшь невзначай...
Дядюшка изображает очередную гримасу и продолжает бриться. По ходу беседы
он все свои негативные эмоции прячет в гримасы для бритья.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, я велел снять тебе квартирку, рядом со мной.
АЛЕКСАНДР. Благодарю покорно дядюшка!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не дорого. Сорок рублей в месяц.
АЛЕКСАНДР. Сколько?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Привыкай дружок. У нас всё ж столица как - никак. Кстати, каковы,
интересно узнать, первые твои впечатления?
АЛЕКСАНДР. Суматоха, шум. Все бегут куда-то. Заняты только собой. Взглядом так и
сталкивают прочь с дороги, как будто все враги между собой.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Так уж всё скверно на каждом шагу?
АЛЕКСАНДР.
От чего же...министры, писатели, посланники, сплошь и рядом
встречаются...лестно лицезреть...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вот!
АЛЕКСАНДР. А всё одно...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ничего, попривыкнешь.
АЛЕКСАНДР. А дома здешние — громады! Словно гробницы египетские! Идёшь по
улице, идёшь, кажется вот сейчас закончится она и будет тебе приволье глазам или горка
или зелень...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Или развалившийся забор (тихо с ехидцей, делая очередную гримасу в
ходе бритья).
АЛЕКСАНДР.А повсюду рать исполинов... дома, дома, дома, камень, камень, заперты,
замурованы люди в них кажется и чувства людские также заперты в глубине души. Что же
это дядя?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Всё это друг мой есть ни что иное как твой провинциальный эгоизм,
который объявляет войну всему, что есть здесь и чего нет где-то там в тьме тараканьей.
Там дома развалюхи сплошь и рядом, страшно кажется жить в них, а ничего живут себе...
АЛЕКСАНДР. Зато все живут вольно, нараспашку, никому не тесно...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Даже курам и петухам, что свободно расхаживают по улицам рядом с
коровами, щиплющими сочную придорожную траву.
АЛЕКСАНДР. А вы всё же обрезались?
ПЁТР ИВАНОВИЧ. Где?
АЛЕКСАНДР. Вот же под правым ухом.
ПЁТР ИВАНОВИЧ. Досада. Я сегодня вечером в театр собрался.
АЛЕКСАНДР. Ах, в театр! А нельзя ли мне пойти вместе с Вами дядюшка?
ПЁТР ИВАНОВИЧ. Я нынче буду в креслах, не на коленки же тебя садить в самом деле.
Завтра иди один,
АЛЕКСАНДР. Одному грустно в толпе дядюшка, не с кем поделиться впечатлением.
ПЁТР ИВАНЫЧ. И незачем! Надо уметь и чувствовать и думать, словом жить одному... со
временем понадобиться. Да ещё до театра тебе бы надобно одеться прилично.
АЛЕКСАНДР. Чем же я неприлично одет дядя?! Синий сюртук. Синие панталоны.
Впрочем у меня много платья от лучшего губернского портного Кенигштейна. Он у нас
на самого губернатора работает. Мастер каких не видывали.
ПЕТР ИВАНЫЧ. Всё это не годится. На днях завезу тебя к своему портному. Впрочем всё
это пустяки. Есть вещи и поважнее тряпок. Скажи - ка мне на милость зачем ты сюда
приехал?
АЛЕКСАНДР. Я? Я приехал...жить.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Жить? Если ты разумеешь под этим есть, пить и спать, не стоило и ехать
так далеко. Там у себя в деревне все эти удовольствия намного пользительнее чем здесь
мой дорогой племянник. Нет конечно если ты надумал нечто другое...
АЛЕКСАНДР. Пользоваться жизнью хотел я сказать, мне в деревне всё надоело. Каждый
божий день одно и тоже.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ах! Вот оно что! Что ж ты наймёшь бельэтаж на Невском проспекте,
заведёшь карету, составишь большой круг знакомства, откроешь у себя дни?
АЛЕКСАНДР. Ведь это должно быть очень дорого?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да уж, той тысчонкой что дала тебе матушка в дорогу не обойтись. Тут
недавно один мой знакомый также приехал сюда. Ему как и тебе тоже надоело в деревне.
Он хочет пользоваться жизнью и у него для этого пятьдесят тысяч ежегодного дохода
припасено. Это я понимаю. Он таки точно будет пользоваться жизнью в Петербурге, а ты
нет, ты не затем приехал.
АЛЕКСАНДР. По Вашему выходит дядюшка, что я сам не знаю зачем и приехал?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Выходит так. Неужели ты как собирался не задал себе этого вопроса:
зачем я еду? Это было бы не лишнее.
АЛЕКСАНДР. Меня влекло какое-то неодолимое стремление жажда благородной
деятельности: во мне кипело стремление уяснить и осуществить...осуществить те
надежды, которые толпились...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не пишешь ли ты стихов случаем?
АЛЕКСАНДР. Признаться увлекаюсь, вот к примеру...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Боже упаси, то-то я слышу такие речи...
АЛЕКСАНДР. Вам нехороши мои слова дядюшка?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я бы не сказал, но как-то дико.
АЛЕКСАНДР. Мой профессор по эстетике мною всегда был весьма доволен и понимал
меня с полуслова. Как же мне дядюшка изъясняться?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Попроще друг мой, попроще. Впрочем, этого вот так сходу не
объяснить. Ну да ладно ты кажется хочешь сказать, что приехал сюда делать карьеру и
фортуну?
АЛЕКСАНДР. Именно так дядюшка.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мысль несомненно блестяща, только напрасно ты прикатил в
Петербург!
АЛЕКСАНДР. Отчего же так-то? Надеюсь Вы это не по собственному опыту говорить
изволите?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Дельно замечено! Мои дела не дурны вовсе. Но мы с тобой дорогой
племянник не два сапога пара!
АЛЕКСАНДР. Я никак не смею сравнивать себя с Вами.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не обижайся! Ты может быть в десятеро умнее и лучше меня, но у тебя
не та натура, чтобы поддаваться новому порядку. Ты вон изнежен и избалован матерью
где тебе выдержать то, что я выдержал? Ты должно быть мечтатель, а мечтать здесь
некогда. Подобные нам ездят сюда дело делать.
АЛЕКСАНДР. Может быть и я в состоянии что-нибудь сделать, если Вы не оставите меня
вашими советами и опытностью.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Советовать боюсь. Да и не ручаюсь я за твою деревенскую натуру: коль
выйдет вздор станешь пенять на меня, а вот мнение сказать своё изволь, не отказываюсь.
А ты слушай или не слушай, дело твоё.
АЛЕКСАНДР. За каждое слово готов благодарить дядюшка, молиться на Вас, любить
как отца своего или считать счастливо за искреннего друга!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вы там на природе помешались на любви, дружбе, да на прелестях
жизни, на счастье Полагаете, что жизнь только из этого и состоит: ах, да ох! Плачете,
хнычете, да любезничаете, а дела стоят. Как я отучу тебя от всего этого? Мудрёно!
АЛЕКСАНДР. Я постараюсь приноровиться к современным понятиям. Уже сегодня, глядя
на эти огромные здания, на корабли, принесшие нам дары дальних стран, я подумал об
успехах современного человечества, я понял волнение этой разумно-деятельной толпы.
Готов слиться с ней.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Право, лучше бы тебе остаться там дома. Прожил бы ты век свой славно:
был бы там умнее всех, прослыл бы сочинителем и красноречивым человеком, верил бы в
вечную и неизменную дружбу, в любовь, в родство, счастье, женился бы и незаметно
дожил бы до старости. Да, да, а по здешнему ты счастлив не будешь: здесь все эти
понятия надо перевернуть вверх дном.
АЛЕКСАНДР. Как, дядюшка, разве дружба и любовь -эти священные и высокие чувства,
упавшие как буд-то не нарочно с неба в земную грязь...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что? Ну, как ты эдак здесь брякнешь?
АЛЕКСАНДР. Разве они не те же и здесь как там?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Есть и здесь любовь и дружба, где нет этого добра? Только не такая как
там у вас. Со временем увидишь сам. Ты, прежде всего, забудь эти священные да
небесные чувства, а приглядывайся к делу так и говорить проще скорее выучишься.
Впрочем это на твоё усмотрение. Ты приехал сюда, не ворочаться же назад , право. Ну а
если уж не найдёшь чего искал, то пеняй на себя.
АЛЕКСАНДР. Дядя!!!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Попробуем, может быть удастся что-нибудь из тебя сделать.
Появляется слуга и начинает помогать своему хозяину делать компрес на лице, а
затем облачаться в одежды. Александр заворожено смотрит на этот привычный для
обоих ритуал.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да! Матушка твоя просила снабжать тебя деньгами, так что ты сделай
милость не проси их у меня никогда. Это всегда нарушает доброе согласие между
порядочными людьми. Впрочем, не думай чтоб я тебе отказывал, нет. Иногда у дяди
выгоднее занять, чем у кого другого. По крайней мере без процентов обойдёшься. Ну, а
чтобы не прибегать к этой крайности, я тебе по скорее найду место, чтобы ты мог
доставать деньги. Обрати внимание не зарабатывать, а доставать!
АЛЕКСАНДР. Хм.
ПЁТР ИВАНЫЧ. А теперича сказывай как на духу! Что ты, голубчик, знаешь и к чему
чувствуешь себя способным?
АЛЕКСАНДР. Я знаю богословие, гражданское, уголовное, естественное и народное
права, дипломатию, политическую экономию, философию, эстетику археологию...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Постой, постой, а умеешь ли ты порядочно писать по русски? Теперь
пока это нужнее всего.
АЛЕКСАНДР. Какой вопрос дядюшка: умею ли я писать на родном языке.
ПЁТР ИВАНЫЧ. А вот мы сейчас и проверим. Вот тебе бумага, перо. Я буду тебе
диктовать, а ты пиши.
АЛЕКСАНДР. Я готов!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Хорошо. Заодно и познакомимся поближе. Итак пиши, дядя мой не глуп
и не зол, мне желает добра, написал?
АЛЕКСАНДР. Угу...
ПЁТР ИВАНЫЧ. А поступает он так учтиво, потому, что об этом просила его матушка,
которая делала некогда для него добро и немалое. Так мы постепенно начнём привыкать
друг к другу. Дядя ни демон ни ангел, а такой же человек, как и все, только совсем не
похож на своего племянника. Он думает и чувствует по земному, полагает, что если мы
живём на земле, то нечего улетать с неё в небо. От того он вникает во все земные дела.
Верит и в бога и в чёрта. Любви и дружбе тоже верит, но воспринимает их по своему.
Дядя любит заниматься делом и мне советует. Он считает, что мы принадлежим
обществу, которое нуждается в таких как мы лядях дельных и не бросающих слова на
ветер . Однако занимаясь делом, он не забывает и про себя...
АЛЕКСАНДР. Про себя...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Дело доставляет деньги, а деньги комфорт, который он очень любит. Он
не всегда думает о службе и фабрике своей, а размышляет и об ином, готов перечитывать
Пушкина и не только его.
АЛЕКСАНДР. Дядюшка!
ПЁТР ИВАНЫЧ. А ты думал! Пиши. Он читает на двух языках обо всём новом что
выходит замечательного по всем отраслям человеческих знаний. Любит искусства. Имеет
прекрасную коллекцию картин фламандской школы. Он также не говорит диким языком.
Написал?
АЛЕКСАНДР. На-пи-сал!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Покажи... весьма не дурно...всего три ошибки.
АЛЕКСАНДР. Три?! Не может быть!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты что же не доверяешь словам своего дяди?
АЛЕКСАНДР. Извините, ради бога дядюшка.
ПЁТР ИВАНЫЧ. На первый раз, так и быть , прощаю.
АЛЕКСАНДР. Вы дядюшка, удивительный человек! Однако ж наша жизнь полна
прелести, неги: она как гладкое прекрасное озеро, полна чего -то таинственного,
заманчивого, скрывающего в себе так много...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Тины затхлой, к примеру...
АЛЕКСАНДР. Зачем же Вы, дядюшка, черпаете тину, зачем так разрушаете и
уничтожаете все радости, надежды, блага...смотрите на всё ...с чёрной стороны?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я смотрю с настоящей и тебе тоже советую: в дурашках не будешь
ходить.
АЛЕКСАНДР. Вздор, нелепица, словно солнце закрылось тучей.
ПЁТР ИВАНЫЧ. В сотый раз скажу, напрасно приехал, ой напрасно, не будет толку.
АЛЕКСАНДР. Любовь я Вам на поруганье не отдам, не ждите.
Он достаёт из нагрудного кармана письмо, фотографию и вьющийся локон.
Целует их.
АЛЕКСАНДР. Вот они истинные знаки любви!
Дядя ловко выхватывает все эти знаки из его руки и бросает в огонь камина.
АЛЕКСАНДР. Дядюшка?! Это же моя Софья! Она при расставании пролила мне на грудь
море слёз своих.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ещё благодарить будешь и не говори сейчас ни слова об этом, чушь,
бред, не достойно молодого человека жаждущего настоящего дела! Ну, так ты вижу
писать можешь. Завтра же поедем в Департамент, поищем подходящую вакансию, чего
время терять!
АЛЕКСАНДР. Разрешите хотя бы показать вот это моему будущему начальнику
отделения.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Это ещё что?
АЛЕКСАНДР. Мои диссертации. Особо обращаю внимание на эти предложения, весьма
дельные полагаю, можно сказать животрепещущие. Их бы только малость доработать...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Оставь... ты теперь ничего не напишешь хорошего, а время уйдёт. Твоё
главное дело теперь делать то, что заставят.
АЛЕКСАНДР. Как же, дядя, начальник узнает о моих способностях?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мигом узнает. Он большой мастер узнавать! Кстати, ты какое же место
желал бы занять?
АЛЕКСАНДР. Сразу и не скажешь...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Есть места министров…, их товарищей…, директоров…, вицедиректоров…, начальников отделений…, столоначальников…, их помощников,
чиновников особых поручений...впрочем ныне и при чугунке выгодно. Молодёжь так и
рвётся, забодай комар.
АЛЕКСАНДР. Да не уж-то так выгодно в самом деле?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Представь. Правда, иному служба мать, другому мачеха. Ну, на кого
замахнёшься?
АЛЕКСАНДР. Даже не знаю дядя.
Дядя последовательно начинает комично изображать из себя всех выше
названных министерских персонажей за исключением трёх последних.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вот, Министр, осанистый, вальяжный, глядит поверх голов всех своих
подчинённыхех, туда за горизонт или в зазеркалье, сразу и не поймёшь. Подчинённые
около него роем вьются, жужжат, да ему всё не интересно, сразу и в голову не возьмёш
чем же его можно заинтересовать, разве что кулебякой или севрюжкой с хреном, а может
мамзелей какой... на вкус на цвет товарищей нет.
АЛЕКСАНДР. Дядя, да Вы прирождённый артист!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Товарищ Министра. Фигура туманная, неоднозначная, строптивая, да
строгая, промашки не даёт и другим не позволяет. Для директоров своих вроде как отец
родной или братец, а присмотришься, какой там, съест если что и не подавится.
АЛЕКСАНДР. Ну, да?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Директор, директору рознь, а только каждый спит и видит пойти ещё
выше и круче. Для своей братии как батюшка, а только отчитать готов за любую
оплошность не глядя на былые заслуги. Своих вице – директоров подбирает лично по
мордастее и чтоб преданность сияла в глазах, те уж не подкачают, готовы закрывать его
даже своими бренными телами, поскольку всё их благополучие в руках патрона.
АЛЕКСАНДР. Преданные значит.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ага. Только не делу, а директору своему. Начальники отделений
бумажки из начальственных рук так и рвут, работать хочется спасу нет, руки так и
чешутся отписать резолюцию для столоначальников, чтобы те расписали их на
помощников и чиновникам по особым поручениям.
АЛЕКСАНДР. Это и есть бюрократия?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, друг мой зависимость каждого служебного лица от высшего и
бумажное многописание при этом.
АЛЕКСАНДР. Многоначалие и многописание.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Зришь в корень, молодец. С чего же думаешь начать?
АЛЕКСАНДР. Пожалуй, для начала неплохо было бы получить место столоначальника.
Присмотрелся бы к делу, а там месяца через два можно было бы и на место начальника
отделения скакнуть...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Конечно, конечно, потом месяца через три в директоры махнуть, ну а
там через годик можно и в Министры...так что ли?
АЛЕКСАНДР. Э-э...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Давай для начала положимся во всём на начальника отделения, сами -то
вишь затрудняемся с выбором, а он уж непременно знает куда определить. Крут он только
больно прямо Юпитер-громовержец, ты это запомни для начала. Потренируемся дружок,
ну чтобы ты меня не подвёл на смотринах.
АЛЕКСАНДР. Хорошо, я согласен дядя.
Дядя начинает изображать из себя начальника отделения министерства и одного
из его многочисленных подчинённых.
ДЯДЯ (как начальник отделения). Иван Иваныч!
ДЯДЯ (как Иван Иваныч). Здесь мы.
С подобострастием предлагает табачку из своей табакерки.
ДЯДЯ (как начальник отделения). Да, испытайте вот их! (он указывает на племянника,
тот весь съеживается)
ДЯДЯ (как Иван Иваныч). Хорошая ли у вас рука?
АЛЕКСАНДР. Рука?
ДЯДЯ (как Иван Иваныч). Да-с почерк. Вот потрудитесь переписать эту бумажку.
Александр подаёт ему ранее написанное им под диктовку письмо.
ДЯДЯ (как Иван Иваныч). Плохо пишут-с
ДЯДЯ (как начальник отделения). Да нехорошо. Набело не может писать, Ну, пусть пока
переписывает отписки на всевозможные жалобы, а там как привыкнет немного, займите
его исполнением внутренних бумаг. Может быть на что и сгодится. Всё же учился в
университете как никак.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты что?
АЛЕКСАНДР. Думаю, что государственная служба занятие сухое, в котором не
участвует душа, а душа моя жаждет выразиться, поделиться с ближними избытком чувств
и мыслей переполняющих её...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ну так что же?
АЛЕКСАНДР. Я чувствую призвание к творчеству...
ПЁТР ИВАНЫЧ. То есть ты хочешь заняться кроме службы ещё чем-нибудь, я правильно
понимаю?
АЛЕКСАНДР. Да!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Похвально. Чем же? Литературой?
АЛЕКСАНДР. Да, дядюшка я хотел просить Вас оказать содействие в размещении одной
вещицы. Можно я прочту Вам небольшой отрывок?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Хорошо.Изволь.
АЛЕКСАНДР. «Кто русские, спросили Вы меня
Тот, кто построил этот град Петров
Бросался из огня да в полымя
А сваи забивал, сгибаясь от оков.
По горло, стоя в ледяной воде,
Зажав печаль в душевные тиски
Текли ручьём по пышной бороде
Слёзы отчаяния, мужской тоски
Их кости не отпетые гниют
И образы готовы всем нам сниться
А души маются, с проклятием снуют
По площадям и улицам столицы…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Стоп, стоп, достаточно, эдак, пожалуй, с тобой и в Сибирь мой милый
можно угодить.
АЛЕКСАНДР. В Сибирь?! За что?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. За слёзы, кости, мающиеся души. Так что давай лучше любовную тему.
Поэтику тобишь, а не политику.
АЛЕКСАНДР. Не сегодня дядя.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вот и славно. По правде сказать мне теперь твоих виршей до конца
своих дней хватит. Вижу Адуевский род продолжает родить поэтов.
АЛЕКСАНДР. Вам не понравилось?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не в этом дело. Уверен ли ты, что у тебя есть талант? Без этого ты ведь
будешь чернорабочий в искусстве. Другое дело талант-это капитал, стоит твоих ста душ.
АЛЕКСАНДР. Как Вы и это измеряете деньгами?
ПЁТР ИВАНЫЧ. А чем прикажешь? Чем больше тебя читают, тем больше платят денег.
АЛЕКСАНДР. А слава, слава?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Слава?
АЛЕКСАНДР. Вот истинная награда певца...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Она устала нянчиться с певцами, слишком много претендентов. Это
прежде слава ухаживала за всяким, а теперь её буд-то и нет совсем или спряталась до
лучших времён. Есть известность, а славы что-то не слыхать или возможно она придумала
другой способ проявляться на людях.
АЛЕКСАНДР. Как Вы так можете говорить о поэтах, заклеймённых особой печатью, в
коих таится присутствие высшей силы!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что ж по твоему Ньютон, Ватт, Гуттенберг такой высшей силой
обделены?
АЛЕКСАНДР. Вы смешиваете искусство с ремеслом, дядюшка.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Нет, ремеслу можно обучить, а искусству никогда, здесь требуется
истинный талант. Потому ремесленнику никогда творцом не бывать. И поэт без таланта,
не поэт, а сочинитель...да разве вам об этом не читали в университете? Чему же вы тогда
там учились?
АЛЕКСАНДР. Многому, дядя, так подсобите разместить сборник моих новых стихов?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Покажи...
«Кто отгадает, отчего
Проступит хладными слезами
Вдруг побледневшее чело...»
Дядя листает рукопись.
ПЁТР ИВАНЫЧ.
«Гляжу на небо: там луна
Безмолвно плавает сияя
И мнится в ней погребена
От века тайна роковая»
Дядюшка зевнул, зажёг от уголька из камина листок со стихотворением и
вальяжно закурил сигару.
АЛЕКСАНДР. Они вам не по нутру?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ни худо, ни хорошо. Попробуй упражняться дальше. Может быть
разовьётся талант, тогда другое дело.
АЛЕКСАНДР. Если вам не по вкусу мои стихи, то прошу вас послушайте мой авторский
перевод Шиллера...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты знаешь языки?
АЛЕКСАНДР. Я знаю французский, немецкий и немного английский.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Это другое дело совсем. Чего же ты раньше не обмолвился? Скромность
твоя некстати.
АЛЕКСАНДР. Я полагал...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Языки дорогой племянник тебе здесь очень даже могут пригодиться.
АЛЕКСАНДР. Было бы здорово. Ну, а чем же мы сегодня займёмся
ПЁТР ИВАНЫЧ. Сегодня? А поедем со мной на факторию прогуляться,
АЛЕКСАНДР. Куда?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Рассеемся, подышим свежим воздухом и заодно посмотрим, как
работают фарфоровых дел мастера.
Гаснет свет. Прожектор выхватывает из темноты циферблат напольных
часов, стрелки на котором начинают вращаться с приличной скоростью под
динамичное музыкальное сопровождение. Раздаётся размеренный бой курантов,
который переносит нас в обетованный уголок.
Мимо решётки городского сада идут рядом дядя и его племянник.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Кто бы узнал в тебе провинциального Александра двухлетней
давности. Изящные манеры, щегольской костюм. Черты лица созрели и образовали
физиономию с обозначением характера. Вместо пушка небольшие бакенбарды. Походка
из шаткой превратилась в ровную и твёрдую.
АЛЕКСАНДР. Вы дядюшка преувеличиваете!
(Пауза)
ПЁТР ИВАНЫЧ. В голосе прибавилось несколько басовых нот. Из подмалёванной
картины вышел оконченный портрет. Юноша превратился в мужчину.
АЛЕКСАНДР. Вы находите?
ПЁТР ИВАНЫЧ. В глазах блестит самоуверенность и отвага. Не та отвага что слышно
на версту, что глядит на всё нагло и ухватками и взглядами говорит встречному
поперечному: «Смотри, берегись, не задень, не наступи на ногу, а не то понимаешь, с
нами расправа коротка!» Нет выражение той отваги, о которой говорю, не отталкивает, а
влечёт за собой. Она познаётся по стремлению к успеху, по желанию уничтожить
заграждающие его препятствия.
АЛЕКСАНДР. Вы меня заставляете смущаться, дядюшка.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ой, ли! Прежняя восторженность сменилась лёгким оттенком
задумчивости, первым признаком закравшейся в душу недоверчивости.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ваши уроки дядя для меня проходят не попусту всё ж! Я теперь
допускаю мысль о том, что в жизни, не всё одни розы, а есть и шипы, которые иногда
покалывают. Однако, как и прежде я не хочу слушать о приведении в ясность всех тайн
и загадок сердца. По - прежнему обаяние и чад бальной сферы, гром музыки,
обнажённые плечи, огонь взоров, улыбка прекрасных уст не дают мне покоя по ночам.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Бедняжка.
АЛЕКСАНДР. Мне часто мерещится то талия, которую я касаюсь руками, то томный
продолжительный женский взор, то горячее дыхание, от которого таял в вальсе, или
разговор вполголоса у окна под рёв мазурки...любовь, я жажду любви дядя! Какой
дядюшка вчера был вечер у Зарайских!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Хорош?
АЛЕКСАНДР. О, дивный!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Порядочный ужин был?
АЛЕКСАНДР. Я не ужинал
ПЁТР ИВАНЫЧ. Как так? В твои лета не ужинать, когда можно! Да ты, я вижу, не шутя
привыкаешь к здешнему порядку, даже уж слишком
АЛЕКСАНДР. Да-с.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Много было хорошеньких?
АЛЕКСАНДР. Дядя!? Вы ли это спрашиваете?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я мой друг, я, кроме нас здесь пока и нет никого.
АЛЕКСАНДР. Очень много...очень...но жаль, что все они однообразны.Движения и
взгляды-всё одинаково, без мыслей и чувства. И неужели это век будет заперто и не
обнаружится ни перед кем? Ужели корсет вечно будет подавлять и вздохи любви, и
вопли растерзанного сердца? Неужели не даст простора чувству?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Перед мужем всё обнаружится, а то если рассуждать по твоему, вслух,
так, пожалуй, многие век в девках просидят, есть дуры, что преждевременно
обнаруживают то, что следовало бы прятать да подавлять, ну, зато после слёзы да слёзы:
не расчёт!
АЛЕКСАНДР. И тут расчёт дядюшка?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Как и везде, мой милый, а кто не рассчитывает, того называют по
русски безрасчётным дураком. Коротко и ясно.
АЛЕКСАНДР. Удерживать в груди свой благородный порыв чувства!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Велика фигура - человек с сильными чувствами, с огромными
страстями! Мало ли какие есть темпераменты? Восторги, экзальтация: тут человек
менее всего похож на человека, и хвастаться нечем. Надо спросить умеет ли он
управлять чувствами: если умеет, то и человек
АЛЕКСАНДР. По - вашему и чувством надо управлять, как паром, то выпустить
немного, то вдруг остановить, открыть клапан или закрыть...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Данный клапан недаром природа дала человеку- это рассудок, а ты вот
не всегда им пользуешься - жаль!
АЛЕКСАНДР. Нет, дядюшка грустно слушать вас! Да-с спасибо Вам за знакомство с
Любецкой.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ума не приложу, что тебе вздумалось познакомиться с ней?
АЛЕКСАНДР. Она такая добрая и почтенная
ПЁТР ИВАНЫЧ. И имеет дочь прехорошенькую брюнетку. А! Теперь не удивляюсь!
АЛЕКСАНДР. Ах, дядя!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Всё хочу спросить...
АЛЕКСАНДР. Да?
ПЁТР ИВАНЫЧ. У тебя нынче такое праздничное лицо! Асессора, что - ли тебе дали
или крест?
АЛЕКСАНДР. Нет.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Деньги?
АЛЕКСАНДР. Опять не угадали.
ПЁР ИВАНЫЧ. Так что же ты таким полководцем смотришься? Верно трудишься
праведно на службе?
АЛЕКСАНДР. От трудов праведных не наживёшь палат каменных...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Похвально Александр и мудрость предков наших усваиваешь и всё же
что-то с тобой не так, мой друг.
АЛЕКСАНДР. Не так, дядя! Нет именно так!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да ты никак влюбился?! Угадал? Так и есть! Как это я сразу не
догадался?
АЛЕКСАНДР. (Радостно.) Ах, дядюшка я на седьмом небе! Наденька Любецкая -ангел
во плоти!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Дурь и блажь!
АЛЕКСАНДР. (Восхищенно.) Дядюшка как прекрасна жизнь! Как я счастлив!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Закрой да поскорее свой клапан-весь пар выпустил! Посмотри,
посмотри на себя со стороны, ради бога: ну может ли быть глупее физиономия? А
казалось бы ты совсем не глуп!
АЛЕКСАНДР. Ха-ха-ха. Я счастлив, дядюшка!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я уже сказал тебе, что это заметно. Давай рассказывай.
АЛЕКСАНДР. Эти вещи не рассказываются.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Только без прелюдий. Я спешу и потому позволь уж сам расскажу.
АЛЕКСАНДР. Вы? Вот забавно.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ну, слушай, очень забавно. Ты не упускаешь момента, чтобы увидится
со своей красавицей наедине…
АЛЕКСАНДР. А Вы по чём знаете? Что подсылали смотреть за мной?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Как же, я содержу для тебя целый штат шпионов на жаловании.
АЛЕКСАНДР. Тогда почему вы всё знаете?
ПЁТР ИВАНЫЧ. У тебя на лице всё это написано…у вас было объяснение…что
попал…продолжать?
АЛЕКСАНДР. Да.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты сказал ей, что только сейчас узнал цену жизни, что прежде ты
видел её, как её зовут?
АЛЕКСАНДР. Наденька…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Буд-то во сне, предчувствовал встречу с ней, что вас свела симпатия и
что дескать ты теперь посвятишь ей одной все свои стихи и прозу…
АЛЕКСАНДР. Дядюшка вы подслушали нас, как вам не совестно!
ПЁТР ИВАНОВИЧ. Да под столом сидел. Мне ведь только и дела, чтобы бегать за тобой
да подслушивать всякий вздор.
АЛЕКСАНДР. Почему же Вы всё это знаете?
ПЁТР ИВАНЫЧ. С Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами.
Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Тебя это удивляет? Ты же
писатель! Теперь будешь скакать вешаться всем на шею. Ради Бога только не ко
мне. Я тебе советую уединится в своей квартире и выпустить там весь свой пар и
проделать все проделки со своим деньщиком Евсеем. Потом немного одумаешься,
будешь добиваться уже другого, поцелуя, например. Вот опять этот взор!
АЛЕКСАНДР. Да, в моём взоре блещет гордость. Я гляжу на толпу, как могут глядеть
только герой, поэт, влюблённый, счастливый взаимной любовью...
ПЁТР ИВАНЫЧ. И как сумасшедшие. Когда же ты поумнеешь Александр!?
АЛЕКСАНДР. Вы правду сказали о поцелуе! Поцелуй Наденьки Любецкой! О, какая
высокая, небесная награда!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Небесная!
АЛЕКСАНДР. Что же - материальная, земная, по-вашему?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Без сомнения, действие электричества. Влюблённые-всё равно что две
лейденские банки: оба сильно заряжены. Поцелуями электричество разрешается, и
когда разрешится совсем-то прости любовь. Далее следует охлаждение....
АЛЕКСАНДР. Дядюшка...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да! А ты думал как?
АЛЕКСАНДР. О, это ужасно, ужасно что Вы говорите, дядюшка! Сколько раз я давал
себе слово таить перед Вами то, что происходит в сердце.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я это не для своего удовольствия делаю. Ты сам просил моих советов.
От скольких глупостей я уже остерёг тебя!
АЛЕКСАНДР. Нет дядюшка, пусть же я буду вечно глуп в Ваших глазах, но я не могу
существовать с такими понятиями о жизни, о людях. Это больно грустно! Тогда
мне не надо жизни, я не хочу её при таких условиях - слышите ли? Я не хочу!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Лишить тебя жизни выше моих сил.
АЛЕКСАНДР. Однако ж вопреки Вашим предсказаниям я буду счастлив, буду любить
вечно и однажды.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Никто не мешает тебе любить. Не нами заведено заниматься любовью,
да ещё в твои-то лета! Однако ж, милый мой, любовь любовью, а дело делом.
АЛЕКСАНДР. Вечно Вы всё испортите.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Любовь тоже денег требует: тут и лишнее щегольство и другие траты.
Ох, эта мне любовь в двадцать лет! Вот уж презренная так презренная, никуда не
годится!
АЛЕКСАНДР. Какая же годится, дядюшка, в сорок?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я не знаю какова любовь в сорок лет, а в тридцать девять...
АЛЕКСАНДР. Как Ваша?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Пожалуй, как моя.
АЛЕКСАНДР. То есть никакая.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты почём знаешь?
АЛЕКСАНДР. Буд-то Вы можете любить?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Почему же нет? Разве я не человек? Только если я люблю, то люблю
разумно, помню себя.
АЛЕКСАНДР. Разумная любовь. Хороша любовь, которая помнит себя, которая ни на
минуту не забудется...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Дикая животная не помнит, а разумная должна помнить. В противном
случае это не любовь...
АЛЕКСАНДР. А что же?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Так, гнусность.
АЛЕКСАНДР. Боже! Вы любите! Ха-ха-ха
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не вижу в этом ничего смешного!
АЛЕКСАНДР. Быть того не может! Кого же?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Тебе хочется знать?! Свою невесту!!!
АЛЕКСАНДР. Невесту? Стало быть Вы женитесь?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Стало быть.
АЛЕКСАНДР. И так адски холодно рассуждаете о любви?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Хм, адски холодно! В аду поговаривают жарко! Что ты так дико на
меня смотришь?
АЛЕКСАНДР. Вы женитесь! И не слова мне своему единственному племяннику!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Извини, что забыл спросить твоего позволения.
АЛЕКСАНДР. Не в этом дело. Родной дядя женится, а я ничего не знаю.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Теперь вот знаешь.
АЛЕКСАНДР. Да и сообщили потому что кстати пришлось!.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я стараюсь, по возможности, всё делать кстати.
АЛЕКСАНДР. Я разделяю...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я вообще избегаю дележа, а в женитьбе и подавно.
АЛЕКСАНДР. И я возможно тоже близок к такому вот счастью.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Закрой клапан Александр!
АЛЕКСАНДР. Вот ей, ей только у матушки благословения попрошу.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Тебе жениться, в твои-то лета!
АЛЕКСАНДР. Мне уже 23 года!
ПЁТР ИВАНЫЧ. В эти лета женятся только мужики, когда им нужна работница в доме.
И потом я тебе никогда не советую жениться на женщине, в которую ты влюблён.
АЛЕКСАНДР. Опять новости. Супружество без любви?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Супружество супружеством, а любовь любовью.
АЛЕКСАНДР. Стало быть жениться по расчёту?
ПЁТР ИВАНЫЧ. С расчётом, а не по расчёту. Только расчёт этот должен состоять не в
одних деньгах.
АЛЕКСАНДР. Опять Вы о деньгах...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мужчина создан жить в обществе женщины, надо выбрать какой
именно!
АЛЕКСАНДР. Ясно какой, любимой!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Любовь пройдёт...и тогда женщина, которая казалась тебе идеалом
совершенства, может быть покажется очень не совершенной, а делать будет нечего.
АЛЕКСАНДР. Любовь делает её в наших глазах самой замечательной на свете!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Любовь заслонит от тебя недостаток качеств, нужных для настоящей
жены. Тогда как выбирая, ты хладнокровно рассудишь какие тебе надобны качества и в
какой избраннице...
АЛЕКСАНДР. Ложь и клевета!
ПЁТР ИВАНЫЧ. А уж коли отыщешь такую женщину, она непременно должна
нравиться тебе постоянно. Из этого возникнут между ею и тобой близкие отношения,
которые потом образуют...
АЛЕКСАНДР. Любовь?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да...привычку.
АЛЕКСАНДР. Жениться без увлечения, без поэзии любви, без страсти, рассуждать, как
и зачем. Так Вы женитесь по расчёту?
ПЁТР ИВАНЫЧ. С расчётом.
АЛЕКСАНДР. Хрен редьки не слаще! Значит жениться из-за денег, по вашему низко, но
жениться без расчёта - это глупо!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Именно. Потому, мой дорогой племянничек, теперь тебе вовсе не
следует жениться.
АЛЕКСАНДР. Что же мне для этого старости ждать?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты на кого намекаешь?
АЛЕКСАНДР. Не принимайте на свой счёт умоляю. Это я про некоторых которые идут
по этому пути. Воображаю как они пожирают взглядами существо с блеском
молодости и шипят за её спиной: "Вот когда мы истощим свежесть, здоровье,
оплешивеем то мы женимся, и нам достанется такой вот пышный цветок...", бр-р-р,
ужасно!
ПЁТР ИВАНЫЧ. И за кого же выдавать, по твоему, эти прекрасные неземные существа?
АЛЕКСАНДР. За тех, кого они любят и кто любит их, кто ещё не утратил блеска
молодости и красоты, в ком и в голове и в сердце бьются жизнь, у кого глаза горят,
румянец играет на щеках - что и есть первый признак здоровья и хорошего
потомства...
ПЁТР ИВАНЫЧ. То есть за таких молодцов как ты..коли бы мы жили среди полей и
лесов дремучих, на голой природе...
АЛЕКСАНДР. И всё же я попаду в категорию счастливых мужей, дядюшка, а Наденька
моя в число счастливых жён. Не хочу жениться как некоторые зудят: молодость
прошла, одиночество наскучило, так пора бы и жениться. Я не таков, хоть режьте!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Бредишь, милый.
АЛЕКСАНДР. Да почему вы знаете?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Потому что ты такой же человек как другие, а их я давно знаю. Вот
скажи, зачем ты женишься?
АЛЕКСАНДР. Как зачем, ну...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не знаешь, что и требовалось доказать!
АЛЕКСАНДР. Знали бы Вы как сильно я люблю её! Как никто и никогда наверное не
любил!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Наверное глупей любить нельзя…сколько ей?
АЛЕКСАНДР. Восемнадцать и она говорит, что надо бы ждать год.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Это она предложила? Какая умница. Тебе 23, а ей 18, так она в
двадцать три раза тебя умнее кажется. Понимает дело.. С тобою она пошалит,
пококетничает, время проведёт весело, а там...и глядишь надует тебя как пить дать!
АЛЕКСАНДР. Фи. Какие чёрные подозрения. Она ангел, олицетворённая искренность,
женщина, какую, кажется, бог создал впервые во всей чистоте и блеске...
ПЁТР ИВАНЫЧ. А всё таки женщина и вероятнее всего обманет! Со временем впрочем
и ты так поступать научишься.
АЛЕКСАНДР. Кто же я после этого в Ваших глазах буду?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Человек. А ему природа вечно любить не позволила. Живость,
пылкость и лихорадочность этого чувства не дают ему быть продолжительным.
Далее мужа и жену связывают общие интересы, обстоятельства, одна судьба, - вот
и коротают век вместе, а как нет этого расходятся, любят других,- иной прежде,
другой после: это называется изменой! Скажу тебе привычка, сильнее бают всякой
любви, недаром кличут её второй натурой.
АЛЕКСАНД. Как же вы дядюшка не опасаетесь за себя? А как Ваша невеста вас надует?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не думаю...
АЛЕКСАНДР. Какая самоуверенность. А если она влюбится в кого-нибудь?
ПЁТР ИВАНЫЧ. До этого не надо допускать, а если б и случился такой грех, так можно
искусно расхолодить отношения, что возникли на стороне.
АЛЕКСАНДР. Буд-то есть такой способ. Его бы все обманутые мужья на вооружение
взяли.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не все мужья одинаковы. Одни очень равнодушны к своим жёнам и не
обращают внимания на то что делается вокруг них, некоторые кстати искусственно
этого не желают замечать. Другие из самолюбия и хотели бы, да плохи. Не умеют
взяться за такое деликатное дело.
АЛЕКСАНДР. Я, дядя, хочу жить без Вашего холодного анализа, не думая о том, что
ожидает ли меня впереди беда, опасность или нет...зачем заранее думать и
отравлять настоящее...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Затем, что когда предвидишь опасность, препятствие, беду, так легче
бороться с ней или перенести её: ни с ума не сойдёшь, не умрёшь от тоски, а когда
придёт радость, так и будешь скакать как это ты хорошо умеешь делать.
АЛЕКСАНДР. Не по мне это всё.
ПЁТР ИВАНЫЧ. По твоему, живи день за днём как придётся, сиди у порога своей
хижины, измеряй жизнь обедами, танцами, любовью да неизменной дружбой.
АЛЕКСАНДР. И наступит Золотой век!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Все хотят золотого века! Уж я говорил тебе, с такими идеями хорошо
сидеть в деревне, с бабой да полудюжиной ребят, а здесь надо дело делать, а для этого
беспрестанно надо думать и помнить что делал вчера, что делаешь сегодня, чтобы знать,
что нужно делать завтра, то есть жить с беспрерывной поверкой себя и своих занятий.
АЛЕКСАНДР. И до чего же мы в конце концов дойдём?
ПЁТР ИВАНЫЧ. С этим дойдём до чего-нибудь дельного ...а так...
АЛЕКСАНДР. Кто бы сказал что есть дельно, а что нет...
ПЁТР ИВАНЫЧ. Дельное сразу не приходит, его искать надобно. Как твои
литературные труды? Воспользовался моими связями в журналах?
АЛЕКСАНДР. Те статьи, что требуют перевода идут неплохо, только скучно мне
разбираться в сельском хозяйстве.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Это тебе взращённому в деревне?! В старину говаривали, где родился,
там и пригодился.
АЛЕКСАНДР. Особенно по Вам дядя, этого никак не скажешь.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я дело другое знаю, у меня фабрика...
АЛЕКСАНДР. А я разбираюсь в литературе, пишу повести, а в ответ получаю
отметки:"Слабо, неверно, незрело, вяло, неразвито" или такие, к примеру, "Вообще
заметно незнание сердца, излишняя пылкость, неестественность, всё на ходулях,
нигде не видно человека...герой уродлив...таких людей не бывает...к напечатанию
неудобно! И добавляют в финале" Впрочем, автор, кажется, не без дарования, надо
трудиться!"
ПЁТР ИВАНЫЧ. Всё же оставляют тебе надежду, тебе мало?
АЛЕКСАНДР. Кто они эти просветители сами? "Таких людей не бывает!" Как не
бывает? Да ведь герой-то я сам!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Значит не формат, друг мой!
АЛЕКСАНДР. Такие вот форматчики, фармазончики и Байрона и Гёте и Шиллера и
даже нашего Александра Сергеевича готовы в не формат записать
ПЁТР ИВАНЫЧ. Трудись, может и выплывешь на большую воду.
АЛЕКСАНДР. Трудится бездарный труженик, а талант творит легко и свободно.
ПЁТР ИВАНЫЧ. От скромности ты точно не помрёшь.
АЛЕКСАНДР. А помирать нам рановато, есть у нас в Петербурге дела!
ПЁТР ИВАНЫЧ, Ты чем-то встревожен?
АЛЕКСАНДР. С чего Вы взяли дядя.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Александр ты забыл, что я стрелянный воробей. Меня на мякине не
проведёшь.
АЛЕКСАНДР. Кажется, у меня появился соперник и довольно именитый, молодой, как
мне с ним сладить дядя научите.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты почем знаешь?
АЛЕКСАНДР. Догадываюсь.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Перво - наперво не раздражай упрёками свою как её …
АЛЕКСАНДР. Наденька…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Наденьку! И снисходи к её капризам. Делай вид что не замечаешь
ничего, что даже у тебя в предположения об измене нет. Расстраивай их встречи с
глазу на глас, будь всюду вместе, они верхом собрались кататься и ты за ними.
Старайся вести себя остроумно и хитро, докажи ей что новый герой так себе,
ничего особенного из себя не представляет. Дело веди хладнокровно, терпеливо и с
умением.
АЛЕКСАНДР. Прибегать к лукавству, чтобы овладеть сердцем женщины?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ну да ладно я пойду пожалуй, а тебе удачи! Заходи в гости.
АЛЕКСАНДР. Спасибо, непременно. Обязательно приду на Ваш прощальный перед
свадьбой ужин с друзьями.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Опять сантименты. Ты неисправим Александр!
Дядя уходит. По другую сторону ограды мелькает платье. Это
Любецкая. Она начинает разговаривать с Александром через решётку.
Наденька
АЛЕКСАНДР. Наденька, наконец-то. Я уже думал Вы не придёте
НАДЯ. Это верно был Ваш дядя?
АЛЕКСАНДР. Вы давно пришли? Слышали наш разговор?
НАДЯ. Только самый конец. Ваш дядя женится?
АЛЕКСАНДР. Да, уже скоро. Нам тоже надо объясниться Наденька. Я так ждал нашей
встречи!
НАДЯ. Какие Вы бессовестные!. Можно ли так лгать?
АЛЕКСАНДР. Говорю как на духу, не сойти мне с этого места. Я очень хотел увидиться
с вами потому и послал нынче письмо.
НАДЯ. Где же Вы были до сих пор?
АЛЕКСАНДР. На службе Наденька просиживаю все дни напролёт.
НАДЯ. Не лгите, признайтесь что нашли более приятное общество? И что же весело Вам
там было без меня?
АЛЕКСАНДР. Вас мне никто заменить не может, поверьте.
НАДЯ. Вы безжалостны, можно ли так мучить меня. Ой, букашечка, откуда ты здесь,
ели ползёт. Она умрёт! Иди ко мне на ладошку, я согрею тебя своим дыханием. Аа-а, мерзкая букашка.
АЛЕКСАНДР. Вы приехали одна?
НАДЯ. Нет, с маменькой...она тут недалеко в экипаже. Нам его одолжил для прогулки
граф Новинский.
АЛЕКСАНДР. Он старик?
НАДЯ. Кто граф? Что вы молодой, хорошенький.
АЛЕКСАНДР. Уж вы успели рассмотреть что хорошенький.
НАДЯ. Долго ли рассмотреть. Я с ним уже говорила. Ах! Он прелюбезный! Всё
расспрашивает о моих занятиях...
АЛЕКСАНДР. О чём же ещё?
НАДЯ. О музыке, литературе...да, Ваших произведений он не помнит и не знает вовсе к
сожалению.
АЛЕКСАНДР. Ещё узнает! Хватит о нём. Я так ждал нашей встречи!
НАДЯ. И я ждала этой минуты целый день. Даже не обедала. Маман налила мне молока,
да оно скисло Вас ожидаючи.
АЛЕКСАНДР. Какая жалость.
НАДЯ. Зато я Вам ягоды привезла мороженные. Я сама собирала их для Вас этим
летом.
АЛЕКСАНДР. Можно я буду есть их с руки Вашей.
НАДЯ. Щекотно, Александр Фёдорыч, ха-ха-ха...что так были заняты, что насилу
вспомнили обо мне? Мне так много, так много надо сказать Вам, ах!
АЛЕКСАНДР. И мне тоже, ах!
НАДЯ. Что же мы с Вами будем делать?
АЛЕКСАНДР. Хотите, я почитаю отрывок из своего нового романа?
НАДЯ. А там есть про меня?
АЛЕКСАНДР. Будет, обязательно...
НАДЯ. Читайте же...
АЛЕКСАНДР. Нева неподвижна, как спящий человек, который при лёгком шуме
откроет на минуту глаза и тотчас снова закроет и сон пуще сомкнёт его
отяжелевшие веки. Потом со стороны моста послышится как буд - то отдалённый
шум, а вслед за тем лай сторожевой собаки и опять всё тихо. Скрюченные деревья
образовали тёмный свод и чуть-чуть качали колкими ветвями. По берегам
мелькали огоньки среди кустарника. Какая музыка слышна в этом сне природы,
которая жаждет уединения.
НАДЯ. Когда же про меня...Вы мне всю щёку сожжете своим дыханием...неприлично
девушки одной в пустынном саду целоваться с молодым человеком...
АЛЕКСАНДР. Чудо!
НАДЯ. Прочтите что-нибудь поэтическое.
Александр целует девушку в щёку.
НАДЯ. Что это такое Вы забылись Александр Фёдорыч!
АЛЕКСАНДР. Надежда Александровна, не нарушайте моего блаженства упрёком.
Неужели Вы не видите, ведь я…
НАДЯ. Вы хотите сказать…
АЛЕКСАНДР. Да! Да! Да! Вы плачете?
НАДЯ. Соринка в глаз попала...
(Пауза)
АЛЕКСАНДР. Ангел! Ангел!
НАДЯ. Больно руку. Как я буду молиться за это свидание...сегодня, завтра, всегда! Как я
счастлива! А Вы?
АЛЕКСАНДР. Ещё бы...
НАДЯ. Говорят то, что было однажды никогда больше не повторится! Стало быть и эта
встреча.
АЛЕКСАНДР. О, нет- это неправда: повторится, будут ещё лучшие дни, я верю, я
чувствую, и Вы верьте!
НАДЯ. Да?!
АЛЕКСАНДР. Сам бог благословит нашу любовь. Как весело пройдём мы по жизни
рука об руку, как будем горды, велики взаимной любовью.
НАДЯ. Ах, перестаньте загадывать, перестаньте, не пророчьте. Мне от этих слов
становится очень страшно.
АЛЕКСАНДР. Чего же бояться. Неужели нельзя верить самим себе?
НАДЯ. Нельзя, нельзя.
АЛЕКСАНДР. Кто же может разрушить мир нашего счастья?
НАДЯ. Эта минута не повторится больше, я чувствую...маменька беспокоится…
АЛЕКСАНДР. Когда позволите мне прийти?
НАДЯ. Когда вам угодно. Впрочем, я дам вам знать, прощайте мой поэт!
АЛЕКСАНДР. До встречи.
Надя стремительно убегает. Александр остаётся один.
АЛЕКСАНДР. Нет, дядя не знал такого счастья, оттого он так строг и недоверчив к
людям. Бедный мне жаль его холодного, чёрствого сердца. Оно не знало упоения
любви, потому и его желчное гонение на жизнь. Бог его простит! Никому, даже
моему строгому дяде невдомёк что я веду себя с ним и с такими как он что
капиталист на бирже с мелкими купцами и всё потому, что внутри меня трепещет
нечто торжественное, таинственное...так и хочется им всем сказать: жалкие, кто из
вас обладает таким сокровищем, как я? кто так умеет чувствовать? Наедине с
собой только человек видит себя как в зеркале, тогда только он научается вере в
человеческое величие и достоинство. О, как жалок тот, кто не умеет и боится быть
с собой, кто бежит от самого себя и попадает в общества, чуждого ума и духа...
Сад, погружённый в неплотную снежную завесу. Звучит музыка как завывание
метели. Внезапно она стихает. У решётки сада появляются Александр и Надежда.
АЛЕКСАНДР. Не разделённая любовь, вот истинное горе.
НАДЯ. А есть ли большее горе на свете?
АЛЕКСАНДР. Говорят, есть - да я не верю...
НАДЯ. И что же это по - вашему?
АЛЕКСАНДР. Дядюшка сказывает это бедность...за которой следом идут нищета, голод
и болезни.
НАДЯ. Неправ Ваш дядюшка. Вот я не обедала сегодня, а как счастлива! Голодна и
счастлива! Ха-ха-ха. Вот, за этот час я отдала бы бедным все, всё. Пусть придут
бедные ничего не пожалею, кажется…Вы меня не слушаете…я ухожу!
АЛЕКСАНДР. Надежда Александровна, подождите, уделите мне ещё пять минут не
более.
НАДЯ. Я не могу слушать Вас, когда Вы в таком настроении. В последний свой приход
Вы были…
АЛЕКСАНДР. Я был виноват тогда. Теперь буду говорить иначе, даю Вам слово. Вы не
услышите ни одного упрёка. Не отказывайте мне, может быть в последний раз.
Объяснение необходимо. Ведь Вы мне позволили просить у маменьки Вашей руки.
После того случилось много такого…что словом…отвечайте мне коротко и
искренно на один только вопрос и наше объяснение сейчас кончится…скажите Вы
меня не любите более?
НАДЯ. Что за мысль?! Вы же знаете как маман и я всегда ценили Вашу дружбу, как
всегда были рады Вам…
Барышня катает снежки, метит ими в сторону Александра.
АЛЕКСАНДР (в сторону) Ты ли это, капризное, но искреннее дитя? Эта шалунья,
резвушка? Как скоро выучилась она притворяться. Как быстро развились в ней
женские инстинкты. Ужели милые капризы были зародышами лицемерия,
хитрости? Вот как без дядиной методы и так проворно эта девушка образовалась в
женщину. О дядя, дядя и в этом ты оказался беспощадно прав!
НАДЯ. Вы говорите сами с собой. Моё общество Вам в тягость?
АЛЕКСАНДР. Послушайте, оставим в стороне Вашу матушку. Сделайтесь на минуточку
прежней Наденькой, когда Вы немножко любили меня…и отвечайте прямо. Мне
это нужно знать, ей богу нужно.
НАДЯ. Не понимаю…
АЛЕКСАНДР. Ну, хорошо я изменю вопрос…скажите, не заменил ли- не скажу даже
кто- просто не заменил ли кто-нибудь меня в вашем сердце?
Надя игриво молча возиться со снежками.
АЛЕКСАНДР. Отвечайте же Надежда Александровна. Одно слово избавит меня от муки,
а вас от неприятного объяснения.
НАДЯ. Ах, боже мой, перестаньте! Что я вам скажу? Мне нечего сказать.
АЛЕКСАНДР. Нет! Кончите эту пытку сегодня. Сомнения одно чернее другого волнует
мой ум, рвут на части сердце. Я измучился, мне не чем увериться в своих подозрениях. Вы
должны решить всё сами. Иначе я никогда не успокоюсь. Умоляю, сжальтесь надо мной!
НАДЯ. Сегодня Вы не похожи сами на себя…мне стало даже боязно за вас. В глазах
дикий блеск, бледность, на лбу крупные капли пота…что с вами?! Рука как лёд!
АЛЕКСАНДР. Вы одни только…
НАДЯ. Ах, оставьте меня в покое! Вы замучили меня вопросами…
АЛЕКСАНДР. Умоляю вас ради бога! Кончите всё одним словом. Чему послужит вам
скрытность. У меня останется глупая надежда, я не отстану, а буду ежедневно являться к
вам и наводить на вас тоску.
НАДЯ. Я откажу вам от дома в таком случае!
АЛЕКСАНДР. Тогда я стану бродить под окнами, встречаться с вами в театре, на улице,
всюду, как приведение, напоминание о смерти.
НАДЯ. Отпустите мою руку!
АЛЕКСАНДР. Всё это глупо, может быть даже смешно, а мне очень больно!
НАДЯ. Я сейчас закричу, вы сумасшедший!
АЛЕКСАНДР. Вы не знаете что такое страсть, до чего она доводит! Дай бог вам и не
узнать никогда!
НАДЯ. Чего вы добиваетесь услышать от меня? У меня голова кругом от вашей мольбы.
АЛЕКСАНДР. Я спрашиваю, заменил ли меня кто-нибудь в вашем сердце? Одно слово-да
или нет- решит всё долго ли сказать!!!
НАДЯ. Ах…
АЛЕКСАНДР. Да или нет?
(Пауза)
АЛЕКСАНДР. Да или нет? Скажите что для вас любить?
НАДЯ. Как вам сказать. Я к примеру люблю сахар, а мёд терпеть не могу.
АЛЕКСАНДР. Мотылёк любит солнышко…
НАДЯ. Вы издеваетесь надо мной?
АЛЕКСАНДР. Что вы совсем нет. Продолжайте.
НАДЯ. Я терпеть не могу брюзгачей!
АЛЕКСАНДР. Вы меня за брюзгу принимаете?
НАДЯ. А разве нет, вот пристали. Ревность всё это, а она отрава. Превращает человека в
зверя.
АЛЕКСАНДР. Я вас напугал чем Наденька?
НАДЯ. Да! В каком ухе у меня звенит?
АЛЕКСАНДР. В обеих…
НАДЯ. Противный, в левом, я загадала, приедет ли к нам нынче граф!
АЛЕКСАНДР. Граф?!
НАДЯ. Простите меня, я сама себя не понимаю…это всё сделалось нечаянно, против моей
воли, не знаю как…я не могу вас обманывать…
АЛЕКСАНДР. Я сдержу своё слово Надежда Александровна, не сделаю Вам ни одного
упрёка.
НАДЯ. Ой…
АЛЕКСАНДР. Благодарю Вас за искренность…но граф, граф! Граф на вас не женится!
Какие у него намерения?
НАДЯ. Не знаю…
АЛЕКСАНДР. Боже как вы ослеплены!
НАДЯ. У него не может быть дурных намерений.
АЛЕКСАНДР. Берегитесь Надежда Александровна!
НАДЯ. Не смейте так говорить о нём, я знаю, он любит меня.
АЛЕКСАНДР. Никто и никогда не будет вас любить так, как любил вас я!
НАДЯ. Любил. Стало быть, вы меня уже разлюбили. Быстро же.
АЛЕКСАНДР. Одно только слово, одно словечко ваше как вешнее солнышко воскресит
моё былое чувство к вам.
НАДЯ. Не станем ворошить прошлое. Меня верно граф заждался.
АЛЕКСАНДР. Граф дорого заплатит за своё мастерство прелюбодеяния. Смерть решит
кому из нас жить теперь. Я истреблю этого пошлого волокиту, не жить ему…
НАДЯ. Что Вы такое говорите, это ужасно…да это не вы а он убьёт вас…граф говорят с
пятнадцать шагов пулю в пулю всаживает…
АЛЕКСАНДР. Ещё не известно кто кого…тут решит божий суд!
НАДЯ. В образованном мире есть другие способы выяснения отношений, то что вы
говорите ужасно, ужасно, ужасно…прощайте, теперь уже навсегда!
Надя убегает прочь. Юноша остаётся в одиночестве. Слышны аккорды гитары.
Александр вполголоса начинает исполнять романс.
Александр прекращает петь и медленно уходит за кулисы.
КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Преображённая гостиная Петра Иваныча Адуева. Явно постаревший хозяин дома, молча
ходит из угла в угол. Доктор следит за его передвижениями, сидя в кресле.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что делать доктор?
ДОКТОР. Ехать в Киссинген- одно средство. У вас приступы стали повторяться слишком
часто.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Э! Вы всё обо мне, я вам говорю о жене. Мне за пятьдесят лет, а она в
цветущей поре, ей надо жить…и если здоровье её начинает угасать с этих пор…
ДОКТОР. Вот уж и угасать. Я сообщил Вам свои опасения на будущее время, а теперь
ещё нет ничего…я только хотел сказать…натуру больного врач изучает главным путём тобишь зрением, которое по словам Леонардо да Винчи может в наибольшем богатстве и
великолепии рассмотреть бесконечные творения природы и, прежде всего верх этого
творения человека… последнее я заключаю от себя.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вы это к чему доктор?
ДОКТОР. К слову пришлось…как-то я был в Лондонском музее патологии и лицезрел там
скромный бюст Томаса Аддисона…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Эдисона?
ДОКТОР. А, а, Аддисона! Этот выдающийся врач первый описал злокачественное
малокровие…эта болезнь подкрадывается так медленно и незаметно, что больной
затрудняется определить тот день, когда впервые появилось чувство изнеможения…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Как это проявляется…
ДОКТОР. Лицо становится бледным, белки глаз отливают как перламутр, губы, дёсны и
язык бескровны…слабость достигает крайней степени и больной к сожалению уже не
может встать с постели.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вот-вот…Вы как-то однажды вскользь сделали ваше замечание о её
состоянии, да и забыли, а я с тех пор слежу за ней пристально и каждый день замечаю
новые неутешительные перемены. Уже три месяца не ведаю покоя. Как я прежде не
замечал, не понимаю. Должность и дела отнимают у меня и время и здоровье…а вот
теперь, пожалуй, и жену. Ваш глаз – алмаз доктор!
ДОКТОР. Глаз улавливает малейшие патологические изменения. Конкретное богатство
зрительных образов позволяет, что называется, ощупать внутренние механизмы
заболевания, частично познать сущность его. Я вначале предполагал физиологическую
причину, у вас не было детей…но, кажется, нет…возможно причина чисто
психологическая…впрочем данная клиническая ситуация требует от меня не шаблонных
действий, а нового знания, поиска новых способов воздействия на организм и личность
вашей дражайшей супруги. В подобных ситуациях врачу надлежит отыскать и
воспроизвести тонкие подчас неуловимые нюансы переживаний больного и естественно
опираться на краеугольный камень современной теории кроветворения.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ещё легче!
ДОКТОР. А может быть и ничего нет. Подозрительных симптомов решительно никаких.
В обещании-клятве, которую принимали в Древней Греции врачи, оканчивающие так
называемую школу асклепиадов, говорилось: «Образ жизни больных я буду по мере сил
моих и разумения устраивать к их пользе и буду предохранять их от всякого вреда и
порока…». Я это к чему говорю… вы засиделись в этом болотистом климате слишком
долго. Поезжайте на юг. Освежитесь, наберитесь новых впечатлений и посмотрите что
будет. Лето проживите в Киссингене, возьмите курс вод, а осенью в Италию, зиму в
Париже. Уверяю вас, что накопление слизей, раздражительности…как не бывало! И
запомните статус здоровья индивида становится значимым только с учётом той среды, в
которой он живёт.
ПЁТР ИВАНЫЧ. (в задумчивости) Психологическая причина!
ДОКТОР. Почему я говорю психологическая…иной не зная вас, мог бы подозревать, тут
какие-нибудь заботы…или не заботы…а подавленные желания…иногда бывает
нужда…недостаток…я хотел навести вас на мысль…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Нужда желания…все её желания предупреждаются, я знаю её вкус,
привычки. А нужда, гм! Вы видите наш дом, знаете, как мы живём?
ДОКТОР. Хороший дом, славный дом, чудесный…повар и какие сигары. А что этот
приятель ваш, что в Лондоне живёт…перестал присылать вам херес…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что? А херес! Прошу Вас доктор!
ДОКТОР. Благодарю. Превосходный аромат и вкус…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Как коварна судьба доктор! Уж я ли не был осторожен с ней? Нет, где нибудь и подкосит и когда же? При всех удачах, на такой карьере…а!
ДОКТОР. Что вы тревожитесь так, опасного решительно ничего нет пока. Я повторяю
вам, что сказал в первый раз…организм её не тронут, разрушительных симптомов
нет…небольшие признаки малокровия, некоторый упадок сил, вот и всё! Каждому
клиницисту хорошо известно, что для большинства заболеваний достаточно набора
некоторых решающих признаков, позволяющих сравнительно просто и быстро распознать
их. Мой коллега Адольф Сокол говорит, что синдромный принцип анализа заболеваний
позволяет сузить многообразную симптоматику до небольшого количества
информационных блоков, ну а выбор решающих признаков в значительной степени
повышает эффективность и оперативность диагностики...так вот у вашей дрожайшей
супруги нет пока этих решающих признаков в необходимом объеме.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Она бледна, взгляд матовый, блуза свободно и ровно стелется по
плоским плечам и гладкой груди, движения вялы…
ДОКТОР. Нездоровье её отрицательное, а не положительное это верно…буд-то одна она.
Посмотрите на всех не здешних уроженцев, на что они похожи? Уезжайте, уезжайте
отсюда, а если нельзя уехать, развлекайте её, не давайте сидеть, угождайте, вывозите.
Больше движения и телу и духу. И то и другое в не естественном усыплении. Конечно, со
временем оно может …
ПЁТР ИВАНЫЧ. А разве критерии положительного здоровья не остаются такой же
иллюзией, как измерение счастья, красоты и любви?
ДОКТОР. Хм.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Впрочем, румянец, блеск глаз и огонь движений - отличительные
признаки наших красавиц? А прелесть форм…
ДОКТОР. Ни Фидий, ни Пракситель не нашли бы здесь Венер для своего резца.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Нет, не пластической красоты надо искать в красавицах северной
Пальмиры. Они не статуи, им на дались античные позы, в которых увековечилась красота
греческих женщин, да не из чего строить этих поз. Нет тех безукоризненно правильных
контуров тела. Чувственность не льются потоками из их очей.
ДОКТОР. Так и хочется воскликнуть Антониэтта Дель Эра явись к нам и согрей нас своим
итальянским солнцем…однако вы правы нашим женщинам дана в удел другая высшая
красота.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ещё рюмочку?
ДОКТОР. Не откажусь.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Отведайте сладостей доктор.
ДОКТОР. О, вы знаете мою слабость. У вас в доме всегда весь кондитерский столичный
ассортимент…а это что?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Птифуры, нуга, бриоши…
ДОКТОР. Я чего попроще отведаю…мои любимые мятные лепёшки, ах, прелесть…ну
всё достаточно, подаю вам плохой пример в питании.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Спасите мою жену доктор, век буду бога молить.
ДОКТОР. Если вдруг её состояние будет заметно ухудшаться, то я намерен сделать Вашей
супруге переливание крови.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Переливание крови? Это что?
ДОКТОР. Данную процедуру недавно очень успешно здесь у нас выполнил доктор Вольф
в особняке на Большой Мастерской улице на страстной неделе.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что Вы так смотрите на меня доктор.
ДОКТОР. Мне, возможно, потребуется для этого взять у вас кровь и перелить Вашей
супруге.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Возьмите сколько угодно моей крови доктор, хоть всю без остатка!
ДОКТОР. Всю не надо. Покажите мне Вашу руку. Засучите рукав. Так, так, очень хорошо,
вы подходящий донор с хорошими венами…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вы находите? Я рад.
ДОКТОР. Впрочем, должен сразу предупредить, что у этой процедуры есть порой и
серьёзные осложнения. Их причина пока остаётся загадкой…впрочем может быть я и
ошибаюсь и она ей совсем не подходит.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я Вам полностью доверяю доктор. Это ваш гонорар.
ДОКТОР. Благодарю. А вот это лишнее…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Обижаете.
ДОКТОР. Нисколько. Ни титанический труд, ни слава громкая никогда не приносили
моим великим коллегам богатства изрядного…Велик, прославлен в мире Авиценна, Но он
по прежнему и наг и сир. О мудрости твердят: она бесценна, но за неё гроша не платит
мир. Эти слова сподвижник Гиппократа и Галена написал перед смертью в одном из своих
рубайятов.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Одиночки никогда погоды не делали.
ДОКТОР. Он не одинок в своём бескорыстии. А Киевский Агапит по прозвищу
«безмездный», не бравший мзду и вылечивший за даром Владимира Мономаха, а всем
известный Парацельс, послуживший прототипом доктора Фауста для Гёте. Именно он
взбунтовался перед магистратом против показного богатства докторов Базеля,
воскликнув…сие ли есть медицина? Сие ли клятва гиппократова? Сие ли хирургия? Сие
ли наука, сие ли смысл?
ПЁТР ИВАНЫЧ. И что же магистрат?
ДОКТОР. Власти сочли более простым изгнать бунтовщика, чем менять сложившиеся
порядки…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что и требовалось доказать!
ДОКТОР. Доказал не магистрат, а Эразм Роттердамский, которого вылечил таки
Парацельс. Великий писатель в письме спасителю своему сказал так: «Награду, коя
искусству твоему и учёности равна была бы, обещать не могу, сердце же своё благодарное
обещаю».
ПЁТР ИВАНЫЧ. Согласен. У нас с оплатой врачебных услуг полный произвол что в
Петербурге, что в Москве…
ДОКТОР. Не токмо в столицах, да наверное всюду где не существует государевой заботы
о больных и искалеченных людях. Наш Демонси, посетивший как-то Париж писал, что
нельзя без чувства горечи и сожаления смотреть на то, что делается в бедных
многодетных частях города, где очень многие мелкие медики очень мало заботятся о
средствах, желая только достигнуть цели и прибегают к средствам неприличным для
достоинства врача и даже противным совести.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ещё рюмочку на посошок?
ДОКТОР. Во всём нужна мера уважаемый Пётр Иваныч. Лизавете Александровне поклон
низкий от меня. Я, пожалуй, пойду.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Спасибо. Не забывайте наведываться к нам.
ДОКТОР. Вы же мои постоянные пациенты, как можно мне эскулапу забыть о вас.
Правда мне придётся уехать на некоторое время по делам.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что? Куда? Надолго?
ДОКТОР. Вы, наверное, слышали, что наше Правительство пожертвовало на Институт
Пастера 100000 франков…
ПЁТР ИВАНЫЧ. По нынешнему курсу 40 000 золотых рублей…
ДОКТОР. Да и наградило самого Пастера орденом Анны 1 степени с бриллиантами.
ПЁТР ИВАНЫЧ. И за что же?!…
ДОКТОР. Как же…господин Пастер самолично спас от бешенства, после укуса волком
семнадцать человек из Смоленской губернии и семерых из Орловской. После
награждения господин Пастер согласился открыть станции прививок в других странах и,
прежде всего в России. На открытие первой из них в Одессе я и отправляюсь вскоре, а
потом буду организовывать подобную станцию в Петербурге.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Желаю Вам удачи доктор. Нам следует гордиться знакомством с Вами!
ДОКТОР. Гордым Бог противится, а смиренным даёт благодать!
Доктор выходит из комнаты. Пётр Иваныч провожает его. Оба они скрываются
из виду. В гостиную тихо входит Лизавета Александровна-супруга Петра Иваныча. Она
оглядывается по сторонам, достаёт из складок платья письмо.
ЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Вот здесь я села подле него, поглядела в глаза
пристально, потом тихо отёрла ему платком ресницы и поцеловала в лоб, а он прильнул
губами к моей руке…как давно это было, ах…уехал к себе в имение и даже не
попрощался. За все годы только одно письмецо, полное любви и желаний…(читает)
видеть вас тётушка, слышать и ощущать близость вашу вот казалось что нужно мне нынче
чтобы ощущать себя счастливым человеком…я каждый раз целую на письме следы руки
вашей…милая чудная тётушка…я вас обожаю…ах…Александр.
Женщина печально склоняет голову. В комнату входит Пётр Иваныч.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Зачем ты встала, тебе же нездоровится.
ЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Доктор ушёл?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Он всегда нагоняет на меня излишнее волнение.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты права. Опять нагородил целый огород насчёт моей спины впрочем, в
одном он, несомненно, прав…здесь в этом климате, болезнь моя может усилиться…
советует ехать на воды за границу. Что ты скажешь душа моя?
ЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Что же мне сказать? Тут, я думаю, голос доктора
важнее моего. Надо ехать если он советует.
ПЁТР ИВАНЫЧ. А ты желала бы сделать этот вояж?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Пожалуй.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Но может быть, ты лучше хотела бы остаться здесь?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Хорошо, я останусь.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что же из двух?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Распоряжайся и собой и мной, как хочешь…велишь я
поеду, нет останусь здесь.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Оставаться здесь нельзя, доктор говорит и твоё здоровье несколько
пошатнулось… от климата.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. С чего он взял? Я здорова и ничего такого не
чувствую.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, продолжительное путешествие может стать для тебя очень
утомительным. Не хочешь ли ты пожить в Москве у тётки, пока я буду за границею?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Хорошо, я, пожалуй, поеду в Москву.
ПЁТР ИВАНЫЧ. А давай махнём на лето в Крым!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Хорошо и в Крым…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Тебе всё равно где быть?!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Всё равно!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Отчего же так?
(Пауза)
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Я тут посмотрела расходную книгу…нам надо
сократить расходы…как тысяча пятьсот рублей на один стол…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что это так занимает тебя или денег тебе жаль?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Как же не занимать? Ведь я твоя жена! Ты же сам
учил меня…а теперь упрекаешь, что я занимаюсь…я делаю своё дело!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Послушай Лиза! Ты хочешь переделать свою натуру, осилить волю, это
нехорошо. Я никогда не принуждал тебя, ты не уверишь меня, чтобы расходная книга
могли занимать тебя…я ведь предоставляю тебе полную свободу…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Боже мой! Зачем мне свобода?! Что я стану с ней
делать? Ты до сих пор так хорошо и так умно распоряжаешься и мной и собой, что я
полностью отвыкла от своей воли…мне не нужна свобода.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Дорогая, успокойся. Я давно не слышал от тебя просьбы, желания,
каприза.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Мне ничего не нужно.
ПЁТР ИВАНЫЧ. У тебя нет никаких особенных скрытых желаний…скажи, ради бога,
скажи…твои желания будут моими желаниями. Я исполню их как закон.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Ну, хорошо, если ты можешь это сделать для
меня…то…уничтожь …наши пятницы…эти обеды утомляют меня.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты и так живёшь взаперти, а будешь совершенно в пустыне..впрочем раз
это твоё желание, изволь…только что же ты станешь делать? А я хотел дать бал…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА! Боже сохрани! Прошу не затевай никакого бала.
Заботится о туалете, одеваться…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты что же век хочешь проходить в блузе?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Да, если ты позволишь, я бы не сняла её. Зачем
наряжаться? И трата денег и лишние хлопоты безо всякой пользы.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Знаешь что? Говорят на нынешнюю зиму ангажировали сюда Рубини. У
нас будет постоянная итальянская опера. Я просил оставить для нас ложу. Как ты
думаешь? Лиза? Чего же ты молчишь?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Напрасно…я думаю и это будет мне утомительно… я
устаю…
ПЁТР ИВАНЫЧ. От чего Лиза это…
Женщина выходит из гостиной, не роняя по пути и слова.
ПЁТР ИВАНЫЧ. В её безжизненно матовых глазах, в лице лишённом игры живой мысли
и чувства, в её позе и медленных движениях можно прочитать причину равнодушия, о
котором я боюсь её спросить… я ведь угадал ответ когда доктор только намекнул мне о
своих опасениях….что я натворил…ограждая жену от всех уклонений, которые могли бы
повредить всем нашим супружеским интересам я вместе с тем не представил ей
возможность встретить радости, которые она могла бы встретить вне супружества.
Домашний мир её был словно крепость неприступная, которую я выстроил своими
руками. Сухость моих отношений к ней незаметно превратились в тиранию. Я стал
тираном для неё, боже мой! И вот за эту тиранию я платил ей богатством, роскошью,
полагая что осчастливливаю её, какая ужасная ошибка, идущая от моей небрежности и
эгоизма. Какой жизнью я заставлял всё это время жить её!!! Как поправить теперь это зло?
Это я убил её бесцветной и пустой жизнью…она больна потому, что я довёл её до этого
состояния. О, если бы я мог пасть к ногам Лизоньки, с любовью заключить её в объятия и
страстно сказать ей что жил и живу только для неё, что цель всех трудов суеты, карьеры,
стяжания - была она…возможно она процвела бы здоровьем, счастьем и никуда не нужно
было бы уезжать из Петербурга. Но как убедить её в этом? Я не чувствую особых сил и
внутреннего настроя…не смешно ли в пятьдесят лет заговорить языком страсти…нет
поступлю по иному, всё приберегал на крайний случай, да видать настало время! Лиза!
Лиза! Лиза! Поди ко мне!
Елизавета Александровна вновь появилась в гостиной как тень.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Ты звал меня?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты знаешь Лиза, какую роль я играю в службе. Я ведь считаюсь самым
дельным чиновником в Министерстве. Нынешний год буду представлен в тайные
советники и, конечно, получу. Не думай что карьера моя кончилась этим, я мог бы ещё
идти вперёд и пошёл бы…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Я никогда не сомневалась в твоих способностях и
вполне уверена, что ты не из тех, кто останавливается на половине дороги, такие идут до
конца…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты так считаешь? Я на днях подам в отставку.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. В отставку?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Представь себе!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Не могу представить, зачем?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Слушай ещё. Тебе известно, что я расчёлся со своими компаньонами и
фарфоровый завод принадлежит мне одному и приносит сейчас до 40 тысяч чистого
барыша, безо всяких хлопот, работает как заведённая машина.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Знаю, так что же?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я его продам.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Что ты Пётр Иваныч! Что с тобой? Для чего всё это?
Ты меня изумляешь, понять не могу.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ой ли, не понимаешь?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Нет.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не можешь понять, что глядя как ты скучаешь, как твоё здоровье
терпит…от этого гнилого климата, я подорожу своей карьерой, заводом, не увезу тебя
немедленно отсюда, не посвящу именно тебе остатки своей жизни. Лиза! Неужели ты
считала меня неспособным к жертве?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Так это всё для меня?! Нет, Пётр Иваныч…ради бога
никакой жертвы для меня! Я не приму её. Чтобы ты перестал трудиться, отличаться,
богатеть - и для меня! Боже сохрани! Я не стою этой жертвы! Прости меня, я была мелка
для тебя, ничтожна, слаба, чтобы понять и оценить твои высокие цели, благородные
труды…тебе не такую женщину надо было.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мои намерения не измены, Лиза!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Боже мой, что я наделала! Я была брошена как камень
на твоём пути, я мешаю тебе…что за странная моя судьба…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Лиза…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Если человеку не хочется, не нужно жить…неужели
бог не сжалится, не возьмёт меня? Мешать тебе…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Напрасно ты думаешь, что эта жертва тяжела для меня. Хватит жить
этой деревянной, оловянной, стеклянной жизнью! Я хочу отдохнуть, успокоиться, а где я
успокоюсь, как не наедине с тобой? Мы поедем в Италию. Это страна-сказка!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА.. Пётр Иваныч, ты добр, благороден… я знаю ты в
состоянии пойти на великодушное притворство…но может быть жертва бесполезна,
может быть уж…поздно, а ты бросишь свои дела…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Пощади меня Лиза и не добирайся до этой мысли, иначе ты увидишь,
что супруг твой не из железа создан…во мне ещё друг мой не всё застыло
(Пауза)
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. И это всё искренно? Ты точно хочешь покоя,
уезжаешь не для меня одной?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Нет и для себя, но больше всего ради тебя милая моя, так едем в
Италию?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Хорошо, поедем…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Гора с плеч!
Пётр Иваныч хватается за граммофон, крутит ручку и комната наполняется
бравурными звуками.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Давно же я не видела тебя в таком приподнятом
настроении.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Теперь всё пойдёт у нас по другому и всё будет замечательно. Тебе
лучше?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Да.
Входит слуга. Он стоит и молчит. Пётр Иваныч выключает граммофон.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что тебе? Опять заистуканился?! Говори же, наконец…
СЛУГА. Там племянник Ваш батюшка, в прихожей перед зеркалом прихорашиваются.
Велели объявить о своём приходе торжественно.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Господи, да не уж-то он? Александр!?
СЛУГА. Собственной персоной! Я его поначалу и не признал! Пополнел, оплешивел,
достоинство так и брызжет сквозь румянец, орден на шее…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Цыц! Каналья! Забыл, о ком говоришь? Зови и немедля!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Господи Александр Фёдорыч!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Снова здорово!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Он же вернулся в свою усадьбу, и казалось насовсем.
Последними словами его были, сюда я больше ни ногой, никогда!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Никогда ни говори никогда!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Вели накрывать на стол.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, распорядись!
СЛУГА. Слушаюсь!
Слуга уходит, сильно волоча ногу. Пётр Иваныч смотрит ему вслед.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Совсем распустился на старости лет. Пора и ему в отставку со всех
постов.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Не трогай его, умоляю тебя. Он столько лет служит
тебе верой и правдой.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ну, что-ты Лиза, конечно. Это я так к слову.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Интересно взглянуть на него через столько лет.
Сколько раз мы беседовали с ним в прошлом на разные темы…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Он таки послушался меня и вернулся восвояси, в свои Грачи. Я думал,
он там счастлив в своём мирке и уже ни о чём былом не помышляет. Что с тобой друг
мой, ты вся дрожишь!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Озябла!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Накинь шаль.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Горячее сердце, поэтическая натура…интересно
взглянуть на него сейчас.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, изяществом в письменности он отличался. Любил выражаться
художественно, духовно и нравственно прекрасно.
ЕЛИЗАВЕТА. Он мог отрешаться от насущного, возноситься мечтой.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что-то сейчас с нашим стихотворцем?
В гостиную влетает Александр Фёдорыч. Он с особенным чувством целует руку
Елизавете Ивановне и пожимает дядину руку.
АЛЕКСАНДР. Тётушка, сколько лет, сколько зим! Дядя!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Откуда ты, друг мой?
АЛЕКСАНДР. Всё расскажу, всё по порядку.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Садись, рассказывай.
АЛЕКСАНДР. Благодарю!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Как матушка? Здорова ли?
АЛЕКСАНДР. Померла, царство ей небесное…четыре года уж минуло.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Примите искренние соболезнования, мы и не ведали…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, уж…
АЛЕКСАНДР. Матушка по приезду моему всё хлопотала, чтоб у меня, как и раньше
заблестели глаза, отрасли волосы, чтобы я вновь превратился в прежнего её Сашеньку…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не узнала тебя небось?
АЛЕКСАНДР. Поначалу оторопела увидев меня…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Материнское сердце всё чует за версту.
АЛЕКСАНДР. Где же твои волосики вопрошала, как шёлк были, щёки кровь с молоком,
весь был как наливное яблочко…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Знать извели лихие люди…
Александр протягивает Елизавете Александровне коробочку.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Это мне что здесь?
АЛЕКСАНДР. Серёжки маменькины с редкими каменьями – фамильное сокровище, вам
завещала тётушка.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Какая красота!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что же далее с тобой стряслось Александр?
АЛЕКСАНДР. Смерть матушки однако избавила меня от мук совести, не позволяющих
признаться ей в том, что я снова замыслил побег из деревни в Петербург…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. И…
АЛЕКСАНДР. Как матушка померла, так я вскорости загрустил и стал подумывать назад
в Петербург воротиться. Вам ничего не писал. Знал, что Вы не поддержите мою идею, ну
и махнул в столицу инкогнито на Петров-день. Связи кой – какие всё ж остались.
Восстановился на службе, нынче я коллежский советник, хорошее казённое содержание,
да и посторонними трудами зарабатываю немалые средства.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Переводами.
АЛЕКСАНДР. Мы ведь не только служим Богу и великому Государю а и деловым людям,
а уж они если надобно за ценой не постоят.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Этому я тебя не учил Александр.
АЛЕКСАНДР. Сам обучился дядюшка.
ПЁТР ИВАНЫЧ. А имение?
АЛЕКСАНДР. Имение продал, купил квартирку на Литейном и живу теперь в своё
удовольствие.
ПЁТР ИВАНЫЧ. И долго ты вот так инкогнито?
АЛЕКСАНДР. Порядочно дядя. Зарок дал пока на крыло не стану к Вам ни ногой.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Стало быть, стал на крыло?!
АЛЕКСАНДР. С таким орлом-дядей как ни стать!
ПЁТР ИВАНЫЧ. А сейчас откуда к нам?
АЛЕКСАНДР. Угадайте.
ПЁТР ИВАНЫЧ. У тебя нынче обозначилась какая-то особенная прыть!
АЛЕКСАНДР. Бьюсь об заклад не угадаете!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Двенадцать лет назад однажды ты, я помню, вот этак же вбежал ко мне,
но тогда ты был отчаянно влюблён, а теперь…ужели опять? Нет, не может быть…
АЛЕКСАНДР. Не угадываете?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Уж не женишься ли ты?
АЛЕКСАНДР. Угадали, наконец! Поздравьте меня!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. На ком?!
АЛЕКСАНДР. На единственной дочери Александра Степаныча!
ПЁТР ИВАНЫЧ. В самом деле?
АЛЕКСАНДР. Представьте!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, она невеста богатая… и отец согласился?
АЛЕКСАНДР. Отчего же ему не согласиться. Представьте, со слезами на глазах выслушал
моё предложение руки и сердца, обнял как сына и сказал, что теперь может умереть
спокойно поскольку знает кому вверяет счастье любимой дочери…идите говорит только
по следам вашего дядюшки!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Он так сказал?
АЛЕКСАНДР. И здесь, без Вас никуда дорогой дядюшка!
ПЁТР ИВАНЫЧ. С твоим будущим тестем мы давно знакомы. Я сейчас через тебя ему
письмо передам, погоди, схожу в кабинет.
Дядюшка уходит Александр и Лиза остаются наедине.
АЛЕКСАНДР. Вы меня сторонитесь?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. С чего вы взяли?
АЛЕКСАНДР. Вижу-с
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. И я вижу какие в вас произошли перемены.
АЛЕКСАНДР. Чему вы удивляетесь тётушка. Отделитесь на минуту от тесного горизонта,
в котором вы заключены под присмотром дяди…посмотрите на жизнь, на мир…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Что же вы в нём такое видите?
АЛЕКСАНДР. Я? Что вчера велико, сегодня ничтожно! Чего хотел я вчера, уж не хочу
более нынче. Вчерашний друг-сегодня враг!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Неуж-то более ничего не замечаете вокруг?
АЛЕКСАНДР. Вы о любви? Стоит ли любить, привязываться, ссориться, мириться…не
лучше ли спать и умом и сердцем. И я теперь сплю богатырским сном. Вам же хочется,
чтобы я проснулся, и опять головой в омут?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Проснитесь Александр.
АЛЕКСАНДР. Если хотите видеть меня весёлым, здоровым, живым и счастливым
наконец – оставьте меня здесь в этом сне. Я только успокоил все волнения, мечты…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Неуж-то Вы способны жить с каменным сердцем? С
губами без прежней вашей улыбки? Не сдерживайте чувств, дайте им волю.
АЛЕКСАНДР. Вольному воля, а я нынче неволен. И потом вы хотите чтобы я проснулся и
начал ещё сильнее мучиться. Я мечтал о славе, бог знает с чего, и пренебрёг своим делом,
пытался испортить скромное своё назначение, а вы…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Чем же я виновата, Александр?
АЛЕКСАНДР. Ваше милое, доброе лицо, кроткие речи, дружеское пожатие руки-всё это
до сих пор смущает и трогает меня…но я не хочу этого, видит Бог не желаю!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Не желаете остаться с нами?
АЛЕКСАНДР. Зачем?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Если вы считаете меня хоть немного достойною
вашей дружбы, стало быть, вы найдёте утешение…
АЛЕКСАНДР. Не будете же вы утешать меня всю оставшуюся жизнь, право.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Буду…
АЛЕКСАНДР. Вы, точно женщина в самом благороднейшем смысле слова, вы созданы на
радость, на счастье мужчины…но мне не стоит надеяться на это счастье. Я отныне жить
собираюсь без всяких надежд и волнений, ни ожидать ничего более не собираюсь не
искать радостей и не оплакивать потерь.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. От судьбы вы нигде не уйдёте, Александр, а там где
вы теперь, она всё будет преследовать вас…
АЛЕКСАНДР. Со мной всё ясно, а вы?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Что я?
АЛЕКСАНДР. Так ли Вы счастливы, как мечтали некогда?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Не так, как мечтала…но счастлива иначе, нежели
мечтала, разумнее может быть больше - не всё ли это равно…
АЛЕКСАНДР. Разумнее! Знаю я это счастье по дядюшкиной методе, хорошо знаю!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. А что же ваш талант?
АЛЕКСАНДР. И охота вам смеяться надо мной? Забыли русскую пословицу: лежачего не
бьют. У меня таланта нет, решительно нет и быть теперь уже не может. Была горячая
голова, мечты свои принимал за муки творчества и творил как мог под настроение.
Недавно случайно наткнулся на одну старую тетрадь…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. И что же?
АЛЕКСАНДР. Смешно стало. Правильно мне как-то дядюшка посоветовал сжечь все свои
опусы.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Ах, вы сожгли?
АЛЕКСАНДР. Может где-то ещё что валяется…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Не разочаровывайтесь до конца. Всякому из нас
послан свой крест.
АЛЕКСАНДР. Я уже свой получил за служебное рвение иного креста ожидал правду
сказать, но для начала и этот не плох.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Что же с вами Александр? Вам скучно! Червь скуки
проник в ваше сердце и точит его.
АЛЕКСАНДР, Пожалуй…
Елизавета Александровна садится за фортепьяно и начинает играть. Через какоето время музыка стихает.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. А что Вам сказала она?
АЛЕКСАНДР. Кто?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Ваша невеста разумеется.
АЛЕКСАНДР. Что она может сказать тётушка? Как и все девицы…одним словом ничего
не сказала, а только покраснела и всё тут. Я взял её за руку, вот так, как сейчас Вас
тётушка… пальцы у неё были вот такие же холодные. Ха! Опять по привычке ударяюсь в
сантименты.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Ничего не сказала! Вы что же до предложения не
беседовали с ней о сватовстве. Или Вам всё равно?!
АЛЕКСАНДР. Ха-ха-ха!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Неужели Вам всё равно? Я не узнаю Вас Александр.
Вы ли это? Зачем Вы женитесь?
АЛЕКСАНДР. Как это зачем? Во-первых одиночество наскучило! Пришла пора
обзавестись своим домком, исполнить долг, понимаетели-с…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. А во-вторых?
АЛЕКСАНДР. Невеста хорошенькая, да богатенькая…чего же тянуть?!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. А может Вы совсем не нравитесь ей? Может быть она
любить Вас не может так…
АЛЕКСАНДР. О, тётушка! Я под дядюшкиным оком такие здесь университеты житейские
прошёл, что нынче всё ни почём. Любовь, любовь…любовь пройдёт как я понял на своём
личном опыте…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Пройдёт?
АЛЕКСАНДР. И человек живёт привычкой, а коли жениться по любви то придёшь к тому
же результату: привыкнешь к жене. Так что теперь - то я знаю точно…любовь любовью, а
женитьба женитьбой и мостики эти не всегда сходятся, да оно и лучше!!!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА.. Ну, так вы, стало быть, женитесь? Решено
окончательно и бесповоротно?
АЛЕКСАНДР. Меня часто пугал периодический прилив счастья и несчастья в жизни.
Радостей я более не предвижу, а всё моё горе непременно впереди. Его ведь не избежишь.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Только горе…другого вы не предвидите?
АЛЕКСАНДР. Всем нам отпущена равная доля счастья и несчастья…высокое поэтическое
назначение изменило. Остаются жалкие блага-деньги, много денег, комфорт, ох уж и
поживу на широкую ногу, да чины…по трупам за ними пойду, глотки грызть буду, да не
пугайтесь вы так тётушка!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Бог с вами Александр, что вы такое говорите! Вы же
не такой. От себя не убежишь.
АЛЕКСАНДР. От себя я убежал давно, а вот от вас бежать нет сил!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Станьте прежним Александром, прошу!
АЛЕКСАНДР. Вы за меня не рады?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. За такого нет!
АЛЕКСАНДР. Да, я не могу молчать перед вами: вам выскажу всё, что у меня на душе.
Вы спрашиваете, что со мной? Отчего я ко всему равнодушен, отчего я даже с вами
перестал общаться. Так знайте…жизнь давно опротивела мне и я сейчас живу так чтобы
меньше замечать её бег. Я ничего не хочу, не ищу более возвышенных чувств, моя душа
окончательно заснула навеки. Я изведал всю пустоту и всю ничтожность жизни и глубоко
презираю её. Теперь я полностью согласен со словами, которые ранее вызывали во мне
протест – Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Вы и меня презираете? За что?
АЛЕКСАНДР. Вы были для меня единственная радость когда-то, но радости для меня
миновали и я к ним охладел, а заодно и к вам.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. В любви довольно одного слова, намёка, взгляда, едва
приметного движения губ, чтобы составить догадку…вы не правду говорите, ведь так?
АЛЕКСАНДР. Всё это старые песни тётушка и не для моих новых ушей. Я уж лучше
хересу себе налью.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Так значит, вы себя считаете весьма удачливым на
сегодня.
АЛЕКСАНДР. Пожалуй. Всё ведь в сравнении познаётся. Вот мой сосед в Грачах, хотел
изумить мир своими подвигами…и кончилось тем, что он вышел прапорщиком в
отставку, не бывши на войне и теперь мирно разводит картофель и сеет репу.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Вот и хорошо, что без войны…
АЛЕКСАНДР. Другой сосед мечтал по –своему переделать весь свет и Россию…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. И что же?
АЛЕКСАНДР. А ничего! Писал, писал бумаги и бумажки в палате, да и удалился на
покой…который год не может переделать старый забор…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. В чём же они, по-вашему, виноваты?
АЛЕКСАНДР. Да нет, я их ни в чём не виню, разве можно. Кто не питал бесплодного
желания, не ставил себя героем доблестного подвига, торжественной песни, громкого
повествования? Чьё воображение не уносилось к баснословным, героическим временам?
Кто не стремился к высокому и прекрасному? Если найдётся хоть один такой, пусть
бросит в меня камень…
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Вы считаете себя удачливее их.
АЛЕКСАНДР. Представьте себе. Они уже не поднимутся, а я таких ещё дел наворочаю,
чертям тошно станет!
В гостиную входит дядюшка Александра с письмом.
ПЁТР ИВАНЫЧ. На, вот, передашь своему будущему тестю от меня.
АЛЕКСАНДР. Обязательно передам.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Значит, женишься, решился Александр! Это окончательно?
АЛЕКСАНДР. И бесповоротно!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ладно. Думаешь время пришло?
АЛЕКСАНДР. Теперь в самый раз! Помните, хотел в 23 года…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Как не помнить…
АЛЕКСАНДР. Эх, младость!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не жалеешь молодых-то лет?
АЛЕКСАНДР. За трудами некогда жалеть.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Да, человек за трудами не молодеет.
АЛЕКСАНДР. В самую точку попали…где моя шевелюра.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Чего усмехаешься?
АЛЕКСАНДР. Да так…когда я любил, тогда женитьба не давалась…
ПЁТР ИВАНЫЧ. А теперь женишься что же…
АЛЕКСАНДР. Любовь не даётся.
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Несчастная девушка (тихо).
АЛЕКСАНДР. О чём Вы так глубоко вздохнули тётушка?
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. О прежнем Александре…
АЛЕКСАНДР. Неужто Вы желали бы, чтобы я оставался таким, каким был 10-12 лет тому
назад, это же смешно, право!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Как Вы тогда был благородны, умны,
поэтичны…зачем не остались таким…
АЛЕКСАНДР. Я и сегодня умён и благороден тётушка или же Вы находите, что нет?
ЕДИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Теперь всё по-иному.
АЛЕКСАНДР. Что же делать иду наравне с веком! Век такой!!! Нельзя же отставать!
Отстанешь и будешь битым!
ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВНА. Жизнь это не состязание на скорость, а долгий взгляд
на все четыре божественные стороны …
АЛЕКСАНДР. Куда же Вы тётушка? Мне по сторонам смотреть не приходится.
Женщина, не оглядываясь, тихо выходит из комнаты. Александр непонимающе
смотрит на дядю.
АЛЕКСАНДР. Ничего не понимаю, поясните дядюшка, что я сделал не так?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Всё не так!
АЛЕКСАНДР. Вы же сами мне говорили «Веление века», «Век требует»…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Говорил…
АЛЕКСАНДР. «Посмотри на нынешнюю молодёжь, как у них всё кипит энергией как
ловко и легко они зарабатывают деньги, отбрасывая в сторону весь остальной вздор
треволнения там, страдания и чёрт знает что ещё!
ПЁТР ИВАНЫЧ. И это говорил…
АЛЕКСАНДР. Я и следую всему тому, что выдумывает наш век.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Так всё и свято, всё и правда? Всё и свято –это главная ценность!.
АЛЕКСАНДР. В наш век мера ценности одна - деньги. Всё ими меряется.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Горе!
АЛЕКСАНДР. И невозможно представить себе безденежного горя!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты и это запомнил?
АЛЕКСАНДР. А как же. Что ж это за горе, если оно медного гроша не стоит, это же Ваши
слова дядя?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ох, поясница! Видишь, к чему приводит, когда крест выбираешь не по
себе, вот и наказан.
АЛЕКСАНДР. По себе, по себе, а наказаны вы за меня дядюшка, за то что представили
мне жизнь в самой безобразной наготе, и в какие лета? Когда я должен был понимать её
только с светлой стороны.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мне по ошибке и вправду казалось… и я старался представить тебе
жизнь, как она есть, чтоб ты не забирал себе в голову, чего нет и быть не может.
АЛЕКСАНДР. А я вбирал всё как губка.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Хорошо помню каким молодцом ты прибыл из деревни…
АЛЕКСАНДР. Чистый лист, рисуй что хошь…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мне хотелось предостеречь тебя, что здесь нельзя быть таким, как там.
АЛЕКСАНДР. Если бы не ваши предостережения я бы может вдвое больше глупостей
натворил.
ПЁТР ИВАНОВИЧ. Об одном шибко жалею. Я не внушил тебе, что человек счастлив
заблуждениями, мечтами и надеждами…действительность не счастливит.
АЛЕКСАНДР. Дичь! Форменная дичь дядюшка, вы ли это?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я друг мой!
АЛЕКСАНДР. В Европе давно перестали верить этой чуши.
ПЁТР ИВАНЫЧ. А с чего ты решил, что надо без оглядки верить Европе? Она в закате,
безвозвратном и не след нам бежать туда где темень грядёт, а не свет блещет.
АЛЕКСАНДР. Кому же тогда верить?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мне. Нынешнему...
АЛЕКСАНДР. Я вам с самого начала…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ох, как колет поясницу.
АЛЕКСАНДР. Давайте я Вам помогу пересесть…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Точно двести лет назад родился. Жить бы мне при царе Горохе.
АЛЕКСАНДР. Сейчас получше?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Чуть отлегло…прошли мои времена, безвозвратно миновали…
АЛЕКСАНДР. Вы же всегда кичились своей современностью дядя, знали себе цену.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я и сегодня знаю, знаю, что нехорош.
АЛЕКСАНДР. Таким самокритичным я вас вижу впервые.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я доказывал тебе, что человеку вообще везде, а здесь в особенности
надо работать, и много работать…
АЛЕКСАНДР. Доказывали…
ПЕТР ИВАНЫЧ. До боли в пояснице…
АЛЕКСАНДР. Этого не говорили, но и у меня поясница иногда даёт о себе знать.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Говорил, что цветов жёлтых нет…
АЛЕКСАНДР. Да…
ПЁТР ИВАНЫЧ. А есть чины, деньги и это гораздо лучше…
АЛЕКСАНДР. Угу…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что ты сам поймёшь наконец что такое жизнь, особенно как её теперь
понимают…
АЛЕКСАНДР. Ага…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты и понял…
АЛЕКСАНДР. Понял!
ПЁТР ИВАНЫЧ. А теперь забудь то, что я тебе говорил.
АЛЕКСАНДР. Не понял…объяснитесь дядюшка!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты нынче вглядываясь в жизнь и вопрошая сердце, голову с ужасом
видишь, что ни там, ни сям не осталось ни одной мечты, ни одной розовой надежды…
АЛЕКСАНДР. Не осталось…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Полагаешь всё уже позади…
АЛЕКСАНДР. Позади.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Туман рассеялся и перед тобой разостлалась как выжженная степь голая
действительность.
АЛЕКСАНДР. К чему вы клоните?
ПЁТР ИВАНЫЧ. И ты вопрошаешь…Боже! Какое необозримое пространство! Какой
скучный безотрадный вид! Прошлое погибло, будущее уничтожено, счастья нет: всё
химера-а живи!!!
АЛЕКСАНДР. Такие мысли посещали меня года 4 назад, а нынче совсем другое дело
дядя. Да я понимаю, что мир предприимчивых людей жесток, но я готов жить в этом
мире!
ПЁТР ИВАНЫЧ. А готов ли ты обеспечить возможность сочетать большое, выгодное
дело с истинно человеческой сущностью…
АЛЕКСАНДР. О чём вы?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Мне целая жизнь потребовалась чтобы понять это наконец…
АЛЕКСАНДР. Что понять?
ПЁТР ИВАНЫЧ. А то, что любовь к людям выше всякого расчёта и бездушного дела.
АЛЕКСАНДР. Чем вы не довольны дядя, чего вам ещё не достаёт. Другой бы на вашем
месте благодарил бы судьбу.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Смешно мне сегодня глядеть на себя нынешнего, но мне нравится мой
новый облик и мои новые идеи, чаяния, душевные порывы…
АЛЕКСАНДР. Мы не понимаем друг друга, по крайней мере я вас такого точно не
понимаю. Странный вы дядюшка стали какой-то.
ПЁТР ИВАНЫЧ. У меня никогда ещё так не болела поясница. К чему бы это?
АЛЕКСАНДР. Может быть в ваших словах и есть какая-то новая правда, но она никак не
утешает меня.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я говорил тебе, что любовь не главное в жизни? Что надо больше
любить своё дело, нежели любимого человека…
АЛЕКСАНДР. Говорили, что с того?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Не надеяться ни на чью преданность, верить что любовь должна
кончаться охлаждением, изменой или привычкой.
АЛЕКСАНДР. И о дружбе говорили…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что она тоже привычка…
АЛЕКСАНДР. Я и сам теперь это знаю не хуже вашего.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты только не знаешь что это…неправда!
АЛЕКСАНДР. Не правда?! Поясните…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Попробую, только не знаю поймёшь ли ты меня…
АЛЕКСАНДР. Раньше понимал…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Вот у нас с Лизой и помину не было об искренних излияниях, о цветах,
о прогулках при луне…
АЛЕКСАНДР. Это уж как пить дать…
ПЁТР ИВАНЫЧ. А вот пришло время и я чувствую, что более никто мне не нужен на
всём белом свете.
АЛЕКСАНДР. Хм…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Скажешь привычка?
АЛЕКСАНДР. Что же ещё?
ПЁТР ИВАНЫЧ. Нет, брат!
АЛЕКСАНДР. Что же тогда? Вы меня интригуете!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я по настоящему, искренне люблю эту женщину
АЛЕКСАНДР. Блеф!
ПЁТР ИВАНЫЧ. И очень боюсь её потерять!
АЛЕКСАНДР. Чудно…вы бы ещё стихами заговорили…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Страдалец.
АЛЕКСАНДР. Да вы верно шутите, дядя.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Я не шучу Александр!
АЛЕКСАНДР. Я себя таким счастливым никогда не ощущал ранее.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Неужели Александр!? Твои рассуждения…
АЛЕКСАНДР. Вы со мной раньше нянчились, так я вырос из пелёнок, могу рассуждать и
сам.
ПЁТР ИВАНЫЧ. И советы мои в твою жизненную дорогу уже не требуются.
АЛЕКСАНДР. Нет, благодарю, мне станет.
ПЁТР ИВАНЫЧ. М-м!
АЛЕКСАНДР. Поговорим лучше о моей предстоящей женитьбе дядя.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Что тут говорить…
АЛЕКСАНДР. Есть о чём! У моей невесты 300 тысяч приданного, да ещё 500 душ! Как
Вам это?
ПЁТР ИВАНЫЧ. И имение не заложено?
АЛЕКСАНДР. Нет!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Значит, словил и карьеру и фортуну в одни сети как золотую рыбку?
АЛЕКСАНДР. И теперь не выпущу…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Это ум тебе говорит, а сердце? Бережёт ли оно твою душу?
АЛЕКСАНДР. У меня нынче ум есть, а сердца нет! Сердце оно ведь делу не в помощь! А
у меня дел невпроворот!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Прости меня Александр, за всё прости!
АЛЕКСАНДР. Простить Вас?! Да я Вам в ноги готов броситься за жизненную науку.
ПЁТР ИВАНЫЧ. Люди считают демонов злыми слугами сатаны, обитающими в аду, но
способными бродить по свету, разыскивая готовые к падению души. Я нечаянно стал для
тебя таким демоном Александр!
АЛЕКСАНДР. Вы для меня?!
ПЁТР ИВАНЫЧ. Ты приехал сюда безбородым юношей, в светлых диаконских
облачениях с крылами за спиной и с нимбом над головой. Не дать ни взять белый ангел, а
я превратил тебя в причудливое животное… единорога!
АЛЕКСАНДР. Как точно Вы опять изволили выразиться дядюшка. Сколько я разбивал
свой идеальный лоб о реальные острые углы жизни, теперь у меня здесь базальтовый
нарост, потрогайте, чувствуете…
ПЁТР ИВАНЫЧ. Прости меня, я изуродовал твою светлую душу!
АЛЕКСАНДР. Ха-ха-ха! Да что Вы дядя, полно Вам! Я сегодня на маскараде в
Дворянском собрании намеревался появиться именно в этой маске!!!
Александр достаёт из кармана платья и надевает на голову складную маску с
выдающимся на лбу чёрным рогом
и исполняет финальный танец под музыку
напоминающую композицию Вольфганга Амадея Моцарта «Ангелы (скрипка) и Демоны
(орган)». Движения танцора отличаются свирепостью, силой, быстротой и дикостью.
Дядя падает перед, словно обезумевшим, племянником на колени и низко склоняет голову.
ЗАНАВЕС
105203 г. Москва, ул. 13-я Парковая дом 4 кв.6
[email protected]
8-903-006-51-92
Киселёв Александр Сергеевич (А. Швецов)
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа