close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

"Вестник" №4(38)2014 г - Калининградский филиал Санкт

код для вставкиСкачать
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
КАЛИНИНГРАДСКИЙ ФИЛИАЛ
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ВЕСТНИК
КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
№4(38)
КАЛИНИНГРАД - 2014
1
НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО
ФИЛИАЛА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Журнал зарегистрирован в Министерстве РФ
по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.
Свидетельство ПИ № ФС77-50634 от 13 июля 2012 г.
№4(38)
2014
Подписной индекс 45691, каталог ОАО «Роспечать»
УДК 340:330
ББК 67:65
Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета
МВД России. Выпуск №4(38), 2014 г.: Научно-теоретический журнал.
Калининград: Калининградский филиал СПбУ МВД России, 2014. 152 с.
ISSN 2227-7226
Электронная версия журнала: www.klimvd.ru.
Приказом МВД России от 16 декабря 2011 г. №1250 Калининградский юридический институт
МВД России реорганизован в форме присоединения к Санкт-Петербургскому университету МВД России
в качестве филиала. В связи с этим издаваемый учебным заведением журнал переименован
в «Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России».
Журнал рекомендован Высшей аттестационной комиссией
Министерства образования и науки Российской Федерации
для опубликования работ, отражающих основные научные результаты диссертаций
на соискание ученых степеней доктора и кандидата наук по экономике и праву.
(Решение Президиума ВАК Минобрнауки России от 19 февраля 2010 г. № 6/6).
Научные публикации, включенные в Вестник, представляют точку зрения автора
на актуальные проблемы правоохранительной и нормотворческой деятельности,
экономики, образовательного процесса и гуманитарных наук, которая не всегда
совпадает с мнением редакционной коллегии журнала.
«Противникам государственности хотелось бы избрать
путь радикализма, путь освобождения от исторического
прошлого, освобождения от культурных традиций ...
Им нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!»
П.А. Столыпин
Адрес научно-исследовательского и редакционно-издательского отделения
Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России:
236006, г. Калининград, ул. Генерала Галицкого, 30.
Тел. 8 (4012) 46-23-04; e-mail: [email protected]
© Калининградский филиал Санкт-Петербургского университета МВД России, 2014.
2
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ
научно-теоретического журнала
«Вестник Калининградского филиала
Санкт-Петербургского университета МВД России»
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ
ВЕКЛЕНКО
Сергей Владимирович,
доктор юридических наук,
профессор, начальник
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
ГАЙДЫШЕВА
Марина Геннадьевна,
кандидат юридических наук,
заместитель начальника
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
по учебной и научной работе
(заместитель председателя)
МАРТЫНОВ
Евгений Владимирович,
кандидат социологических
наук, доцент,
начальник УМВД России
по Калининградской области
КЛИМОВ
Андрей Юрьевич,
доктор исторических наук,
доцент, заместитель
начальника Калининградского
филиала СПбУ МВД России
по работе с личным составом
МЕШКОВ
Владимир Михайлович,
доктор юридических наук,
профессор, профессор
кафедры криминалистики
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
БАЧИЛА
Владимир Владимирович,
кандидат юридических наук,
доцент, начальник
Академии МВД
Республики Беларусь
БОГДАЛЬСКИЙ Пётр,
доктор юридических наук,
комендант-ректор Высшей
школы полиции в Щитно
(Республика Польша)
ЧАПЛЫГИН
Владимир Германович,
доктор экономических наук,
профессор, профессор
кафедры экономики и финансов
Балтийского федерального
университета им. И. Канта
ДЖОРОБЕКОВА
Арзыгуль Мамаюнусовна,
доктор юридических наук,
профессор, заместитель
начальника Академии МВД
Кыргызской Республики
ФАДЕЕВА
Виолетта Владимировна,
доктор педагогических
наук, профессор,
профессор кафедры
АПДиИО ОВД
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
ШАБАНОВ
Вячеслав Борисович,
доктор юридических наук,
профессор, заместитель
начальника Академии
МВД Республики Беларусь
по научной работе
3
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ
4
ГРИГОРЬЕВ
Анатолий Николаевич,
доктор педагогических наук,
доцент, начальник
кафедры АПДиИО ОВД
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
СТАРОСТИНА
Светлана Андреевна,
кандидат юридических наук,
доцент, начальник кафедры
общеправовых дисциплин
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
ТОКУБАЕВ
Зайрулла Сембаевич,
доктор юридических наук,
профессор, заместитель
начальника Карагандинской
академии МВД Республики
Казахстан имени Баримбека
Бейсенова по научной работе
ЛУКША
Александр Евгеньевич,
кандидат юридических наук,
доцент, доцент кафедры
оперативно-разыскной
деятельности ОВД
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
АВДЕЕВ
Виктор Николаевич,
кандидат юридических наук,
доцент, начальник кафедры
уголовного процесса
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
СТУЛОВ
Андрей Владимирович,
старший редактор НИиРИО
Калининградского филиала
СПбУ МВД России
(ответственный секретарь)
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
СОДЕРЖАНИЕ
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
Векленко С.В.
О компетентностном подходе при организации образовательного процесса................................................ 7
ТЕОРИЯ И ПРАКТИА ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Данилова Н.А., Николаева Т.Г.
Теоретические и прикладные аспекты правоприменения в уголовном судопроизводстве .......................... 9
Дрыженко Д.Б., Семченков И.П.
Приготовление к преступлению стадией преступления не является ............................................................ 14
Шестакова С.Д., Маркова Е.А.
Допустимость показаний анонимных свидетелей по российскому уголовно-процессуальному праву ..... 16
Усенко С.В., Стукалов В.В.
Психотехника общения в оперативно-разыскной деятельности.................................................................... 19
Стельмах В.Ю.
Процессуальные проблемы истребования и изъятия документов
и предметов в стадии возбуждения уголовного дела ..................................................................................... 23
Белов С.Д., Машовец А.О.
Использование результатов психофизиологических исследований с помощью полиграфа
в качестве средства доказывания по уголовным делам в суде: опасная тенденция................................... 27
Рудов Д.Н.
К вопросу о совершенствовании законодательства
о государственной защите участников уголовного судопроизводства ......................................................... 30
Запорожец Е.В., Стукалов В.В.
Правовое регулирование деятельности оперативных аппаратов органов внутренних дел
по оперативно-разыскному обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной
защите в сфере уголовного судопроизводства, и пути его совершенствования......................................... 32
Афонин В.В.
Проблемы осуществления контрольно-надзорной деятельности
Государственной инспекции безопасности дорожного движения ................................................................ 34
Сурин В.В., Южаков В.И.
Действие уголовно-исполнительного права: информационный аспект ........................................................ 37
Баринов Д.А., Понукарина Е.С.
Безопасность в сфере оборота наркотических средств и психотропных
веществ: проблемы формирования понятийно-категориального аппарата ................................................. 40
Шампаров А.В.
Способы нейтрализации противодействия расследованию дорожно-транспортных
преступлений с использованием информации об абонентских соединениях .............................................. 44
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
Демидов В.Н.
Развитие конституционного правосудия в субъектах
Российской Федерации: основные направления и их оценка ........................................................................ 48
Прохорова Е.Н.
Правоохранительная система Российской Федерации: понятие и базовые структуры .............................. 52
Зверев П.Г.
Правовые основы международного миротворчества ООН ............................................................................ 56
Зверев П.Г., Клименко А.А.
Метафизические основы международного миротворчества ООН ................................................................ 60
Снеговой А.В.
О гармонизации и унификации правовых норм, регулирующих деятельность
органов внутренних дел государств-участников СНГ при чрезвычайных обстоятельствах ...................... 64
Уханкин В.В.
Территориальные основы российской государственности (период
с начала отечественной государственности до падения Российской империи) ......................................... 68
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРАВОВЕДЕНИЕ
Климов А.Ю.
История формирования требований к показателям научных результатов диссертаций ............................ 72
Малышев Е.А.
Тенденции развития государственного регулирования внешней трудовой миграции в России ................ 75
5
СОДЕРЖАНИЕ
Шеметова Н.Ю.
Правовая регламентация отношений в сфере оборота
недвижимого имущества в античных государствах ........................................................................................ 79
ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС И УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО
Коваленко Л.С.
Проблемы формирования конфликтологической культуры
у курсантов, обучающихся по специальности «Юриспруденция» ................................................................. 82
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
Попов А.А.
Протоколы допроса как источники доказательственной информации ......................................................... 85
Малыгина А.А.
Историко-правовые аспекты назначения наказания и мер медицинского
характера лицу, признанному больным наркоманией, в России и зарубежных странах ............................ 88
Алексеенко С.В.
Отдельные аспекты доказывания по делам о преступлениях экстремисткой направленности ................. 91
Афонина Е.Г.
К вопросу о понятии детского дорожно-транспортного травматизма .......................................................... 94
Чуйкина О.О.
О классификации мер административного принуждения .............................................................................. 97
Тураев М.В.
Особенности уголовно-правовой регламентации ответственности за мошенничество
в сфере экономической деятельности по законодательству европейских государств ............................. 101
Балаев Р.С.
Добровольный отказ от совершения преступления (уголовно-правовой
и социально-психологический подход к исследованию проблемы) ............................................................ 106
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
Чаплыгин В.Г., Соломай К.
Теория нечетких множеств как инструментарий для определения
оптимального типа инноваций в отраслях народного хозяйства ................................................................. 110
Самойлова Л.Б., Аушев А.Ю., Золотарев Е.В.
Методические основы определения конкурентного поля фирмы с использованием веб-приложения ... 113
Ибрагимова А.Х.
Управленческий учет и контроль затрат в нефтегазодобыче ...................................................................... 117
Мартыненко О.В.
Понятие и особенности формирования ресурсного потенциала
промышленных предприятий нефтегазового машиностроения .................................................................. 120
Кубина Н.Е.
Управление клиентской базой компании как основа
взаимодействия ее финансовой и маркетинговой стратегии ...................................................................... 124
Дерендяева Т.М., Мухина Г.А.
Клиентоориентированность как фактор конкурентоспособности регионального туризма ...................... 127
Комар О.Н.
Методологические проблемы расчета прожиточного минимума ................................................................ 130
Кульченков В.И.
Многоуровневость финансовой интеграции .................................................................................................. 134
Аушев А.Ю., Золотарев Е.В.
Экспериментальная проверка веб-приложения по формированию
кластеров на примере гостиничных фирм города Калининграда ............................................................... 137
Абаев А.П.
Целевой капитал и управляющая компания:
теоретические аспекты и возможные инвестиционные стратегии.............................................................. 140
Соломай К.
Методика определения оптимального для предприятия типа инноваций .................................................. 144
Толпыго Р.С.
Методические рекомендации по совершенствованию
организационно-экономического механизма сбытовой деятельности предприятия ................................. 148
Памятка авторам публикаций в журнале
«Вестник Калининградского филиала Санкт-петербургского университета МВД России» ........... 152
6
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
О КОМПЕТЕНТНОСТНОМ ПОДХОДЕ
ПРИ ОРГАНИЗАЦИИ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ПРОЦЕССА
Профессиональная деятельность сотрудников полиции в настоящее
время находится в фокусе пристального внимания общества и государства.
Причин тому немало, и, к сожалению, далеко не все они связаны с успехами проводимых в российских органах внутренних дел реформ. Но как
бы там ни было, для образовательных организаций системы МВД России
по-прежнему актуальным остается выполнение социального заказа на подготовку полицейских новой формации. Что же вкладывается сегодня в это
понятие, и каким образом можно наиболее эффективно решить поставленные перед ведомственными вузами задачи? Поиском ответов на эти вопросы во многом обусловливаются сегодня тенденции, характерные для
деятельности по модернизации образовательного процесса. В том числе
и в Калининградском филиале Санкт-Петербургского университета МВД
России.
Полицейская служба в современном обществе является очень сложным
видом социальной деятельности. Образовательный и культурный уровень
сотрудника органов внутренних дел рассматривается в качестве основного фактора, обеспечивающего прогрессивное развитие полиции. При этом
не вызывает сомнений, что ведомственное образование заключает в себе
мощный резерв повышения эффективности полицейской деятельности. Каким же образом можно раскрыть этот резерв, направив его созидательный
потенциал на пользу делу обеспечения законности, борьбы с преступностью, охраны правопорядка? Одним из ключевых способов добиться этой
цели видится внедрение в процесс подготовки специалиста компетентностного подхода.
Концепция модернизации образования в России главной задачей обучения в вузе видит подготовку квалифицированного, компетентного,
умелого, готового к конкуренции, ответственного специалиста. Он должен не только свободно владеть своей профессией, но и ориентироваться
в смежных областях деятельности. Ему необходимо быть готовым к постоянному самосовершенствованию, направленному на профессиональный рост, а также к социальной и профессиональной мобильности. Такой
специалист должен уметь адекватно реагировать на новые социальные
ожидания и стремиться к обновлению своих личностных ресурсов. В научно-педагогической среде, заинтересованной в скорейшем внедрении
компетентностного подхода в процесс подготовки специалистов для ОВД,
крепнет уверенность в том, что общество нуждается в таком выпускнике вуза системы МВД России, который мог бы быстро и успешно социализироваться после окончания обучения, обладал бы высоким уровнем
профессиональной компетенции, обеспечивающей ему личную комфортность в социуме и трудовом коллективе.
Однако очевидно, что говоря о полицейском новой формации, невозможно ограничиться только профессиональной стороной его подготовки.
Образовательный процесс должен быть сопряжен с развитием у обучаемого мировоззренческих ценностей, с постановкой высоких нравственных и
культурно-этических ориентиров. Полицейский должен являться человеком
чести, совести и долга, не приемлющим несправедливости и беззакония,
должен всегда исходить из принципов социальной ответственности. И компетентностный подход ставит цели по развитию именно такой личности.
Достижение этих целей представляет собой серьезную проблему, так как
задачи, связанные с воспитанием, формированием личностных качеств,
выработкой отношения к своей деятельности как общественно-значимой,
могут быть решены только путем долгой, скрупулезной работы, наполненной вниманием и заботой к будущему выпускнику. И невозможно не согласиться с мнением о том, что без решения этих задач образование превращается в средство без цели.
Перечисленные выше цели и задачи требуют от ведомственной системы
образования обновления его содержания, разработки качественно новых
информационных технологий, создания профессиональной среды подготовки специалиста, позволяющих достичь эффективности образовательного процесса. И такое обновление уже ведётся. За последние годы удалось
качественно повысить уровень отбора кандидатов на учёбу, укрепляется
взаимодействие между образовательными организациями и органами МВД
России, усиливается практическая составляющая обучения. Ведомственное образование долгое время критиковали за методическое однообразие
ВЕКЛЕНКО
Сергей
Владимирович,
доктор юридических
наук, профессор,
начальник
Калининградского
филиала СанктПетербургского
университета
МВД России
7
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
Занятие на
криминалистическом
полигоне проводит
доктор юридических
наук, профессор
В.М. Мешков.
Кандидат
юридических наук,
доцент В.Н. Авдеев
помогает курсантам
освоить работу
интерактивного
комплекса
«Расследование
дорожнотранспортных
преступлений».
8
проведения занятий, низкий уровень использования современных
практико-ориентированных технологий, недостатки материальнотехнического обеспечения образовательного процесса. Очевидно,
что положительные изменения
происходят и на этих направлениях. Одним из важнейших требований компетентностного подхода к
обучению сотрудника полиции является профессиональная и практическая направленность образовательных программ, что обусловлено тесной взаимосвязью теории
с практикой при ведущей роли последней.
Значительно возросли требования к методическому мастерству
профессорско-преподавательского состава, его участию в научно-исследовательской деятельности. Всё шире внедряются информационные технологии, все активнее используются учебные полигоны, имитирующие условия будущей работы сотрудников правоохранительных органов.
Разрабатываются и внедряются новые механизмы самореализации курсантов и слушателей в процессе обучения. Система подготовки полицейского
ориентирована сегодня на выработку у обучаемого гибкости мышления, организаторских способностей, навыков решения внезапно возникающих задач, умения проявлять разумную
инициативу.
Таким образом, в идеале выпускник ведомственного вуза - полицейский новой формации - это
профессионально и личностно развитый человек, который не будет
ждать указаний и инструкций, с
трудом приспосабливая полученные теоретические знания к служебной практике, но вступающий
в самостоятельную жизнь и профессиональную деятельность с
большим набором компетенций (в
первую очередь практических) и
потенциалом дальнейшего развития и самореализации. В этом залог его профессиональной успешности. В связи с этим следует
подчеркнуть, что создание богатого потенциала будущей профессиональной самореализации и является ключевой задачей ведомственного
высшего образования и, как считают многие, непременным условием обеспечения его высокого уровня.
Желаю всем, кто работает над решением этих проблем, творческого
вдохновения и новых научных и педагогических достижений.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ДАНИЛОВА Н.А.,
доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного процесса
и криминалистики Санкт-Петербургского юридического института (филиала)
Академии Генеральной прокуратуры Российской Федерации
[email protected]
НИКОЛАЕВА Т.Г.,
доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного процесса
и криминалистики Санкт-Петербургского юридического института (филиала)
Академии Генеральной прокуратуры Российской Федерации
[email protected]
УДК 343.1
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ
ПРАВОПРИМЕНЕНИЯ В УГОЛОВНОМ СУДОПРОИЗВОДСТВЕ
Правоприменение, уголовное судопроизводство,
несовершенство действующего законодательства.
В статье анализируются обстоятельства, оказывающие негативное воздействие
на правоприменение в уголовном судопроизводстве.
В рамках уголовного судопроизводства действие права в целом, а равно его интериоризация субъектами права происходит под воздействием комплекса объективных и субъективных
обстоятельств как позитивного, так и негативного характера. Наибольший интерес с позиций
теории и практики действия права представляют
не столько позитивные, сколько негативные обстоятельства.
К числу объективных обстоятельств, на наш
взгляд, относятся: несовершенство действующего
законодательства; отсутствие либо несовершенство разъяснений высшей судебной инстанции;
ненадлежащее обеспечение правоприменителя
научно обоснованными методическими рекомендациями (в первую очередь криминалистического
характера); относительно низкий уровень профессионализма правоприменителей1, обусловленный
снижением качества их подготовки.
Принимая во внимание ограниченность объема
статьи, рассмотрим, пожалуй, наиболее распространенное негативное обстоятельство - несовершенство действующего законодательства, которое
применительно к уголовному судопроизводству,
как правило, выражается:
- в отсутствии или недостаточной степени проявления логической правильности содержания2,
конкретности, полноты и ясности закона;
- в наличии противоречий между отдельными
нормами как одного, так и различных законодательных актов;
- в неоправданно широком использовании оценочных понятий;
- в чрезмерном использовании неоднознач-
ных понятий при отсутствии их законодательных
определений (в частности, посредством придания
понятию, заимствованному из другой отрасли права, измененного значения с сохранением самого
термина; обозначения одним словом (словосочетанием) двух разных по значению понятий; использования понятий с неустоявшимся общепринятым
значением3);
- в отсутствии надлежащей регламентации правового статуса отдельных участников уголовного
судопроизводства, правовых средств обеспечения
прав участников уголовного судопроизводства,
обеспечения закона процедурами его применения.
Иными словами, речь идет о различных проявлениях ненадлежащего качества (дефектов)
закона, которые осложняют уяснение содержания
и смысла правовых норм (правопонимание), препятствуют их единообразному применению и, как
следствие, предопределяют высокую вероятность
нарушения прав, свобод и законных интересов
граждан, а в конечном итоге отрицательно влияют
на способность норм права выступать эффективным регулятором общественных отношений.
Для подтверждения изложенной позиции проиллюстрируем упомянутые выше дефекты закона
конкретными примерами. Так, в частности, практически все исследователи, оценивая правовую
регламентацию использования специальных знаний в уголовном судопроизводстве, отмечают не
только ее бессистемность и фрагментарность, но
и нечеткость предлагаемых законодателем формулировок в сочетании с коллизией отдельных
норм УПК РФ. Достаточно упомянуть о проблемах,
с которыми сталкивается правоприменитель при
1
Результаты проведенного исследования дают основание для вывода о том, что в зависимости от
факторов, предопределяющих низкий уровень профессионализма правоприменителей, последний может
быть отнесен к негативным обстоятельствам как объективного, так и субъективного характера.
2
Логическая правильность содержания закона конкретизируется в системе требований к использованию и
связям понятий, деонтических модальностей при изложении диспозиции и санкции нормы права, а также
суждений при изложении гипотезы нормы права и формулировании легальных определений [1, с. 4].
3
Подробнее об этом см. [2, с. 31].
9
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
привлечении специалиста на стадии возбуждения
уголовного дела и в ходе предварительного расследования.
Согласно ст. 58 УПК РФ функции специалиста в уголовном судопроизводстве заключаются
в следующем: содействие в обнаружении, закреплении и изъятии предметов и документов; применение технических средств в исследовании материалов уголовного дела; постановка вопросов
эксперту; разъяснение сторонам и суду вопросов,
входящих в профессиональную компетенцию специалиста.
Однако предложенная законодателем редакция ст. 58 УПК РФ была подвергнута достаточно
жесткой критике со стороны научной общественности, поскольку налицо существенное ограничение возможностей специалиста. Например, крайне
неудачная редакция такой функции специалиста
как постановка вопросов эксперту неоднократно
отмечалась в юридической литературе [3, с. 8; 4,
с. 26]. По сути, законодатель отстранил специалиста от участия в решении ряда важнейших вопросов, связанных с производством судебной экспертизы. Так, в частности, представляется не только
целесообразным, но и необходимым привлечение
специалиста для оказания помощи в оценке заключения эксперта с целью:
- оценки научной обоснованности1, необходимости и достаточности избранных экспертом методов, технических средств и методик исследования,
а также правомерности их применения в данном
конкретном случае2;
- оценки проведенных экспертом исследований,
в ходе которых применялись различные измерительные приборы при исследовании одинаковых
объектов, например, при использовании весов с
различным диапазоном и погрешностью измерения (взвешивания) при исследовании одинаковых
объектов примерно одинакового веса;
- оценки научной обоснованности выводов эксперта, сформулированных на основе проведенного исследования с использованием избранных им
методов, средств и методик (т.е. сформулированы
ли выводы эксперта на основании общепринятых
научных и практических данных, на общепринятой
научно-методической основе);
- оценки всесторонности экспертного исследования (т.е. учтены ли все возможные альтернативные решения экспертной задачи и охвачен ли весь
круг общих и частных экспертных версий, вытекающих из поставленных вопросов и подлежащих
проверке в ходе исследования);
- проверки полноты использования экспертом
предоставленных ему материалов;
1
- оценки проведенных экспертом исследований
и сделанных им выводов на предмет их достаточной ясности и полноты3;
- проверки учета экспертом всех обстоятельств,
имеющих значение для разрешения поставленных
вопросов, в случае сформулированного им категорического вывода о наличии причинно-следственной связи;
- проверки учета экспертом соответствующих
нормативных правовых актов и правильности ссылок на них в заключении;
- проверки логической обоснованности хода и
результатов экспертного исследования (достаточно ли полученных в результате исследования данных для заключения; следуют ли выводы эксперта
из результатов исследования; нет ли противоречий
между исследовательской частью заключения и
выводами; достаточно ли аргументированы выводы эксперта), а также выявления различного рода
ошибок, описок и неточностей, допущенных экспертом;
- проверки соответствия результатов исследований эксперта и выводов, сформулированных в
заключении (в случае, когда в исследовательской
части вывод формулируется в вероятной форме, а
в выводах - в категорической).
- установления, является ли вывод эксперта логическим следствием проведенного исследования.
Что касается такой функции специалиста, как
разъяснение сторонам и суду вопросов, входящих в его профессиональную компетенцию, то в
юридической литературе она, как правило, связывается с консультационной деятельностью. Однако не все ученые разделяют эту точку зрения.
С.А. Шейфер, выступая против наделения специалиста полномочиями по осуществлению консультативной деятельности, считает, что расширение
полномочий специалиста посредством высказывания им своего мнения по специальным вопросам
и разъяснения следователю вопросов специальной
компетенции стирает грань между самостоятельными субъектами уголовного процесса - специалистом и экспертом [6, с. 97-103].
Пожалуй, наиболее острую полемику вызвал
вопрос о привлечении специалиста для дачи заключения. Подавляющее большинство исследователей, признавая несомненную практическую
значимость этого вида доказательства, указывают на необходимость новой редакции ст. 80
УПК РФ. Основные аргументы ученых сводятся
к тому, что за рамками правового регулирования остался процессуальный порядок не только
привлечения специалиста для дачи заключения,
но и получения этого заключения. Равным обра-
В соответствии с п. 15 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 декабря
2010 г. № 28 «О судебной экспертизе по уголовным делам» необоснованным следует считать такое
заключение эксперта, в котором недостаточно аргументированы выводы, не применены или неверно
применены необходимые методы и методики экспертного исследования.
2
В данном случае речь идет о разрешении следующих вопросов: какие конкретно методы и методики
исследования применялись экспертом, и какие он мог применить дополнительно; как он разрешал
вопросы, возникшие в ходе производства экспертизы; каким образом пришел к заключению по
поставленным вопросам. См. [5, с. 130].
3
В соответствии с п. 13 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 декабря
2010 г. № 28 «О судебной экспертизе по уголовным делам» неполным является такое заключение, в
котором отсутствуют ответы на все поставленные перед экспертом вопросы, не учтены обстоятельства,
имеющие значение для разрешения поставленных вопросов. Под недостаточной ясностью заключения
эксперта следует понимать невозможность уяснения смысла и значения терминологии, используемой
экспертом, методики исследования, смысла и значения признаков, выявленных при изучении объектов,
критериев оценки выявленных признаков, которые невозможно устранить путем допроса в судебном
заседании эксперта, производившего экспертизу.
10
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
зом отсутствует законодательная регламентация
формы документа, в котором должны содержаться вопросы, поставленные на разрешение специалиста1, а также структуры и содержания заключения специалиста.
Недопустимо также игнорировать тот факт, что
в соответствии с уголовно-процессуальным законом собирание доказательств осуществляется
путем производства следственных и иных процессуальных действий (ч. 1 ст. 86 УПК РФ). Между тем
системный анализ норм УПК РФ в их взаимосвязи
дает основание для вывода, что в отличие от заключения эксперта (являющегося результатом такого процессуального действия, как назначение и
производство экспертизы) деятельность специалиста, результатом которой является его заключение, законом не регламентирована.
Не дает закон и однозначного ответа на вопрос
о наличии (отсутствии) у специалиста возможности
представления заключения на основе проведенного исследования. Наряду с учеными2 свою позицию
по этому вопросу высказала и высшая судебная
инстанция. В постановлении Пленума Верховного
Суда РФ № 28 [11] указано, что всестороннее и
объективное исследование обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу, должно
осуществляться путем производства судебной экспертизы во всех случаях, когда ... требуется проведение исследования с использованием специальных знаний (п. 1).
Вместе с тем нельзя не отметить, что согласно
ч. 3 ст. 226.5 УПК РФ при производстве дознания
в сокращенной форме дознаватель вправе не назначать судебную экспертизу по вопросам, ответы
на которые содержатся в заключении специалиста
по результатам исследования, проведенного в ходе
проверки сообщения о преступлении. Думается,
тем самым законодатель поставил точку в споре
о наличии (отсутствии) у специалиста такой возможности. Однако до настоящего времени суды,
толкуя ч. 3 ст. 80 УПК РФ (в соответствии с которой заключение специалиста - представленное в
письменном виде суждение по вопросам, поставленным перед специалистом сторонами) во взаимосвязи с ч. 1 той же статьи УПК РФ, приходят
к выводу о том, что специалист исследование не
осуществляет.
Таким образом, отсутствие единого подхода
к рассмотренным выше вопросам в сочетании с
неопределенностью формулировок законодате-
ля обуславливает весьма осторожное отношение
правоприменителей к использованию такого вида
доказательства, как заключение специалиста. В
этой связи следует признать справедливым мнение С.А. Шейфера о том, что такие нововведения
способны лишь дезориентировать практику и породить путаницу [12, с. 41]. Не менее категоричен
в своих суждениях Председатель Конституционного Суда РФ В. Зорькин, обративший внимание на
такую отрицательную тенденцию развития отечественного законодательства, как слабая аналитическая и прогностическая оценка последствий принимаемых законодательных актов [13].
Однако круг проблем, связанных с участием
лиц, обладающих специальными знаниями, в собирании и проверке доказательств, не ограничивается вышеупомянутыми. Так, согласно ч. 1 ст.
144 УПК РФ при проверке сообщения о преступлении дознаватель, орган дознания, следователь,
руководитель следственного органа вправе требовать производства документальных проверок,
ревизий, исследования документов, предметов,
трупов и привлекать к участию в этих проверках,
ревизиях, исследованиях специалистов. Однако
реализация указанных полномочий весьма проблематична в отсутствие нормативных актов,
определяющих орган (органы), наделенный правом проведения ревизий (документальных проверок), и регламентирующих полномочия лиц, их
проводящих, включая обязанность проводить ревизию (документальную проверку) по требованию
органов предварительного расследования. Кроме
того, буквальное толкование упомянутой нормы
позволяет прийти к выводу, что специалиста можно привлекать к проведению ревизии (документальной проверки). Такой подход обуславливает
постановку ряда вопросов. Если ревизор, проводящий ревизию по требованию органов предварительного расследования, является специалистом,
то допустимо ли акт ревизии приравнять к заключению специалиста? Если в ходе предварительного расследования возникнет необходимость
допросить ревизора, то его следует допрашивать
как свидетеля или как специалиста?
Что касается упомянутой в ст. 144 УПК РФ документальной проверки, то до настоящего времени
это понятие все еще не получило своего правового закрепления в российском законодательстве.
Более того, в нормативных правовых актах, регламентирующих проведение ревизии, такой вид
1
В этой связи М.А. Мамошин полагает, что «лучшего процессуального документа, чем постановление
следователя о привлечении лица, обладающего специальными познаниями в качестве специалиста,
трудно себе представить» [7, с. 215].
2
Так, например, В.А. Быков указывает, что специалист, давая заключение, не проводит в отличие
от эксперта полное и всестороннее исследование объекта с использованием специальных знаний, а
ограничивается, как правило, осмотром представленных ему объектов. При этом специальные знания
он использует лишь для формирования суждения об их признаках [8, с. 21-24]. Напротив, А.В. Победкин
приходит к выводу, что специалист посредством дачи заключения не только разъясняет специальные
вопросы, но и вправе разрешать вопросы, требующие проведения исследований [9, с. 332]. Примерно
такой же точки зрения придерживается И. Овсянников. Этот автор считает, что отсутствие в ст. 80 УПК
РФ указания на возможность проведения специалистом исследования означает лишь, что специалисту
в своем заключении излагать содержание проведенного исследования необязательно [10, с. 32].
По мнению Л.Г. Шапиро, «заключение специалиста следует считать результатом проведенного им
исследования, научного анализа, если таковые проводились. Однако производство исследований не
является обязательным условием для дачи заключения специалистом. По определенным вопросам
суждение может быть высказано на основе его профессиональных знаний о закономерностях
явлений, процессов и т.д., установленных соответствующей наукой. Очевидно, что в любом случае
суждение является результатом мыслительной (познавательной) деятельности специалиста. Объекты,
представленные ему для исследования при даче заключения, не должны требовать необходимости
сложных лабораторных исследований» [4, с. 30].
11
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
контрольного мероприятия, как документальная
проверка, не упоминается, а указываются лишь
ревизия и проверка. В этой связи возникает закономерный вопрос, являются ли такие понятия, как
проверка и документальная проверка, тождественными, а если нет, то какова сущность названных
контрольных мероприятий и каким образом они соотносятся с ревизией.
Другая проблема связана с отсутствием в уголовно-процессуальном законе указания на полномочия следователя (дознавателя) требовать проведения ревизии (документальной проверки) в
ходе предварительного расследования. Результатом этого является вынужденное игнорирование
правоприменителем данных видов использования
специальных знаний в досудебном производстве,
что в свою очередь, не способствует оптимизации
предварительного расследования.
Не вызывает сомнений, что причиной возникновения подобной ситуации является также и то,
что в ст. 74 УПК РФ акт ревизии (документальной проверки) не упоминается в перечне видов
доказательств, что нередко дает суду повод не
оценивать их как самостоятельный вид доказательства, допустим, в качестве иного документа.
Каковы же последствия такой позиции законодателя? К сожалению, они скорее негативного, чем
позитивного характера. Следователи (дознаватели) вынуждены назначать судебно-бухгалтерскую
экспертизу для разрешения тех же самых вопросов, которые были уже разрешены ревизором,
только с тем, чтобы избежать претензий в том,
что не проведена судебная экспертиза. Иными
словами, следователя (дознавателя) ставят перед
необходимостью подтверждать выводы ревизора
заключением эксперта.
Думается, что подобный подход законодателя и суда вряд ли можно считать правильным и
оправданным, поскольку налицо необоснованное
недоверие к выводам специалиста, который (в отличие от эксперта) в ходе ревизии исследует весьма значительный объем документов ревизуемой
организации в их взаимосвязи с хозяйственными
операциями. В соответствии с требованием уголовно-процессуального закона для назначения и
производства судебно-бухгалтерской экспертизы
требуется представление эксперту достаточно
большого массива различных документов, предварительно изъятых следователем (дознавателем), ведь эксперт самостоятельно собирать материалы для экспертного исследования не вправе
(ст. 57 УПК РФ). Ревизор же в отличие от эксперта вправе самостоятельно проверять все документы, связанные с финансово-хозяйственной
деятельностью ревизуемой организации. Кроме
того, в процессе исследования финансово-хозяйственной деятельности организации наряду с методами документальной проверки в большинстве
случаев возникает необходимость в применении
методов фактической проверки (инвентаризации; контрольном обмере выполненных объемов
работ; контрольном запуске сырья и материалов
в производство; контрольном анализе сырья, материалов и готовой продукции), которые эксперт
использовать не вправе. Стоит также отметить,
что уровень профессиональной подготовки и квалификации ревизора, как правило, не ниже, чем у
лица, привлеченного в качестве эксперта.
Безусловно, проведение ревизии (документальной проверки) не исключает возможности
назначения судебно-бухгалтерской экспертизы.
12
Так, для решения вопроса о правильности выводов ревизора назначение судебно-бухгалтерской экспертизы обязательно в случае их обоснованного оспаривания обвиняемым. Трудно
также оспорить целесообразность назначения
указанной экспертизы в случае неприменения
либо ненадлежащего применения тех или иных
методов ревизии или несоответствия выводов
ревизии другим материалам уголовного дела.
Иными словами, наличие (отсутствие) подобной
необходимости находится в прямой зависимости
от квалификации ревизора и качества проведенной им ревизии.
И, наконец, общеизвестно, что производство
ревизий и документальных проверок относится
к числу наиболее эффективных видов использования специальных знаний при выявлении и
расследовании преступлений (в первую очередь
экономической направленности). Между тем в российском законодательстве указанные понятия до
настоящего времени не получили своего правового закрепления, и, как следствие, нет единства в их
толковании и критериях дифференциации. Данное
обстоятельство нередко ставит правоприменителя
в затруднительное положение при выборе конкретного вида использования специальных бухгалтерских знаний, который, безусловно, должен быть
наиболее целесообразным и эффективным.
Анализируя механизм применения уголовнопроцессуального права, можно прийти к выводу,
что, несмотря на установленные ст. 75 УПК РФ
жесткие правила о недопустимости доказательств,
полученных с нарушением требований уголовно-процессуального закона (что, в свою очередь,
предполагает буквальное толкование норм УПК
РФ), ряд статей действующего УПК РФ позволяют
правоприменителю варьировать их применение
в зависимости от ситуации, сложившейся по конкретному уголовному делу, исходя из собственного
опыта, знаний, существующей практики применения этих норм в отделе, управлении, подразделении и т.п.
В результате весьма велика вероятность того,
что правоприменитель придет к ошибочному промежуточному умозаключению (например, относительно наличия либо отсутствия признаков преступления, служащих основанием для возбуждения
уголовного дела), порождающему принятие неверного, а в ряде случаев необоснованного и незаконного решения (например, возбуждение уголовного
дела при отсутствии достаточных к тому оснований). При этом основная проблема заключается
в том, что все последующие действия правоприменителя нередко направлены на подтверждение
(а не на проверку) ошибочного умозаключения и
последовавшего за ним неверного (необоснованного или незаконного) процессуального решения.
Вследствие этого, на наш взгляд, достаточно проблематично прийти к истинному окончательному
внутреннему убеждению (например, относительно доказанности события преступления), процесс
формирования которого был ненадлежащим (дефектным).
Таким образом, рассмотренные обстоятельства
обуславливают вероятность совершения правоприменительных ошибок, под воздействием которых
формируется внутреннее убеждение профессиональных участников уголовного судопроизводства,
и, как следствие, предопределяют содержание
принимаемых ими процессуальных решений и достигаемых результатов.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Библиографический список:
1. Сырых Е.В. Общие критерии качества закона: Дис… канд. юрид. наук. М., 2001.
2. Игнатенко В.В. Правовое качество законов об административных правонарушениях: Теоретические
и прикладные проблемы: Автореф. дис. … док. юрид. наук. Екатеринбург, 1999.
3. Степанов В.В., Шапиро Л.Г. Процессуальные и криминалистические проблемы использования специальных знаний в уголовном судопроизводстве // Использование специальных знаний в судопроизводстве: Сб. науч. трудов. Калининград, 2005.
4. Шапиро Л.Г. Специальные знания в уголовном судопроизводстве и их использование при расследовании преступлений в сфере экономической деятельности: Автореф. дисс. ... док. юрид. наук. Краснодар,
2008.
5. Пошюнас П. Применение бухгалтерских познаний при расследовании и предупреждении преступлений. Вильнюс: «Минтис», 1977.
6. Шейфер С.А. Проблемы правовой регламентации доказывания в уголовно-процессуальном законодательстве РФ // Государство и право. 1995. № 10.
7. Мамошин М.А. О разграничении процессуального статуса специалиста и эксперта // Актуальные
вопросы криминалистического обеспечения уголовного судопроизводства: материалы всероссийской научно-практической конференции, Иркутск, 24 ноября 2009 г. Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2010.
8. Быков В. Заключение специалиста // Законность. 2004. № 9.
9. Победкин А.В. Уголовно-процессуальное доказывание. М.: Изд-во «Юрлитинформ», 2009.
10. Овсянников И. Заключение и показания специалиста. // Законность. 2005. № 7.
11. О судебной экспертизе по уголовным делам: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 21
декабря 2010 г. № 28 // Бюллетень Верховного Суда РФ. № 2. 2011.
12. Шейфер С.А. Обновление правовой регламентации доказывания по УПК РФ: шаг вперед? // Государство и право. 2004. № 12.
13. Зорькин В. Законный брак // Российская газета. 2006. 7 июля.
DANILOVA N., NIKOLAEVA T.
THEORETICAL AND APPLIED ASPECTS RIGHT APPLICATIONS IN CRIMINAL LEGAL PROCEEDINGS
Right application, criminal legal proceedings, imperfection of the current legislation.
In article the circumstances making negative impact on right application
in criminal legal proceedings are analyzed.
Рецензенты:
Кутуев Э.К., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного процесса СанктПетербургского университета МВД России;
Авдеев В.Н., кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры уголовного процесса Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
13
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ДРЫЖЕНКО Д.Б.,
кандидат юридических наук, начальник кафедры уголовного права, криминологии и уголовноисполнительного права Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
СЕМЧЕНКОВ И.П.,
кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовного права, криминологии и уголовноисполнительного права Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 343.01
ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПРЕСТУПЛЕНИЮ СТАДИЕЙ ПРЕСТУПЛЕНИЯ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ
Неоконченное преступление, стадия, приготовление, покушение, пособник, соучастник.
В статье обосновывается тезис о том, что приготовление к преступлению стадией преступления
не является, уточняется понятие приготовления к преступлению и предлагаются соответствующие
изменения уголовного законодательства.
Всё в жизни
надо называть
своими именами
В теории уголовного права считается общепризнанным, что приготовление к преступлению
является стадией того преступления, к совершению которого готовилось лицо. Данное понимание
предварительной преступной деятельности как
стадии преступления присуще и законодателю, о
чём свидетельствует тот факт, что понятие приготовления к преступлению, сформулированное в
части 1 статьи 30 УК РФ, помещено в Главу 6 УК
РФ «Неоконченное преступление», а часть 2 статьи 29 этой же главы относит к неоконченному преступлению не только покушение на преступление,
но и приготовление к преступлению.
На данное обстоятельство здесь обращается внимание ввиду того, что в действительности
приготовление к преступлению разновидностью
неоконченного преступления, т.е. стадией преступления, не является. И объясняется это тем, что
приготовление всегда имеет место ещё до начала
того преступления, к совершению которого готовилось лицо, а стадией преступления можно признать
лишь ту его фазу, этап, ступень в развитии, которые имеют место уже после начала преступления.
Для уяснения этого, на первый взгляд, неожиданного тезиса достаточно определить момент начала преступления, а также иметь в виду, что выделять стадии совершения преступления можно
только с этого момента.
По нашему мнению, преступление начинается
с момента начала выполнения деяния, составляющего основу его объективной стороны. Например, в убийстве - умышленном причинении смерти
другому человеку (ч. 1 ст. 105 УК РФ) - деянием
является причинение смерти. Из этого следует,
что убийство начинается с момента начала выполнения действий, запускающих механизм развития
смертоносной причинной связи. Совершенно очевидно, что приготовление к убийству имеет место ещё до начала этих действий, ввиду чего оно
в принципе не может являться стадией убийства.
Аналогично этому приготовление к любому другому преступлению также не может рассматриваться
в качестве стадии последнего.
Таким образом, приготовление к преступлению
представляет собой особую самостоятельную разновидность уголовно наказуемого поведения, кото-
14
рая стадией того преступления, к которому готовилось лицо, не является.
Развивая эту идею, необходимо затронуть проблему законодательного понятия приготовления к
преступлению. В соответствии с действующим уголовным законодательством приготовлением к преступлению признаются приискание, изготовление
или приспособление лицом средств или орудий совершения преступления, приискание соучастников
преступления, сговор на совершение преступления
либо иное умышленное создание условий для совершения преступления, если при этом преступление не было доведено до конца по независящим
от этого лица обстоятельствам (ч. 1 ст. 30 УК РФ).
Существенное нарекание вызывает последняя
составляющая данной нормы (в тексте статьи выделено авторами курсивом). Недостаток этой составляющей заключается в том, что она являет
собой обязательное условие признания определенных действий приготовлением. Так, если исходить из буквального толкования ч. 1 ст. 30 УК
РФ, то указанные в ней действия нельзя признать
приготовлением, если деяние, например, не было
доведено до конца добровольно. В данной связи
оказывается совершенно непонятным, что мешает
и в этой ситуации признать такие действия приготовлением и чем, если не приготовлением, они
являются. По нашему мнению, данная составляющая-условие рассматриваемой нормы вообще не
должна касаться вопроса о содержании приготовительных действий, а сами действия, образующие
приготовительную деятельность, всегда должны
признаваться приготовлением к преступлению вне
зависимости от того, как развивались дальнейшие
события.
Истинное предназначение этой составляющейусловия заключается не в том, чтобы признавать
или не признавать определенные действия приготовлением, - для этого есть основная часть понятия
приготовления. Предназначение же рассматриваемой нами составляющей состоит в том, чтобы подчеркнуть, что вопрос об уголовной ответственности за приготовление встает только в том случае,
когда исполнитель по независящим от него обстоятельствам не смог приступить к совершению самого преступления, т.е. не приступил к выполнению
действий, образующих покушение на преступление.
Таким образом, следует утверждать, что вопрос
о признании определенных действий приготовле-
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
нием и вопрос об условиях уголовной ответственности за эти действия далеко не тождественны.
Принимая во внимание этот факт, действующую
редакцию ч. 1 ст. 30 УК РФ следует признать неудачной на том основании, что при изложении данной нормы имелось в виду одно, а получилось, как
это подчас бывает, другое. Подразумевалось условие наступления уголовной ответственности за
приготовление к преступлению, а вышло - условие
признания определенных действий приготовлением к преступлению. Для исправления данного недостатка упоминаемую ранее составляющую-условие ч. 1 ст. 30 УК РФ целесообразно из текста
данной нормы исключить, а вместо неё прямо указать, что уголовная ответственность за приготовление к преступлению наступает в случае, когда
лицо по независящим от него обстоятельствам не
смогло приступить к покушению на преступление.
Данное предложение позволит решать вопрос о
признании определенных действий приготовлением к преступлению вне зависимости от того,
начало лицо стадию покушения или нет. Так, например, если лицо уже приступит к покушению, то
это не будет исключать признания приготовительных действий приготовлением к преступлению, но
будет означать лишь то, что фактически имевшее
место приготовление к преступлению в данной
ситуации уголовной ответственности не влечет, а
ответственность наступает за покушение на преступление.
Аналогичного свойства корректировку рекомендуется произвести и в понятии покушения на
преступление. Для этого необходимо исключить
из текста закона окончание формулировки ч. 3
ст. 30 УК РФ, заменив его самостоятельным предложением, содержащим условие, что уголовная ответственность за покушение на преступление наступает в случае, когда это преступление не было
доведено до конца по независящим от лица обстоятельствам.
Результаты исследования, представленные в
данной статье, предполагают соответствующую
корректировку, во-первых, положений уголовного
закона, которые признают приготовление к преступлению стадией преступления (разновидностью неоконченного преступления), и, во-вторых,
законодательной регламентации понятий приготовления к преступлению и покушения на его совершение.
Поэтому представляется целесообразным предложить проект новых редакций статей 29 и 30 УК РФ.
Статью 29 УК РФ предлагается назвать «Оконченное преступление», исключив из её названия
упоминание неоконченного преступления. Она
должна состоять из одной части, содержащей понятие оконченного преступления.
Статью 30 УК РФ с прежним названием рекомендуется изложить в следующей редакции:
«Статья 30. Приготовление к преступлению и
покушение на преступление
1. Приготовлением к преступлению признаются
приискание, изготовление или приспособление лицом средств или орудий совершения преступления,
приискание соучастников преступления, сговор на
совершение преступления либо иное умышленное
создание условий для совершения преступления.
Уголовная ответственность наступает за приготовление только к тяжкому или особо тяжкому
преступлению, когда лицо по независящим от него
обстоятельствам не смогло приступить к соответствующему покушению на преступление.
2. Уголовная ответственность за приготовление к преступлению и покушение на преступление
наступает по статье настоящего Кодекса, предусматривающей ответственность за оконченное преступление, со ссылкой на статью 30 настоящего
Кодекса.
3. Покушением на преступление признаются
умышленные действия (бездействие) лица, непосредственно направленные на совершение преступления.
Уголовная ответственность за покушение на
преступление наступает в случае, когда преступление не было доведено до конца по независящим от
этого лица обстоятельствам».
Отказ от признания приготовления к преступлению стадией преступления ставит перед наукой
уголовного права ряд новых вопросов. Самый очевидный из них - не о формально-юридическом, а
о «жизненном» основании уголовной ответственности за приготовление к преступлению, которое
теперь необходимо рассматривать в качестве самостоятельной разновидности уголовно наказуемого деяния. Почву для исследования даёт также,
например, вопрос о правомерности признания пособника соучастником преступления в ситуации,
когда в самом преступлении он не участвовал, а
осуществлял пособничество только в ходе приготовительных действий. И подобного рода вопросов в
ситуации, когда приготовление к преступлению не
признаётся стадией преступления, может оказаться значительное количество.
DRYZHENKO D., SEMCHENKOV I.
PREPARATION OF CRIME IS NOT A CRIME STAGE
Uncompleted crime, stage, preparation of crime, attempted crime, accomplice, companion in crime.
The paper provides a rationale for the thesis that preparation of crime is not a crime stage, offered clarification of
the concept of preparation for a crime and the corresponding changes in the criminal law.
Рецензенты:
Сучков Ю.И., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права, криминологии и уголовно-исполнительного права Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета
МВД России;
Пилявец В.В., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры криминалистики Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
15
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ШЕСТАКОВА С.Д.,
доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры
уголовного процесса Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
МАРКОВА Е.А.,
адъюнкт Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 343.131.8
ДОПУСТИМОСТЬ ПОКАЗАНИЙ АНОНИМНЫХ СВИДЕТЕЛЕЙ
ПО РОССИЙСКОМУ УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОМУ ПРАВУ
Анонимные свидетели, допустимость показаний, меры безопасности.
Статья посвящена вопросу о значимости теоретических и прикладных исследований проблемы
допустимости показаний анонимных свидетелей. Авторами обосновывается, что наиболее
перспективным направлением таковых является совместимость использования показаний анонимных
свидетелей с правом обвиняемого на очную ставку со свидетелями обвинения, гарантированным
Европейской конвенцией о защите прав человека и основных свобод.
В отечественном уголовном процессе использование показаний анонимных свидетелей в качестве доказательств было впервые узаконено
Уголовно-процессуальным кодексом Российской
Федерации 2001 года. В соответствии с ч. 3 ст. 11 и
ч. 9 ст. 166 УПК РФ при необходимости обеспечить
безопасность потерпевшего, его представителя,
свидетеля, их близких родственников, родственников, близких лиц следователь вправе в протоколе
следственного действия, в котором участвуют вышеуказанные субъекты, не приводить данные об их
личности. В специальном постановлении следователя анонимному свидетелю присваивается псевдоним и приводится образец его подписи, которые
он будет использовать в протоколах следственных
действий, произведенных с его участием. Частью
3 ст. 11 и частью 5 ст. 278 УПК РФ предусмотрен
допрос в условиях, исключающих визуальное наблюдение свидетеля другими участниками судебного разбирательства, без оглашения подлинных
данных о его личности.
Нормы УПК РФ, допускающие засекречивание свидетелей, сразу же стали применяться на
практике. Так, по данным выборочного изучения
уголовных дел, рассмотренных федеральными
районными судами города Санкт-Петербурга в
2004-2005 годах, в четырёх из ста уголовных дел
использовались показания анонимных свидетелей,
в 2006-2007 годах - в 19 из двухсот.
И это неудивительно. В настоящее время весьма
остро стоит проблема обеспечения безопасности
лиц, содействующих правосудию. Оказание давления на лиц, содействующих уголовному судопроизводству, является одним из наиболее распространенных и результативных средств подрыва системы
уголовного правосудия. А значит, эффективность
участия свидетеля в предварительном расследовании и судебном разбирательстве напрямую зависит
от обеспечения его личной безопасности.
В последнее время четко прослеживается тенденция к увеличению числа попыток воздействия
на лиц, содействующих уголовному судопроизводству, наиболее опасными способами и к уменьшению сопротивляемости таких лиц. В результате
участились случаи лжесвидетельства и отказа свидетелей от данных ими показаний.
На сегодняшний день необходимость усиления
защиты участников судебных процессов достигла
16
критической точки. По статистике ВНИИ МВД России, в настоящее время в качестве свидетелей по
уголовным делам проходят 10 миллионов человек,
половина из них нуждается в защите. Это значит,
что им и их семьям угрожают, требуя изменить показания или вообще от них отказаться [4].
Очевидно, что успех расследования уголовных
дел во многом зависит от умелого применения исчерпывающих мер безопасности и защиты в отношении свидетелей обвинения.
Согласно данным Министерства внутренних
дел Российской Федерации ежегодно примерно
четверть от общего количества тех, кто выступает в качестве свидетеля, подвергается угрозам и
насилию, в связи с чем меняет свои показания [3].
Свидетели, дающие изобличающие показания, часто испытывают чувство страха от предстоящего
общения с обвиняемыми в ходе следствия и в суде.
Не меньший страх вызывают также и контакты с
родственниками и «друзьями» обвиняемых.
Обеспечение безопасности свидетелей является обязанностью государства. Охрана прав и
свобод человека и гражданина признана одним из
важных принципов уголовного судопроизводства.
Важнейшим фактором, влияющим на эффективность работы следствия и достоверность показаний, является государственная гарантия неприкосновенности личности, вовлеченной в уголовное
судопроизводство.
Человек, его права и свободы провозглашены
на конституционном уровне высшей ценностью.
Государство обязано в полной мере реализовывать гарантии неприкосновенности личности и
собственности, защищать жизнь, здоровье и достоинство граждан в строгом соответствии с Конституцией Российской Федерации. Применительно
к защите свидетелей по уголовному делу данное
положение находит своё воплощение в Федеральном законе от 20 августа 2004 года «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных
участников уголовного судопроизводства», установившем понятия государственной защиты и мер государственной защиты, основания их применения,
а также круг органов, обеспечивающих реализацию государственной защиты участников уголовного судопроизводства. Уголовно-процессуальное
законодательство в качестве основной меры обеспечения безопасности свидетелей предусматри-
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
вает засекречивание свидетелей и допустимость
их показании в качестве доказательств.
Наиболее существенной проблемой правового
характера, возникшей в связи с введением данной
меры, является то, что использование показаний
анонимных свидетелей существенно ограничивает
право обвиняемого на защиту. Поэтому закономерно, что допустимость показаний анонимных свидетелей должна быть обусловлена дополнительными
критериями по сравнению с допустимостью обычных свидетельских показаний.
Как известно, допустимость является одним из
неотъемлемых свойств любого доказательства.
Это вытекает, прежде всего, из ч. 2 ст. 50 Конституции Российской Федерации, запрещающей
использование доказательств, полученных с нарушением федерального закона, т.е. недопустимых доказательств. Допустимость доказательств
в первую очередь необходимо рассматривать как
право человека на использование при осуществлении правосудия доказательств, полученных в
соответствии с федеральным законом, и как конституционную гарантию осуществления других
его прав.
Как уже упоминалось, согласно ч. 3 ст. 11 УПК
РФ засекречивание свидетелей допускается при
наличии достаточных оснований полагать, что им,
их родственникам или близким лицам угрожают
убийством, применением насилия, уничтожением
или повреждением имущества либо иными опасными противоправными деяниями.
Главная цель данной меры защиты - исключить
давление на свидетелей во время производства по
делу, а также их защита по окончании процесса.
Засекречивание данных о личности свидетеля
порождает проблему анонимных свидетелей. В
связи с тем, что сведения о личности свидетелей
недоступны для стороны защиты, последняя лишается возможности в полной мере проверить, оценить и подвергнуть сомнению достоверность их показаний. Не идентифицировав дающее показания
лицо, едва ли возможно выявить его заинтересованность в исходе дела, а равно его неспособность
объективно воспринимать события окружающей
действительности.
Поэтому использование показаний анонимных
свидетелей может повлечь нарушение ряда принципов уголовного судопроизводства: состязательности сторон, обеспечения права подозреваемого
и обвиняемого на защиту, свободы оценки доказательств. При допуске таких показаний в качестве
доказательств возникает проблема и с реализацией положения ч. 3 ст. 17 Конституции РФ, согласно
которому осуществление прав и свобод человека и
гражданина не должно нарушать права и свободы
других лиц.
Кроме того, необходимо обеспечить возможность реализации права обвиняемого самому задавать вопросы свидетелям, дающим против него
показания, или право на то, чтобы эти свидетели
были допрошены другими лицами.
В соответствии с п. «d» ч. 3 ст. 6 Конвенции о
защите прав человека и основных свобод и п. «е»
ч. 3 ст. 14 Международного пакта о гражданских и
политических правах «каждый имеет право на допрос свидетелей обвинения, а также выступление
и допрос свидетелей в пользу обвиняемого на тех
же условиях, что и свидетелей обвинения».
Европейским судом по правам человека рассмотрено значительное число жалоб на осуждение, ставшее возможным на основании показаний
анонимных свидетелей, в государствах - участниках Конвенции.
В ст. 6 Конвенции о защите прав человека и
основных свобод закрепляется право на надлежащую процедуру. Одним из элементов этого права
является право на очную ставку свидетеля с обвиняемым, которое относится к наименее изученной
отечественной процессуальной теорией проблеме.
С одной стороны, использование показаний
анонимного свидетеля ограничивает право обвиняемого на очную ставку, с другой, - сам институт
засекречивания свидетелей направлен на их защиту от неправомерных действий обвиняемых.
Как следует из практики Страсбургского суда,
достижению баланса между вышеуказанными конкурирующими правами способствует соответствующее закрепление в национальном законодательстве оснований и условий допустимости показаний
анонимных свидетелей, категорий преступлений,
по которым разрешается их использование, а также так называемой «уравновешивающей процедуры», минимизирующей ограничения возможностей
стороны защиты проверить надёжность свидетеля
и надёжность его показаний.
В ряде своих решений (например, по делам Ван
Мехелен и другие против Нидерландов, Доорсон
против Нидерландов, Костовски против Нидерландов, Виндиш против Австрии, Люди против Щвейцарии, Дельта против Франции) Европейский Суд
сформулировал критерии, при соблюдении которых использование показаний анонимных свидетелей не образует нарушения Конвенции, то есть
такие показания являются допустимыми:
1) единственной целью засекречивания свидетелей должно выступать обеспечение безопасности их жизни и здоровья или жизни и здоровья их
близких;
2) приговор не должен основываться исключительно либо в значительной мере на показаниях
анонимных свидетелей;
3) ограничения прав защиты, обусловленные
засекречиванием свидетеля, должны быть минимально необходимыми, то есть, должны применяться только в том случае, если обеспечить безопасность свидетелей иным, менее радикальным
способом, невозможно. По сути, речь идет о диапазоне мер обеспечения безопасности свидетелей.
Например, в уголовном процессе Нидерландов в
соответствии с рекомендациями Комитета Министров Совета Европы, данными в связи с решением Европейского Суда по делу Костовски, была
предусмотрена возможность использования грима
и маски вместо того, чтобы вообще исключить визуальное наблюдение свидетеля стороной защиты
во время допроса;
4) должна применяться уравновешивающая
ограничения прав защиты процедура, позволяющая проверить надежность свидетеля и надежность его показаний. В понимании Европейского
Суда уравновешивающая процедура связана с
возможностью «ограниченного участия» стороны защиты в допросе засекреченного свидетеля.
Уравновешивающая процедура предполагает возможность стороны защиты ставить допрашиваемому вопросы, слышать происходящее в комнате
допроса и таким образом в ограниченных формах
«наблюдать» за поведением свидетеля и т.п.
Рассмотрим нормы УПК РФ с точки зрения соответствия данным критериям.
1. В ч. 3 ст. 11 УПК РФ цели (или основания) засекречивания свидетелей определены шире, чем
17
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
цели, считающиеся приемлемыми Европейским
Судом. Указанная норма допускает сокрытие данных о личности свидетеля от стороны защиты для
предотвращения реализации угрозы не только его
жизни и здоровью, но и уничтожения или повреждения его имущества либо совершения в отношении него иных противоправных деяний. Такое широкое определение целей сохранения анонимности
свидетелей, включение в их число защиты весьма
разноплановых ценностей, судя по вышеприведенным решениям Европейского Суда, может быть
расценено им как нарушение Конвенции.
2. УПК РФ не содержит никаких особых правил
относительно места или роли показаний анонимных свидетелей в системе доказательств обвинения. Следовательно, в российском уголовном
процессе применительно к показаниям анонимных
свидетелей действует общий принцип, в соответствии с которым никакие доказательства не имеют заранее установленной силы. Таким образом, с
учетом того, что приговор должен быть основан на
совокупности доказательств (то есть как минимум
на двух доказательствах), УПК РФ не исключает
ситуации, когда обвинительный приговор будет
вынесен исключительно на основании показаний
двух анонимных свидетелей.
3. УПК РФ не предусматривает в ходе предварительного расследования каких-либо форм обеспечения безопасности свидетелей, альтернативных исключающим визуальный и звуковой контакт
стороны защиты с ними. Ситуация усугубляется
тем, что современному российскому уголовному
судопроизводству неизвестна процессуальная фигура, аналогичная следственному судье, выполняющему на предварительном следствии функцию
юстиции. Допрос осуществляется следователем
- органом уголовного преследования, носителем
функции обвинения.
4. УПК РФ на стадии предварительного расследования не предусматривает никакой процедуры,
которая бы уравновешивала ограничения прав защиты, вызванные засекречиванием свидетелей.
Несколько иначе обстоит дело со стадией судебного разбирательства. Как уже отмечалось, в соответствии с ч. 5 ст. 278 УПК РФ суд вправе без
оглашения подлинных данных о личности свидете-
ля провести его допрос в условиях, исключающих
его визуальное наблюдение другими участниками
судебного разбирательства. Следовательно, суду
разрешается исключить лишь визуальное наблюдение свидетеля, однако при этом все остальные
правила судебного допроса, в том числе право сторон задавать допрашиваемому вопросы, должны
соблюдаться. Между тем показания анонимных свидетелей, полученные в ходе предварительного расследования, могут быть оглашены в судебном разбирательстве так же, как и обычные свидетельские
показания, независимо от согласия стороны защиты, в случаях, предусмотренных ч. 2 ст. 281 УПК РФ,
и могут быть положены в основу приговора.
Как справедливо отмечает Л.В. Брусницын, целесообразно на уровне Постановлений Пленума
Верховного Суда РФ, которые бы основывались на
решениях Европейского Суда по правам человека,
разъяснить условия и критерии допустимости показаний анонимных свидетелей [1].
Немаловажное значение имеют и Рекомендации по вопросу запугивания свидетелей и обеспечения прав защиты, которые были приняты Комитетом министров Совета Европы 10 сентября 1997
года.
Допустимость показаний анонимных свидетелей - сложная и неоднозначная проблема. С одной
стороны, засекречивание свидетеля обеспечивает
его безопасность и обусловливает эффективность
его сотрудничества с правоохранительными органами. С другой стороны, отсутствие у стороны
защиты данных о свидетеле, участвующем в процессе под псевдонимом, исключает для неё возможность отследить его реакцию на вопросы и с
помощью этого уличить в случае дачи ложных показаний.
Таким образом, вышеизложенное свидетельствует о значимости теоретических и прикладных
исследований проблемы допустимости показаний
анонимных свидетелей. При этом представляется,
что наиболее перспективное направление - изучение совместимости использования показаний
анонимных свидетелей с гарантированным Европейской конвенцией о защите прав человека и
основных свобод правом обвиняемого на очную
ставку со свидетелями обвинения.
Библиографический список:
1. Брусницын Л.В. Обеспечение безопасности участников процесса: возможности и перспективы развития УПК // Российская юстиция. 2003. № 5. С. 48.
2. Григорьев Ф.Г. Проблема анонимных свидетелей // Уголовный процесс. 2006. № 1. С. 51.
3. Никитин С.Ю., Новикова М.В., Сергеев А.Б. Защита прав свидетелей в уголовном судопроизводстве:
Учебное пособие. Челябинск: Челябинский ЮИ МВД России, 2006. С. 25.
4. Человек без лица // Российская газета (Федеральный выпуск) № 4936. 2009. 23 июня.
SHESTAKOVA S., MARKOVA E.
THE ADMISSIBILITY OF THE TESTIMONY OF THE ANONYMOUS
WITNESSES IN THE RUSSIAN CRIMINAL PROCEDURAL LAW
Anonymous witnesses, admissibility of the evidence, security measures.
The article is devoted to the issue of the significance of the theoretical and practical researches of the
anonymous witnesses testimony admissibility. The authors ague that the most perspective direction of such
researches is the compatibility of the anonymous witnesses testimony with the right of the accused to the
confrontation with the witnesses against him which is guaranteed by the European Convention on Human Rights.
Рецензенты:
Кутуев Э.К., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного процесса СанктПетербургского университета МВД России;
Авдеев В.Н., кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры уголовного процесса Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
18
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
УСЕНКО С.В.,
кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры оперативно-разыскной
деятельности в органах внутренних дел Краснодарского университета МВД России
СТУКАЛОВ В.В.,
кандидат юридических наук, доцент кафедры оперативно-разыскной деятельности
в органах внутренних дел Краснодарского университета МВД России
[email protected]
УДК 343+159.9
ПСИХОТЕХНИКА ОБЩЕНИЯ В ОПЕРАТИВНО-РАЗЫСКНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Оперативно-разыскная деятельность, психологические проблемы общения,
установление доверительных отношений, психотехника общения.
В данной статье рассматриваются проблемы общения в профессиональной деятельности оперативных
сотрудников с лицами, располагающими оперативно значимой информацией, и предлагаются пути его
совершенствования с использованием психологической структуры профессионального общения.
Оперативно-разыскная деятельность (далее ОРД) - один из наиболее сложных видов правоохранительной деятельности, осуществляемый
гласно и негласно специальными субъектами ОВД.
Структура ОРД достаточно сложна, составляющие
ее формы и методы разнообразны и зависят от характера решаемых с их помощью задач, перечисленных в ст. 2 ФЗ «Об ОРД»:
- выявление, предупреждение, пресечение и
раскрытие преступлений, а также выявление и
установление лиц, их подготавливающих, совершающих или совершивших;
- осуществление розыска лиц, скрывающихся
от органов дознания, следствия и суда, уклоняющихся от уголовного наказания, а также розыска
без вести пропавших;
- добывание информации о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации;
- установление имущества, подлежащего конфискации [1, ст. 2].
Мотив ОРД придает смысл осуществляемым
действиям, тем самым определяя качество их проведения и возможность достижения цели. Наиболее
существенным является познавательно-деятельный
мотив к обнаружению скрытых и намеренно скрываемых фактов и установлению истинных источников
криминальных событий.
ОРД является государственно-правовым видом
деятельности, поэтому реализация ее внутреннего, психологического содержания во внешних действиях сопряжена с рядом весьма существенных
условий и ограничений. Одной из наиболее важных составляющих ОРД является преимущественно негласный характер этого вида деятельности.
Поскольку оперативно-разыскные мероприятия
(далее - ОРМ) часто связаны с вторжением в охраняемые законом права людей, подозреваемых
в причастности к совершению преступлений, они
могут осуществляться только уполномоченными на
то должностными лицами, которые должны скрывать не только характер своих действий и их цели,
а также свою принадлежность к оперативным подразделениям ОВД.
Важнейшая характеристика ОРД - конспиративность, без ее соблюдения достичь нужного результата часто бывает невозможно. Суть конспиративности состоит в преднамеренном сокрытии
истинных целей действий, осуществляемых оперативным сотрудником, или в создании у других
лиц иллюзорных представлений об этих действиях,
а тем более об общей структуре деятельности, в
которую они включены. Именно поэтому ФЗ «Об
ОРД» строго регламентирует использование специальных методов ОРД, применяемых исключительно «в целях защиты жизни, здоровья, прав и
свобод человека и гражданина, собственности,
обеспечения безопасности общества и государства от преступных посягательств» [1, ст. 1].
Конспиративный характер ОРД требует от лиц,
ее осуществляющих, высоко развитых навыков постоянного контроля за своим поведением при решении служебных задач, особенно при общении с
другими лицами. При этом жесткий самоконтроль
не должен оказывать влияния на естественность,
спонтанность поведения оперативного сотрудника и вызывать какие-либо подозрения со стороны
иных лиц о его истинных намерениях.
Психологическая составляющая ОРД весьма
значительна. Прежде всего, осуществляющие разыскную деятельность сотрудники должны знать
множество способов установления источников необходимой им информации, а также категории таких источников. В основном эти знания приобретаются в специальных учебных заведениях системы
МВД. Однако в практической деятельности часто
складываются ситуации, когда источники информации заранее не известны и должны быть установлены. Решение этой задачи иногда требует от
оперативных сотрудников незаурядных аналитических способностей, логического мышления и интуиции, владения психотехникой общения.
Существенной особенностью многих задач,
возникающих в ОРД, является неизвестность или
высокая степень неопределенности самих объектов розыска. Если таким объектом является конкретное лицо, то одним из путей формирования
источника информации о нем может быть разработка психологической модели (портрета) предполагаемого преступника, на основе которой строится тактика его розыска. Решение этой задачи
предполагает наличие довольно глубоких знаний.
Причем не столько академических, сколько основанных на практическом опыте познания человеческой психологии.
Сходна с ней и другая важнейшая задача розыскной деятельности - установление местонахождения определенного лица. Ее решение во многом
зависит от того, в какой степени точно удается построить прогностическую модель поведения этого
лица. На основе такой модели можно выдвинуть
19
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
объективные предположения о вероятном месте
его нахождения. Здесь в основе также лежит знание психологических механизмов поведения, выбора лицом тех или иных его вариантов в зависимости от конкретных условий.
Комплекс психологических проблем общения в ОРД связан с необходимостью выработки
способов «снятия» необходимой информации с
ее источников. Решение этой задачи зависит от
характера как источника-носителя, так и самой
информации. Источниками могут быть предметы,
документы, люди, обстоятельства интересующих
событий. Работа с каждым из них требует своих
приемов и методов, предусмотреть которые заранее практически невозможно. Несмотря на
широкое применение в оперативной работе технических возможностей, основным методом все
же остается получение необходимых сведений
от конкретных лиц путем их опроса. В какой бы
форме такой опрос ни проводился, оперативному
работнику необходимо установить специфические отношения с опрашиваемым лицом, мотивировать его или создать специальные условия, в
которых данное лицо сообщит нужную информацию. Например, скрыть истинные цели опроса или
породить у опрашиваемого лица подозрения в нежелательном для него направлении возможного
использования известных правоохранительным
органам сведений.
В процессе осуществления ОРД оперативный
сотрудник выполняет множество действий, вступает в контакты с различными людьми. Его главная
задача при этом - отбирать из всего потока воспринимаемой информации сведения, непосредственно интересующие его, а также любые сведения,
которые он должен фиксировать как сотрудник
оперативного подразделения [2, с. 69].
Наиболее сложными являются ситуации, когда
оперативный интерес к носителям значимой информации со стороны оперативного сотрудника
необходимо скрыть. В такой ситуации возникает
целый ряд самостоятельных, психологически насыщенных задач: определение психотехники установления контакта с интересующим лицом, получение
от него нужных сведений, использование этих сведений в дальнейшей ОРД, соблюдение конспирации и др. Решение этих задач может потребовать
от оперативного сотрудника проявления навыков
различных видов ролевого, игрового поведения. А
соответственно, и навыков предварительного выбора и «репетирования» роли, в которой наиболее
легко вступить в контакт и получить нужные сведения, оставшись нерасшифрованным. Оперативная
работа требует от выполняющих ее людей определенных артистических склонностей или способностей. Поэтому методы подготовки актеров могут
быть применены в профессиональной подготовке
сотрудников оперативных подразделений.
Общей предпосылкой успешной реализации
многих ОРМ является способность оперативных
сотрудников к установлению доверительных отношений с различными людьми, в первую очередь - с
преступниками и лицами из их окружения. Именно
в этой среде зарождаются и отсюда управляются
криминогенные процессы, здесь принимаются все
меры к их скрытности, тайности. Преступники, как
правило, хорошо осознают противоправность своих действий, поэтому особенно чувствительны ко
всяким попыткам как-то ее обнаружить [3, с. 43].
Навыки установления межличностных отношений являются базовыми, лежащими в основе
20
продуктивной оперативной работы. Оперативный
сотрудник должен знать механизмы установления
контактов и, что наиболее важно, доверительного
отношения со стороны лиц, располагающих оперативно значимой информацией. Необходимо создать у другого человека уверенность, что сообщенные им сведения не будут использованы против
него. Мотивация доверительности основывается
на ожидании поддержки, помощи или просто понимания. Иногда она имеет в основе материальный
интерес или носит характер сделки, при которой
лицо получает какие-либо льготы в обмен на сообщенные сведения. Задача оперативного сотрудника - распознание психологической основы установления доверительных отношений и построение
психотехники контакта с ее учетом.
Таким образом, общение оперативного сотрудника протекает в рамках самых разнообразных
профессиональных действий, таких как общение с
гражданином, обратившимся за помощью, в ходе
личного сыска или опроса. В подавляющем числе
случаев это не простой разговор оперативного сотрудника с другим человеком, а акт поведения и
действий, осуществляемый для решения определенных профессиональных задач. Профессиональные особенности оперативного сотрудника определяются тем результатом, который должен быть
достигнут (изменение поведения гражданином,
дача показаний и др.). Оперативный сотрудник в
процессе своей профессиональной деятельности,
как правило, общается с непростыми людьми, находясь в обстановке напряженности, конфликтности и противоборства.
Исходя из того, что в психологии комплекс профессиональных функций составляет психологическую структуру любого вида деятельности, можно,
учитывая специфику ОРД, выделить в деятельности сотрудников оперативных подразделений органов внутренних дел следующие профессиональные функции: познавательную, коммуникативную,
конструктивную, организационную, удостоверительную и воспитательную.
Проанализировав шесть вышеуказанных профессиональных функций и реально возможные
психологические структуры взаимодействия оперативного сотрудника с лицами, располагающими
оперативно значимой информацией, мы можем
определить психологическую структуру профессионального общения. Она состоит из следующих
элементов:
- постановка оперативным сотрудником цели
профессионального общения;
- моделирование оперативным сотрудником сценария предстоящего профессионального общения;
- планирование оперативным сотрудником
предстоящего профессионального общения;
- подготовка оперативного сотрудника к предстоящему профессиональному общению;
- ориентирование оперативного сотрудником в
ситуации профессионального общения;
- привлечение внимания гражданина к себе или
предмету профессионального общения;
- формирование у гражданина интереса к предмету профессионального общения или к себе;
- оперативное знакомство;
- искусственное создание оперативным сотрудником благоприятных психологических условий
для профессионального общения;
- завоевание авторитета (доверия);
- внушение оперативным сотрудником собеседнику положительных эмоций;
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
- нейтрализация психологических барьеров;
- управление профессиональным общением;
- установление оперативным сотрудником психологического контакта с лицом, обладающим значимой информацией;
- анализ и рефлексивный прогноз ситуации и
позиции собеседника;
- сознательное фиксирование оперативным сотрудником доверительной зоны общения;
- установление оперативным сотрудником доверия со стороны собеседника;
- достижение оперативным сотрудником основной или запасной цели профессионального общения;
- контроль и коррекция результатов профессионального общения;
- окончание профессионального общения;
- анализ оперативным сотрудником профессионального общения.
Чтобы психологически грамотно воздействовать на кого-либо в процессе профессионального
общения, оперативный сотрудник должен умело
ориентироваться в различных ситуациях. Ориентирование в профессиональном общении предполагает получение информации и устранение негативного воздействия в процессе общения, вызванного
различными источниками.
Для лучшего запоминания психологической
структуры профессионального общения представим ее в виде трех частей.
Цель первой части - попытка оперативного работника установить психологический контакт с интересующим его лицом, а затем - попытка «войти»
в доверие к нему.
Реализуя задачу второй части структуры профессионального общения, сотрудник добывает у
лица, с которым установлен контакт, оперативноразыскную информацию, при этом часто скрывая
цели профессионального общения или цели оперативного знакомства.
Цель третьей части структуры профессионального общения состоит из целей более низкого
уровня:
- убедить лицо, с которым установлен контакт,
в том, что полученная в ходе общения информация не представляет интереса для оперативного
сотрудника, если общение протекает в негласной
форме или с зашифровкой истинной цели общения, при этом переключая внимание указанного
лица на что-то другое, например, на причину вызова в ОВД;
- искусственно создать собеседнику благоприятные условия для того, чтобы выговориться до
конца, раскрыть свои доминирующие мотивы, потребности, не перебивая его, и при этом внушить
ему положительные эмоции.
Оперативный сотрудник должен не только выслушать лицо, с которым установлен контакт, но
и подчеркнуть, что полученная информация ценна
и своевременна. При этом оперативный работник
должен уметь не выказывать неудовольствие, своевременно поблагодарить за «ценную» информацию, а также за то, что человек уделил ему время,
даже если информация является малозначительной. Для лица, с которым происходит общение, она
может представляться чрезвычайно важной, поэтому этот человек должен уйти от оперативного
сотрудника успокоенным, уверенным в пользе своего поступка. Это одно из основных направлений
повышения эффективности профессионального
общения.
Психотехнический комплекс, которым оперативный сотрудник оперирует в общении, включает множество психотехник. Каждая психотехника
функционально ориентирована на решение конкретных задач общения.
Практика показывает, что выбор психотехники
общения зависит не только от объекта, задачи и условий, в которых проводятся ОРМ, но и от психологических особенностей оперативного сотрудника,
их проводящего. По данным различных исследований, 45% опрошенных потерпевших, свидетелей
и подозреваемых, с которыми у оперативных сотрудников контакт не был установлен, к числу причин этого отнесли: низкую культуру речи, неумение владеть речью, мимикой, жестами, грубость,
угрозы. Использование психотехник в ОРД требует соблюдения правовых принципов, вытекающих
из оперативно-разыскной практики и содержания
норм и законодательства об ОРД. Безусловно, в
психологических комбинациях не должно быть места злоупотреблению доверием, фальсификации,
провокациям. В ряде законов встречаются положения, прямо указывающие на недопустимость действий, унижающих честь и достоинство граждан
(ст. 9 УПК РФ, ст. 5 ФЗ «Об ОРД» и др.).
Подводя итог вышеизложенному, необходимо
отметить, что профессиональное общение - это
устойчивые взаимоотношения, которые возникают
при взаимодействии оперативного сотрудника с
гражданином в ходе оперативного контакта, характеризующиеся проявлением в различной степени
симпатии, эмпатии, идентификации, рефлексии,
взаимопонимания, взаимопомощи, взаимосопереживания, взаимосочувствия, взаимосодействия,
взаимодоверия при нейтрализации психологических барьеров в процессе профессионального
общения, когда гражданин сообщает оперативному сотруднику оперативно значимую информацию,
способствующую решению оперативно-служебных
задач. Следовательно, чтобы уметь добывать оперативно-разыскную информацию, оперативный сотрудник должен знать психологическую структуру
профессионального общения (оперативного контакта), а также владеть психотехникой общения.
Психология, психотехнология и другие науки
применяются оперативными сотрудниками в комплексе для получения информации, необходимой
для раскрытия преступлений. У каждого человека
при общении с оперативным сотрудником имеются
свои диапазоны ритма и темпа беседы, своеобразная реакция на различные аргументы, свое ролевое положение. Не учитывая эти характеристики,
практически невозможно успешно вступить в контакт с незнакомым человеком. Столкнувшись при
раскрытии преступлений с реальными трудностями в общении, молодые оперативные сотрудники
или совсем не понимают глубинные причины этих
трудностей, или же оказываются в плену иллюзии
понимания, поставив на место реальной причины
какую-либо другую. Незнание психологии окружающих ведет к непониманию их поступков. Повышение психологической грамотности, изучение
новых психотехнологий расширяет у сотрудников
ОВД «психологическое» видение жизни и своей
работы. Особенно это относится к оперативным сотрудникам. Актуальным представляется развитие у
оперативных сотрудников органов внутренних дел
профессиональных качеств, умений, обосновывающих высокую культуру розыска, в частности ведения диалога с лицами, обладающими оперативно значимой информацией.
21
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Библиографический список:
1. Федеральный закон от 12.08.1995 г. № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» (в ред. от
21.12.2013 г. № 134-ФЗ) // Российская газета. № 160. 18.08.1995 г.
2. Прикладная юридическая психология: Учебное пособие для вузов / Под ред. проф. А.М. Столяренко.
М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2001.
3. Столяренко А.М. Психология и педагогика: Учебное пособие для вузов. М., 2001.
USENKO S., STUKALOV V.
PSYCHOTECHNOLOGY OF COMMUNICATION IN OPERATIONAL SEARCH ACTIVITY
Operatively-search activity, psychological problems of communication,
establishment of confidence relations, psychotehnik of communication.
In this article the problems of communication are examined in professional activity of operative employees with
persons prepossessing operatively-meaningful information and the ways of his perfection are offered with the use
of psychological structure of professional communication.
Рецензенты:
Таганова А.А., кандидат психологических наук, доцент, начальник кафедры психологии и педагогики
Краснодарского университета МВД России$
Важенин В.В., кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры оперативно-разыскной деятельности в органах внутренних дел Краснодарского университета МВД России.
22
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
СТЕЛЬМАХ В.Ю.,
кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры
уголовного процесса Уральского юридического института МВД России
[email protected]
УДК 323.132.1
ПРОЦЕССУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТРЕБОВАНИЯ И ИЗЪЯТИЯ ДОКУМЕНТОВ
И ПРЕДМЕТОВ В СТАДИИ ВОЗБУЖДЕНИЯ УГОЛОВНОГО ДЕЛА
Уголовное судопроизводство, возбуждение уголовного дела, проверочные действия.
В статье анализируется проверочное действие, введенное в УПК РФ - истребование и изъятие
документов и предметов. Автор показывает его отличия от сходных следственных действий
и определяет его место в системе средств доказывания.
В 2013 году законодатель внес в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации очередные изменения, касающиеся инструментария и
процедуры проверки сообщений о преступлениях в
стадии возбуждения уголовного дела (так называемой доследственной проверки). В результате ч. 1
ст. 144 УПК РФ была дополнена указанием на то,
что в ходе доследственной проверки дознаватель,
орган дознания, следователь, руководитель следственного органа вправе истребовать документы
и предметы, а также изымать их в порядке, установленном УПК РФ. Таким образом, в перечень
проверочных действий включено еще одно - истребование и изъятие документов и предметов. В
теории уголовного процесса и правоприменительной практике немедленно возник вопрос о правовой природе данного проверочного действия, его
соотношении со следственными действиями, направленными на изъятие материальных объектов
(осмотром, выемкой, обыском), пределах реализации, процессуальной форме и доказательственном
значении результатов истребования и изъятия документов и предметов. В частности, формулировка
ч. 1 ст. 144 УПК РФ допускает, что законодатель
рассматривает истребование и изъятие предметов и документов не как определенное действие,
а более широко - как направление деятельности
по достижению соответствующего результата (изъятие указанных материальных объектов), в рамках
которого возможно использовать конкретные следственные и иные процессуальные действия, прямо
указанные в УПК РФ (например, выемку). Думается, однако, что подобные утверждения ошибочны.
Доктринальное положение заключается в том, что
стадия возбуждения уголовного дела конструктивно предназначена только для установления признаков преступного события как такового, в силу
чего до возбуждения уголовного дела разрешается
производить не все следственные действия, а лишь
те, которые прямо предусмотрены законом. Хотя в
последнее время законодатель последовательно
наращивает возможности по собиранию доказательств в стадии возбуждения уголовного дела,
периодически расширяя перечень следственных
действий, проведение которых возможно до принятия указанного решения, общий подход остается
прежним - такие следственные действия остаются
исключением из общего правила, допускаемым в
силу «точечного» указания закона. Поэтому очевидно, что в настоящий момент до возбуждения
уголовного дела разрешается производство только
тех следственных действий, которые прямо названы в ч. 1 ст. 144 УПК РФ. Расширительное толкование названной нормы УПК РФ в данном случае
неприемлемо, поскольку оно будет противоречить
фундаментальной конструкции уголовно-процессуального закона. Выемка и обыск не входят в исчерпывающий перечень следственных действий,
производство которых возможно до возбуждения уголовного дела, их проведение разрешается
только после принятия указанного процессуального решения. Соответственно, закрепленное в ч. 1
ст. 144 УПК РФ истребование и изъятие документов и предметов недопустимо осуществлять путем
выемки или обыска.
Вместе с тем, поскольку названное действие
прямо указано в законе, необходимо уяснить, каким образом оно может быть реализовано в правоприменительной практике. При этом неизбежно
возникает ряд вопросов: если в рамках указанного проверочного действия допускается изъятие
любых документов и предметов, так или иначе относящихся к обстоятельствам, подлежащим доказыванию, то не заменяет ли введенное в УПК РФ
проверочное действие выемку и даже обыск. Не
является ли в таком случае истребование и изъятие предметов и документов своего рода «квазивыемкой», то есть действием, в гносеологических
аспектах полностью повторяющим выемку, однако
при этом производящимся в упрощенной процессуальной форме? Можно ли с учетом серьезных
отступлений от той формы, которая установлена
для выемки как следственного действия, считать
результаты истребования и изъятия документов
и предметов полноценными доказательствами и
полностью приравнивать доказательственное значение результатов указанного проверочного действия к результатам выемки? И сохранится ли в
случае утвердительного ответа на последний вопрос смысл производства выемки после возбуждения уголовного дела, если все необходимые для
доказывания материальные объекты можно будет
изъять в период проведения доследственной проверки по упрощенной процедуре?
Думается, что, по общему правилу, действия,
фактически направленные на изъятие материальных объектов, до возбуждения уголовного дела
необходимо осуществлять путем производства осмотра места происшествия. Во-первых, указанное
следственное действие по своей гносеологической
природе направлено на обозрение материальных
объектов, специально создано именно для этого.
Во-вторых, не только гносеологическая природа,
но и его законодательная конструкция предусматривает изъятие данных объектов. В-третьих, производство осмотра места происшествия разрешено до возбуждения уголовного дела. При этом
осмотр места происшествия может производиться не только до возбуждения уголовного дела, но
даже и до получения официального повода для
23
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
возбуждения дела, после фиксации любого устного сигнала о совершенном преступлении, до трансформации этого сигнала в официальный повод для
возбуждения уголовного дела. Судебная практика
устойчиво признает производство осмотра в таких
случаях законным. Например, на территории Невьянского городского округа Свердловской области был совершен угон автомобиля. Автомобиль на
основании ориентировки задержали на территории
сопредельного Кировградского городского округа.
Сотрудниками, задержавшими автомобиль, был
произведен его осмотр. Таким образом, следственное действие было произведено на основании ориентировки, заявления о совершенном преступлении в распоряжении сотрудников не имелось. При
этом протокол осмотра места происшествия был
признан судом допустимым доказательством [1].
Осмотр места происшествия может быть произведен в отношении любого объекта, на котором
находятся материальные следы преступления. В
практической деятельности имеют место случаи,
когда осмотр места происшествия производится
для изъятия предметов у человека. В частности,
так поступали сотрудники ФСБ в то время, когда
в Федеральном законе «О Федеральной службе
безопасности» не было закреплено их полномочие
на проведение личного досмотра задержанных. В
этих случаях задержанное лицо рассматривалось
как составной и неотъемлемый элемент обстановки, в которой произошло преступление. Судами
такие осмотры места происшествия и произведенные в их ходе изъятия наркотических средств непосредственно у людей (из рук, карманов одежды и
т.п.) также признавались законными [2].
Определенные сложности вызывает производство осмотра места происшествия в жилище до
возбуждения уголовного дела, поскольку, с одной
стороны, УПК РФ выделяет осмотр жилища как
отдельный вид следственного осмотра, а с другой стороны, возможность проведения осмотра
жилища до возбуждения уголовного дела прямо
не предусмотрена. Налицо конкуренция норм, в
условиях которой, по общим правилам, применению подлежит специальная норма. Вместе с тем в
данной ситуации возникает обоснованный вопрос:
как соотносятся нормы, регламентирующие осмотра места происшествия и осмотр жилища, какая
из них является общей, а какая - специальной. Как
известно, специальной считается норма, имеющая дополнительные, более частные, признаки в
сравнении с общей. В рассматриваемой ситуации
однозначно квалифицировать нормы как общую и
специальную довольно сложно. С одной стороны,
осмотр жилища - несомненно, более частный, «узкий» случай в сравнении с осмотром места происшествия, поскольку жестко ограничивает место
осмотра только помещениями, используемыми для
проживания людей. С другой стороны, жилище может и не являться местом происшествия, и часто
осмотр в нем не только производится для обозрения места события преступления, но и преследует
иные цели.
Думается, в указанном случае необходимо использовать главным образом телеологический
(целевой) и исторический способы толкования
закона. Первый из них заключается в том, что содержание правовой нормы интерпретируется исходя из ее функционального предназначения, цели
принятия. Второй предполагает анализ содержания нормы права с учетом исторических условий
ее принятия, важнейшим аспектом исторического
24
способа толкования является сравнение действующей нормы с ее более ранними редакциями или
ранними редакциями правовых актов, в которых
содержалась аналогичная норма [3]. Безусловно,
предусматривая возможность производства такого
следственного действия, как осмотр места происшествия, до возбуждения уголовного дела, когда,
по общему правилу, следственные действия не
проводятся, законодатель отдавал приоритет необходимости предоставления правоохранительным органам реальной возможности сбора и фиксации следов преступления, сохранение которых
в течение более или менее длительного времени
невозможно. Производство осмотра места происшествия до возбуждения уголовного дела разрешалось УПК РСФСР, действовавшим в 1961-2002
годах, аналогичная норма была сохранена и в УПК
РФ. После этого законодатель дополнительно разрешил проведение в стадии возбуждения уголовного дела также осмотра предметов, документов
и трупов, однако это не означает, что тем самым
право производства осмотра места происшествия
оказалось ограничено. Иными словами, осмотры
предметов, документов и трупов были введены не
за счет уменьшения сферы действия осмотра места происшествия. Если осмотры жилища, предметов, документов и трупов разграничиваются исходя
из изучаемых в ходе их проведения объектов, то
выделение осмотра места происшествия осуществляется исключительно по цели - обозрение места,
в котором произошло преступление или связанные
с ним события. Поэтому цель осмотра места происшествия является более узкой, чем цель осмотра жилища. Следовательно, если до возбуждения
уголовного дела возникает вопрос о необходимости производства осмотра в жилище в связи с необходимостью фиксации и изъятия следов, так или
иначе связанных с преступным событием, такие
действия правомерно произвести в рамках осмотра места происшествия.
При этом в ходе указанного следственного действия должны соблюдаться базовые права лиц,
связанные с неприкосновенностью жилища, гарантированной в Российской Федерации на конституционном уровне. В частности, осмотр места
происшествия в жилище требует получения письменного согласия проживающих там лиц. Такое
согласие необходимо получить до начала поисковых действий, закрепить его требуется либо в отдельном письменном заявлении, либо во вводной
части протокола осмотра места происшествия. Недопустима ситуация, когда согласие фиксируется
в заключительной части протокола, в графе «заявления и замечания участников осмотра места
происшествия», поскольку в этом случае, исходя
из общих правил составления протокола, будет усматриваться факт того, что данное заявление поступило после окончания непосредственно осмотра, при ознакомлении лиц с протоколом данного
следственного действия.
Вместе с тем при отсутствии согласия на проведение осмотра места происшествия лиц, проживающих в жилище, производство осмотра жилища,
в том числе и по правилам, предусмотренным ч. 5
ст. 165 УПК РФ, не допускается, поскольку данная
норма содержит исчерпывающий перечень следственных действий и поэтому не предполагает распространения содержащихся в ней процедур на осмотр места происшествия. С другой стороны, как
было отмечено, проведение осмотра жилища до
возбуждения уголовного дела невозможно в силу
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
отсутствия данного следственного действия в перечне, приводимом в ч. 1 ст. 144 УПК РФ. В данных
ситуациях правоохранительным органам не остается ничего иного, как обеспечить охрану данного
жилища, прекратить доступ в него посторонних
лиц (насколько это возможно в соответствии с законом) и дожидаться принятия решения о возбуждении уголовного дела.
Итак, по общему правилу, изъятие материальных предметов, связанных с преступным событием
и потенциально являющихся вещественными доказательствами, до возбуждения уголовного дела
необходимо производить путем производства осмотра места происшествия.
Истребование и изъятие документов и предметов без производства следственного действия
допускается при соблюдении следующих условий:
1) документы и предметы не должны обладать
признаками вещественного доказательства, и,
соответственно, содержащаяся в них информация должна быть восполнимой, то есть допускать
возможность неоднократного отображения на материальный носитель и предоставление органам
уголовного судопроизводства; 2) информация не
должна касаться конституционных прав граждан,
для ее изъятия законодательством не должен быть
установлен судебный порядок; 3) изъятие может
производиться только добровольно, то есть либо
путем самостоятельного предоставления документов и предметов лицом, у которого они находятся,
либо при отсутствии его возражений, если изъятие
инициируется должностным лицом, проводящим
доследственную проверку; 4) должна соблюдаться
процедура изъятия.
Думается, что в рамках истребования и изъятия
документов и предметов могут быть получены, например, документы, удостоверяющие личность и
(или) подтверждающие возраст лица, наличие и
степень его родственных связей с другим лицом,
занимаемую должность, размер причиненного преступлением материального ущерба, диагноз лица
при поступлении в медицинское учреждение и другие подобные обстоятельства.
Поскольку процессуальный порядок данного
проверочного действия в законе прямо не установлен, единственным приемлемым вариантом
представляется применение ч. 4 ст. 21 УПК РФ, в
соответствии с которой требования, поручения и
запросы прокурора, руководителя следственного
органа, следователя, органа дознания и дознавателя, предъявленные в пределах их полномочий,
установленных УПК, обязательны для исполнения
всеми учреждениями, предприятиями, организациями, должностными лицами и гражданами.
Необходимость соблюдения процедуры при истребовании и изъятии обусловлена несколькими
факторами. Во-первых, это позволяет проследить
путь получения документа и предмета, обеспечив
«прозрачность» источника их нахождения, чем
устранить возможные сомнения относительно
этого обстоятельства. Во-вторых, благодаря процедуре становится возможным продемонстрировать соблюдение конституционных прав граждан,
отсутствие по отношению к ним принуждения и
насилия.
При необходимости истребования и изъятия
документов и предметов должностное лицо правоохранительного органа, производящее доследственную проверку, должно направить письменный
запрос лицу или в организацию, где находится интересующий документ (предмет). Непосредствен-
ное изъятие документов и предметов у физического лица целесообразно оформлять отдельным
протоколом, содержание которого во многом аналогично с протоколом выемки. В качестве нормативной основы, как представляется, правильнее
всего указать в протоколе ч. 1 ст. 144 и ч. 4 ст. 21
УПК РФ. В практической деятельности для получения материальных объектов путем истребования
и изъятия до возбуждения уголовного дела часто
используется административно-правовой инструментарий (например, изъятие вещей и документов,
предусмотренное ст. 27.10 КоАП РФ), что в целом
поддерживается судебной практикой. Однако все
же необходимо учитывать, что, в соответствии
с ч. 1 ст. 27.1 КоАП РФ, подобные действия производятся только по делам об административных
правонарушениях. Соответственно, нет сомнений
в законности их применения, когда состав уголовного преступления отличается от состава административного правонарушения количественными
параметрами (массой, размером, степенью тяжести вреда здоровью и т.п.), и при поступлении сообщения о преступлении невозможно немедленно
решить, что имело место - уголовное преступление
или административной правонарушение. В этих
случаях вполне допустимо предполагать, что до
точного установления необходимого количественного параметра событие следует квалифицировать
как административное правонарушение, что дает
возможность использовать правовые средства
собирания доказательств, закрепленные административным правом. Например, после задержания
лица и изъятия у него предметов с признаками
наркотических средств до проведения специального исследования и точного установления массы
изъятого вещества невозможно определить, имеет
место преступление, предусмотренное ст. 228 УК
РФ, или административное правонарушение, зафиксированное ст. 6.8 КоАП РФ. В данном случае
вполне законно до получения результатов исследования презюмировать в действиях лица состав не
преступления, а административного правонарушения и, соответственно, применять меры, предусмотренные административным правом.
Сложнее ситуация, когда действия сотрудников правоохранительных органов однозначно направлены на выявление преступления, которое не
имеет сколько-либо сходного административного
правонарушения. Может возникнуть вопрос о правомерности использования административно-правовых способов собирания доказательств, которые
в указанной ситуации используются заведомо «не
по назначению». Именно поэтому представляется
более целесообразным при изъятии документов и
предметов в рамках рассматриваемого проверочного действия ссылаться на ч. 1 ст. 144 и ч. 4 ст. 21
УПК РФ, а не на нормы КоАП РФ.
Изъятие документов и предметов у юридических лиц можно производить по сопроводительному письму, без составления отдельного протокола.
При этом необходимо, чтобы в сопроводительном
письме имелись все содержательные и формальные реквизиты: наименование передаваемого документа, не оставляющее сомнений в том, какой
именно документ был предоставлен, наименование организации, предоставившей документ, подписи управомоченных сотрудников данной организации. Соблюдение данных требований позволит
использовать документ в процессе доказывания
без дублирования его изъятия после возбуждения
уголовного дела.
25
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Таким образом, истребование и изъятие документов и предметов - это самостоятельное проверочное действие, которое может производиться до
возбуждения уголовного дела для получения документов и предметов, не являющихся «потенциальными» вещественными доказательствами. Оно
не является «упрощенной выемкой» и не заменяет
собой указанное следственное действие, а дополняет его в системе средств доказывания, позволяя
получить до возбуждения уголовного дела на условиях добровольности документы и предметы, содержащие доказательственную информацию.
Библиографический список:
1. Уголовное дело № 111276142 // Архив Невьянского городского Свердловской области. 2013.
2. Уголовное дело № 7677 // Архив Чкаловского районного суда г. Екатеринбурга. 2011.
3. Теория государства и права: Учебник / Под ред. В.М. Корельского, В.Д. Перевалова. М.: НОРМА-ИНФРА. М., 1998. С. 328.
STELMAKH V.Y.
THE PROCEDURAL ISSUES OF DOCUMENTS CLAIM
AND WITHDRAWAL AT THE STAGE OF A CRIMINAL CASE OPENING
Criminal justice, criminal case opening, verification actions.
The article analyzes the verification action introduced by the Criminal Procedure Code of the Russian Federation
- vindication and seizure of documents and objects. The author shows its difference from similar investigative
action and determines its place within the evidence system.
Рецензенты:
Балакшин В.С., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного процесса
Уральской государственной юридической академии;
Ретюнских И.А., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры уголовного процесса Уральского юридического института МВД России.
26
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
БЕЛОВ С.Д.,
кандидат юридических наук, доцент, Приволжский транспортный прокурор
[email protected]
МАШОВЕЦ А.О.,
кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры уголовного процесса
Уральской государственной юридической академии
[email protected]
УДК 343.14
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ РЕЗУЛЬТАТОВ ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКИХ
ИССЛЕДОВАНИЙ С ПОМОЩЬЮ ПОЛИГРАФА В КАЧЕСТВЕ СРЕДСТВА
ДОКАЗЫВАНИЯ ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ В СУДЕ: ОПАСНАЯ ТЕНДЕНЦИЯ
Полиграф, судебное доказывание, уголовный процесс, свобода оценки доказательств.
В статье рассмотрена проблема применения полиграфа для формирования судебных доказательств.
Авторами критически оценивается судебная практика, в которой имеют место такие случаи. Они
указывают на угрозы искажения сущности правосудия и нарушения прав личности, которые порождает
техника получения личных доказательств по уголовным делам с применением полиграфа.
Мы являемся свидетелями все более широкого применения «психофизиологического метода»
в практике правоохранительных органов по раскрытию и расследованию преступлений. Пока его
использование ограничивалось сферой ОРД или
досудебным производством можно было считать
это приемлемым. В конце концов, материалы предварительного расследования, пока они не исследованы и не оценены судом, еще не являются судебными доказательствами.
Однако с недавних пор сформировался тренд на
использование психофизиологических исследований с помощью полиграфа в судебном следствии.
Судьи признают заключения судебных психофизиологических экспертиз доказательствами. При проведении судебных допросов применяется полиграф.
В судебном заседании допрашивают специалистов-полиграфологов, и те дают оценку показаниям участников процесса. Суды стали ссылаться на
данные, полученные с использованием полиграфа в
ходе судебного следствия, в обосновании приговоров. И это уже качественно новое явление в судебной практике, требующее принципиальной оценки.
Так, в ходе судебного разбирательства судьей
Дзержинского районного суда Нижегородской области С. было назначено проведение психофизиологического исследования показаний подсудимого
с использованием полиграфа. Данное исследование проводилось с добровольного согласия самого
подсудимого, в присутствии педагога (поскольку
подсудимый был несовершеннолетним) и адвоката, а также с согласия всех участников процесса.
Заключению специалиста-полиграфолога судья
дала оценку в приговоре и пришла к выводам о виновности лица, опираясь среди прочего и на выводы психофизиологического исследования [1].
При рассмотрении Муромским городским судом Владимирской области уголовного дела по
обвинению В. в совершении преступления, предусмотренного п. «в» ч. 2 ст. 132 УК РФ, по постановлению суда дважды проводилось психофизиологическое исследование подсудимого и один раз
- потерпевшей. Специалисту-полиграфологу были
поставлены вопросы, разрешение которых относится к исключительной компетенции суда, а именно - вопросы о правдивости или достоверности показаний подсудимого и потерпевшей.
В стадии судебного разбирательства эксперт
отдела криминалистики СУ СК РФ по Владимирской области, проводивший психофизиологические исследования с применением полиграфа, на
допросе давал оценку показаниям подсудимого и
потерпевшей в категорической форме.
В протоколе судебного заседания зафиксированы вопросы председательствующего и других
участников судебного заседания и ответы на эти
вопросы специалиста.
Вот фрагмент протокола судебного заседания:
«Председательствующий: Являются ли правдивыми показания потерпевшей С. о том, что В.
совершил в отношении нее насильственные действия сексуального характера?
Специалист: При ответе на данный вопрос у потерпевшей С. была выявлена однозначная психофизиологическая реакция, которая свидетельствует о том,
что В. не совершал в отношении нее насильственных
действий сексуального характера. Я допускаю, что
имело место словесное предложение, но никаких насильственных действий сексуального характера после 16 часов в отношении С. В. не совершал.
Председательствующий: Являются ли правдивыми показания В. о том, что 25 января 2009 года
он не совершал в отношении С. насильственных
действий сексуального характера?
Специалист: Да, его показания являются правдивыми. Вопросы, которые суд поставил перед экспертом, были трансформированы мной в тесты. В.
задавались, в том числе и вопросы о совершенных
им ранее насильственных действиях. Другого мнения у меня нет, показания В. являются правдивыми. Если для сравнения провести дополнительное
исследование В. другим экспертом, но по тем же
вопросам, результат будет один и тот же. …
Представитель потерпевшей: Можно ли обмануть «детектор лжи»?
Специалист: Нет».
Суд первой инстанции обосновал свои выводы
о недоказанности вины В. заключениями специалистов-полиграфологов и их показаниями, данными в
судебном заседании. Суд положил в основу оправдательного приговора эти доказательства, прямо
указав в приговоре, что с их помощью оценивает
представленные сторонами доказательства [2].
Позицию суда первой инстанции поддержал суд
апелляционной инстанции [3], который, несмотря на
возражения государственного обвинителя, признал
допустимыми указанные доказательства и подтвердил правомерность решения, основанного на данных, полученных с использованием полиграфа.
Подобные случаи в судебной практике не единичны. В литературе публикуются данные о назначении
специфического вида экспертиз - психофизиологи-
27
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ческих - в Астраханской, Тамбовской и Саратовской
областях, в г. Москве, а также в республиках Мордовия, Бурятия, Северная Осетия-Алания. И заключения экспертов в этих случаях рассматривались судами в качестве доказательств [4, с. 25-32; 5].
Полагаем, что приведенные примеры являются
очень тревожными признаками эрозии краеугольного принципа судопроизводства - оценки доказательств судьей по своему внутреннему убеждению.
Как пишет В.М. Бозров, «и собака, и полиграф, конечно же, полезны, но не для уголовного процесса,
а для сыска и оперативных целей» [6, с. 200]. Плохо
не то, что психофизиологический метод с использованием полиграфа кому-то помогает в раскрытии
преступлений в ходе оперативно-разыскной или
даже следственной деятельности, плохо то, что он
стал применяться в суде для установления истины.
Дэ-факто использование полиграфа при допросе
или опросе с последующим проведением судебной
психофизиологической экспертизы полученных данных превратилось в самостоятельное средство доказывания. Кое-где правоприменительная практика
как бы ломает «заскорузлые» каноны теории доказательств и до некоторой степени входит в противоречие с принципиальными положениями УПК РФ, определяющими процедуру доказывания (ст.ст. 8, 9, 17
УПК РФ). Суть этой следственно-судебной практики
состоит в том, что специалист-полиграфолог дает
оценку доказательственной базы по делу в суде, а
личные доказательства, достоверность которых подтверждается экспертом-полиграфологом, превращаются в «совершенные». Соответственно, признательные показания подсудимого, достоверность которых
подтверждается полиграфологом, претендуют на то,
чтобы стать пресловутой «царицей доказательств».
В научном сообществе имеются полярно противоположные позиции относительно того, как будет
развиваться правовая основа использования в доказывании результатов психофизиологических исследований с помощью полиграфа. Есть целый ряд
исследований в пользу предложения о нормативном закреплении доказательственного значения
результатов психофизиологических исследований
с помощью полиграфа [7; 8; 9, с. 60-61]. Самым
одиозным из них стало диссертационное исследование Я.В. Комиссаровой [10], в котором обосновывается наличие научных критериев у «судебной
психофизиологической экспертизы» (СПФЭ).
Мы считаем, что по смыслу положений ст.ст. 74,
75 УПК РФ заключения психофизиологических исследований с использованием полиграфа, равно как
и заключение СПФЭ, являются недопустимыми доказательствами и не могут использоваться в доказывании фактических обстоятельств дела. Указанные исследования носят вероятностный характер, выводы
специалистов не являются научно обоснованными,
поставленные на разрешение специалистов вопросы о правдивости показаний подсудимого, а также о
том, имели ли место в действительности обстоятельства, изложенные в обвинении, относятся к исключительной компетенции суда. В целом составленные по
результатам психофизиологических исследований
документы не соответствуют требованиям, предъявляемым к заключениям эксперта (специалиста).
Вселяет надежду то, что Верховный Суд РФ занимает негативную позицию по вопросу о признании
доказательственного значения за результатами психофизиологических исследований с помощью полиграфа. Данная позиция высказана Верховным Судом РФ в кассационном определении от 4 июня 2008
года № 74-008-18 по делу Горина Е.В., Хитайлова
28
М.С, Елистратова И.С. [11], в кассационном определении от 4 октября 2012 года № 34-012-12 по делу
Белова С.Н. и Шимаева A.M. и в других решениях.
Так, в кассационном определении от 4 июня 2008
года № 74-008-18 Судебная коллегия по уголовным
делам Верховного суда России указала: «Суд обоснованно признал недопустимыми доказательствами заключения так называемой психофизиологической экспертизы, так как они, исходя из положений
ст. 74 УПК РФ, не являются доказательствами по
уголовному делу. Использование достижений специалиста-полиграфолога в процессе доказывания
по уголовному делу законом не предусмотрено. Выводы такой экспертизы не носят научно обоснованного характера. Как следует из заключений, перед
экспертом были поставлены следующие вопросы:
- причастен ли (аналогичные вопросы были поставлены в отношении каждого оправданного) к
убийству П.;
- владеет ли информацией, кто убивал П.;
- каким образом была убита П.;
- в каком положении был оставлен труп после
убийства.
Данные вопросы не требуют специальных познаний в определённой сфере. Составленные вопросы находятся в компетенции правоохранительных органов и суда. Они не могут быть предметом
экспертного исследования. В силу этого суд обоснованно отказал стороне обвинения в удовлетворении
ходатайства о проведении психофизиологической
экспертизы. Экспертизы носят вероятностный характер, они таковыми не являются, это лишь опрос
подозреваемых определённым специалистом».
Официальный проект закона «О применении
полиграфа» [12], внесенный депутатами-единороссами, не получил поддержки у Экспертно-консультативного совета при Комитете Совета Федерации
по конституционному законодательству по вышеуказанным причинам [13].
Однако, как видим, несмотря на все это, в судебно-следственной практике, прежде всего, в
следственной практике СК РФ, использование в
доказывании результатов психофизиологических
исследований с помощью полиграфа считается перспективным направлением. Нередко они становятся основой для обвинительного заключения. Так, в
2012 году полиграфологам СК РФ поручили больше
10,6 тысячи проверок. По сравнению с 2011 годом
выводы экспертизы становились основой обвинительного заключения почти в два раза чаще (увеличение с 445 случаев до 855). СК РФ стремится к
тому, чтобы оснастить все свои подразделения полиграфами и сделать процедуру допроса с использованием полиграфа обязательной [14].
Сколько продержится Верховный Суд РФ и законодатель перед «нахрапистым» СК РФ и его
всезнающими «экспертами-полиграфологами», которые рвутся к тому, чтобы признать на нормативном уровне обязательность проведения психофизиологических исследований с помощью полиграфа и
легализовать СПФЭ?
Следует согласиться с мнением о том, что легализация психофизиологических исследований с помощью полиграфа нужна следственному ведомству
для того, чтобы скрыть недостатки в своей работе,
улучшить показатели раскрываемости и оправдать
свое существование [15, с. 6-12]. Под прикрытием риторики об объективной истине складывается новая
технология уголовно-процессуального доказывания,
главными техниками которой являются: досудебное
соглашение о сотрудничестве, возвращение судом
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
уголовного дела прокурору и эксперт-полиграфолог
со своими псевдонаучными психофизиологическими
исследованиями. Технология производства «объективной истины» по рецепту СК РФ и «Шариковых от
криминалистики», судя по всему, такова: склоняем
любым путем (угрозами или обещаниями) обвиняемого к даче признательных показаний (под видом досудебного соглашения о сотрудничестве), «закрепляем» его показания полиграфом, «полируем» СПФЭ
(предметом которой становятся все материалы уголовного дела), а в суде страхуемся угрозой возвращения уголовного дела с последующим предъявлением более тяжкого обвинения.
Как пишут А. Александров и М. Лапатников,
«для достижения раскрытия любого преступления
и достижения неотвратимости наказания «преступника» СК РФ достаточно получить достаточное число «экспертов-полиграфологов» (не нужен
даже оперативный аппарат). Отказ от дачи показаний против себя и применения полиграфа будут
трактовать как косвенную улику против обвиняемого. С учетом современной тяги общества к чудесам не исключено появление в арсенале того СКР
(который идет во главе реакции) новых нетрадици-
онных инструментов достижения объективной истины. Там и до пыток не далеко» [15, с. 12].
Как пишет Б.Г. Розовский, «над современным
уголовным процессом зримо тяготеет груз Средневековья, когда подозреваемый был основным, а во
многих случаях - единственным источником доказательств» [16, с. 57]. «Не за горами время, когда…
криминалистическая и оперативно-розыскная техника будет иметь право определять, какая теория
доказательств ей нравится» [16, с. 60]. Действительно, мы скатываемся к Средневековью. Нетрадиционные методы раскрытия преступлений, к числу
которых мы относим и технологию использования
детектора лжи, находят поддержку в широких кругах криминалистов и даже среди ученых-процессуалистов. Если так дело пойдет, то вскоре надо ожидать появления нового вида экспертизы - судебной
психо-экстрасенсорной или «маговедческой». Запрос на нее уже есть в виду необходимости отделения «настоящих» экстрасенсов от мошенников. Это,
кстати, как раз та сфера, где может по-настоящему
развернуться эксперт СКР - полиграфолог. А далее
сбудется и кафкианская фантасмагория насчет процесса: человека судить будет машина.
Библиографический список:
1. Уголовное дело № 1-88/10 // Архив Дзержинского городского суда Нижегородской области, 2010.
2. Приговор Муромского городского суда от 9 августа 2013 года / Дело № 1-6/2013 // Архив Муромского
городского суда Владимирской области.
3. Апелляционное определение судебной коллегии по уголовным делам Владимирского областного
суда от 2 октября 2013 года / Дело № 22-3452/2013 // Архив Владимирского областного суда.
4. Ушаков А., Андрианова О. Использование результатов психофизиологических исследований с помощью полиграфа в раскрытии и расследовании уголовных дел: Монография. НН: НА МВД России, 2014.
5. Ищенко Е.П. Полиграф Полиграфович. М.: Проспект, 2013.
6. Бозров В.М. «Лай-детектор» и правовое заключение ученых в уголовном процессе: реальность и
перспективы // Библиотека криминалиста научный журнал. 2013. № 6 (11). С. 197-202.
7. Холодный Ю.И. Криминалистические диагностические исследования с применением полиграфа //
Криминалистика / Под ред. А.Ф. Волынского, В.П. Лаврова. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2008.
8. Центров Е.Е. О некоторых психологических и криминалистических аспектах психофизиологических исследований на полиграфе. Память и ее значение (статья первая) // Вестник криминалистики. 2012. № 2 (42).
9. Комиссарова Я.В. Комментарий к проекту Федерального закона «О применении полиграфа» // Юридический мир. 2011. № 5.
10. Комиссарова Я.В. Концептуальные основы профессиональной деятельности эксперта в уголовном
судопроизводстве // Автореф. дисс. … д-ра юрид наук. М., 2013.
11. Кассационное определение Верховного Суда РФ от 4 июня 2008 года № 74-008-18 (Горин Егор Васильевич - УК РФ: ст. 105 ч. 2 п.п. «ж, з», Хитайлов Матвей Сергеевич - УК РФ: ст. 33 ч. 5, ст. 105 ч. 2 п.п.
«ж, з», Елистратов Иван Сергеевич - УК РФ: ст. 105 ч. 2 п.п. «ж, з») // URL: http://www.supcourt.ru/indexA.
php?i1p1=1&i1text=&number=74-%CE08-18.
12. Проект Федерального закона № 478780-5 «О применении полиграфа» (ред., внесенная в ГД ФС
РФ) // СПС «КонсультантПлюс».
13. Заключение Экспертно-консультативного совета при Комитете Совета Федерации по конституционному законодательству «О конституционно-правовых аспектах применения полиграфа в качестве доказательства в уголовном процессе» 8.11.2011 г. // Сайт председателя ЭКС проф. Е.Г. Тарло // URL: www.
egtarlo.ru/stati/problemi-poligrafa-v-ugo-lovnom-protsesse/.
14. Следственный комитет делает ставку на детектор лжи // Известия. 2013. 3 июля.
15. Александров А.С., Лапатников М.В. Суд на осуд, а не на россуд // Уголовное судопроизводство. 2013. № 4.
16. Розовский Б.Г. Уголовный процесс: затянувшееся противостояние Средневековью // Библиотека
Криминалиста. Научный журнал. 2013. № 6 (11). С. 66-78.
BELOV S., MASHOVEZ A.
USING OF PSYCHOPHYSIOLOGICAL STUDIES POLYGRAPH
AS EVIDENCE IN CRIMINAL CASES COURT: DANGEROUS TREND
Polygraph, forensic proving, criminal procedure, freedom of evaluating evidence.
The article deals with the problem of polygraph evidence for the formation of the court. The authors critically
evaluated the jurisprudence in which there are such cases.
Рецензенты:
Гришин С.П., кандидат юридических наук, доцент, ректор Нижегородской правовой академии;
Зинченко И.А., кандидат юридических наук, доцент Калининградского филиала Международного университета (в Москве).
29
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
РУДОВ Д.Н.,
кандидат юридических наук, заместитель начальника кафедры
уголовного процесса Белгородского юридического института МВД России
[email protected]
УДК 343.12
К ВОПРОСУ О СОВЕРШЕНСТВОВАНИИ
ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ЗАЩИТЕ
УЧАСТНИКОВ УГОЛОВНОГО СУДОПРОИЗВОДСТВА
Государственная защита, участники уголовного судопроизводства, свидетель, потерпевший,
пострадавший, следователь, меры государственной защиты, принципы государственной защиты.
В статье рассматриваются проблемные вопросы применения мер государственной защиты в отношении
свидетелей и потерпевших в рамках уголовного судопроизводства России. Автор рассматривает
положительные тенденции зарубежного законодательства на примере применения мер государственной
защиты в странах Европейского союза. Ряд предложений автора может быть использован при
совершенствовании отечественного законодательства в области обеспечения прав участников
уголовного судопроизводства.
С момента принятия Федерального закона Российской Федерации от 20 августа 2004 г. № 119-ФЗ
«О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного судопроизводства» прошло десять лет, но проблемы, связанные
с применением данного нормативного правового
акта, являются актуальным и в настоящее время.
Так, только на территории Белгородской области в 2013 году государственная защита осуществлялась в отношении 13 потерпевших, 7 свидетелей, 2 подозреваемых и 9 близких родственников
указанных лиц. При этом всего для обеспечения
государственной защиты участников уголовного
судопроизводства применено 57 мер безопасности: «личная охрана, охрана жилища и имущества» в части, касающейся личной охраны, - 24,
«личная охрана, охрана жилища и имущества» в
части, касающейся охраны жилища и имущества,
- 7; «выдача специальных средств индивидуальной
защиты, связи и оповещения об опасности» - 14,
изменение места работы (службы) или учебы - 1,
«обеспечение конфиденциальности сведений о защищаемом лице» - 2. В 9 случаях применена мера
безопасности «временное помещение в безопасное место» [1].
Однако правоприменительная практика выявила ряд проблемных аспектов деятельности подразделений государственной защиты. Стоит отметить,
что законодательство Российской Федерации несколько отличается от законодательства европейских стран в части обеспечения безопасности
свидетелей, потерпевших и других участников
уголовного судопроизводства. При этом анализ европейского законодательства позволяет выделить
несовершенство некоторых норм отечественного
законодательства.
Например, в странах Европейского союза существует возможность перемещения защищаемых
свидетелей и пострадавших из одного государства
ЕС в другое. Отечественное законодательство такой меры государственной защиты не предусматривает. Особо стоит отметить, что в рамках Евросоюза существует единая европейская форма по
перемещению свидетелей и пострадавших.
Данная форма является обязательной для всех
стран, входящих в союз, и, безусловно, удобна в
использовании.
Предпосылками создания единой формы явились решения Совета ЕС от 20 декабря 1996 г.
(№ 97/C 10/01) и 13 июня 1997 г. (CDPC (97) 17 и
30
18), обсуждения Европейского совета в г. Тампере
(Финляндия), встречи 15-16 октября 1999 г., а также стратегия ЕС по вступлению в новое тысячелетие [2]. Кроме того, данный документ основывается
на акте Европола № 340004, основных принципах
ЕС по сотрудничеству в сфере защиты свидетелей
и модельном соглашении по защите свидетелей,
которое разработано в рамках международного
сотрудничества между балтийскими странами, направленного на борьбу с организованной преступностью (Конференция в г. Висбю, Швеция), а также
на рекомендациях первого Европейского семинара
по защите свидетелей, проходившего в Риме в сентябре 1999 г. Результаты работы вышеназванных
форумов позволили сформировать, по нашему
мнению, идеальную форму (оболочку).
В европейской форме по перемещению свидетелей и пострадавших в обязательном порядке
указываются персональные данные защищаемого лица (Раздел № 1). К персональным данным
в этом случае относятся имя при рождении, предыдущее имя (имена), дата и место рождения,
национальность. Также указывается родной язык
защищаемого лица, знает ли он другие языки. В
обязательном порядке фиксируются место проживание лица до момента вступления в программу
защиты свидетелей и номер мобильного телефона. Особо стоит отметить наличие в документах
раздела, касающегося вероисповедания защищаемого лица. В стандартной форме указываются и
физические данные перемещаемого лица: в частности, рост, вес, цвет глаз, наличие заболеваний
(в том числе носит защищаемое лицо очки или
нет). Отдельной позицией выделены положения,
касающиеся вредных привычек, среди которых
отношение лица к курению и алкоголю. В стандартной форме отражены также профессия, опыт
работы, информация о регистрации лица в социальных сетях (Facebook, Myspace, Twitter и др.), об
использовании лицом фотографий со своим изображением.
Разделы 2, 3, 4 отведены данным о родственниках защищаемого (указываются их персональные данные). В раздел 5 указывается наличие
других родственников. В разделе 6 отражается
длительность программы по защите свидетелей
(пострадавших) с указанием даты ее начала и
предположительной даты окончания. Кроме того,
фиксируются этапы преступной карьеры, сведения
об обвинительном заключении, отмечаются лица
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
или группы, которые могут угрожать защищаемому лицу.
Раздел 7 посвящен степени угрозы защищаемому лицу. Таких степеней существует три:
1) A1 - ожидается высокий уровень угрозы, предполагается нападение на свидетеля в любой момент;
2) B2 - ожидается высокий уровень угрозы, возможно нападение на свидетеля;
3) C3 - угроза реальна, но, исходя из имеющихся сведений, в данный момент очевидной опасности не существует.
В восьмом разделе делаются различного рода
заметкам о защищаемом лице. В девятом - рассматриваются финансовые вопросы, в частности,
расходы, которые берет на себя принимающая сторона, процесс оплаты и обязанности сторон.
В десятом разделе указываются данные должностного лица, которому передана на исполнение
соответствующая форма, а также дата передачи
формы. Для того чтобы соответствовать высоким
стандартам безопасности, необходимо после заполнения данной формы передать дело в одном
экземпляре стороне, принимающей свидетеля (пострадавшего). Дело необходимо хранить в соответствии с национальным законодательством, регламентирующим работу с секретной информацией,
и правоприменительной практикой национальных
подразделений по защите свидетелей.
Распространение копий формы по перемещению без предварительной договоренности с органами защиты свидетелей (пострадавших) направляющей стороны запрещено.
Посылающая сторона соглашается, что о любых изменениях статуса свидетеля (пострадавшего), согласно данной форме по перемещению, она
будет докладывать принимающей стороне надлежащим образом и безотлагательно.
Порядок разделов одинаков во всех переведенных версиях, и ни при каких обстоятельствах не должен изменяться для того, чтобы читающий получал
одинаковую информацию, независимо от языка,
на котором написан документ. Используемый язык
определяется совместно посылающей и принимающей стороной по каждому конкретному делу.
По нашему мнению, введение подобной формы
целесообразно в рамках организации Содружества
независимых государств, причем за основу может
быть взята, прежде всего, апробированная европейская форма. Данная форма зарекомендовала
себя достаточно неплохо в рамках ЕС. При этом
придется разработать соответствующую конвенцию о защите свидетелей, потерпевших и других
участников уголовного судопроизводства в рамках
СНГ, а также внести ряд изменений в действующее
российское законодательство. Считаем, что будет
необходимо внести в п. 10 ч. 1 ст. 6 ФЗ «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных
участников уголовного судопроизводства» некоторые дополнения. Например, ввести новую меру
обеспечения безопасности - временное помещение в безопасное место за пределами Российской
Федерации. Кроме того, необходимо внести изменения и в ст. 4 указанного выше Федерального закона, дополнив его п. 4, которым добавить новый
принцип - принцип взаимности. Этот принцип позволит применять конвенцию о защите свидетелей
всем государствам, вступившим в программу защиты участников уголовного судопроизводства в
рамках СНГ.
Перечисленные выше изменения, которые, по
нашему мнению, необходимо внести в законодательство не только Российской Федерации, но и
стран, входящих в СНГ, положительно отразятся
на эффективности уловного судопроизводства в
указанных государствах.
Библиографический список:
1. Обзор деятельности ОРЧ по линии государственной защиты УМВД России по Белгородской области
за 2013 год // URL: http:31.mvd.ru/news/item/2029541.
2. Предупреждение и контроль организованной преступности: Стратегия Европейского союза по вступлению в новое тысячелетие. Документ № 6611/00, CRIMORG 36 рекомендация № 25.
RUDOV D.
TO THE QUESTION OF THE IMPROVEMENT OF THE LAW ON STATE PROTECTION OF PARTICIPANTS IN
CRIMINAL PROCEEDINGS
State protection of participants in criminal proceedings, a witness, victim, victim, investigator, measures
of state protection, the principles of state protection.
The article considers issues of application of measures of state protection for witnesses and victims in criminal
proceedings in Russia. The author considers the positive trends of foreign legislation on the example of the
application of measures of state protection in the European Union. A number of suggestions of the author can
be used for the improvement of national legislation in the field of ensuring the rights of participants in criminal
proceedings.
Рецензенты:
Диденко В.И., кандидат юридических наук, доцент, профессор кафедры уголовного процесса Белгородского юридического института МВД России;
Скоморохов О.Н., кандидат юридических наук, преподаватель кафедры криминалистики Белгородского юридического института МВД России.
31
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ЗАПОРОЖЕЦ Е.В.,
старший преподаватель кафедры информационной безопасности
Краснодарского университета МВД России
[email protected]
СТУКАЛОВ В.В.,
кандидат юридических наук, доцент кафедры оперативно-разыскной деятельности
в органах внутренних дел Краснодарского университета МВД России
[email protected]
УДК 343
ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОПЕРАТИВНЫХ АППАРАТОВ ОРГАНОВ
ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ПО ОПЕРАТИВНО-РАЗЫСКНОМУ ОБЕСПЕЧЕНИЮ БЕЗОПАСНОСТИ ЛИЦ,
ПОДЛЕЖАЩИХ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ЗАЩИТЕ В СФЕРЕ УГОЛОВНОГО СУДОПРОИЗВОДСТВА,
И ПУТИ ЕГО СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ
Безопасность, государственная защита, участники уголовного судопроизводства, защищаемое лицо.
В данной статье анализируется правовое регулирование деятельности специализированных
оперативных подразделений органов внутренних дел по оперативно-разыскному обеспечению
безопасности лиц, подлежащих государственной защите в сфере уголовного судопроизводства, и
предлагаются пути его совершенствования.
Результатом длительной работы по разработке
законопроекта «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного
судопроизводства», проводимой при непосредственном участии специалистов и экспертов МВД
России, стало принятие и вступление в силу с 1 января 2005 года Федерального закона от 20.08.2004 г.
№ 119-ФЗ «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного судопроизводства», действующего на сегодняшний
день в редакциях от 3.02.2014 г. и от 4.06.2014 г.
В рамках данного исследования не будем детально раскрывать его содержание, а определим
возможный вариант его совершенствования.
Так, в Кабардино-Балкарской республике свидетель, проходящий по программе государственной защиты, указал на то, что он в соответствии
с Федеральным законом «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного судопроизводства» имеет право
на переселение и изменение личности. Свидетель
требовал, чтобы его переселили не в равноценный
по экономическому статусу регион, а именно в Москву, с предоставлением ему квартиры, а с учетом
размера его семьи это должна была быть как минимум 3-комнатная квартира. В итоге МВД КБР и
МВД России не смогли решить вопрос о том, из
какого бюджета должны быть выделены деньги на
приобретение жилья, и вопрос о переселении свидетеля не рассматривался. Кроме того, поэтому же
делу для свидетеля была начата процедура замены
документов, от которой в последующем свидетель
отказался, сославшись на ее неэффективность в
пределах такого маленького субъекта Российской
Федерации, как КБР [1].
В этой связи стоит обратить внимание на зарубежный опыт США, ФРГ, Австрии, Великобритании, Канады, Польши, свидетельствующий о том,
что применение мер безопасности должно не только не ущемлять, но и не улучшать (существенно)
жилищные и иные права защищаемых лиц.
На основе вышеизложенного считаем возможным ч. 3 ст. 4 «Принципы осуществления государственной защиты» Федерального закона
№ 119-ФЗ («Применение мер безопасности не
должно ущемлять жилищные, трудовые, пенсион-
32
ные и иные права защищаемых лиц») дополнить
следующим текстом «…равно как и быть соизмеримо с вредом, предотвращенным или нанесенным
в результате совершения преступления, в процессе расследования по которому они применены».
На наш взгляд, указанная законодательно закрепленная формулировка одного из принципов
осуществления государственной защиты, вопервых, позволит исключить возможность получения показаний от свидетеля, потерпевшего и иных
лиц, содействующих уголовному судопроизводству,
благодаря не предусмотренным законом выгодам,
прибылям и т.д., и во-вторых, вполне согласуется с
существующей в современной России и за рубежом
практикой, а также соотносится с действующим законодательством и дает возможность заложить в
принципы осуществления государственной защиты
основы для финансового стимулирования лиц, содействующих уголовному судопроизводству.
Так, законом США «О защите жертв и свидетелей» предусматривается получение материального вознаграждения в размере четверти стоимости
имущества лица или в размере до двухсот пятидесяти тысяч долларов тем, кто сообщил о преступной деятельности и в последующем принимает
участие в рамках уголовного судопроизводства.
Выдача денежного вознаграждения лицам, сообщившим (в том числе конфиденциально) о преступлении и лицах его совершивших, практикуется
и в России. Так, в целях решения данной задачи
МВД России в 2011 г. направило в Минфин России письмо с просьбой выделять по 280 млн рублей
ежегодно для финансирования конфиденциального сотрудничества граждан. За каждое сообщение,
которое поможет раскрыть преступление, полиция
планирует выплачивать до 300 тысям рублей [2].
ФСБ России еще в марте 2005 г. сообщила, что
граждане, предоставившие информацию о местонахождении лидера бандформирований А. Масхадова, получили обещанное вознаграждение (10 млн
долларов США) в полном объеме. Ранее 100 тысяч
долларов США были выплачены за помощь в ликвидации арабского наемника Абу аль-Валида [3].
Подобная практика основана на положениях
ч. 5 ст. 18 Федерального закона «Об оперативнорозыскной деятельности», согласно которой лица,
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
сотрудничающие с органами, осуществляющими
оперативно-разыскную деятельность, либо оказавшие им помощь в раскрытии преступления или
установлении лиц, его совершившего, могут получать вознаграждения и другие выплаты. При этом
полученные ими выплаты налогами не облагаются
и в декларациях о доходах не отражаются.
Об аналогичных поощрениях сказано также в ст. 25
Федерального закона от 6.03.2006 г. № 35-ФЗ
«О противодействии терроризму» и Постановлении
Правительства РФ от 11.11.2006 г. № 662 «Об источниках финансирования выплат денежного вознаграждения за содействие борьбе с терроризмом».
Закрепление в правовых источниках вопросов о
мерах социальной защиты и материального стимулирования граждан, способствовавших раскрытию
преступлений, нашло отражение также и на уровне
органов государственной власти субъектов РФ.
Так, еще в августе 1996 г. распоряжением мэра
Москвы было утверждено Положение о мерах социальной защиты и материального стимулирования
граждан, способствовавших раскрытию преступлений, совершенных организованными преступными
группами, согласно которому социальной защите
и материальному вознаграждению, помимо иных
лиц, подлежат и потерпевшие от преступных посягательств, их родственники и близкие [4].
Аналогичные положения нормативно закреплены в ряде других субъектов Российской Федерации
в рамках целевых программ, посвящённых вопросам осуществления комплексных мер по профилактике правонарушений [5].
Безусловно, рассматривая вопросы именно
правового регулирования на уровне федерального
законодательства по обеспечению безопасности
лиц, подлежащих государственной защите в сфере
уголовного судопроизводства, нельзя не отметить
тот факт, что к числу правовых основ в этой сфере ст. 5 Федерального закона № 119-ФЗ отнесены
Уголовный кодекс Российской Федерации, Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федера-
ции, Уголовно-исполнительный кодекс Российской
Федерации, Федеральный закон от 15 июля 1995 г.
№ 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» и другие федеральные законы. Им также
присущи элементы, которые, являясь новеллами
на отечественном правовом поле, создают единое
правовое пространство, позволяющее обеспечить
безопасность лиц, оказывающих содействие осуществлению правосудия. Однако при относительной новизне данного правового института они также не лишены изъянов, требующих корректировки.
Таким образом, из анализа законодательства
можно сделать вывод о том, что, несмотря на принятие определенных мер, направленных на обеспечение безопасности участников уголовного судопроизводства, кардинальных изменений в этой
сфере не произошло. Принятый ФЗ «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных
участников уголовного судопроизводства» является больше декларативным документом, нежели
реально действующим.
Как следствие, без создания реального правового механизма обеспечения безопасности потерпевших, свидетелей и других лиц нормальное
функционирование системы уголовной юстиции в
государстве невозможно. При этом постоянное совершенствование правового регулирования различных аспектов государственной защиты не только
потерпевших, свидетелей и других участников уголовного судопроизводства, но и иных лиц, оказывающих содействие (в том числе, конфиденциальное)
правоохранительным органам, является одним из
важнейших компонентов отправления правосудия.
Вместе с тем, совершенствуя существующее
законодательство России, внося в него изменения,
следует учесть наказ, данный Екатериной II Комиссии о сочинении проекта Нового уложения 28 января 1768 г.: «Законы преходящие меру в благом
бывают причиною, что рождается оттуда зло безмерное» [6].
Библиографический список:
1. Ширитов А.Б. Возможности интеграции зарубежного опыта в законодательство РФ в сфере защиты
свидетелей // СПС «КонсультантПлюс».
2. Гридасов А. МВД запросило на «стукачей» 280 млн рублей // Известия. 2011. 27 июня.
3. Борисов Т. Тайный агент сообщает // Российская газета. 2010. 16 ноября.
4. Агафонцев В.В. Организационно-правовые проблемы создания государственной программы защиты
участников уголовного процесса // Черные дыры в Российском законодательстве. № 1. М., 2002 г. С. 341.
5. Сухаренко А. Сотрудничество с полицией нынче в цене // СПС «КонсультантПлюс».
6. Грибовский В.М. Наказ, данный Комиссии о сочинении проекта Нового уложения Екатериной II 28
января 1768 г. // Сборник русских законодательных памятников XVIII столетия. Пособие при изучении истории русского права Императорского периода. СПб, 1900. С. 85.
ZAPOROZHETS E., STUKALOV V.
LEGAL REGULATION OF ACTIVITIES OF OPERATIONAL OFFICES OF LAW-ENFORCEMENT
BODIES FOR OPERATIONAL SEARCH SAFETY OF THE PERSONS WHICH ARE SUBJECT TO THE
STATE PROTECTION IN THE SPHERE OF CRIMINAL LEGAL PROCEEDINGS, AND A WAY OF ITS
IMPROVEMENT
Safety, the state protection, participants of criminal legal proceedings, the protected face.
In this article legal regulation of activities of specialized operational divisions of law-enforcement bodies for
operational search safety of the persons which are subject to the state protection in the sphere of criminal legal
proceedings is analyzed and ways of its improvement are offered.
Рецензенты:
Кубякин Е.О., доктор социологических наук, начальник кафедры философии и социологии Краснодарского университета МВД России;
Усенко С.В., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры оперативно-разыскной деятельности в органах внутренних дел Краснодарского университета МВД России.
33
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
АФОНИН В.В.,
кандидат юридических наук, преподаватель кафедры организации деятельности
ГИБДД Орловского юридического института МВД России имени В.В. Лукьянова
[email protected]
УДК 351.81
ПРОБЛЕМЫ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ КОНТРОЛЬНО-НАДЗОРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ
ИНСПЕКЦИИ БЕЗОПАСНОСТИ ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ
Контрольно-надзорная деятельность, Государственная инспекция безопасности дорожного
движения, обеспечение безопасности дорожного движения.
В статье рассматриваются наиболее актуальные на сегодняшний день проблемы осуществления
контрольно-надзорной деятельности Государственной инспекции безопасности дорожного движения.
Автор с учетом анализа современных наиболее актуальных проблем в рассматриваемой сфере
предлагает возможные пути их решения.
Главной задачей организации надзора и контроля, осуществляемого Государственной инспекцией безопасности дорожного движения Министерства внутренних дел Российской Федерации,
принято считать выявление степени соответствия
фактов объективной деятельности государственной системы обеспечения безопасности дорожного
движения требованиям нормативных актов, предъявляемым, в частности, к объектам (предметам) дорогам, дорожным сооружениям, транспортным
средствам; к действиям участников дорожного
движения - водителям, пассажирам, пешеходам;
к действиям субъектов, ответственных за обеспечение безопасной эксплуатации транспортных
средств, дорог и дорожной инфраструктуры.
Указом Президента Российской Федерации
от 15.06.1998 года № 711 «О дополнительных
мерах по обеспечению безопасности дорожного
движения» федеральный государственный надзор и специальные разрешительные функции в
области дорожного движения возложены на Госавтоинспекцию МВД России. Госавтоинспекция в
своей деятельности по контролю и надзору за безопасностью дорожного движения руководствуется
значительным количеством нормативных правовых актов, такими как Конституция Российской
Федерации, Федеральный закон «О безопасности
дорожного движения», Федеральный закон «О полиции», Указ Президента РФ «О дополнительных
мерах по обеспечению безопасности дорожного
движения» [1] и т.д.
Современная регламентация функционирования ГИБДД МВД России как одного из структурных
подразделений полиции представляет собой основу защиты жизни, здоровья, прав и свобод граждан
Российской Федерации, иностранных граждан, лиц
без гражданства, противодействия преступности,
охраны общественного порядка, собственности и
обеспечения общественной безопасности [2, ст. 1].
Однако теоретический анализ современного состояния нормативных правовых актов, регулирующих деятельность ГИБДД МВД России по контролю
и надзору за безопасностью дорожного движения,
позволяет говорить о необходимости совершенствования действующего законодательства.
В частности, Федеральный закон «О безопасности дорожного движения» содержит всего одну
статью (ст. 30), посвященную государственному
контролю и надзору в области обеспечения безопасности дорожного движения. Этот источник, по
сути, является элементом самостоятельной главы V
«Государственный надзор и контроль в области
34
обеспечения безопасности дорожного движения»,
что в итоге противоречит правилам законодательной техники [3, с. 14]. Для выделения самостоятельной главы в законе необходимо, чтобы в ней
были представлены хотя бы две статьи, но ни в
коем случае не одна [4, с. 23].
Согласно ч. 1 ст. 30 Федерального закона «О
безопасности дорожного движения» государственный надзор и контроль в области обеспечения
безопасности дорожного движения организуется
и осуществляется в соответствии с законодательством Российской Федерации и законодательством субъектов Российской Федерации [5].
На современном этапе развития нашего государства и законодательства не существует такого
законодательного акта, который бы содержал все
необходимые основные правила и шаблоны процедур контроля и надзора за безопасностью дорожного движения. Это дает основания считать, что
разработка и принятие комплексного правового
документа позволит наладить процесс реализации
властных полномочий органами исполнительной
власти, осуществляющими контрольно-надзорные
функции, и станет законным основанием применения властных полномочий в отношении сопутствующих субъектов, в свою очередь не подчиняющихся органам государственной власти. Опираясь на
ч. 3 ст. 55 Конституции Российской Федерации, где
говорится о том, что «…права и свободы человека
и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного
строя, нравственности, здоровья, прав и законных
интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства» [6], можно сделать
вывод о том, что субъекты, которым предоставлены властные полномочия по реализации контрольно-надзорных функций, имеют право вторгаться в
сферу прав и свобод других субъектов.
Законодательная регламентация отношений
субъектов в сфере контроля и надзора с участием
ГИБДД необходима еще и потому, что в рамках осуществления надзора не только устанавливаются
факты нарушения законодательства. Целью создания данного института является нормативное закрепление правовых средств реагирования на выявленные отклонения от нормативных правовых актов
для эффективного устранения этих отклонений.
Для того чтобы осознать степень серьезности
средств реагирования на выявленные правонарушения в процессе осуществления надзора и контроля, достаточно привести ряд примеров. Так,
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
отказ от регистрации транспортного средства ввиду выявленных нарушений лишает собственника
права пользования транспортным средством, отказ от согласования не позволяет ввести в эксплуатацию дорогу, предписание обязывает адресата
устранить выявленные нарушения и предоставить
информацию о результатах субъекту контроля и
надзора. Приведенные примеры свидетельствуют
о высокой степени «репрессивного» потенциала
мер, используемых в контрольно-надзорной деятельности, и, соответственно, о необходимости
тщательного подхода к определению их правового
статуса [7, с. 41-42].
Реализация отношений между органами исполнительной власти и иными субъектами, в первую
очередь гражданами, представляет собой своеобразную гарантию реализации прав и обязанностей участников правоотношений, в том числе и
тех отношений, целью которых является проверка
соблюдения требований законов и иных нормативных правовых актов. Результатом проверки таких
отношений может стать возбуждение правовосстановительного процесса.
Институты контроля и надзора в деятельности
ГИБДД являются составной частью института контроля и надзора. Они призваны регулировать ряд
видов отношений между субъектами, осуществляющими данного рода деятельность. Представляется вполне логичным обеспечение такого же
развития институтов надзора и контроля за безопасностью дорожного движения [8, с. 16].
Следует отметить, что законодательным контрольным и надзорным потенциалом обладает ряд
иных институтов административного права, в том
числе регулирующих отношения в сфере обеспечения безопасности дорожного движения, в частности, институты регистрации, лицензирования, допуска, разрешений, размещения государственных
знаков. Перечисленные институты в большинстве
своем закреплены нормами законодательства.
Это также является дополнительным аргументом
в пользу необходимости законодательного регулирования контрольно-надзорных отношений по обеспечению безопасности дорожного движения, обязательным участником которых является ГИБДД и
ее должностные лица [9, с. 37].
В связи с этим представляется необходимым и
целесообразным продолжение совершенствования
нормативно-правовой базы, регламентирующей
процедуру контроля и надзора за деятельность по
обеспечению безопасности дорожного движения.
Такое совершенствование возможно посредством
принятия самостоятельного комплексного законодательного акта или введения соответствующего
раздела в существующий закон.
Представляется вполне допустимым развитие
законодательства в сфере контрольно-надзорной
деятельности путем создания отдельного раздела
в законе с целью дать широкий комментарий отношениям в сфере контроля и надзора в области
безопасности дорожного движения.
Для поиска решения проблемы необходимо
взять для рассмотрения Федеральный закон «О
безопасности дорожного движения» с последующими изменениями и дополнениями [3, с. 16-17].
Глава V указанного нормативного документа называется «Государственный контроль и надзор
в области обеспечения безопасности дорожного
движения». В ней указано, что государственный
надзор и контроль осуществляется на основе федеральных законов и законов субъектов Российской
Федерации, а также установлены цели государственного надзора и контроля. Этим и ограничено законодательное регламентирование государственного надзора и контроля, осуществляемого в
сфере безопасности дорожного движения ГИБДД
МВД России [10, с. 21-22].
Для того чтобы достичь поставленной цели
совершенствования норм права в сфере реализации полномочий по контролю и надзору за организацией безопасности дорожного движения,
представляется целесообразным внести в главу V
«Государственный контроль и надзор в области
обеспечения безопасности дорожного движения»
Федерального закона от 10 декабря 1995 года
№ 196-ФЗ «О безопасности дорожного движения»
следующие дополнения:
- статью 30 дополнить частью 3, в которой определить формы и методы государственного надзора
и контроля в области обеспечения безопасности
дорожного движения;
- ввести новую статью 301, в которой сформулировать понятие надзора за дорожным движением
и понятие контроля за дорожным движением как
самостоятельных видов правоприменительной деятельности в области обеспечения безопасности
дорожного движения. Определить понятие и виды
мероприятий надзора за дорожным движением
(комплексные, специальные, контрольные проверки, повседневный дорожный надзор), наиболее
общие требования к порядку назначения и проведения этих мероприятий;
- ввести новые статьи 302 и 303, в которых, соответственно, систематизировать нормы, определяющие понятие и элементы технического надзора
и контроля за поведением участников дорожного
движения.
Подводя итог вышеизложенному, можно сделать вывод о том, что на сегодняшнем этапе развития нашего государства существуют серьёзные
проблемы правовой регламентации сферы контроля и надзора в области безопасности дорожного
движения. В этой связи требуется поиск новых научных подходов к пониманию этих проблем, что,
безусловно, будет способствовать укреплению и
развитию деятельности субъектов обеспечения
безопасности дорожного движения, а именно Государственной инспекции безопасности дорожного
движения МВД России.
Таким образом, представляется несомненным,
что для решения обозначенной проблемы существуют два пути: разработка отдельного закона
или самостоятельного раздела в рамках уже существующего закона. Полагаем, что разрабатывать
и принимать самостоятельный закон о надзоре
и контроле в сфере обеспечения безопасности
дорожного движения нет смысла, так как совмещение проблемы обеспечения безопасности дорожного движения с проблемой реализации механизма ее обеспечения более целесообразно, чем
целенаправленное разграничение регламентации
взаимосвязанных проблем безопасности дорожного движения и её обеспечения.
Для того чтобы решить проблему регламентации деятельности по контролю и надзору в сфере
обеспечения безопасности дорожного движения,
представляется обоснованным закрепить процедуры по осуществлению данных контрольно-надзорных функций сотрудниками ГИБДД в отдельной
главе Федерального закона от 10 декабря 1995
года № 196-ФЗ «О безопасности дорожного движения».
35
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Библиографический список:
1. Указ Президента Российской Федерации от 15 июня 1998 г. № 711 «О дополнительных мерах по
обеспечению безопасности дорожного движения» (вместе с Положением о Государственной инспекции
безопасности дорожного движения Министерства внутренних дел Российской Федерации) (ред. от 1 июня
2013 г.) // Собрание законодательства РФ. 1998. № 25. Ст. 2897.
2. Федеральный закон от 7.02.2011 г. № 3-ФЗ «О полиции» (ред. от 21.07.2014 г.) // Собрание законодательства РФ. 14.02.2011 г. № 7. Ст. 900.
3. Сергеев С.А. Административно-правовой статус ГИБДД как субъекта контрольно-надзорных правоотношений: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2007.
4. Чухвичев Д.В. Законодательная техника: Учебное пособие. М.: Юнити, 2009.
5. Федеральный закон от 10 декабря 1995 года № 196-ФЗ «О безопасности дорожного движения» // РГ.
26 декабря 1995 г., СЗ РФ от 11 декабря 1995 г. № 50. Ст. 4873.
6. Конституция Российской Федерации: доктринальный комментарий (постатейный) / Под ред. Ю.А.
Дмитриева. М.: Деловой двор, 2009.
7. Килясханов И.Ш., Сергеев С.А. Административно-правовой статус ГИБДД как субъекта контрольнонадзорных правоотношений: Монография. М.: Норма, 2012.
8. Чернышев С.П. Административно-правовое регулирование ресурсного обеспечения Госавтоинспекции МВД, ГУВД, УВД по субъекту Российской Федерации: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2011.
9. Попов Д.А., Беляев К.Ю. Цели и задачи государственного регулирования в области дорожного движения и обеспечения его безопасности на современном этапе // Транспортное право. 2010. № 3.
10. Кашкина Е.В. Федеральный закон «О безопасности дорожного движения» и проблемы его реализации // Административное и муниципальное право. 2012. № 7.
AFONIN V.
THE PROBLEMS OF REALIZATION OF CONTROL AND SUPERVISING
ACTIVITY OF STATE INSPECTION FOR ROAD TRAFFIC SAFETY
Control and supervising activity, State Inspection for Road Traffic Safety, traffic safety.
In article problems of implementation of control supervising activity of State Inspection for Road Traffic Safety
most actual today are considered. The author taking into account the analysis of modern most actual problems in
the considered sphere offers possible ways of their decision.
Рецензенты:
Кочеткова Н.Д., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры АПиАД ОВД Орловского юридического института МВД России имени В.В. Лукьянова;
Шиенкова А.С., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры АДиОД ГИБДД Орловского юридического института МВД России имени В.В. Лукьянова.
36
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
СУРИН В.В.,
кандидат юридических наук, начальник кафедры уголовного процесса и криминалистики Пермского
института ФСИН России
[email protected]
ЮЖАКОВ В.И.,
преподаватель кафедры уголовного процесса и криминалистики Пермского института ФСИН России
УДК 340.132
ДЕЙСТВИЕ УГОЛОВНО-ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО ПРАВА: ИНФОРМАЦИОННЫЙ АСПЕКТ
Право, действие права, правоотношение, информация, исполнение наказаний.
Статья посвящена рассмотрению особенностей воздействия права. Основное внимание
уделяется информационной составляющей данного процесса. На примере
уголовно-исполнительного права изучается структура информационного действия
права. Анализируются различные подходы к данному вопросу.
Совершенствование любой деятельности является непременным условием развития. Не является исключением и сфера исполнения уголовных
наказаний. Современное общество использует для
модернизации самые различные ресурсы, одним
из ключевых является информация. Исследования
коммуникационных аспектов проводятся практически во всех научных направлениях, присущи они и
праву. С точки зрения деятельности Федеральной
службы исполнения наказаний, нас, безусловно,
интересует эта проблема в аспекте уголовно-исполнительного права. Для выяснения информационных характеристик обозначенной правовой отрасли необходимо хотя бы кратко посмотреть на то
воздействие, которое право оказывает вообще и, в
частности, на его информационную функцию.
Действие права чрезвычайно многообразно,
этот объективный факт порождает в правовой науке огромное количество позиций и точек зрения
по вопросу о характере и природе действия права. Приведём несколько примеров: Ф.Н. Фаткуллин считает, что действие права представляет
собой любое проявление его во вне, выполнение
им своих предназначений и функций, реальное обнаружение своих ценностных свойств, достижение
намеченных результатов или, по крайней мере,
содействие их достижению [1, с. 111]. Схожую позицию занимает С.А. Комаров, который отмечает,
что понятие «воздействие» по объему более широкое, чем «регулирование», ибо воздействие включает как регулирование с помощью определенной
правовой нормы, так и другие правовые средства
и формы влияния на поведение людей [2, с. 435].
При изучении различных подходов к вопросу о
действии права нетрудно заметить, что многие авторы выделяют информационное начало. С этим,
безусловно, необходимо согласиться, поскольку
право само по себе имеет много информационных
характеристик.
Стоит заметить, что, с одной стороны, любая правовая норма является для конкретных субъектов источником определённой информации, с другой стороны, правовые предписания в качестве своих целей
могут быть направлены на изменение соответствующих коммуникационных взаимосвязей. Это необходимо помнить и учитывать в исследованиях, поскольку информация может являться не только тем, на что
воздействуют нормы права, но и быть неотъемлемой
внутренней частью того, что воздействует [3, с. 79].
Особенность ситуации заключается в том, что вышеуказанные явления могут существовать одновременно, что усложняет их изучение.
В научных исследованиях проблема информационного действия права достаточно часто отождествляется с вопросами правовой информации.
В отечественной и зарубежной литературе можно
встретить различные подходы к этой проблеме.
В широком смысле слова под правовой информацией следует понимать содержание данных,
использование которых предопределяет решение
той или иной правовой задачи или способствует
ее решению [4, с. 464]. В широком смысле понятие
правовой информации рассматривают Н.Г. Беляева и В.И. Иванов, О.А. Гаврилов, С.С. Москвин,
А.Ф. Шебанов, А.Р. Шляхов и др. [5, 6, 7, 8]. С такой
точки зрения, правовая информация - это совокупность сведений о праве и всех процессах и явлениях, с ним связанных.
В узком смысле правовая информация - это
информация, содержащаяся в нормах права,
либо информация о нормах права. Этой позиции
придерживаются А.Б. Венгеров, Ю.В. Кудрявцев,
И.Д. Тиновицкая и др. [9, 10, 11].
Таким образом, любая отрасль российского
права имеет свои информационные характеристики, связанные, прежде всего, с тем, что правовая
норма сама по себе является информацией определённого рода. Как любая информация, право
воздействует изначально на психику людей, а потом уже на их поведение [1, с.58]. Следовательно,
нормы уголовно-исполнительного права, определяя правила поведения, делают это путём передачи соответствующей информации субъектам
правоотношений. В этом смысле информационное
действие уголовно-исполнительного права присутствует в правовом регулировании практически
всегда. Оно обнаруживается при регулировании
любых вопросов в сфере исполнения и отбывания
наказаний. Это обусловлено тем, что информационное действие в принципе имманентно любой
правовой норме как явлению. Информационное
действие оказывает как вся система права в целом, так и ее отдельные подразделения (отрасли,
институты, нормы) [3, с. 82].
Учитывая вышеизложенное, можно заключить, что в самом общем приближении (на первом
уровне) любая отрасль права является очень разнообразной информационной системой. Вместе с
тем не сложно заметить, что существуют специфические правовые нормы, создаваемые исключительно для регламентации информационных процессов. Как нам представляется, в данном случае
можно говорить о втором уровне информатизации
права. Что же для него характерно? Рассмотрим
37
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
данный вопрос на примере уголовно-исполнительного права.
Уголовно-исполнительное право, как и любая
правовая отрасль, регламентирует конкретный
круг правоотношений (в нашем случае они складываются в процессе исполнения и отбывания наказаний). Как в любой сфере деятельности человека, в рассматриваемой сфере возникают вопросы,
связанные не с абстрактным информационным
воздействием, а с использованием конкретного информационного ресурса. Например, статья 60 УИК
РФ предоставляет возможность сотрудникам уголовно-исполнительной инспекции для обеспечения
надзора, предупреждения преступлений и в целях
получения необходимой информации о поведении
осужденных использовать аудиовизуальные, электронные и иные технические средства надзора и
контроля [12]. Следовательно, речь уже идёт не
только о передаче правовой нормой информации
о сути правового предписания. В данном случае
к этому аспекту добавляется ещё один - сама информация, возникающая в конкретной сфере деятельности, становиться объектом правового регулирования. В нашем примере это информация,
которая может быть зафиксирована, прежде всего,
аудиовизуальными и электронными средствами
надзора. Иными словами правовая норма регулирует не просто какое-то действие, а собственно информационный процесс. Образно можно сказать
(несмотря на тавтологию), что информация, заключённая в правовой норме, касается непосредственно другой информации.
В описываемых случаях для лучшего понимания специфики правовых взаимосвязей авторы научных исследований достаточно часто используют
категории «непосредственного и дополнительного
объектов правоотношения» [13, с. 247]. Действительно, если в качестве примера взять ст. 91 УИК
РФ, то правовые нормы, содержащиеся в ней, регламентируют правоотношения, объектом которых
является возможность осуждённых принимать и
отправлять письма. Однако не стоит думать, что
осуждённого интересует сам лист бумаги, помещённый в конверт, ему интересна, прежде всего,
информация, зафиксированная на данном листе.
Следовательно, в рассматриваемом правоотношении объектом будет являться не столько сама
корреспонденция, сколько информация в ней заключающаяся. Если по формальному признаку
возможность получить или отправить письмо необходимо считать основным объектом, то с неформальной стороны - получение информации (или её
отправление), несомненно, является объектом правоотношения, пусть даже и дополнительным. Или
другой пример, ст. 94 УИК РФ определяет правила
прослушивания осуждёнными радиопередач. Безусловно, данные правила регламентируют возможность осуждённых пользоваться определёнными
техническими средствами. Вместе с тем понятно,
что данные средства, исходя из их конструктивных
особенностей, предназначены для воспроизводства аудиоинформации, которая, несомненно, является объектом уголовно-исполнительных правоотношений, регламентированных данной статьёй.
В вышеприведённых примерах обращает на
себя внимание очень важное обстоятельство. Его
особенность лучше проследить через призму понятия «правовой интерес» - цель, которую преследуют участники правоотношения. В отраслевых
правоотношениях (к которым относятся и уголовно-исполнительные) основная цель, как прави-
38
ло, лежит именно в плоскости родового признака
правоотношений конкретной отраслевой принадлежности. В первом из приведённых примеров
осуждённого не просто интересовали сами по себе
правила почтовых сообщений, посредством которых можно производить обмен информацией, его
данные правила интересовали как человека отбывающего наказание, человека, ограниченного в
свободе. А правила переписки в данных условиях
являются специфичными. Целью осуждённого является установление посредством переписки информационного контакта с лицами, находящимися
на свободе. При учёте данного обстоятельства,
становиться понятно, что мы рассматриваем не
абстрактный процесс, а совершенно конкретные
взаимосвязи в сфере отбывания наказаний, иными словами, перед нами уголовно-исполнительные
правоотношения.
Другим ярким примером является уже упомянутая нами ст. 60 УИК РФ, регламентирующая
осуществление надзора за осуждёнными, отбывающими наказание в виде ограничения свободы.
Нормы данной статьи предоставляют возможность
сотрудникам уголовно-исполнительных инспекций
собирать самую разнообразную информацию, характеризующую поведение осуждённых. Вместе с
тем совершенно очевидно, что данная информация интересует сотрудников УИС, прежде всего,
в рамках осуществления надзора за осуждёнными. Следовательно, как и в предыдущем примере,
на первый план выходят процессы исполнения и
отбывания наказания (соответствующие отрасли
уголовно-исполнительного права), а информационные взаимосвязи являются, как правило, своеобразным инструментом достижения определённых целей, то есть играют «обслуживающую»
роль.
К третьему уровню информатизации права нам
представляется правильным отнести те правовые
нормы, которые создаются для регламентации
информационных процессов, образно говоря, в
чистом виде. В научной среде правоотношения подобного рода принято называть информационными. Как метко подметил Г.В. Алексеев, «для признания правового отношения информационным
одна из сторон в правоотношении должна сознательно совершать юридические действия, прямо
направленные на коммуникативный эффект. Под
коммуникативным эффектом следует понимать
распространение информации или возложение
обязанности по неразглашению информации, сохранению её в тайне» [14]. В подобных случаях, как
правило, речь идёт о собственно информационных
процессах, безотносительно к конкретной сфере их
применения. Это, с одной стороны, делает правила
данного рода универсальными, с другой стороны,
позволяет сконцентрировать внимание именно на
информационных взаимосвязях. Согласно современной правовой традиции правила данного рода
составляют суть «информационного права».
Подводя итог вышесказанному, можно заключить, во-первых, что любое право оказывает
информационное воздействие, во-вторых, что существуют нормы права, регламентирующие информационные процессы, в-третьих, что часть
вышеуказанных норм объединяются в информационное право, другая же часть принадлежит иным
отраслям права.
Исходя из этого, можно утверждать, что, с одной стороны, уголовно-исполнительное право само
по себе играет роль мощной информационной
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
системы, с другой стороны, что ряд норм данной
отрасли напрямую или косвенно регламентируют
конкретные информационные взаимосвязи, возникающие в сферах исполнения и отбывания наказаний и, как следствие этого, указанные пра-
вила имеют ярко выраженные информационные
характеристики. Следовательно, вызывает интерес проблема информационных составляющих
уголовно-исполнительного права, которая требует
дальнейшего исследования.
Библиографический список:
1. Фаткуллин Ф.Н. Основы учения о праве и государстве: Учебное пособие. Казань: Издательство Казанского фин.-экономич. ин-та, 1997.
2. Общая теория государства и права / Под ред. проф. М.Н. Марченко. В 2-х т. Том 2. Теория права. М.:
Зерцало, 1998.
3. Огородников Д.В. Правовые отношения в информационной сфере: Дис. … канд. юрид. наук. Москва,
2002.
4. Большой юридический словарь / Под ред. А.Л. Сухарева, В.Е. Крутских.
5. Беляева Н.Г., Иванов В.И. Информационное обслуживание в области права // Советское государство
и право. 1969. № 12. С. 20.
6. Гаврилов О.А. Концепция Закона «Об информационных отношениях в правовой сфере» // Проблемы
информатизации. 1995. № 1. С. 56, 57.
7. Москвин С.С. Теоретические проблемы системы правовой информации в СССР: Автореф. дис. М.,
1977. С. 6, 7, 9.
8. Правовая информация / Отв. ред. А.Ф. Шебанов, А.Р. Шляхов, С.С. Мосювин. М., 1974. С. 8, 9.
9. Венгеров А.Б. Категория «информация» в понятийном аппарате юридической науки // Советское
государство и право. 1977. № 10.
10. Кудрявцев Ю.В. Нормы права как социальная информация. М., 1981. С. 15.
11. Тиновицкая И.Д. Правовая информация: законодательные проблемы // Проблемы информатизации. 1995. № 1. С. 39.
12. «Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации» от 8.01.1997 г. № 1-ФЗ // Собрание законодательства РФ. 13.01.1997 г. № 2. Ст. 198.
13. Филимонов В.Д., Филимонов О.В. Правоотношения. Уголовные правоотношения. Уголовно-исполнительные правоотношения. М.: «ЮрИнфоР-Пресс», 2007.
14. Алексеев Г.В. Классификация информационных правоотношений // Информационное право. 2008.
№ 3.
SURIN V., YUZSHAKOV V.
ACTION PENAL LAW: INFORMATION ASPECT
Law, the effect of law, relationship, information, the execution of punishment.
The article deals with the characteristics of the impact of law. The focus is on the informational
component of the process. On the example of penal law study the structure of the right information.
We discuss different approaches that exist on this issue.
Рецензенты:
Зубкова В.И., доктор юридических наук, профессор, ведущий научный сотрудник лаборатории социально-правовых исследований и сравнительного правоведения юридического факультета МГУ;
Пастухов П.С., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры уголовного процесса и криминалистики Пермского государственного национального исследовательского университета.
39
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
БАРИНОВ Д.А.,
кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры государственно-правовых дисциплин
Дальневосточного юридического института МВД России
[email protected]
ПОНУКАРИНА Е.С.,
адъюнкт Дальневосточного юридического института МВД России
[email protected]
УДК 340.113.1:343.34
БЕЗОПАСНОСТЬ В СФЕРЕ ОБОРОТА НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ И ПСИХОТРОПНЫХ
ВЕЩЕСТВ: ПРОБЛЕМЫ ФОРМИРОВАНИЯ ПОНЯТИЙНО-КАТЕГОРИАЛЬНОГО АППАРАТА
Безопасность в сфере оборота наркотиков, «наркотическая»,
«антинаркотическая», наркотизм, наркоугроза, юридическая техника.
В статье рассматриваются вопросы необходимости разработки основных дефиниций в области
безопасности в сфере оборота наркотических средств и психотропных веществ с позиции
юридической техники, логики и лексической терминологии.
Тенденции развития мирового сообщества, процесс глобализации имеют как положительные векторы, так и отрицательные. В современных реалиях
появляются все новые угрозы. Все большее распространение получают транснациональная преступность, террористические и экстремистские акции,
развивается наркобизнес.
Современный уровень незаконного оборота
наркотических средств, психотропных веществ и их
прекурсоров1, с одной стороны, свидетельствует о
характере и степени наркоугрозы, что выражается в нарушении конституционного права человека
на охрану здоровья, а с другой, выражается в нарушении порядка общественных отношений, обеспечивающих защиту значимых общечеловеческих
социальных ценностей, объединяемых понятием
«безопасность здоровья населения». В свою очередь, в рамках актуальной на сегодняшний день
теории обеспечения национальной безопасности
проблема наркотизации общества рассматривается
как одна из угроз, взаимосвязанных с иными сферами жизни личности, общества и государства. Таким образом, наркоугрозы представляют опасность
для различных видов национальной безопасности.
О возрастающих масштабах незаконного оборота наркотиков свидетельствует статистические
данные МВД России. Так, за 2012 г. было выявлено
219 тысяч преступлений, связанных с незаконным
оборотом наркотиков; за 2013 г. - 231,5 тысячи [1].
В первом полугодии 2014 г. выявлено 124 тысячи
подобных преступлений, что на 8% больше, чем
за аналогичный период прошлого года. При этом
на 11,5% по сравнению с аналогичным периодом
2013 г. возросло число выявленных преступлений,
совершенных с целью сбыта наркотиков [2].
Небезынтересно и общественное мнение. По
оценкам Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), для 42% россиян
угроза наркомании и алкоголизма - серьезная проблема. Большая часть опрошенных считает наркоманию социальной болезнью, от которой необходимо «лечить» само общество. Многие не скрывали,
что среди родных и знакомых есть наркоманы. И
лишь некоторые считают употребление наркотиков
частным делом каждого человека2 [3].
1
Все вышесказанное позволяет считать проблему противодействия распространению наркотиков
самостоятельным компонентом, входящим в сущность национальной безопасности современных
государств наряду с терроризмом, экономической,
военной, продовольственной безопасностью и
иными ее видами [4, с. 79-82].
Таким образом, очевидно, что одной из составляющих обеспечения национальной безопасности
России является реализация сущности безопасности в сфере оборота наркотических средств. При
этом, с одной стороны, данный вид безопасности
можно выделить как самостоятельный, входящий в
систему национальной безопасности, с другой стороны, есть основания выдвинуть предположение,
что он является подвидом социальной безопасности. Последнее положение детерминировано тем,
что, во-первых, наркотизм по своей правовой природе - общесоциальное явление, сущность которого состоит в приобщении к потреблению наркотиков отдельных групп населения, и что, во-вторых,
существует тесная взаимосвязь общественных
процессов, а также определенная степень влияния последствий наркотизма, незаконного оборота
наркотических средств как на каждого человека,
так на и общество в целом.
В нашей стране в специальной литературе
понятие «наркотизм» появилось в 70-е годы XX
столетия. По мнению С.В. Березина и К.С. Лисецкого, оно было сформулировано для обозначения
определенного негативного социального явления
и стало использоваться в противовес понятию
«наркомания», которое служило только для медицинского обозначения заболевания. Подобный
подход имел под собой основания. Отождествление понятий «наркотизм» и «наркомания» неоправданно, поскольку «наркотизм» понимается
не только как сугубо медицинская проблема. Так,
заболевание наркоманией выражается в физической и психической зависимости от наркотического или психотропного вещества, при которой
жизнедеятельность организма поддерживается
на определенном уровне только при условии постоянного приема названных веществ, доза которых постоянно возрастает, что приводит к ис-
Далее по тексту - наркотические средства, наркотики.
Инициативный всероссийский опрос ВЦИОМ проведён в июне 2014 г. Опрошено 1600 человек
в возрасте от 18 до 59 лет в 130 населенных пунктах в 42 республиках, краях и областях России.
Статистическая погрешность не превышает 3,4%.
2
40
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
тощению физических и психических функций. В
то же время «наркотизм» наряду с медицинским
(биологическим) аспектом включает в себя также
социальные и правовые. Наркотизм - негативное
социальное явление международного плана, характеризующееся приобщением части населения
к немедицинскому потреблению наркотических
средств или психотропных веществ, находящихся под специальным международно-правовым и
внутригосударственным контролем, а также участием (прямым или косвенным) в организации и
осуществлении их нелегального оборота как в национальных рамках, так и в межгосударственных
масштабах [5, с. 13].
Это явление может оказывать влияние на все
сферы жизни общества и государства: общественное производство, экономику страны, состояние
обороноспособности, физическое и духовное здоровье нации, состояние, структуру и динамику преступности и т.д. [5, с. 15].
Не вызывает сомнений, что обеспечение национальной безопасности нашей страны требует
учета интересов личности, общества, государства применительно ко всем видам безопасности. Чтобы установить их качественные и количественные параметры, необходимо: определить
приоритет каждого вида опасности в рамках
всего спектра возможных опасностей; получить
конкретные рекомендации по мерам защиты;
объединить эти меры в общую систему. Для решения данного комплекса задач нужно наполнить содержание дефиниции, устанавливающей
безопасность в сфере оборота наркотиков, так,
чтобы она системно объединила все возможные
опасности в данной сфере (так называемая системная безопасность в сфере оборота наркотических средств).
Анализ отечественного законодательства, правоприменительной деятельности, научной литературы в области безопасности свидетельствует, что
ни в правовой системе, ни на доктринальном уровне безопасность в сфере оборота наркотических
средств и психотропных веществ не выделяется как
самостоятельное направление национальной безопасности. При этом можно констатировать, что отдельные концептуальные положения и указание на
основные наркоугрозы содержатся в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации
[6], Стратегии государственной антинаркотической
политики Российской Федерации до 2020 г. [7],
Концепции долгосрочного социально-экономического развития страны на период до 2020 г. [8] и
других правовых актах. Однако все они являются
векторными доктринальными документами, и в
большинстве своем не содержат четких юридических конструкций.
Попытку восполнить данный пробел предпринял директор ФСКН России В.П. Иванов. В апреле 2012 г. на заседании координационного совета
руководителей компетентных органов по противодействию незаконному обороту наркотиков стран
Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) он предложил приступить к продвижению понятия «антинаркотическая безопасность» как самостоятельного вида безопасности с
особым акцентом на наркотики, производимые за
рубежом и контрабандно поставляемые в страны
- члены ОДКБ. Тогда же было предложено организовать проектно-аналитическую и научную работу
по разработке данного понятия [9]. Тем не менее
до настоящего времени в свободном доступе нет
информации, была ли организована эта работа и
каковы ее результаты.
В свою очередь, нет единства мнений и на доктринальном уровне. Анализ научной литературы
показывает наличие различных подходов как к пониманию сущности безопасности в сфере оборота
наркотических средств и психотропных веществ,
так и к самой дефиниции данного вида безопасности.
Так, Э.В. Аблязов предлагает понятие антинаркотическая безопасность, под которой понимает
«надежную степень защищенности от поражения
незаконным оборотом наркотиков и психоактивных
веществ, которая характеризуется высококвалифицированным уровнем контроля за их оборотом,
эффективным пресечением незаконного предложения подконтрольных веществ и низким уровнем
спроса на их немедицинское потребление» [10].
Здесь и далее определение безопасности дается
через использование термина «защищенность».
В свою очередь, К.В. Харабет обращается к понятию наркотическая безопасность, определяя её
(с позиции социально-правовой концепции безопасности человека) как «состояние защищенности
жизненно важных интересов личности, общества и
государства от внешних и внутренних угроз наркотического характера» [11, с. 16].
Вызывает интерес мнение К.С. Кузьминых, который считает, что «состояние защищенности физического и психологического здоровья человека
от легального и нелегального использования веществ с наркогенным потенциалом действия и защищенности общества от негативных последствий
распространения данных веществ в легальном
обороте» есть не что иное, как «наркологическая
безопасность» [12, с. 112].
Очевидно, что подобное положение вещей не
способствует формированию устойчивого понятийно-категориального аппарата и, как следствие,
качественной правотворческой и правоприменительной деятельности.
Вместе с тем многообразие вышеназванных
точек зрения вполне объяснимо. Современные
общественные отношения достаточно динамичны.
Образование неологизмов, лексических конструкций связано с открытостью общества, глобализационными процессами, появлением новационных
направлений развития науки, техники, культуры. В
результате формируются новые информационные
каналы, а также неизбежно расширяется социальная функция специальной, профессиональной и
терминологической лексики. Так, вышеназванные
процессы выразились в появлении следующих
терминов, интересующих нас в контексте данного
исследования: наркоман, наркотизм, наркоугроза,
антинаркотизм, антинаркотическая безопасность,
наркологическая безопасность и т.д.
Как показывает история русского языка, наиболее продуктивными инструментами в словообразовании являются приставки греческого происхождения «а-», «анти-» со значением противоположности
или отсутствия признака. При этом, особый интерес вызывает семантика терминов, образованных
при помощи префикса «анти-». Данный префикс в
сочетании с прилагательным обозначает противоположность. Рассматривая термин «антинаркотический» можно увидеть префикс «анти-» и суффикс «-ск-», что относит данное прилагательное к
значению «направленный против того, что названо
словом, которым, в свою очередь, мотивировано
суффиксальное мотивирующее прилагательное»
41
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
[13, с. 244; 14, с. 14-15], то есть «антинаркотический» - «направленный против наркотиков»1.
В свою очередь, способ словообразования, а
также морфемный анализ отражает семантическое
значение термина «безопасность». В данном случае приставка «без-» выступает словообразующим
элементом со значением отрицания и противоположности, а также обозначает отсутствие того, что
названо производным словом. То есть, под «безопасность» в самом общем виде понимается отсутствие угрозы; противоположность опасности.
Таким образом, смысл конструкции «антинаркотическая безопасность» представляется как
«направленная против наркотиков … при отсутствии угроз», что с точки зрения как логики, так и
грамматики обнаруживает наличие двух противоположных частей, то есть что-либо направлено
против наркотиков, в то время как они не представляют угрозы. Речь же идет, напротив, о ситуации, сопряженной с наличием наркоугроз, которой
противопоставляются меры по предотвращению,
противодействию, нейтрализации и устранению
последствий реализации этих угроз.
Думается, что требование по учету семантического значения тех или иных терминов (в нашем
случае термина «антинаркотический (-ая)») обязательно при формировании и применении правовых
конструкций. С точки зрения лексической и семантической корректности представляется более верным использование рассматриваемого термина в
следующих правовых конструкциях: антинаркотическая политика, антинаркотическая функция, антинаркотическое законодательство, антинаркотическая деятельность, антинаркотическая пропаганда.
Обратим внимание и на наименование иных
явлений, аналогичных как по сущности, так и по
характеру и степени опасности, связанных с веществами, представляющими серьезную угрозу при
нарушении установленного законом порядка их
использования, оборота, хранения. Так, например,
термин «радиационная безопасность» [15] сформулирован именно таким образом, без применения
префикса «анти-», как и в случае с наименованием
«химическая безопасность».
Ценность понятия, приведенного Кузьминых К.С.,
безусловна и детерминирована комплексностью
подхода, включающего в его определение медицинский, социальный и юридический аспекты. Но в то
же время сам термин «наркологический» образован
от термина «наркология», который, прежде всего,
имеет медицинскую природу2 [16, с. 289] и призван
отражать медико-социальные явления, к которым
относится не только проблема наркомании, но и алкоголизм, токсикомания. Вероятно, наркологическая
безопасность может выделяться как подвид безопасности в сфере оборота наркотиков, определяющий
меры медико-социального характера, включающие
деятельность уполномоченных органов по профилактике, лечению, адаптации и ресоциализации лиц,
допускающих немедицинское употребление наркотиков, алкоголя и иных психоактивных веществ.
Особый интерес представляет и определение
понятия безопасность. В.И. Даль в самом общем
виде толковал его как «отсутствие опасности, сохранность, надежность» [17, с. 67]. В словаре
С.И. Ожегова безопасность трактуется как «состо1
яние, при котором не угрожает опасность, есть защита от опасности» [18, с. 47].
Нормативное закрепление безопасности как
«состояния защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз» впервые было дано в
Законе РФ № 2446-1 от 5.03.1992 г. «О безопасности» [19]. Примечательно, что в принятом в 2010 г.
Федеральном законе «О безопасности» [20] законодатель, по известным только ему причинам, не
предусмотрел возможности определения анализируемого понятия.
Как бы то ни было, на доктринальном уровне
наибольшее распространение получило понимание безопасности именно как состояния защищенности, что и принято многими исследователями в
качестве концептуальной основы для изысканий
в рассматриваемой области [21 с. 6; 22 с. 26-27;
23 с. 96; 24 с. 49].
Думается, что использование в определении
понятия «безопасность» термина «защищенность»
неэффективно, что связано с допущением логической ошибки. Защищенность означает «состояние
надёжной безопасности, защиты от кого-либо или
от чего-либо» [25, с. 54] или, иными словами, отсутствие опасности, что, в свою очередь, вновь приводит нас к самому термину «безопасность». Налицо нарушение одного из правил логики, а именно
допущение круга в определении. Разновидностью
круга в определении является тавтология, или «то
же через то же» (лат. «idem per idem»). Тавтологичными называют определения, в которых dfn повторяет dfd, но другими словами (например, «возможность - это то, что может быть, а может и не
быть»; «количество - характеристика предметов с
количественной стороны»; «математика - это то,
чем занимаются математики») [26, с. 62].
Полагаем, что с целью недопущения логических
и семантических ошибок в определении анализируемого понятия следует использовать термины
«охрана» как возможность предотвращать угрозы
и «защита» как гарантия восстановления нарушенных прав [27], но не термин защищённость, затрудняющий понимание сущности безопасности.
На наш взгляд, внешнее выражение сущности безопасности как таковой можно представить
в виде системы внутренних и внешних факторов,
должный уровень которых способен предотвращать
угрозы (т.е. охрана), относящиеся к неопределенному кругу лиц, с целью обеспечения их жизни, здоровья, возможности реализации прав и свобод, чести
и достоинства, общественной нравственности, а
также давать гарантии восстановления нарушенных
прав в случае реализации угроз (т.е. защита).
Таким образом, с позиции формирования лингвистической конструкции более корректно использование термина «наркотическая безопасность»
(либо «наркобезопасность»). Именно он в качестве
основной правовой дефиниции в полной мере отражает сущность безопасности в сфере оборота
наркотических средств и психотропных веществ.
В свою очередь, с учетом вышеизложенных
аспектов и признаков под наркотической безопасностью, по нашему мнению, следует понимать систему
внутренних и внешних факторов правового, экономического, политического характера, должный уро-
По аналогии: «антикорупционный» - направленный против коррупционных действий, «антитоксический»
- направленный против действия токсических веществ.
2
Наркология - раздел психиатрии, изучающий проявления, этиологию, и патогенез алкоголизма,
наркомании и токсикомании, а также разрабатывающий методы их предупреждения и лечения.
42
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
вень которых способен предотвращать наркоугрозы,
относящиеся к неопределенному кругу лиц, с целью
обеспечения условий реализации права на охрану
жизни и здоровья, общественной нравственности, а
также обеспечивать гарантии восстановления нарушенных прав в случае реализации наркоугроз.
Библиографический список:
1. URL: http://mvd.ru/Deljatelnost/statistics/reports/item/1609734/ (дата обращения 11.08.2014 г.).
2. URL: http://mvd.ru/Deljatelnost/statistics/reports/item/2351618/ (дата обращения 16.09.2014 г.).
3. URL: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=114712 (дата обращения 20.09.2014 г.).
4. Васильев А.И. Система национальной безопасности Российской Федерации (конституционно-правовой анализ): Дис. … докт. юрид. наук. СПб, 1999.
5. Профилактика наркотизма: теория и практика // Под ред. С.В. Березина, К.С. Лисецкого. Самара, 2004.
6. Указ Президента Российской Федерации № 537 от 12.05.2009 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 2009. № 20. Ст. 2444.
7. Указ Президента Российской Федерации № 690 от 09.06.2010 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 2010. № 24. Ст. 3015.
8. Распоряжение Правительства РФ от 17.11.2008 г. № 1662-р «О Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года» (вместе с Концепцией долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года) (ред. от
8.08.2009 г.) // Собрание законодательства Российской Федерации. 2008. № 47. Ст. 5489.
9. URL: http://www.gnk-kuzbass.ru/obzor-smi/glava-fskn-rf-predlagaet-vvesti-ponyatie.html (дата обращения
20.08.2014 г.).
10. Аблязов Э.В. Антинаркотическая безопасность и наркотическая опасность - влияние юридических
конструкций на нейтрализацию сбыта наркотиков // Материалы межрегиональной научно-практической
конференции «О мерах, путях и методах социальной защиты населения от негативных воздействий наркомании в субъекте Российской Федерации» // URL: http://www/conf.gnkrb.ru (дата обращения: 21.08.2014 г.).
11. Харабет К.В. Антинаркотическая функция государства и некоторые вопросы её законодательного
обеспечения // Российская юстиция. 2009. № 8.
12. Кузьминых К.С. Наркологическая безопасность: некоторые вопросы организации работы по противодействию наркомании и наркобизнесу: Монография. СПб: Санкт-Петербургский общественный фонд
«Наркологическая безопасность», 2003.
13. Валгина Н.С., Розенталь Д.Э., Фомина М.И. Современный русский язык: Учебник / Под ред. Валгиной Н.С. 6-е изд., перераб. и доп. М.: Логос, 2002.
14. Гончарова В.А. Сопоставительный структурно-семантический анализ новообразований с элементом анти-/anti- в русском и английском языках // Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Майкоп, 2007.
15. Федеральный закон Российской Федерации №3-ФЗ от 9.01.1996 г. «О радиационной безопасности» (в ред. 19.07.2011 г.) // Собрание законодательства Российской Федерации. 1996. №3. Ст. 141.
16. Кузнецов С.А. Большой толковый словарь русского языка / 1-е изд. СПб: Норинт, 1998.
17. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. М., 1989.
18. Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1990.
19. Закон РФ № 2446-1 от 5.03.1992 г. «О безопасности» (утратил силу) // Российская газета. 1992. 5 июня.
20. Федеральный закон № 390-ФЗ от 28.12.2010 г. «О безопасности» // Российская газета. 2010. 29 октября.
21. Степашин С.В. Безопасность человека и общества (политико-правовые вопросы): Монография.
СПб, 1994.
22. Вечканов Г.С. Экономическая безопасность: Учебник для вузов. СПб., 2007.
23. Умнова И.А., Попова С.П. Безопасность личности как объект правовой защиты: место среди других
видов безопасности и состояние правового регулирования в современный период // Право и безопасность. 2011. № 2.
24. Каландаришвили З.Н., Воронцова М.А. К вопросу о правовой безопасности личности // Евразийский юридический журнал. 2012. № 7.
25. Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный. М.: Рус. яз., 2000.
26. Гетманова А.Д. Логика для юристов / 9-е изд., стер. М.: Издательство «Омега-Л», 2013.
27. Конституция Российской Федерации: доктринальный комментарий (постатейный) (под ред. Ю.А. Дмитриева) // «Деловой двор», 2009 г. // URL: http: www. http://constitution.garant.ru/science-work/comment/5697462/
chapter/2/ (дата обращения: 13.08.2014 г.)
BARINOV D., PONUKARINA E.
SAFETY IN THE SPHERE OF TRAFFICKING IN NARCOTICS AND PSYCHOTROPIC SUBSTANCES:
PROBLEMS OF FORMATION OF THE CONCEPTUAL AND CATEGORIAL DEVICE
Safety in the sphere of drug trafficking, «narcotic», «anti-narcotic»,
a drug addiction, narcothreat, legal equipment.
In article questions of need of development of the main definitions in the field
of safety in the sphere of trafficking in narcotics and psychotropic substances
from a position of legal equipment, logic and lexical terminology are considered.
Рецензенты:
Бахта А.С., доктор юридических наук, профессор, начальник Дальневосточного юридического института МВД России;
Карасёв А.Т., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры конституционного права
Уральского юридического института МВД России.
43
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ШАМПАРОВ А.В.,
адъюнкт Академии управления МВД России
[email protected]
УДК 343.985.7
СПОСОБЫ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ РАССЛЕДОВАНИЮ
ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ
ИНФОРМАЦИИ ОБ АБОНЕНТСКИХ СОЕДИНЕНИЯХ
Дорожно-транспортные преступления, противодействие расследованию преступлений,
получение информации о соединениях между абонентами и (или) абонентскими устройствами,
ложное алиби, ложные показания.
В статье на примере конкретных уголовных дел раскрыты возможности использования информации
о соединениях между абонентами и (или) абонентскими устройствами в преодолении противодействия
расследованию дорожно-транспортных преступлений. Даны рекомендации по получению в ходе допроса
достоверных данных, необходимых для производства указанного следственного действия.
Противодействие расследованию преступлений в настоящее время приобрело повсеместный
характер, начиная от сокрытия следов преступной
деятельности и заканчивая организованным противодействием преступных сообществ с привлечением широкого арсенала средств и методов. Не
являются исключением и преступления, совершенные по неосторожности, к которым, в частности,
относятся дорожно-транспортные преступления1. В
отличие от многих умышленных преступлений, для
данного вида деяний противодействие на этапе
подготовки преступления не характерно. Однако
к нему активно прибегают в процессе расследования как подозреваемые, обвиняемые, так и свидетели, потерпевшие. Рассмотрим, каким образом
возможности такого следственного действия, как
получение информации о соединениях между абонентами и (или) абонентскими устройствами, могут
быть использованы для преодоления такого противодействия.
В 2010 г. в УПК РФ была введена ст. 186.1,
которая регламентировала ранее не известное
следственное действие - получение информации
о соединениях между абонентами и (или) абонентскими устройствами [1] (далее также - получение
информации об абонентских соединениях). Суть
его заключается в возможности истребования
сведений о дате, времени, продолжительности соединений между абонентами и (или) абонентскими
устройствами, номерах абонентов, других данных,
позволяющих идентифицировать абонентов, а также сведений о номерах и месте расположения приемопередающих базовых станций. Производство
данного следственного действия допускается только на основании судебного решения, но без какихлибо ограничений применительно к категориям
преступлений.
Изучение следственной практики показывает,
что даже спустя четыре года после начала действия
указанной нормы тактический потенциал информации об абонентских соединениях полностью не
раскрыт, он остается невостребованным. Отчасти
такое положение объясняется недостаточной осведомленностью следователей и дознавателей о возможностях нового следственного действия. Кроме
того, отсутствуют криминалистические рекомендации о том, как могут быть использованы указанные
сведения для преодоления противодействия расследованию и разрешения конфликтных ситуаций.
1
Под противодействием расследованию понимается совокупность умышленных противоправных и
иных действий преступников и связанных с ними
лиц, направленных на воспрепятствование деятельности по выявлению, раскрытию и расследованию преступлений [2, с. 13]. В настоящее время
преступники осведомлены о доказательственном
и разыскном потенциале информации об абонентских соединениях, поэтому все чаще при совершении умышленных преступлений они не только не
используют средства сотовой связи, но и оставляют их в отдалении от места совершения преступления, а также просят приближенных лиц перемещаться с их телефонами по другим территориям и
осуществлять от их имени соединения. Делается
это для создания ложного алиби. Дело в том, что
при регистрации сотового телефона в зоне действия одной (при малоподвижном нахождении) или
нескольких (при перемещении) базовых станций
можно установить примерное местоположение или
маршрут движения лица-владельца данного телефона.
Этот факт указывает на еще большую значимость информации об абонентских соединениях
для практики расследования неосторожных преступлений в условиях противодействия, ввиду того
что этап подготовки при их совершении отсутствует. Следовательно, у преступника отсутствует возможность сфальсифицировать криминалистически значимую информацию (т.е. создать ложные
следы), т.к. до совершения преступления информация об абонентских соединениях сохраняется
в аппаратно-программных средствах оператора
связи и содержится в электронной форме до ее
материализации в ходе проведения следственного
действия. Сотовый телефон представляет собой
своеобразный радиомаркер, соединения и служебная информация которого оставляют электронные
следы в блоках памяти технических комплексов
организаций связи. Уничтожить или модифицировать эту информацию дистанционно невозможно.
Как показывает практика, зачастую противодействие расследованию дорожно-транспортных
преступлений осуществляется в форме выдвижения ложного алиби, дачи ложных показаний подозреваемым (обвиняемым) и свидетелями. Названные способы противодействия по содержательному
признаку составляют группу фальсификации информации (создания ложной информации) и (или)
Данная статья подготовлена на основе материалов уголовных дел, возбужденных по ст. 264 УК РФ
«Нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств».
44
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
ее носителей [3, с. 367]. Исследования, проведенные С.М. Ремизовым, свидетельствуют о том, что
фальсификация информации о преступлении и ее
носителей является самым распространенным способом противодействия расследованию дорожнотранспортных преступлений и встречается в 94%
изученных им уголовных дел. Следует отметить,
что утаивание информации о преступлении, в том
числе уезд или уход виновного водителя с места
дорожно-транспортного происшествия (далее также - ДТП), встречается в 40% случаев [4, с. 14].
С целью иллюстрации успешного использования информации об абонентских соединениях для
преодоления противодействия расследованию в
форме ложного алиби обратимся к материалам
уголовного дела в отношении гр. Р., обвинявшегося в нарушении правил дорожного движения и
эксплуатации транспортных средств в состоянии
опьянения, повлекшем по неосторожности смерть
человека (ст. 264 УК РФ), и заведомо ложном доносе о совершении преступления (ст. 306 УК РФ)
[5]. 25 сентября 2011 г. в 3 ч. 33 мин. гр. Р., управляя автомобилем в состоянии алкогольного опьянения, выехал за переделы проезжей части дороги
и совершил наезд на пешехода Б., которая от полученных травм скончалась. Р. с места преступления
скрылся, а утром следующего дня заявил о похищении в течение ночи у него автомобиля. По версии
Р., он всю ночь 25 сентября находился в квартире у
родственников. Его показания подтвердила супруга. Между тем благодаря информации об абонентских соединениях следствию удалось установить,
что ночью 25 сентября Р. был не в указанной им
квартире, а передвигался по городу, в момент совершения наезда на пешехода он находился в зоне
действия базовой станции, расположенной вблизи
от места преступления. После совершения преступления Р. продолжал передвигаться по городу и несколько раз звонил по сотовому телефону
своей супруге и знакомым. Следователь тактически грамотно спланировал первый допрос Р., что
позволило получить правдивые показания об используемом Р. абонентском номере, а также о том,
что он не утрачивал возможности владения своим
телефоном и пользуется им единолично. Было
установлено, что по пространственно-временным
характеристикам сотового телефона можно достоверно судить о местонахождении его владельца в
определенный период времени.
Здесь укажем, что абонентский номер сотового телефона устанавливается при заполнении
анкетной части протокола, что, как правило, не
вызывает у допрашиваемого никаких опасений. В
дальнейшем следователь устанавливает, не похищался ли у допрашиваемого указанный телефон,
не передавался ли другим лицам. При этом важно не заострять внимания на данных сведениях,
не сообщать допрашиваемому о дальнейших планах производства такого действия, как получение
информации о соединениях между абонентами и
(или) абонентскими устройствами. Не менее важно соблюдать все процессуальные требования к
производству допроса и составлению протокола,
так как впоследствии допрашиваемый может отказаться от данных показаний, заявить, что телефон
был им потерян или похищен.
Версию об утере сотового телефона выдвинул
У., являвшийся подозреваемым по уголовному
делу об умышленном причинении тяжкого вреда
здоровью (ст. 111 УК РФ), умышленном причинении средней тяжести вреда здоровью (ст. 112 УК
РФ), побоях (ст. 116 УК РФ) [6]. На первом допросе подозреваемый назвал абонентский номер используемого им сотового телефона, пояснил, что
пользуется им единолично и вплоть до времени
проведения следственного действия никому его
не передавал. В ходе последующих допросов У.
были предъявлены вещественные доказательства с информацией об абонентских соединениях
принадлежащего ему сотового телефона. В частности, следствие интересовали сведения о местонахождении подозреваемого в момент совершения
преступления, т.е. о приемопередающих базовых
станциях, в зоне действия которых регистрировался его телефон. По версии У., в интересующее
следствие время он находился в одном месте. Согласно информации об абонентских соединениях
телефон перемещался в пространстве и во время
совершения преступления был зарегистрирован
базовой станцией, установленной вблизи от места
преступления. После предъявления информации
об абонентских соединениях У. заявил, что несколько раз оставлял телефон в такси, но когда это
было он не помнит. Эти доводы суд счел неубедительными.
Примером успешного преодоления противодействия расследованию в форме дачи ложных
показаний подозреваемым (обвиняемым) и свидетелем могут служить материалы уголовного дела в
отношении Ш., совершившего нарушение правил
дорожного движения и эксплуатации транспортных средств, повлекшее по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью человека (ст. 264
УК РФ) [7]. Ш., управляя автомобилем, выехал на
полосу встречного движения, где совершил столкновение с автомобилем под управлением З., который получил телесные повреждения, повлекшие
причинение тяжкого вреда здоровью. По версии
Ш., он двигался по автодороге в сторону г. Казани,
где со встречной полосы на занимаемую им полосу
выехал автомобиль под управлением З., который
совершил столкновение. Показания Ш. подтвердил
третий участник дорожно-транспортного происшествия Я., который также управлял автомобилем в
это время.
Потерпевший З. утверждал, что он двигался на
автомобиле в сторону г. Казани, а автомобиль под
управлением Ш., двигавшийся в противоположном
направлении, при обгоне выехал на встречную полосу движения и совершил столкновение с автомобилем З. Также по полосе движения в сторону из
г. Казани двигался автомобиль под управлением
свидетеля Я.
В ходе осмотра места происшествия положение
автомобилей оказалось следующим: автомобиль
Ш. находился за автомобилем З. в кювете на стороне дороги, ведущей к г. Казани, при этом передние части обоих автомобилей направлены в ту же
сторону.
Таким образом, сложилась ситуация, когда все
участники события преступления дают разные показания. Было принято решение о производстве
получения информации о соединениях между
абонентами и (или) абонентскими устройствами.
Его результаты позволили установить, что за некоторое время до ДТП сотовый телефон З. регистрировался в зоне действия базовых станций,
расположенных в одном из сельских поселений
Республики Татарстан, ближе ко времени столкновения автомобилей он был зарегистрирован на базовых станциях, расположенных вдоль автодороги,
ведущей в сторону г. Казани. В свою очередь, сото-
45
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
вый телефон, используемый Ш., до столкновения
автомобилей находился в зоне действия базовых
станций, расположенных в г. Казани, а ближе ко
времени ДТП регистрировался на базовых станциях, расположенных вдоль автодороги, ведущей из
г. Казани. Кроме того, версия следствия о направлении движения автомобилей под управлением З.
и Ш., помимо информации об абонентских соединениях, была подтверждена результатами автотехнической экспертизы.
Необходимо отметить, что еще до принятия
решения о производстве получения информации
об абонентских соединениях следователем в ходе
допроса Ш. был установлен абонентский номер
используемого им сотового телефона, и было подтверждено, что телефон находился при нем в день
дорожно-транспортного происшествия.
Таким образом, следствию удалось достоверно
установить несоответствие действительности показаний подозреваемого Ш. и свидетеля Я. относительно направления движения автомобилей Ш.
и З. В ходе расследования было установлено, что
автомобиль З. двигался в сторону г. Казани и столкновение произошло на его полосе движения.
Результаты расследования дорожно-транспортных преступлений зачастую определяются выводами судебных экспертиз (автотехнических,
трасологических, медицинских). При этом 22%
респондентов (сотрудники органов внутренних дел
и прокуратуры, имеющие отношение к расследованию уголовных дел о дорожно-транспортных
преступлениях) указали на наличие фактов оказания влияния заинтересованных лиц на судебных
экспертов [4, с. 12]. Кроме того, в 19% изученных
уголовных дел в целях противодействия расследованию использовались связи среди сотрудников
правоохранительных органов [4, с. 13].
На этом фоне большую ценность представляет
информация об абонентских соединениях как виде
следов, фиксация которых осуществляется техническими средствами без участия человека, при
этом уничтожение или фальсификация их весьма
затруднена.
Приведем еще один пример, свидетельствующий о потенциале возможностей использования
такого следственного действия, как получение
информации о соединениях между абонентами
и (или) абонентскими устройствами, для преодоления противодействия расследованию в форме
дачи ложных показаний свидетелем. К., управляя
маршрутным автобусом, в ходе высадки пассажира Ш. закрыл двери, в результате чего рука Ш. оказалась зажата створками двери. Водитель К., не
убедившись в безопасности, в нарушение правил
дорожного движения начал движение автобуса.
Пассажир Ш. упал и получил телесные повреждения, повлекшие причинение тяжкого вреда здоровью.1
На первоначальном этапе расследования была
установлена свидетель О., которая показала, что
в момент падения Ш. она находилась на автобусной остановке и видела, что он упал не в результате движения автобуса, а из-за того, что неустой-
чиво держался на ногах, возможно из-за болезни.
Поэтому падение Ш. произошло не в результате
действий водителя автобуса, а по собственной
неосторожности и ввиду плохой координации движений.
Показания свидетеля О. вызвали сомнение у
следователя, поскольку противоречили иным доказательствам, собранным по уголовному делу. Было
принято решение о получении информации об
абонентских соединениях, в результате чего были
истребованы сведения о местонахождении О. посредством указания базовых станций оператора
связи, в зоне действия которых регистрировался
ее сотовый телефон в момент дорожно-транспортного происшествия.
Полученные от оператора связи данные свидетельствовали о том, что в момент ДТП сотовый телефон О. находился на значительном отдалении от
места преступления, соответственно, она не могла
видеть того, что происходит на автобусной остановке. Впоследствии О. признала, что водитель автобуса К. является сожителем ее матери и по его
просьбе она дала ложные показания. Так, еще на
первоначальном этапе расследования следователю удалось исключить из числа доказательств показания лжесвидетеля.
Уместно сослаться на результаты проведенного нами анкетирования сотрудников следственных
подразделений органов внутренних дел. Так, 87%
респондентов отметили, что суды оказывают все
большее доверие доказательствам, полученным
с использованием технических средств, в т.ч. при
производстве такого следственного действия, как
получение информации о соединениях между абонентами и (или) абонентскими устройствами, где
влияние субъективных факторов практически исключается.
Итак, на примере конкретных уголовных дел
нами показан высокий тактический потенциал
такого следственного действия, как получение
информации о соединениях между абонентами
и (или) абонентскими устройствами, в преодолении противодействия расследованию в различных
формах и нейтрализации его последствий. При
этом важной составляющей выступают криминалистические рекомендации по планированию и
производству данного следственного действия.
Решающее значение имеют показания проверяемых лиц, полученные до производства указанного следственного действия. Кроме того, имеет
значение выбор момента предъявления информации об абонентских соединениях, которое должно
осуществляться с обязательным учетом складывающейся следственной ситуации и возможного
тактического риска.
Использование информации об абонентских
соединениях в тактических целях является результатом поиска альтернативных источников
криминалистически значимой информации, нейтрализующей результаты противодействия расследованию посредством фальсификации доказательств участниками уголовного процесса и иными
лицами.
Библиографический список:
1. Федеральный закон от 1 июля 2010 г. №143-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный
кодекс Российской Федерации» // Российская газета. 2010. 7 июля.
2. Лавров В.П. Противодействие расследованию преступлений и меры по его преодолению: Курс лекций. М., 2011.
1
Уголовное дело по ст. 264 УК РФ находится в производстве.
46
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
3. Белкин Р.С. Курс криминалистики: В 3-х т. Т. 3: Криминалистические средства, приемы и рекомендации. М., 1997.
4. Ремизов С.М. Противодействие расследованию дорожно-транспортных преступлений и криминалистические методы его преодоления: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2007.
5. Уголовное дело №921532 // Архив Ново-Савиновского районного суда г. Казани (арх. №1-4/2014 (113/2013; 1-542/2012)).
6. Уголовное дело №608042 // Архив Кировского районного суда г. Казани (арх. №1-9/2014 (1-273/2013)).
7. Уголовное дело №55045 // Архив Пестречинского районного суда Республики Татарстан (арх. №197/2012).
SHAMPAROV A.
MECHANISMS TO NEUTRALIZE THE INTERFERENCE WITH THE INVESTIGATION
OF TRAFFIC CRIMES USING INFORMATION OF SUBSCRIBER’S CALLS
Traffic crimes, the interference with the investigation, receiving information about subscriber's
calls and (or) calls between subscriber’s devices, false alibi, false statements.
The article describes the potential of information about subscriber’s calls and (or) calls between subscriber’s
devices in overcoming the interference with the investigation of traffic crimes on example of definite criminal
cases. Besides, the article also made recommendations to the receiving during the interrogation reliable data
required for specified investigative procedure.
Рецензенты:
Гаврилов Б.Я., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой управления органами
расследования преступлений Академии управления МВД России;
Красильников А.В., кандидат юридических наук, доцент, заместитель начальника кафедры управления органами расследования преступлений Академии управления МВД России.
47
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
ДЕМИДОВ В.Н.,
кандидат юридических наук, Председатель Конституционного суда Республики Татарстан,
заместитель Председателя Консультативного совета председателей конституционных (уставных)
судов субъектов Российской Федерации, член Совета судей Российской Федерации,
Заслуженный юрист Российской Федерации
[email protected]
УДК 342.565.2
РАЗВИТИЕ КОНСТИТУЦИОННОГО ПРАВОСУДИЯ В СУБЪЕКТАХ
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ: ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ И ИХ ОЦЕНКА
Конституционное правосудие, субъекты Российской Федерации, создание
конституционных (уставных) судов, предварительный и последующий
нормоконтроль, компетенция конституционного (уставного) суда.
Конституционное правосудие на региональном уровне как элемент судебной системы существует в
нашей стране уже более 20 лет, но в большинстве субъектов Российской Федерации оно не действует
и сейчас. В юридической науке выдвигаются различные предложения по его совершенствованию
для того, чтобы повысить его значимость и способствовать его большему признанию. В статье
затрагиваются основные возможные направления такого совершенствования и дается их оценка
с точки зрения их возможности и целесообразности.
Региональное конституционное правосудие,
существующее в Российской Федерации более 20
лет, стало неотъемлемой частью российской судебной системы, предусмотренной федеральным
законодательством, действующим в целом ряде
субъектов федерации и получившим признание в
среде ученых-конституционалистов. Вместе с тем
стоит констатировать, что процесс распространения конституционных (уставных) судов в субъектах
Российской Федерации далек от своего завершения. В настоящее время органы конституционного
правосудия созданы и функционируют в 16 российских регионах, в том числе в 13 республиках,
2 областях и в 1 городе федерального значения Санкт-Петербурге. При этом за последнее время
их число не только не увеличилось, а даже уменьшилось - в Республике Бурятия деятельность Конституционного суда временно приостановлена на
период с 1 января 2014 года по 31 декабря 2016
года, то есть в настоящее время конституционное
правосудие там не осуществляется, а в Челябинской области Уставный суд с 1 марта 2014 года и
вовсе ликвидирован.
Кроме того, 34 субъекта Российской Федерации, предусмотрев в своем законодательстве создание своего органа конституционной юстиции,
так и не реализовали это положение своих конституций и уставов на практике. В их числе 4 республики (Алтай, Карачаево-Черкесия, Удмуртия и
Хакасия), 4 края, 22 области, город федерального
значения Москва и 3 автономных округа. Наконец,
в 33 субъектах федерации, не считая уже упоминавшейся Челябинской области, - в 4 республиках,
5 краях, 21 области, городе федерального значения Севастополе, Еврейской автономной области
и Чукотском автономном округе - создание конституционных (уставных) судов законодательством не
предусмотрено.
Затянувшийся по времени процесс вовлечения
все большего количества субъектов Российской
Федерации в сферу региональной конституционной (уставной) юстиции, безусловно, ставит на
повестку дня поиск путей его интенсификации.
Исследователи предлагают разные варианты ско-
48
рейшего введения данного института судебной
власти в максимально большем объеме и его распространения на новые территории. Так, например, Н.В. Витрук исходил из того, что включение
в компетенцию конституционных (уставных) судов
субъектов Российской Федерации полномочия по
осуществлению предварительного конституционного нормоконтроля (конституционной проверки
проектов законов и иных нормативных правовых
актов еще до вступления их в юридическую силу)
способствовало бы повышению востребованности данных органов судебной власти. Он писал:
«Полагаем, что при сочетании предварительного
и последующего (репрессивного) конституционного контроля в компетенции конституционных
(уставных) судов перспектива их создания в субъектах Российской Федерации была бы более обнадеживающей» [2].
С этой позицией можно согласиться, особо подчеркивая, что автор данного предложения не выступал за полный переход региональной конституционной (уставной) юстиции на предварительный
нормоконтроль, а говорил лишь о дополнении им
уже устоявшегося варианта последующего контроля. Добавим и то, что в ряде регионов данный
подход отчасти уже реализован. Прежде всего, практически все действующие региональные
конституционные (уставные) суды компетентны
рассматривать не вступившие в силу договоры
и соглашения органов государственной власти и
органов местного самоуправления, в том числе
об их внешнеэкономических связях. Правда, дела
данной категории случаются довольно редко. Кроме того, некоторые конституционные (уставные)
суды, например, Республики Адыгея, Чеченской
Республики, Калининградской области, обладают
полномочием конституционной проверки проекта
нормативного правового акта или иного вопроса,
предполагаемого для вынесения на республиканский или местный референдум.
Схема, при которой все без исключения проекты законов и иных нормативных правовых актов,
подведомственных конституционному (уставному) суду, рассматривались бы в порядке предва-
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
рительного нормоконтроля, представляется необоснованной. Кроме сложности ее практической
реализации (ввиду огромного массива принимаемых в субъекте федерации региональных и муниципальных нормативных правовых актов), гораздо большие опасения вызывает ее совместимость
с принципом разделения властей, поскольку в такой ситуации нельзя отрицать опасность превращения конституционного (уставного) суда в подобие экспертного совета при парламенте региона.
Представляется, что в любом случае необходимы
ограничения и исчерпывающие условия для передачи проектов нормативных правовых актов на
предварительный конституционный (уставный) судебный контроль. Наряду с упомянутым условием
(проведение референдума), принятым в Адыгее и
Чеченской Республике, к таковым могла бы быть
отнесена, например, возможность предварительной проверки только определенного перечня региональных законов и муниципальных нормативных
правовых актов. Скажем, в Республике Северная
Осетия-Алания имеется отдельная категория региональных конституционных законов, в Калининградской области - уставные законы (по аналогии
с федеральными конституционными законами).
В других субъектах также имеются категории законов, требующие при принятии не простого, а
квалифицированного большинства голосов. Вот
на подобные категории законопроектов вполне
может быть распространен предварительный конституционный (уставный) нормоконтроль. Применительно к муниципальному уровню данный вид
судебного контроля, полагаем, мог бы затронуть
проекты, касающиеся уставов муниципальных образований.
Некоторые авторы выдвигают идею о создании
конституционных (уставных) судов не во всех субъектах федерации, а только на уровне федеральных
округов [9]. Такой принцип построения органов региональной конституционной (уставной) юстиции,
на наш взгляд, заметно ослабляет принцип федерализма, которым и так не избалована российская
судебная система. К тому же подобному подходу
есть более приемлемая альтернатива. Если уж и
говорить о межрегиональном укрупнении конституционного (уставного) правосудия (и говорить об
этом как об исключительном явлении, а не общем
правиле), то в контексте создания конституционного (уставного) суда общего для нескольких регионов - на основе их свободного волеизъявления [3].
При этом, разумеется, сложно ожидать, что такое
волеизъявление совпадет с границами федеральных округов.
Укрупнение конституционного (уставного) правосудия вполне подходит для так называемых
сложноустроенных субъектов Российской Федерации, то есть имеющих в своем составе автономные
округа. В этом случае, конечно, можно согласиться
с высказанным в литературе мнением о целесообразности функционирования одного общего органа конституционного (уставного) судебного контроля, юрисдикция которого распространяется и на
автономный округ [8].
Довольно часто в юридической литературе
встречаются предложения по реорганизации конституционного правосудия в Российской Федерации по принципу инстанционности, сведения Конституционного Суда России и конституционных
(уставных) судов субъектов Федерации в единую
систему, где последним отводилась бы роль низшей судебной инстанции, а первому - высшей. За-
конодательное собрание Санкт-Петербурга вносило даже в Государственную Думу Федерального
Собрания Российской Федерации законопроект,
предлагавший наделить Конституционный Суд
Российской Федерацией функцией по пересмотру
решений конституционных (уставных) судов субъектов Федерации. Другие исследователи не менее
аргументированно возражают против таких предложений, указывая на их несовместимость с правовой природой Конституционного Суда России, на
возможность вызвать тем самым его чрезмерную
загруженность делами по обжалованию решений
региональных судов и на иные не менее весомые
доводы [5]. Вместе с тем следует отметить, что
недавно в практике Конституционного Суда России уже имел место случай, когда он фактически
преодолел решение, вынесенное Уставным судом
Челябинской области, признав соответствующим
Российской Конституции положение областного
закона, ранее квалифицированное Уставным судом как не соответствующее Уставу области. Конечно, такая ситуация была бы невозможной, если
бы предметом рассмотрения в уставном суде был
бы не закон, а региональный подзаконный акт или
нормативный правовой акт органа местного самоуправления, рассмотрение которых Конституционному Суду России неподведомственно. Тем не
менее очевидно, что проблема назрела, и если не
решить ее законодательно, то она будет решаться
ситуативно, исходя из практических соображений
того или иного конкретного случая. В целом можно
согласиться с мнением сопредседателя Ассоциации юристов России С.В. Степашина, что необходимо создать законодательную базу взаимодействия региональных конституционных (уставных)
судов с Конституционным Судом России, что актуально и в контексте необходимости активизации
создания самих конституционных (уставных) судов
в регионах [6].
Отдельные авторы предлагают организовать
региональное конституционное (уставное) правосудие на «нештатной» основе, то есть превратить суд
в непостоянно действующий орган власти, а судей
созывать на заседания лишь от случая к случаю по
мере поступления судебных дел. Мотивируется это
тем, что нагрузка на данные суды невелика, расходы на содержание суда, напротив, большие и что
подобный опыт есть в ряде земель ФРГ [7]. Такое
предложение и его обоснование слишком оторваны от реальности и не учитывают специфику конституционного правосудия как самостоятельной
ветви судебной власти. Что касается нагрузки, то
здесь в принципе некорректно сравнивать количество дел, рассматриваемых конституционными и
уставными судами, с показателями судов общей
юрисдикции или арбитражных судов.
В научных исследованиях справедливо отмечается, что общий массив итоговых решений, наработанный действующими конституционными (уставными) судами российских регионов, вполне сопоставим с показателями Конституционного Суда
Российской Федерации [1].
Практика Конституционного суда Республики
Татарстан, начиная с самого момента его образования в 2000 году, красноречиво свидетельствует
о том, что не было ни одного периода процессуального бездействия, простоя или какой-либо иной
остановки в деятельности данного органа судебной
власти. Напротив, всегда имеются дела, ожидающие своего рассмотрения в предусмотренном законом порядке очередности. Более того, в послед-
49
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
ние годы так называемый «портфель» дел имеет
тенденцию к увеличению, что в немалой степени
связано с усилиями суда по информированию как
целевых аудиторий граждан, так и широкой общественности о деятельности суда, специфике конституционного судопроизводства, правозащитных
результатах принятых им итоговых решений. Свою
положительную роль, безусловно, играет применение современных средств коммуникации (официальный сайт суда в сети Интернет, электронная
Интернет-приемная для обращений граждан, работающая в режиме «одного клика», наглядные видеоматериалы о проведенных судебных заседаниях,
правительственный портал государственных услуг
для населения, система электронного документооборота и т.д.), а также активное взаимодействие
суда со СМИ и институтами гражданского общества. Совершенствование работы с обращениями
граждан привело к тому, что очередность дел, принятых к рассмотрению Конституционным судом Татарстана, в последние годы зачастую расписана на
полгода вперед.
Конечно, необходимо с пониманием относиться
к сравнительно недавно образованным конституционным (уставным) судам, которым объективно
требуется определенное время для становления и
освоения разнообразных методов работы с обращениями граждан, их объединений и иных заявителей, для популяризации в самом широком смысле
этого слова своей деятельности. Возможно, в некоторых судах данная работа требует активизации.
Однако из этого отнюдь не вытекает вывод о невостребованности конституционного (уставного)
правосудия и переводе данного института на «нештатную» основу. Отдавая дань условности следующего сопоставления, все же можно вспомнить и
о том, что Европейский Суд по правам человека
- так называемое Женевское правосудие - в определенные периоды своего функционирования не
был перегружен рассмотренными делами (были
даже отдельные годы без единого рассмотренного
им дела). Но вряд ли это может (или могло ранее)
служить основанием для ограничения его деятельности либо перевода его судей на «нештатную»
основу.
Утверждение о том, что конституционный
(уставный) суд дорого обходится региональному
бюджету, на наш взгляд, является неубедительным по нескольким основаниям. Количественный
состав судей такого суда редко превышает 5-6
человек, и это на весь регион, поскольку конституционный (уставный) суд, в отличие от судов общей юрисдикции и арбитражных судов, не имеет
инстанций и, соответственно, каких-либо иных
территориальных подразделений (муниципальных,
окружных и т.д.). Именно это количество судей
плюс небольшой аппарат (региональные государственные служащие) в основном обуславливает расходы регионального бюджета. Едва ли это
можно признать той суммой, которая считается
значимой с точки зрения препятствования созданию единственного органа судебной власти, финансирование которого возможно из регионального бюджета (все остальные судьи, работающие в
регионе, включая мировых судей, финансируются
исключительно из федерального бюджета). К тому
же, если продолжить руководствоваться логикой
опровергаемого аргумента, с неизбежной неотвра-
тимостью следует, что содержание любых органов
государственной власти требует финансовых затрат и в такой трактовке дорого обходится налогоплательщику. Означает ли это, что можно пренебречь какой-либо ветвью государственной власти
под предлогом сокращения финансовых расходов
на ее содержание? Ответ очевиден. Исходя из этого, правомерно говорить о том, что обществу дорого обходится как раз отсутствие регионального
конституционного (уставного) правосудия, особенно учитывая то обстоятельство, что на всем протяжении своего существования даже в усеченном
виде оно прочно зарекомендовало себя в качестве
действенного правозащитного института власти.
Причем издержки в данном случае отнюдь не ограничиваются только сугубо финансовым фактором.
Не случайно народная мудрость гласит: ничто не
обходится так дорого, как дешевое правосудие.
Что уж говорить о его отсутствии.
В отношении ссылок на опыт земель Германии,
прежде всего, необходимо отметить, что этот опыт
свидетельствует в пользу повсеместного введения на региональном уровне конституционного
(уставного) правосудия. Это, пожалуй, основной и
наиболее наглядный императив, вытекающий из
немецкого регионального опыта конституционной
юстиции. Российским субъектам федерации, конечно, еще очень далеко до состояния, в котором
пребывают земли ФРГ (включая восточногерманские регионы), из коих только одна-единственная
(земля Шлезвиг-Гольштейн) не имеет своего конституционного суда. При таком подходе в случае
создания конституционных (уставных) судов в подавляющем большинстве субъектов Российской
Федерации вполне приемлемо, если в порядке исключения некоторые отдельные регионы по немецкому примеру передадут свои полномочия в сфере
конституционной (уставной) юстиции Конституционному Суду Российской Федерации или, как уже
отмечалось, «укрупнят» юрисдикцию конституционного (уставного) суда на территории двух или нескольких субъектов федерации.
Судья Конституционного Суда России Г.А. Жилин в своей статье, посвященной проблемам создания конституционных (уставных) судов субъектов Российской Федерации, привел в пример
Москву как город федерального значения, который, несмотря на имеющийся у него финансовый
и кадровый потенциал, а также востребованность
у граждан функции судебного контроля над региональным нормотворчеством, так и не создал у себя
свой орган конституционной юстиции [4]. В самом
деле, многие из обсуждающихся в юридической
литературе проблем, затрудняющих создание конституционных (уставных) судов, для одних регионов не являются настолько актуальными, а в других могут быть, так или иначе, решены различными
способами, в том числе упомянутыми в нашей статье. Тем не менее представляется, что грамотная
разноплановая работа уже действующих органов
конституционного правосудия, безусловно, будет
способствовать устранению имеющихся на сегодняшний день сомнений относительно перспектив
регионального конституционного (уставного) правосудия и преодолению самого главного, наверное, в настоящее время препятствия - отсутствия
политической воли в среде региональных политиков и государственных деятелей.
Библиографический список:
1. Беседа с М.А. Митюковым // Российский юридический журнал. 2009. № 4.
50
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
2. Витрук Н.В. Конституционное правосудие в России (1991-2001 гг.): очерки теории и практики. М.,
2001. С. 51.
3. Железнов Б.Л. Конституционные и уставные суды субъектов Российской Федерации: придет ли
«второе дыхание»? // Конституционное правосудие в Российской Федерации: правовое регулирование,
опыт, перспективы. Казань, 2005. С. 118.
4. Жилин Г.А. Конституционное судопроизводство в субъектах РФ: основные проблемы // Российский
юридический журнал. 2013. № 4. С. 51.
5. Несмеянова С.Э. Конституционное судопроизводство: возможна ли инстанционность? // Российский
юридический журнал. 2013. № 4. С. 66-71.
6. Отдых по Конституции // Российская газета (Федеральный выпуск) № 6115 от 28 июня 2013 г. // URL:
http://www.rg.ru/2013/06/28/vihodnoy.html.
7. Пискотин М.И. Россия в XX веке. Неоконченная трагедия. М.: Юристъ, 2004. С. 368, 369.
8. Подергин Е.С. Конституционно-правовые основы уставного правосудия в сложноустроенных субъектах Российской Федерации: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Тюмень, 2006. С. 9.
9. Черкасов К.В. Органы конституционной юстиции на уровне федерального округа: перспективы становления // Российская юстиция. 2007. № 1. С. 59, 60.
DEMIDOV V.
DEVELOPMENT OF THE CONSTITUTIONAL JUSTICE IN SUBJECTS
OF THE RUSSIAN FEDERATION: MAIN DIRECTIONS AND THEIR ASSESSMENT
Constitutional justice, the subjects of the Russian Federation, establishment
of constitutional (charter) courts, preliminary and subsequent compliance
assessment, competence of constitutional (charter) court.
Constitutional justice at the regional level as part of the judicial system exists in our country for over 20 years,
but in most subjects of the Russian Federation it does not work now. In legal science there are various proposals
to improve it in order to raise its profile and promote its greater recognition. The article discussed the main
directions of the possible improvement and given their evaluation in terms of the feasibility and advisability.
Рецензенты:
Куликов А.В., доктор юридических наук, профессор, Председатель Уставного суда Калининградской
области;
Старостина С.А., кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры общеправовых дисциплин
Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
51
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
ПРОХОРОВА Е.Н.,
кандидат юридических наук, преподаватель кафедры общеправовых дисциплин Калининградского
филиала Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 342.5
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНАЯ СИСТЕМА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ:
ПОНЯТИЕ И БАЗОВЫЕ СТРУКТУРЫ
Правоохранительная система, правоохранительные органы, функции
правоохранительной системы, классификация объектов правоотношений.
В статье рассматривается правоохранительная система Российской Федерации в рамках системного
подхода к предмету. Анализируются преимущества различных подходов к определению структуры
правоохранительной системы, доказывается многоструктурный характер этой системы.
Кардинальное реформирование всех сторон
общественной жизни современной России ставит
на повестку дня проблему качественного правового регулирования деятельности правоохранительных органов. Однако у исследователей отсутствует
единство мнений относительно понятия «правоохранительные органы», системы таких органов
в российском законодательстве, а также единого
законодательного перечня таких органов. На это
обращает внимание большинство исследователей,
в частности, А.А. Гавриленко [10, с. 191], И.А. Нужных [16, с. 363], С.В. Болотин и Н.В. Сидорова [9,
с. 125], С.А. Потапова [18, с. 89] и многие другие.
Нет единства и по вопросу об основных критериях,
которые можно рассматривать в качестве элементов правоохранительной системы.
Кроме того, неоднозначности позиций относительно понятия «правоохранительные органы»
способствуют динамичные изменения в их структуре, что, в частности, отмечается А.А. Гавриленко
[10, с. 191].
Сегодня в юридической науке существуют значительно разнящиеся подходы как к элементному
составу правоохранительной системы, так и к ее
структуре. Этим обстоятельством обусловлено то,
что мы считаем целесообразным говорить о множественности структур правоохранительной системы.
Освещая вопрос о структуре правоохранительной системы государства, некоторые авторы обращают внимание на понятие, структуру и специфику
функционирования правоохранительной системы в
современных условиях. Чаще всего анализу подвергаются правоохранительная деятельность и правоохранительные органы без упоминания того, что
и правоохранительная деятельность, и правоохранительные органы одного государства являются
структурно-функциональными элементами правоохранительной системы этого государства [6, с. 78].
В настоящее время в дискуссии о содержании
понятия «правоохранительные органы» функциональное значение преобладает над теоретикоправовым. При этом формирование указанного понятия представляется крайне важным и насущным
для практической деятельности государственных
органов.
Мы приходим к пониманию того, что правоохранительная система существует одна (и понятие
«правоохранительная система» в категориальном аппарате юридической науки выполняет одну
функцию, которую можно рассматривать как системообразующую), а структур у этой системы может быть несколько, в зависимости от того, в каком
ракурсе и для каких целей мы ее изучаем, что для
нас в ней является наиболее важным. Можно ска-
52
зать, что при классификации и выделении элементов правоохранительной системы «все зависит от
конечных целей, которые ставит перед собой классификатор» [8, с. 245].
Структуру правоохранительной системы рассматривают в функциональном, статистическом,
динамическом, концептуальном, нормативном и
организационном аспектах. Согласно подходу, рассматривающему правоохранительную систему в
функциональном аспекте, правоохранительная система современности может отличаться не только
по набору функций и способам их осуществления,
но и по системообразующим функциям. По аналогии с направлениями действия права, определяемыми В.П. Малаховым, на наш взгляд, в качестве
таких функций следует рассмотреть следующие:
функция регулирования, функция нормирования,
функция принуждения (в широком смысле, как
функция разрешения споров, конфликтов) [7, с. 58;
14, с. 115; 17].
Анализируя правоохранительную систему как
систему динамическую, можно говорить о степени эффективности или неэффективности и даже
о дисфункциональности отдельной правоохранительной системы. Можно также проводить сравнение между данными системами по степени эффективности осуществления той или иной функции
(функциональная деятельность отдельных субъектов правовой охраны и взаимодействие между
ними). Такой подход обладает выраженной практической значимостью.
Правоохранительная система в качестве статических составляющих включает в себя: существующие в обществе идеи и представления об
охране объективного и субъективного права (концептуальная составляющая), акты действующего
законодательства (нормативная составляющая) и
наделенные соответствующими правоохранительными функциями учреждения (организационная
составляющая).
Некоторые авторы, например О.М. Ланцова [13,
с. 8], Е.В. Мизинцев [15, с. 11], М.В. Сутурина [21,
с. 6], С.В. Егорышев [12, с. 17] и другие, включают
в число правоохранительных органов различные
негосударственные организации и учреждения,
а также такие органы, как адвокатура, нотариат,
частные детективные и охранные агентства, которые, на наш взгляд, являются правообеспечительными, а не правоохранительными.
Так, в качестве субъектов правоохранительной
деятельности, по мнению О.М. Ланцовой, выступают: правоохранительные (государственные) органы, для которых правоохранительная деятельность
является основной и которые создаются именно
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
для осуществления этой деятельности (полиция,
органы государственной безопасности и т.п.); государственные органы, осуществляющие правоохранительную деятельность в качестве неосновной
(дополнительной) функции (органы образования и
здравоохранения, научно-исследовательские учреждения и т.п.); негосударственные организации,
созданные для охраны прав и законных интересов
граждан (Комитет солдатских матерей, Общество
защиты прав потребителей и т.п.); негосударственные организации, осуществляющие правовую охрану помимо своей основной деятельности (советы трудовых коллективов, творческие союзы и т.п.)
[13, с. 8].
По мнению автора, правоохранительную систему следует рассматривать с учетом особенностей деятельности правоохранительных органов
в современных условиях. Необходимость анализа
силового блока правоохранительной системы обусловлена тем, что должностные лица указанных
органов наделены законом полицейскими полномочиями, состоящими в возложенных на них обязанностях пресекать правонарушения и в предоставлении им прав по задержанию и доставлению
граждан, производству личного досмотра или осмотра места происшествия, изъятия вещественных доказательств, осуществлению производства
по делам об административных правонарушениях,
дознания, применению силы и оружия.
Следует констатировать, что внешние геополитические процессы, происходящие сегодня, создают угрозы не только для системы международных
отношений, но и для правоохранительной системы
России, которая призвана все в большей мере приобретать «полицейско-защитный» характер, чтобы
эффективно противостоять вызовам современности. Указанные обстоятельства приводят к выводу о том, что современная правоохранительная
система представляет собой именно силовой блок.
В этой связи включение в число правоохранительных органов суда, адвокатуры, нотариата и других
правообеспечительных органов вряд ли является
обоснованным.
При этом целесообразно рассматривать такую
деятельность через многообразие возникающих
объектов. Важно то, что именно характер объекта
определяет особые требования к субъектам соответствующих правоотношений: наличие допуска к
«грифованным» документам, специальной подготовки, необходимой для работы со спецтехникой, и
др. То есть именно характер объектов определяет
появление в правоотношениях специальных субъектов и особенности этих правоотношений в целом
[19, с. 24]. При этом под классификацией объектов
правоотношений в правоохранительной системе
понимается совокупность объектов, обладающих
набором определенных качественных характеристик, локализованных в правовой деятельности
указанных органов. И следует подчеркнуть, что
эти объекты соответствуют либо общему качеству структуры правоохранительной деятельности,
либо элементам правоохранительной системы на
онтологическом уровне.
Можно попытаться совместить множественность объектов правоотношений в рамках одной
узнаваемой парадигмы, которая позволит отнести
те или иные государственные органы к правоохранительным.
Подтверждая тезис о многообразии объектов
правоотношений, следует выделить наиболее важные из них. В этом отношении можно предложить
рассмотрение классификации, включающей в себя
общие и особенные объекты.
Так, к общим относятся: основные права и свободы человека и гражданина; основы конституционного строя, безопасность (личности, общества,
государства); действия (в том числе сотрудников
правоохранительных органов); информация; юридические документы и др. [4, с. 41]. К особенным:
электронный документ; интегрированные банки
данных; некоторые средства связи (например,
радиостанции), спецтехники, транспорта (бронемашины, вертолеты); спецсредства (слезоточивый
газ) и др.
Рассмотрение правоохранительных органов
через призму объектов правоотношений является наиболее полезным, поскольку позволяет
по-новому, на более продуктивном в научно-теоретическом плане уровне осмыслить феномен
правоохранительной системы, а также объяснить
причины той разницы в объеме понятия «правоохранительные органы», которую мы видим в рамках
современной теории права.
Неразрывная связь объектов правоотношений,
возникающих в правоохранительной системе, характеризуется содержанием необходимых признаков, позволяющих отнести тот или иной орган к
числу правоохранительных:
1) правоотношения, в которые вступают правоохранительные органы, должны носить доминирующий охранительный характер;
2) деятельность указанных органов связана с
расследованием правонарушений, исполнением
судебных решений, охраной общественного порядка, оперативно-разыскной деятельностью, оказанием юридической помощи, превентивной деятельностью, применением мер ответственности,
восстановлением нарушенных в результате правонарушения прав и законных интересов, возмещением причиненного ущерба;
3) особенности объектов правоотношений, возникающих в деятельности правоохранительных органов и связанных с обеспечением безопасности,
законности и правопорядка, и особая опасность
для окружающих при работе с такими объектами;
4) наличие института государственной правоохранительной службы в данных правоотношениях,
которые должны осуществляться в государственных органах, службах и учреждениях, осуществляющих функции по защите прав и свобод человека
и гражданина;
5) правоохранительные правоотношения образуют в современных условиях единую систему
противодействия коррупции и организованной преступности. Эта система способна эффективно действовать в информационном обществе. Следует
разработать комплекс антикоррупционных мер, основанных на создании эффективного механизма
взаимодействия правоохранительных органов с институтами гражданского общества, а также создать
межведомственную систему правоохранительного
контроля, унифицировать технологии налогового,
таможенного, пограничного, паспортно-визового
контроля, программного обеспечения автоматизированных систем в правоохранительной системе.
При этом в последние годы система органов,
осуществляющих правоохранительную функцию
государства, претерпела значительные изменения: таможенные органы были наделены статусом
правоохранительных, учреждения и органы уголовно-исполнительной системы были выведены
из состава МВД России, произошло обособление
53
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
и реформирование службы судебных приставов.
По поводу суда распространено мнение, что он не
является правоохранительным органом, но всей
своей деятельностью обеспечивает правоохрану
[20, с. 81- 83].
По мнению В. Щукина [22, с. 57-58], законодательное наделение правоохранительных органов
признаком наличия в них института государственной правоохранительной службы является одной
из составляющих частей дальнейшего реформирования российской правоохранительной системы.
Однако представляется нерациональным и крайне затруднительным внедрение государственной
правоохранительной службы в органы судебной
системы. На наш взгляд, это обстоятельство также
является одним из основных барьеров для законодателя при оценке возможности отнесения органов
судебной системы к правоохранительным органам.
При упоминании термина «правоохранительные органы» в действующих нормативных правовых актах, на наш взгляд, преследуются две противоположные цели.
С одной стороны, правоохранительные органы
отделяются от иных органов. К примеру, п. «л» ч. 1
ст. 72 Конституции Российской Федерации указывает: «В совместном ведении Российской Федерации и субъектов Российской Федерации находятся
кадры судебных и правоохранительных органов,
адвокатура, нотариат» [1]. П. 2 ст. 33 Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений»
также отделяет от правоохранительных органов
адвокатуру, суды, таможенные органы, службу судебных приставов [2].
С другой стороны, нормативные акты указывают на те органы, которые необходимо относить к
правоохранительным. К примеру, в соответствии
с п. 1 ст. 8 Федерального закона «О прокуратуре
Российской Федерации», «Генеральный прокурор
Российской Федерации и подчиненные ему прокуроры координируют деятельность по борьбе с
преступностью органов внутренних дел, органов
федеральной службы безопасности, органов по
контролю за оборотом наркотических средств и
психотропных веществ, органов таможенной службы и других правоохранительных органов» [3].
В соответствии с первым способом можно
установить в каком-либо одном нормативном акте
критерии, позволяющие на их основании относить
органы государства к числу правоохранительных.
Кроме того, есть специалисты, считающие, что
попытки формирования исчерпывающего перечня
органов, относимых к правоохранительным, «малопродуктивны с научной точки зрения» в связи с
тем, что круг правоохранительных органов реформируется и изменяется [11, с. 42].
Современное законодательство в вопросе отнесения тех или иных органов к правоохранительным противоречиво. К примеру, если п. 1 ст. 8
Федерального закона «О прокуратуре Российской
Федерации» относит таможенные органы к правоохранительным, то п. 2 ст. 33 Федерального закона
«О содержании под стражей подозреваемых и об-
виняемых в совершении преступлений» их к таковым не относит.
С.В. Болотин и Н.В. Сидорова также отмечают,
что еще более сложная ситуация сложилась вокруг
термина «правоохранительные органы» в подзаконных нормативных правовых актах [9, с. 128].
Указ Президента РФ «О Комиссии при Президенте Российской Федерации по вопросам кадровой политики в правоохранительных органах»
отражает современную позицию главы государства относительно того, какие органы следует относить к правоохранительным. Вместе с тем как
минимум один действующий в настоящее время
федеральный закон («О прокуратуре РФ»), относящий ряд органов к правоохранительным,
частично ему противоречит, относя к правоохранительным органам Российской Федерации органы Федеральной службы безопасности. На наш
взгляд, правильной является позиция, в соответствии с которой ФСБ следует относить к правоохранительным органам. Аналогичной точки зрения
придерживаются Ю.Н. Федоров, Е.Л. Петрашко и
ряд других авторов.
Для законодательного закрепления этой идеи
важнейшую роль должно сыграть принятие Федерального закона «О правоохранительной службе в
Российской Федерации», что, по мнению В. Щукина, законодательно закрепит понимание правоохранительных органов через понятие правоохранительной службы [22, с. 57-58]. Такая точка зрения
находит поддержку у С.В. Бабаченко [5, с. 168] и
А.Ф. Ноздрачева.
Таким образом, к правоохранительным органам следует отнести: органы прокуратуры, органы
Министерства внутренних дел Российской Федерации, Федеральную службу безопасности Российской Федерации, Федеральную службу охраны
Российской Федерации, таможенные органы, органы Федеральной службы Российской Федерации
по контролю за оборотом наркотиков, следственный комитет Российской Федерации, Федеральную службу исполнения наказаний Российской
Федерации, Федеральную службу судебных приставов Российской Федерации.
По мнению автора, правоохранительные органы - это государственные органы, осуществляющие специализированные правоохранительные
функции, сотрудники которых имеют доступ к
ограниченной информации, обеспечивают безопасность граждан, общественных объединений,
государственных институтов и иных участников
правоотношений от правонарушений [19, с. 33].
В настоящее время говорить о том, что система
правоохранительных органов полностью законодательно сформирована, преждевременно, в связи с
чем необходимо дальнейшее совершенствование
действующего законодательства Российской Федерации на основе анализа нормативных правовых
актов, содержащих указания на то, какие органы
следует или не следует относить к правоохранительным, а также путем принятия Федерального
закона «О государственной правоохранительной
службе в Российской Федерации».
Библиографический список:
1. Конституция Российской Федерации (принята на всенародном голосовании 12 декабря 1993 года). С
поправками от 31 декабря 2008 г. // Российская газета. 25 декабря 1993 г. № 237.
2. Федеральный закон от 15.07.1995 г. № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» (ред. от 3.12.2011 г.) // СЗРФ. 1995. № 29. Ст. 2759.
3. Федеральный закон от 17.01.1992 № 2202-1-ФЗ «О прокуратуре Российской Федерации» (ред. от
21.11.2011) // СЗРФ. 1995. № 47. Ст. 4472.
54
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
4. Афанасьев В.С., Тюрина Е.Н. Документ как объект правоотношений. На основе материалов правоохранительных органов // Закон и право. 2012. № 2. С. 41.
5. Бабаченко С.В. Конституционно-правовой статус правоохранительных органов Российской Федерации: Дисс. … канд. юрид. наук. М., 2009.
6. Баранов В.Л. Правовое регулирование социальной защиты сотрудников правоохранительных органов // Журнал российского права. 2012. № 1. С. 78-88.
7. Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М. 2000.
8. Беседин А.А. Правовая система общества: понятие и базовые структуры // Юридический мир. № 3.
2011. С. 58.
9. Болотин С.В., Сидорова Н.В. К вопросу о нормативном закреплении понятия и перечня правоохранительных органов // Современные проблемы уголовного права и уголовного процесса: материалы международной научно-практической конференции (г. Красноярск, 26-27 сентября 2002 г.): в 2-х т. Красноярск:
ИЦ КрасГУ, 2003. Т. 2. С. 125-131.
10. Гавриленко А.А. Система правоохранительных органов: понятие и элементы // Актуальные проблемы правотворчества и правоприменительной деятельности: мат-лы международной научно-практической
конференции (г. Иркутск, 11 апреля 2009 г.). Иркутск: Изд-во Иркут. гос. ун-та, 2009. С. 191-196.
11. Демин И.В. Правоохранительные органы в механизме обеспечения общественной безопасности //
Закон и право. 2008. № 8. С. 42.
12. Егорышев С.В. Общественная правоохранительная деятельность и ее роль в обеспечении правопорядка // Российский следователь. 2009. № 5. С.17-18.
13. Ланцова О.М. Органы внутренних дел как структурный элемент правоохранительной системы современной России: Теоретико-правовой аспект: Автореф. … канд. юрид. наук. СПб, 2003.
14. Малахов В.П. Философия права: формы теоретического мышления о праве. М. 2009.
15. Мизинцев Е.В. Нотариальная, правоохранительная деятельность и юридическое превентивное обслуживание // Нотариальный вестник. № 4. 2012. С. 11-20.
16. Нужных И.А. О системе правоохранительных органов // Российское общество и государство: актуальные проблемы на современном этапе: материалы международной научно-практической конференции.
Владимир, 2009.
17 Палазян А.С., Малахов В.П. Функциональная характеристика права: вопросы методологии. М., 2009.
18. Потапова С.А. Об основных признаках правоохранительных органов РФ // Труды академии управления МВД России. № 4 (8). 2008. С. 89-92.
19. Прохорова Е.Н. Объекты правоотношений, возникающих в деятельности правоохранительных органов Российской Федерации. Калининград, 2014.
20. Степанов О.А., Борисов А.В., Лялякин Ю.А. Права и свободы человека и гражданина: история и современность: Монография. М., 2014.
21. Сутурина М.Н. Правоохранительная система государства (теоретико-правовой аспект): Автореф.
дис. …канд. юрид. наук. СПб, 2008.
22. Щукин В. Правоохранительная служба в системе государственной службы РФ // Российский следователь. 2005. № 6. С. 56-59.
PROKHOROVA E.
LAW ENFORCEMENT SYSTEM OF THE RUSSIAN FEDERATION:
THE CONCEPT AND THE BASIC STRUCTURES
Law-enforcement system, law enforcement, law enforcement functions, classification of objects relations.
The article deals with the law enforcement system of the Russian Federation within the framework of a
systematic approach to the subject. Analyzes the advantages of the different approaches to the determination of
the structure of the law enforcement system, proving multi-structured nature of the system.
Рецензенты:
Фадеева В.В., доктор педагогических наук, профессор, профессор кафедры административно-правовых дисциплин и информационного обеспечения ОВД Калининградского филиала СПбУ МВД России;
Сорокин И.С., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры общеправовых дисциплин Калининградского филиала СПбУ МВД России.
55
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
ЗВЕРЕВ П.Г.,
кандидат юридических наук, преподаватель кафедры общеправовых дисциплин
Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 341.11
ПРАВОВЫЕ ОСНОВЫ МЕЖДУНАРОДНОГО МИРОТВОРЧЕСТВА ООН
Миротворчество ООН, правовые основы, резолюция, Устав ООН.
Статья посвящена изучению международно-правовых основ современного
миротворчества ООН. Особое внимание уделяется анализу положений
глав VI и VII Устава ООН и резолюции «Единство в пользу мира» 1950 г.
Дискуссию о правовых основах международного миротворчества Организации Объединенных
Наций всегда следует начинать с анализа ст. 1 ее
Устава, в которой провозглашаются цели деятельности Организации, обусловливающие легитимность миротворчества. Что касается глав VI и VII
Устава, в них содержатся элементы, которые могут
служить основанием для разграничения разных типов операций миротворческого континуума.
В основе миротворческих операций, учреждаемых в соответствии с главой VI Устава, лежит ст. 33,
определяющая «мирные средства» разрешения
международного спора [4, p. 8]. Обычно данная
статья касается мирного урегулирования споров,
могущих угрожать международному миру и безопасности. В ней идет речь о таких средствах,
как переговоры, обследование, посредничество и
т.д., с помощью которых стороны должны разрешить свои споры мирным путем, без обращения к
военной силе. Важно отметить, что ст. 33 не дает
ООН права навязывать сторонам перечисленные
в статье или «иные мирные средства», - выбор
всегда остается за самими сторонами. В главе VI
содержится шесть статей, касающихся международных споров. В рамках главы VI Устава и Совет Безопасности, и Генеральная Ассамблея ООН
могут лишь давать сторонам рекомендации. В то
же время ни Генеральная Ассамблея, ни Совет
Безопасности не вправе навязывать сторонам
спора курс действий в соответствии с главой VI
Устава. Однако на основе ст. 37(1) стороны, которые не могут достичь урегулирования с помощью
мирных средств, указанных в главе VI, или же в
добровольном порядке ставят вопрос о таком урегулировании перед Генеральной Ассамблеей или
Советом Безопасности, обязаны передать дело на
рассмотрение последнего. В контексте возникновения обязанности по отнесению такого рода вопросов на рассмотрение Совета Безопасности и
получению его рекомендации все же отсутствует
прямое обязательство по соблюдению такой рекомендации, равно как и властные полномочия Совета Безопасности по обеспечению ее выполнения. Таким образом, полномочия по обеспечению
выполнения рекомендаций на основе главы VI
Устава, в соответствии с которыми инициируется
миротворческая операция, имеют политическую,
а не юридическую природу.
Юридические последствия заключаются в том,
что если миротворческая операция учреждена по
запросу сторон на основе ст. 33 или какой-либо
другой нормы главы VI Устава, например, по рекомендации в соответствии со ст. 36 Устава, обязательным является согласие сторон на развертывание миротворческой операции. Если же согласие
отсутствует, независимо от причины его отсут-
56
ствия и невзирая на благонамеренный характер
операции и имплицитные полномочия ООН, миротворческая операция не может быть учреждена на
основе главы VI до тех пор, пока стороны конфликта однозначно не выразят свое согласие на ее развертывание. В ситуациях отсутствия легитимного
правительства или назначенного им преемника,
а также средств, с помощью которых государство
могло бы дать свое согласие либо присоединиться
к рекомендации Генеральной Ассамблеи или Совета Безопасности ООН, миротворческая операция
может быть инициирована в соответствии с главой
VII Устава. В этом смысле требование к государству о выборе одного из средств, упомянутых ст. 33
Устава, является строго обязательным.
Согласно Уставу ООН, Совет Безопасности
несет основную ответственность за поддержание
международного мира и безопасности, однако рекомендации на основе главы VI Устава может давать не только этот орган [2]. В Деле об определенных расходах Международный суд ООН пошел
дальше простой констатации места миротворчества в инструментарии Организации, подтвердив,
что Генеральная Ассамблея также обладает потенциалом для развертывания миротворческих операций, если имеется согласие аккредитующего
государства на такое развертывание [6]. Иными
словами, если миротворческие операции на основе главы VII Устава могут санкционироваться
только Советом Безопасности, операции на основе
главы VI Устава могут учреждаться и по рекомендации Генеральной Ассамблеи. В рамках данного
правила действует оговорка, согласно которой
Генеральная Ассамблея не может учреждать миротворческую операцию, если данный вопрос одновременно рассматривается Советом Безопасности. Право Генеральной Ассамблеи рекомендовать
развертывание миротворческой операции имеет
эффект, когда один из постоянных членов Совета
Безопасности использует свое право вето по вопросу ее учреждения, как это случилось с Первыми
Чрезвычайными вооруженными силами ООН (ЧВС
ООН I) в Египте в 1956 г. [3] - операцией, которая и
послужила причиной возбуждения Дела об определенных расходах.
Вместе с тем глава VI, которая может являться
правовой основой для миротворческих операций,
не указывает на какие-либо подробности. Это означает, что детали должны быть согласованы между
ООН и государствами, участвующими в качестве
поставщиков (направляющими) или принимающими (аккредитующими) миротворцев. И хотя Совет
Безопасности не подтверждает эти соглашения
официальным актом, они являются юридически
обязательными для сторон как международные договоры [13, p. 506].
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Еще одним документом, определяющим правовые основы международного миротворчества
ООН, является знаменитая резолюция Генеральной Ассамблеи «Единство в пользу мира» 1950 г.,
которая внесла наиболее существенный вклад в
укрепление системы коллективной безопасности
ООН [9, p. 81] и изменила роль Генеральной Ассамблеи в рамках главы VI Устава. С появлением этой
резолюции Генеральная Ассамблея четко заявила
о своем намерении принимать решительные меры
в случае, если Совет Безопасности не сможет далее эффективно осуществлять свои функции.
Резолюция «Единство в пользу мира» стала
ответом на ситуацию в Совете Безопасности, сложившуюся накануне войны в Корее 1950-1953 гг.
Советский Союз бойкотировал заседание Совета
Безопасности во время голосования за принятие
мер по «корейскому вопросу» [15, p. 226]. Воспользовавшись отсутствием СССР, остальные постоянные члены Совета Безопасности единогласно приняли решение об отправке сил ООН в Корею [11,
p. 12]. Осознав, что допущен серьезный дипломатический просчет, Советский Союз прекратил бойкот Совета Безопасности, требуя учесть наложенное им на решение по Корее вето. Однако такой
аргумент не был принят во внимание, и Корейская
война продолжилась, как и было запланировано.
Генеральная Ассамблея поняла, что ни СССР, ни
другие постоянные члены Совета Безопасности
ООН не повторят эту ошибку снова и что, если не
предпринять активных действий во избежание взаимной блокировки, Совет Безопасности окажется
не в состоянии выполнять свои обязанности по обеспечению мира и безопасности [17]. Опираясь на
«Единство в пользу мира», Генеральная Ассамблея
приняла 1 февраля 1951 г. резолюцию 498(V) [14],
в которой рекомендовала государствам - членам
ООН применить силу против китайских войск в Корее [9, p. 89-90].
В резолюции «Единство в пользу мира» Генеральная Ассамблея приняла к сведению ответственность Совета Безопасности по вопросам
международного мира и безопасности [8]. Она
также отметила, что в случае, когда Совет Безопасности не сможет выполнять свои обязанности,
Генеральная Ассамблея вправе воспользоваться
своей правосубъектностью в отношении международного мира и безопасности. Также Генеральная
Ассамблея решила, что в случае угрозы миру, нарушения мира или акта агрессии она рассмотрит
дело и примет рекомендации для государств - членов Организации, в том числе по вопросу использования вооруженных сил. С этой целью в рамках
Генеральной Ассамблеи была создана комиссия
по наблюдению за областями международной напряженности. Всем государствам-членам рекомендовалось предоставить вооруженные силы в
распоряжение ООН по запросу Совета Безопасности или Генеральной Ассамблеи. Генеральному
секретарю было предложено создать группу военных экспертов для консультирования государств членов ООН о требованиях по подготовке воинских
контингентов для несения службы в Организации.
Наконец, Генеральная Ассамблея учредила комитет по коллективным мерам для содействия в обеспечении международного мира и безопасности
при помощи коллективных мер самообороны.
Данную резолюцию следует рассматривать как
рекомендацию в рамках главы VI Устава, стало
быть, юридически она имеет отношение только к
операциям, учрежденным на ее основе. Несмотря
на отдельные высказывания [5, p. 81-89], Генеральная Ассамблея не может руководствоваться ст. 39
или применять меры на основе норм главы VII Устава. Однако резолюция «Единство в пользу мира»
очевидно предвосхитила роль Генеральной Ассамблеи в поощрении практики международного миротворчества, которая к моменту ее принятия еще
не получила широкого распространения. Прошло
около двенадцати лет, прежде чем Международный суд ООН подтвердил в Деле об определенных
расходах право Генеральной Ассамблеи принимать рекомендации в отношении миротворческих
сил. Резолюция «Единство в пользу мира» стала
краеугольным камнем политико-правового развития легитимности миротворчества в обеих его основных формах: традиционного поддержания мира
и принуждения к миру.
Итак, миротворческие операции, инициируемые
с согласия сторон, учреждаются на основе главы
VI Устава. В ситуациях же, когда стороны не в состоянии дать свое согласие или когда отсутствует
спор, но имеются угроза или нарушение мира либо
акт агрессии со стороны одного или нескольких
государств, могут потребоваться действия Совета
Безопасности на основе главы VII Устава. Наконец,
даже при наличии согласия одного или нескольких
государств - участников ООН Совет Безопасности
может прийти к выводу о том, что вопрос должен
рассматриваться в соответствии с главой VII Устава (примером служит резолюция 1264, санкционировавшая развертывание Международных сил для
Восточного Тимора [INTERFET]). Необходимость в
продолжении миротворческой деятельности на основе главы VII, безотносительно к факту получения
согласия, может возникнуть и даже быть вызвана
такой ситуацией, при которой миротворцы будут
обязаны применять силу, превышающую пределы
самообороны, для выполнения своей миссии [1].
Нормы главы VII имеют особую значимость, поскольку ссылка на них явно преодолевает запрет,
закрепленный в ст. 2(7) Устава ООН, которым
предусмотрено, что за исключением принудительных мер главы VII Организация не вправе вмешиваться «… в дела, по существу, входящие во внутреннюю компетенцию любого государства…». В
доктрине существует давний спор относительно
того, где именно проходит граница между национальной и международной юрисдикцией, особенно
в контексте проблем защиты прав человека [11, p.
23]. Применение мер главы VII помогает избежать
такой дискуссии, предупреждая то, что в противном случае может оказаться сложным препятствием на пути разрешения вопросов при помощи интервенции.
Глава VII Устава начинается со ст. 39, в которой перечисляются основания, по которым Совет
Безопасности уполномочен делать рекомендации или решать вопрос о принятии мер в рамках
данной главы. Такими основаниями являются:
1) угроза миру; 2) нарушение мира; 3) акт агрессии.
Важно помнить, что на основе главы VII уполномочен действовать только Совет Безопасности. Генеральная Ассамблея ограничена лишь выработкой
рекомендаций в соответствии с главой VI, хотя и
может в этих параметрах рекомендовать Совету
Безопасности принять меры на основе главы VII.
Если Совет Безопасности примет решение об использовании полномочий на основе главы VII, он
должен сначала убедиться в наличии одного или
нескольких фактических оснований, изложенных в
ст. 39 [18, p. 303]. Утверждалось также, что Совет
57
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
Безопасности должен добросовестно подходить к
процессу квалификации ситуации, который не должен основываться на предположении, поскольку
без такой квалификации он не смог бы на законных основаниях воспользоваться полномочиями по
главе VII Устава [7, p. 296]. Впрочем, на практике
Совет Безопасности не всегда был в состоянии
открыто квалифицировать ситуацию, опираясь в
таких случаях на рекомендации по ст. 39. Так, миротворческая деятельность в Демократической
Республике Конго по всем признакам походила на
операцию на основе ст. 42 Устава, и все же Совет
Безопасности был вынужден принять резолюцию,
не основанную на данной статье [10, p. 316]. Вряд
ли этого можно было достичь иным образом, кроме
как путем соблюдения с согласия всех заинтересованных сторон обязательства о присоединении к
рекомендации Совета Безопасности.
Ст. 39 разрешает Совету Безопасности делать
рекомендации, а также квалифицировать ситуации
и принимать решения о мерах. Эффективное использование рекомендаций возможно в том случае, когда согласие достигнуто внутри самого Совета Безопасности. Исторически первым примером
такого рода стала Корейская война 1950-1953 гг.,
когда рекомендации Совета Безопасности на основе ст. 39 были признаны достаточными, чтобы дозволить отдельным членам ООН, возглавляемым
США, принять участие в вооруженном конфликте
в соответствии с такими рекомендациями. Совет
Безопасности в данном случае руководствовался
целесообразностью, поскольку соглашения, предусмотренные ст. 43 Устава, еще не были подписаны. Нельзя забывать также о множестве споров,
связанных с обсуждением легальности резолюций,
принятых в отсутствие СССР и рекомендовавших
начало военных действий в поддержку Южной Кореи [12, p. 954-955]. В то время как рекомендации
Совета Безопасности использовались в качестве
правовой основы для операций по поддержанию
мира, именно ст. 42 легла в основу миротворческих операций «активного типа», осуществляемых
в соответствии с главой VII Устава, в постбиполярном мире. Если меры убеждения без применения
вооруженной силы не возымели успеха или оказались недостаточными, допускается применение
сухопутных, воздушных или морских военных сил.
Определяя демонстрации и блокаду в качестве
примеров действий, которые могут быть приняты на ее основе, ст. 42 оставляет право решения
вопроса о применении военной силы за Советом
Безопасности. Такие действия подпадают под словосочетание «любые другие операции воздушных,
морских или сухопутных сил членов Организации
Объединенных Наций». И такого рода действие
может доходить до международного вооруженного конфликта, как это случилось, например, в
ходе первой войны в Персидском заливе. Согласно Уставу, государства, подписавшие соглашение
на основе его ст. 43, предоставляют свои войска
для участия в операции, проводимой в соответствии со ст. 42 [12, p. 950]. Впрочем, отсутствие
соглашений на основе ст. 43 не означает, что вооруженные силы не могут предоставляться ООН
(такие соглашения не действовали во время войны
в Персидском заливе и в Сомали) [16, p. 227], поскольку государства - члены Организации всегда
могут предоставить свои вооруженные силы ad hoc
и в добровольном порядке [20, p. 215].
Как правило, Совет Безопасности при подготовке резолюции на основе главы VII Устава старает-
58
ся избегать прямых ссылок на конкретные статьи,
которые, по сути, кладутся в основу резолюции.
Если резолюция в целом имеет отношение к главе
VII, ее детали о том, будет ли применение силы утверждено в качестве меры по ст. 39, ст. 42 или же
как коллективная самооборона по ст. 51, остаются
предметом толкования. Е. Ростоу выдвинул другую
причину неоднозначности применяемой статьи. По
его мнению, ст. 42 не является надежной правовой основой и может быть оспорена без опоры на
другие статьи главы, в частности, на ст. 51. Соглашения о предоставлении сил для ООН на основе
ст. 43 не вступили в силу. Ростоу считает, что результатом взаимосвязи между статьями 42 и 43 могут быть военные меры, санкционированные ст. 42
и вводимые в действие ст. 43. В качестве примера
исследователь приводит первую войну в Персидском заливе, которая велась на основе резолюции
Совета Безопасности ООН о коллективной самообороне, когда Совет Безопасности выступал как
координатор, а не как санкционирующая военные
действия законная власть [18, p. 453].
Аргументы против применения ст. 42 особым образом влияют на возможность проведения принудительных операций. Как обсуждалось выше, квалификация по ст. 39, которая неизбежно предшествует
операции по главе VII, означает, что Совет Безопасности должен принять рекомендации или решение о
мерах, предусмотренных ст.ст. 41-42. И если государства имеют право выбирать, действовать ли им в соответствии со ст. 51 при поддержке ООН, миротворческие силы ООН таким правом выбора не обладают.
Даже если оказывается, что силы ООН действуют в
порядке коллективной самообороны, юридически такие действия будут подпадать под «рекомендации»
по ст. 39, а не под ст. 51. Рекомендации по ст. 39
отличаются от положений о применении силы по
ст. 42, поскольку нормы последней требуют обязательных действий государств - членов Организации. Как показывает практика, государства не
приемлют, когда им диктуют условия относительно
использования их вооруженных сил; в ряде случаев это может повлечь внутригосударственные конституционно-правовые коллизии. В любом случае,
если миротворческие силы должны, согласно ст. 43,
применить силу, в рамках ст. 42 такое применение
силы не будет возможным до момента заключения
соответствующих соглашений. Значит, миротворчество по главе VII Устава будет основываться только на рекомендациях ст. 39. Учитывая неизбежные
трудности при определении статей, которые лягут в
основу той или иной миротворческой операции, не
удивительно, что Совет Безопасности предпочитает
делать общую ссылку на главу VII.
Независимо от того, какая конкретная статья
санкционирует определенное действие, обзор
всей главы VII показывает, что миротворчество может начинаться в соответствии с ней по четырем
основаниям. Во-первых, потому что операция по
какой-то причине не может быть начата на основе
главы VI, включая ситуации (но не ограничиваясь
ими), когда отсутствует согласие или способность
его дать. Во-вторых, потому что Совет Безопасности должен не просто дать рекомендацию, но и
привести действие к исполнению. В-третьих, потому что Совет Безопасности желает применить силу
либо определить уровень ее применения, согласно
ст. 42. Наконец, на основе ст. 51 - в рамках санкционированной самообороны. Для Совета Безопасности стало обычным явлением принимать резолюции, утверждающие «бланкетные мандаты» на
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
основе главы VII, не вдаваясь в подробности о том,
на какую конкретно статью следует опираться. Такое положение вещей предусматривает вариативность, а посему одобряется постоянными членами
Совета Безопасности (примерами могут служить
резолюции Совета Безопасности 1244 по Косово и
1264 / 1272 по Восточному Тимору).
Как следствие, миротворческие операции на
основе главы VII могут появиться на любом этапе
миротворческого континуума. Сам факт того, что
операция была начата в соответствии с главой VII,
еще не означает, что она будет обладать характеристиками, заметно отличающими ее от операции
по главе VI. Применение силы (кроме случаев самообороны) не является неминуемым последствием, а согласие сторон все же может быть получено. Ярким примером тому служит миротворческая
операция в Восточном Тиморе.
Библиографический список:
1. Зверев П.Г. Применение силы и правила ведения боя в миротворческих операциях ООН // Молодой
ученый. 2014. № 6 (65). С. 551-553.
2. Зверев П.Г. Роль Генерального секретаря и Совета Безопасности ООН в деле учреждения операций
в пользу мира // Сборник статей Международной научно-практической конференции «Тенденции развития
правовой науки», 20 сентября 2014 г. Уфа: Аэтерна, 2014.
3. Зверев П.Г. Суэцкий кризис, Шестидневная война и Первые Чрезвычайные вооруженные силы ООН
(ЧВС ООН I, 1956-1967): история конфликта и процесса его урегулирования // Вестник гуманитарного научного образования. 2013. № 12 (38). С. 10-16.
4. Bialke J.P. United Nations Peace Operations: Applicable Norms and the Application of the Law of Armed
Conflict // Air Force Law Review. 1996. № 50 (1).
5. Castaneda J. Legal Effects of United Nations Resolutions. Columbia University Press, 1969.
6. Certain Expenses of the United Nations (Advisory Opinion) [1962] ICJ Rep 149.
7. Eckert A.E. United Nations Peacekeepers in Collapsed States // Journal of International Law and Practice.
1996, Summer.
8. General Assembly 377 (V) Uniting for Peace. 302nd Plenary meeting 3 November 1950.
9. Goodrich L.M., Fox W.T.R. (Eds.) Legal Effects of United Nations Resolutions // Columbia University Studies
in International Organizations. 1969. № 6.
10. Goodrich L.M., Hambro E., Simons A.P. Charter of the UN Commentary and Documents. 3rd revised ed.
New York - London: Columbia University Press. 1969.
11. Goulding M. Peacemonger. John Murray, 2002.
12. Harris D.J. Cases and Materials in International Law. 5th ed. London: Sweet and Maxwell, 1998.
13. Higgins R. United Nations Peacekeeping 1946-1967: Documents and Commentary. Oxford University
Press, 1970.
14. Intervention of the Central People’s Government of the People’s Republic of China in Korea. Adopted at
the 51st session 1 February 1951.
15. Kelly M. Restoring and Maintaining Order in Complex Peace Operations: The Search for a Legal Framework.
Kluwer Law International, 1999.
16. Palwanker U. Applicability of International Humanitarian Law to United Nations Peacekeeping Forces //
International Review of the Red Cross. 1993. № 294 (30 June 1993).
17. Ratner M., Lobel J. A UN Alternative to War: Uniting for Peace //
URL: http://www.danirak.dk/english/ratner_final_op_ed_uniting.htm.
18. Rostow E.V. Agora: The Gulf Crisis in International and Foreign Relations Law Continued: Until What?
Enforcement Action or Collective Self Defense // American Journal of International Law. 1991. № 74.
19. Sohn L. (Ed.) Cases on United Nations Law. 2nd ed., revised / University Casebook Series. Brooklyn: The
Foundation Press Inc., 1967.
20. United Nations Institute for Training and Research. The United Nations and the Maintenance of International
Peace and Security. Dordrecht, Boston, Lancaster: Martinus Nijhoff Publishers, 1987.
ZVEREV P.
THE LEGAL BASIS OF INTERNATIONAL UN PEACEKEEPING
UN peacekeeping, legal bases, resolution, UN Charter.
The article is devoted to the study of international legal foundations of modern
UN peacekeeping. Special attention is paid to analysis of the provisions
of Chapters VI and VII of the UN Charter and the “Uniting for peace” resolution (1950).
Рецензенты:
Барыкин Д.А., кандидат юридических наук, доцент кафедры общеправовых дисциплин Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России;
Шелег О.А., кандидат юридических наук, преподаватель кафедры административно-правовых дисциплин и информационного обеспечения ОВД Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
59
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
ЗВЕРЕВ П.Г.,
кандидат юридических наук, преподаватель кафедры общеправовых дисциплин Калининградского
филиала Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
КЛИМЕНКО А.А.,
кандидат юридических наук, преподаватель кафедры уголовного процесса Калининградского филиала
Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 341.11
МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ МЕЖДУНАРОДНОГО МИРОТВОРЧЕСТВА ООН
Международное миротворчество, ООН, Международный суд ООН,
конфликты, ситуации, правовые основы.
Статья посвящена исследованию глубинных основ современного международного миротворчества
ООН. Авторы обращают внимание на наличие целого ряда неурегулированных проблем, требующих
повышенного внимания всего международного сообщества: отсутствие четкой правовой регламентации
института международного миротворчества, трудность в разграничении операций по принуждению к
миру и классических вооруженных конфликтов и др.
«Наши цели состоят в следующем:
- выявлять на возможно более ранней стадии
ситуации, которые могут вылиться в конфликт, и
стараться при помощи дипломатии устранить источники опасности, прежде чем начнется насилие;
- там, где конфликт разразился, начинать миротворческую деятельность, направленную на
разрешение проблем, которые привели к конфликту;
- посредством поддержания мира стремиться
к сохранению мира, пусть и хрупкому, где боевые
действия остановлены, и оказывать содействие в
реализации соглашений, достигнутых миротворцами;
- быть готовыми оказывать содействие в мирном строительстве в его различных контекстах:
восстановлении институтов и инфраструктур государств, раздираемых гражданской войной и
распрями, укрепление взаимовыгодных связей
между государствами, ранее находившимися в
состоянии войны;
- в широком смысле - отыскать первопричины
конфликта: экономическую безысходность, социальную несправедливость и политический гнет.
Следует отметить растущее моральное мироощущение, которое охватывает народы и нации
и находит выражение в международных законах,
многие из которых появились благодаря деятельности этой Организации» [9, para.15].
Когда шестой Генеральный секретарь ООН
Б. Бутрос-Гали написал эти строки в знаменитой
«Повестке дня для мира», миротворчество уже
являлось сформировавшейся частью арсенала
Организации, которая пыталась реализовать свое
видение мира во всем мире как одну из целей, изложенных в ее Уставе. Но что в действительности
являет собой миротворчество, и как ему удалось
занять такое значимое место в широкомасштабной деятельности ООН?
В прошлом традиционной функцией миротворческих операций ООН было наблюдение за перемирием. Но в последние десятилетия на фоне
изменившегося характера конфликтов и волны
внутригосударственных столкновений функции
миротворческих операций стали гораздо более
сложными и комплексными, охватив стадии предотвращения конфликтов, установления мира,
60
постконфликтного миростроительства и оказания
помощи в деятельности международных трибуналов по привлечению военных преступников к
правосудию [2; 13].
Сам термин «миротворчество» практически не
дает какой-либо информации относительно типа
проводимой операции. Вместе с тем термин этот
настолько широко употребим, что в массовом сознании он уже укоренился как отдельный вид деятельности Объединенных Наций по укреплению
международного мира и безопасности. В обыденном сознании данный термин ассоциируется
с вооруженным конфликтом, во время которого
проводится миротворческая операция; при этом
совершенно необязательно, чтобы с началом такой операции вооруженный конфликт тут же прекращался, как считают многие. У большинства
использование этого термина вызывает в воображении образ солдат в их мгновенно узнаваемых
голубых касках. В то же время голубая каска - это,
скорее, выразительный символ. Многие исследователи, да и сама Организация Объединенных
Наций, часто используют этот символ в своих публикациях о миротворческой деятельности ООН.
В 1990 г. ООН определила миротворчество как
«… операции с участием военного персонала, не
наделенного исполнительными полномочиями, проводимые Организацией Объединенных Наций с
целью поддержания или восстановления международного мира и безопасности в зонах конфликтов.
Такие операции являются добровольными и основываются на согласии и сотрудничестве. Хотя они
связаны с использованием военного персонала,
своих целей они достигают вовсе не силой оружия,
чем отличаются от «принудительных действий»
Организации Объединенных Наций» [21, p. 4].
С течением времени миротворчество ООН
переросло свое официальное аутентичное определение, вобрав в себя многие виды деятельности, как военной, так и гражданской, в том числе
применение военной силы, для достижения мира
[4, с. 25-31]. Каждая вновь учрежденная после
«холодной войны» операция, казалось, расширяла спектр категорий международного миротворчества, увеличивая их многообразие и сложность.
В своей книге «Голубые каски» Д. Хиллен отметил, что военные операции ООН обычно носят
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
название «миротворческих» независимо от того,
под какую именно категорию операций в пользу
мира они подпадают [14]. Сам исследователь называет три широкие категории миротворческих
операций: миссии наблюдателей, традиционные
миссии по поддержанию мира и более поздние и
сложные операции, именуемые также миротворческими операциями «второго поколения» [14,
p. 79]. Среди прочих типов миротворческих операций [3] в литературе чаще всего упоминаются
миссии наблюдателей и традиционные операции
по поддержанию мира. Впрочем, невзирая на частоту упоминания, даже эти термины не всегда
используются в одинаковом значении, что еще
более затрудняет понимание назначения и целей
международного миротворчества.
Многие исследователи [8, p. 10; 11, p. 275]
связывают подъем миротворчества с тупиковой
ситуаций, в которой в годы «холодной войны» часто оказывались постоянные члены Совета Безопасности ООН, хотя фактически количественный рост и усложнение миротворческих операций
произошли в постбиполярную эпоху. В первые
десятилетия миротворческие вооруженные силы
направлялись в «проблемные» государства с целью демонстрации усилий международного сообщества по внесению эффективного вклада в
поддержание мира. С течением же времени миротворческие операции только выиграли от произошедших в мировой политической конъюнктуре
изменений, став в результате более сложными и
эффективными.
Проблема людских страданий обретает все
большее значение в рамках миротворческой деятельности. Вмешательство ООН в Сомали явило
пример одобренной гуманитарной интервенции в
качестве вполне легитимного варианта [15; 16, p.
14]. Принудительные меры на Балканах были реализованы во имя предотвращения человеческих
страданий. Не пытаясь оправдать гуманитарное
вмешательство, мы все же вынуждены признать,
что оно становится все более частой причиной
развертывания миротворческих сил в постбиполярную эпоху и посему требует повышенного
внимания. Миротворцам следует реагировать на
требование интеграции гуманитарной помощи в
традиционные военные задачи, стоящие перед
миротворческими операциями. Разумеется, военным не придется играть гуманитарную роль в
одиночку [1]. Растущее значение в миротворчестве международных неправительственных организаций [6] серьезно затрудняет определение
любого типа современных миротворческих операций без учета неизбежного присутствия таких
организаций. Более того, многие такие организации рассматривают военных просто как элемент
обеспечения безопасности, выдвигая на первый
план самих себя и, соответственно, преуменьшая
роль военного компонента как истинных миротворцев. Собственно, благодаря количественному
и качественному росту гуманитарных операций и
связанному с этим повышенному присутствию в
зонах конфликтов неправительственных организаций сегодня едва ли найдется военный командующий миротворческими силами, который бы обдумывал ту или иную миротворческую операцию
без участия специального подразделения гражданского планирования [19, p. 87]. Независимость
неправительственных организаций может стать
серьезным препятствием на пути осуществления
миротворческих операций. Если в ходе планиро-
вания операции не будет учтена необходимость
установления сотрудничества между военным
компонентом ООН и неправительственными организациями, а также не будет принят в расчет
тот факт, что действия последних не всегда будут
коррелировать с пожеланиями военных, операция
фактически обречена на провал. Неправительственные организации часто не доверяют военным учреждениям, даже тем, которые действуют
под эгидой ООН. Нельзя исключать и вероятность
конфликта между различными неправительственными организациями, которые зачастую преследуют противоречащие друг другу цели и задачи
или конкурируют за одни и те же ресурсы [18].
ООН признала необходимость координации
гуманитарной деятельности. К примеру, в Восточном Тиморе Управление ООН по координации
гуманитарных вопросов (УКГВ) учредило компонент по военно-гражданскому сотрудничеству для
согласования использования ресурсов неправительственными организациями и гарантирования,
что военные ресурсы использовались для непосредственной поддержки операций по оказанию
гуманитарной помощи [12]. Вероятно, гибкость и
адаптируемость международного миротворчества
проистекает как раз из отсутствия конкретного
универсального определения или целеполагания,
которые бы нашли отражение в Уставе ООН.
«Техника миротворчества является отличительной инновацией Организации Объединенных
Наций. Устав о нем не упоминает, оно было обнаружено, подобно пенициллину. Мы наткнулись
на него в поисках чего-то другого, в ходе расследования партизанской войны в северной Греции
в 1947 г.» [22, p. 62]. Хотя миротворчество ассоциируется в первую очередь с ООН, в Уставе
этой организации нет прямого указания на данный правовой институт. В самом деле, «учредители Организации попросту не предусмотрели
такого вида деятельности» [20, p. 150]. Впервые
детальному анализу институт миротворчества
был подвергнут в рамках Дела об определенных
расходах, по которому Международный суд ООН
в своем консультативном заключении признал
миротворчество (поддержание мира) легитимным
инструментом Организации под эгидой ее Устава
[10]. Данное решение Международного суда является примечательным в свете довольно жесткой
юридической конструкции Устава ООН, несмотря
на которую институт миротворчества все же был
признан ad hoc легитимным юридическим инструментом. Учитывая, что легитимность миротворчества была подтверждена спустя почти двадцать
лет после учреждения первой миротворческой
операции, логичным было бы предположить, что
юридическое обоснование миротворчества отстало от реальности, что, впрочем, довольно часто
происходит в сфере права.
Имплицитно принимая такое положение дел,
тогдашний Генеральный секретарь ООН Д. Хаммаршельд описал деятельность первых миротворческих сил (ЧВС ООН I) как операцию «шесть с
половиной» [5]. Предложенный Хаммаршельдом
термин получил признание и даже развитие: некоторые исследователи стали именовать наиболее
активные миротворческие операции как операции
«шесть и три четверти» [8, p. 23]. Причина, по которой Хаммаршельд придумал этот юридический
неологизм, довольно проста: миротворчество не
укладывается целиком в нормы главы VI либо главы VII Устава ООН. На практике такие операции
61
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
учреждаются на основе главы VI, но действуют
в соответствии с нормами главы VII Устава. Другими словами, правовые основы их учреждения
могут не оказывать никакого воздействия на их
функционирование. Миротворчество - это континуум, и даже в рамках одной операции разные
грани этого континуума могут быть задействованы в разное время и в различных местах. В некоторых своих формах миротворчество осуществляется на основе рекомендаций Генеральной
Ассамблеи, а не санкции Совета Безопасности
ООН [7]. Исторически это сложилось потому, что
в ряде случаев в годы «холодной войны» Совет
Безопасности не мог по политическим причинам
санкционировать ту или иную операцию. Но когда Генеральная Ассамблея рекомендует учредить
миротворческую операцию, она вправе действовать только на основе главы VI Устава. По этой
причине после окончания «холодной войны» миротворчество чаще всего являлось инструментом
Совета Безопасности ООН.
Иногда миротворчество относят к подразумеваемым функциям ООН, вытекающим из смысла
ст. 1 Устава, в которой говорится о том, что основной целью Организации является поддержание
международного мира и безопасности [18]. Аргумент о том, что законные полномочия могут быть
определены на основе толкования положений
Устава, был признан Международным судом ООН
юридически обоснованным. В Деле о репарациях
Международный суд отметил, что «за Организацией должны закрепляться те полномочия, которые, не будучи прямо предусмотренными в Уста-
ве, возлагаются на нее в качестве необходимого
условия для выполнения ею своих обязанностей»
[17, p. 182]. На наш взгляд, этот момент является
ключевым в миротворческой деятельности ООН и
требует подробного анализа.
Хотя подразумеваемые полномочия по использованию миротворческих сил являются производными от основных целей ООН, изложенных
в ст. 1 ее Устава, сами правовые основы использования этих имплицитных полномочий расположены в его главах VI и VII. Собственно, на этих
двух главах и основывались все миротворческие
операции. Указанные главы Устава излагают ряд
вариантов, которые имеются у государств - членов ООН, Генеральной Ассамблеи и Совета Безопасности. Однако не все варианты, изложенные в
Уставе, имеют отношение к миротворчеству. Так,
например, возможны ситуации, при которых военное вмешательство третьих сторон недопустимо,
а спор вместо этого передается на рассмотрение
Международного суда ООН. С другой стороны,
часто возникают обстоятельства, когда предусмотренные главой VII Устава аспекты активного
миротворчества, обычно называемого принуждением к миру, уступают место классическому
вооруженному конфликту. А это уже вопрос применимости норм международного гуманитарного
права. Таким образом, первостепенной задачей
в контексте установления метафизических основ
современного международного миротворчества
ООН является отыскание границы между принуждением к миру (как наиболее «активной» формы
миротворчества) и вооруженным конфликтом.
Библиографический список:
1. Зверев П.Г. Военно-гражданское сотрудничество в операциях ООН в пользу мира: вызовы и дилеммы // Молодой ученый. 2014. № 12 (71). С. 209-211.
2. Зверев П.Г. Миротворческие операции ООН и Международный уголовный суд // Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России. 2014. № 3 (37). С. 73-75.
3. Зверев П.Г. Об операциях ООН в пользу мира // Сборник статей Международной научно-практической конференции «Актуальные проблемы правовой науки», 10 сентября 2014 г. Уфа: Аэтерна, 2014. С.
15-16.
4. Зверев П.Г. Полицейское миротворчество и международное гуманитарное право: Монография. Уфа:
Аэтерна, 2014. 370 с.
5. Зверев П.Г. Применение силы в миротворческих операциях ООН: мифы, загадки и парадоксы //
Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Актуальные проблемы современного российского государства и права», 23 мая 2014 г. Калининград, 2014.
6. Зверев П.Г. Принцип нейтралитета в деятельности международных неправительственных организаций // Молодой ученый. 2014. № 14 (73). С. 195-197.
7. Зверев П.Г. Роль Генерального секретаря и Совета Безопасности ООН в деле учреждения операций
в пользу мира // Сборник статей Международной научно-практической конференции «Тенденции развития
правовой науки», 20 сентября 2014 г. Уфа: Аэтерна, 2014.
8. Bialke J.P. United Nations Peace Operations: Applicable Norms and the Application of the Law of Armed
Conflict // Air Force Law Review. 1996. № 50(1).
9. Boutros-Ghali B. An Agenda for Peace, Preventative Diplomacy, Peacemaking and Peace-keeping.
A/47/277S/2411 17 June 1992: Report of the Secretary-General pursuant to the statement adopted by the summit
meeting of the Security Council on 31 June 1992, UN publications.
10. Certain Expenses of the United Nations (Advisory Opinion) [1962] ICJ Rep 149.
11. Eckert A.E. United Nations Peacekeepers in Collapsed States // Journal of International Law and Practice.
1996, Summer. P. 213-260.
12. Elmquist M. CIMIC in East Timor: An Account of Civil-Military Co-operation, Coordination and Collaboration
in the Early Phases of the East Timor Relief Operation // URL: http://www.relifweb.int.
13. Han Seung-Soo. The Chronicle Interview: The Peaceful Resolution of Crises // UN Chronicle. 2001. № 38,
June.
14. Hillen J. Blue Helmets. The Strategy of UN Military Operations. Washington, London: Brassey’s, 1998.
15. International Development Research Centre «The Responsibility to Protect Report of the International
Commission on Intervention and State Sovereignty», 2001.
16. Kelly M. Restoring and Maintaining Order in Complex Peace Operations: The Search for a Legal Framework.
Kluwer Law International, 1999.
17. Reparations for Injuries Suffered in the Service of the United Nations, [1949] ICJ Rep 174.
18. Ross J.N. Civil-military Co-operation in Humanitarian Interventions: Opening Dialogue and Increasing NGO
62
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Influence over Defense Policy // Paper Presented at the Second Annual Graduate Student Seminar. Ottawa:
Canadian Centre for Foreign Policy Development, 30 April - 5 May 2000.
19. Smith H. The Force of Law: International Law and the Land Commander. Canberra: Union Offset Co. Pty
Ltd., 1994.
20. Turley S. Keeping the Peace: Do the Laws of War Apply? // Texas Law Review. 2000. № 73.
21. United Nations. The Blue Helmets: A Review of United Nations Peacekeeping, 2nd ed. New York: UN
Department of Public Information, 1990.
22. Urquhart B. The United Nations, Collective Security, and International Peacekeeping // In: Henrikson A.K.
(Ed.). Negotiating World Order: The Artisanship and Architecture of Global Diplomacy.
ZVEREV P., KLIMENKO A.
METAPHYSICAL FOUNDATIONS OF INTERNATIONAL UN PEACEKEEPING
International peacekeeping, UN, International Court of Justice, conflicts, situations, legal bases.
The article is devoted to the study of the deep foundations of modern international UN peacekeeping. The
authors draw attention to the existence of a number of outstanding issues that require attention of the entire
international community: the lack of a clear legal regulation of the institute of international peacekeeping,
difficulty in separation peace enforcement operations and classic armed conflict etc.
Рецензенты:
Пилявец С.В., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры административно-правовых дисциплин и информационного обеспечения ОВД Калининградского филиала Санкт-Петербургского
университета МВД России;
Сидоров В.В., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры уголовного процесса
Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
63
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
СНЕГОВОЙ А.В.,
кандидат юридических наук, доцент, заместитель начальника кафедры управления
органами внутренних дел в особых условиях Академии управления МВД России
[email protected]
УДК 351/354
О ГАРМОНИЗАЦИИ И УНИФИКАЦИИ ПРАВОВЫХ НОРМ, РЕГУЛИРУЮЩИХ
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОРГАНОВ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ГОСУДАРСТВ-УЧАСТНИКОВ
СНГ ПРИ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ
Чрезвычайные обстоятельства, унификация и гармонизация правовых
норм, модельное законодательство государств-участников СНГ.
Статья посвящена особенностям гармонизации и унификации правового регулирования деятельности
при чрезвычайных обстоятельствах в государствах-участниках СНГ. Рассмотрены правовые нормы,
регламентирующие деятельность органов внутренних дел при чрезвычайных обстоятельствах, а также
организационные аспекты взаимодействия органов внутренних дел государств-участников СНГ.
В последние десятилетия государства-участники СНГ испытывают воздействие достаточно
однородных внутренних и внешних угроз. Прямой
военной угрозы, как правило, для указанных государств нет, но на территориях бывших республик
СССР, ставших суверенными государствами, возник целый комплекс проблем, благоприятствующих разрастанию внутренних угроз и возникновению чрезвычайных обстоятельств. В ряде стран
произошло обострение социальной напряженности, порожденное кризисом в различных сферах
общественных отношений (экономике, политике,
правовой области, духовности, идеологии, нравственности и т.д.). Наблюдалась криминализация
различных сфер общественной жизни. Разрастались масштабы и общественная опасность национализма и сепаратизма, организованной преступности и наркобизнеса, незаконного оборота
средств совершения террористических актов и
ряда других негативных процессов. Фиксировались факты подрывной деятельности зарубежных
террористических и экстремистских организаций,
а также спецслужб отдельных государств, экспортирующих вооруженные конфликты, цветные
революции. Растут угрозы и последствия чрезвычайных ситуаций природного и техногенного
характера.
Чрезвычайными обстоятельствами, на наш
взгляд, следует считать события (действия, явления), происходящие в социальной, техногенной сферах и природной среде, создающие повышенную угрозу для безопасности личности,
общества и государства и требующие принятия
комплекса специальных (в том числе силовых)
мер по защите от возникших опасностей, по ликвидации последствий и по нормализации обстановки.
Анализ законодательства и опыт практической
деятельности позволяют отнести к задачам, выполняемым при чрезвычайных обстоятельствах:
пресечение массовых беспорядков; пресечение
массовых противоправных действий, нарушающих движение транспорта, работу средств связи
и организаций; предупреждение и пресечение
блокирования или захвата отдельных местностей,
особо важных объектов; пресечение деятельности незаконных вооруженных формирований,
банд, вооруженных преступников; освобождение
заложников; пресечение попыток насильственного изменения конституционного строя, захвата
или присвоения власти; пресечение вооруженных
мятежей; пресечение террористических актов;
64
пресечение межнациональных, межконфессиональных и региональных конфликтов; воспрепятствование незаконным массовым пересечениям
границы; обеспечение охраны общественного порядка при угрозе и ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций природного и техногенного
характера.
Органы внутренних дел государств-участников СНГ выполняют задачи при чрезвычайных
обстоятельствах в соответствии с национальными нормативными правовыми актами, регламентирующими порядок и степень участия правоохранительных и иных государственных органов в
рассматриваемой области деятельности. В правовых актах органы внутренних дел государствучастников СНГ включены в перечень субъектов, выполняющих задачи в условиях различных
чрезвычайных обстоятельств, и в соответствующих правовых нормах оговорены пределы их
компетенции [1-22].
Деятельность по выполнению задач при чрезвычайных обстоятельствах в государствах-участниках СНГ осуществляется, как правило, на межведомственной основе.
Весьма актуальным сегодня является взаимодействие органов власти государств-участников
СНГ по нейтрализации угроз, вызывающих чрезвычайные обстоятельства, и ликвидации их последствий, что диктует необходимость гармонизации и унификации правовых норм национальных
законодательств государств-участников СНГ при
чрезвычайных обстоятельствах.
К формам взаимодействия органов внутренних
дел государств-участников СНГ в деятельности
при чрезвычайных обстоятельствах можно отнести
следующие: информационный обмен; взаимная
правовая, оперативная, методическая, техническая и иная помощь; организация и проведение
совместных, согласованных оперативных и иных
мероприятий; обучение и подготовка кадров; разработка правовых актов в сфере деятельности при
чрезвычайных обстоятельствах; совместная, согласованная работа по предотвращению и устранению причин и условий, способствующих возникновению чрезвычайных обстоятельств.
Правовой основой организации взаимодействия органов внутренних дел государств-участников СНГ в условиях чрезвычайных обстоятельств
являются следующие межгосударственные правовые акты:
- Устав СНГ, утвержденный Решением Совета
глав государств СНГ от 22 января 1993 г.;
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
- Соглашение о сотрудничестве государствучастников СНГ в борьбе с преступностью от 25
ноября 1998 г.;
- Договор о сотрудничестве государств-участников СНГ в борьбе с терроризмом от 4 июня
1999 г.;
- Протокол об утверждении Положения о порядке организации и проведения совместных антитеррористических мероприятий на территориях
государств-участников СНГ от 7 октября 2002 г.
В целях планомерной реализации сотрудничества государств-участников СНГ в рассматриваемой области принимаются межгосударственные
программы. В настоящее время выполняются Программа сотрудничества государств-участников
Содружества Независимых Государств в борьбе с
терроризмом и иными насильственными проявлениями экстремизма на 2014-2016 годы, Межгосударственная программа совместных мер борьбы с
преступностью на 2014-2018 годы, утвержденные
25 октября 2013 года Советом глав государств Содружества Независимых Государств в Минске.
В целях оптимизации взаимодействия в деятельности при чрезвычайных обстоятельствах
важно обеспечить единообразие правоприменительной практики, а для этого, в первую очередь,
необходимо непротиворечивое законодательство
государств СНГ.
Следует отметить, что понятия, используемые в
правовых нормах национальных законодательств
государств-участников СНГ, регулирующих отношения, складывающиеся при чрезвычайных обстоятельствах (террористический акт, контртеррористическая (антитеррористическая) операция,
режим чрезвычайного положения и иные), существенно различаются по своим признакам либо
вообще несопоставимы.
Анализ нормативных правовых актов и результаты опросов и анкетирования сотрудников
органов внутренних государств-участников СНГ
свидетельствуют о том, что содержание деятельности органов внутренних дел государств-участников СНГ при чрезвычайных обстоятельствах
не раскрыто в достаточной степени в соответствующих национальных законодательных актах.
Такое положение может приводить либо к дублированию, либо к невыполнению возложенных обязанностей при чрезвычайных обстоятельствах, к
нарушениям прав и свобод граждан и иным негативным последствиям, снижающим эффективность деятельности.
Несоответствия и различия в правовом регулировании деятельности при чрезвычайных обстоятельствах вызывают затруднения в реализации
договоров и соглашений в этой сфере, создают
«дыры» и «пробелы», которые порождают сложности в правовой оценке содеянного, препятствуют взаимодействию правоохранительных органов
при чрезвычайных обстоятельствах.
В юриспруденции процесс согласования и приведения к единообразию правовых систем государств определяется как унификация и гармонизация.
Унификация законодательства отдельных государств предполагает его сведение к полному
единообразию, единой норме, единой форме. Соответственно под унификацией законодательства
подразумевается деятельность по созданию единых норм, а не аналогичных или похожих.
Гармонизация национальных законодательств
государств преследует несколько иную, отличную
от унификации, цель. Это - устранение препятствующих факторов правового характера, которые могут возникать из-за различий в национальных законодательствах, а также формирование
единых основ политики государств в определенных сферах общественной жизни или секторах
экономики [23, с. 38.].
При решении задач унификации и гармонизации законодательств государств-участников СНГ
в сфере деятельности при чрезвычайных обстоятельствах используются взаимосвязанные, относительно эффективные инструменты: рекомендации по гармонизации и унификации национальных
законов и модельные (типовые) законы.
Рекомендации по гармонизации и унификации
национальных законов включают в себя предложения по внесению изменений и поправок в законы либо конкретных, либо всех государств-участников СНГ. В рамках исследуемой темы следует
отметить, что в 2010 году были приняты Рекомендации по унификации и гармонизации национальных законодательств государств-участников СНГ
в сфере обеспечения химической и биологической
безопасности. Данные рекомендации способствуют установлению единых правовых основ государственной политики стран СНГ в сфере обеспечения химической и биологической безопасности
и антитеррористической защищенности объектов
в данной сфере. Также в Рекомендациях дается
определение понятия «антитеррористическая защищенность объекта» [24]. В настоящее время
Объединенной комиссией при Межпарламентской
Ассамблее государств-участников СНГ по гармонизации законодательства в сфере безопасности
и противодействия новым вызовам и угрозам готовятся Рекомендации по совершенствованию
законодательств государств-участников СНГ в
сфере противодействия технологическому терроризму.
Модельные законы, принимаемые Межпарламентской Ассамблеей государств-участников
СНГ, сами по себе не являются источниками права и не имеют прямого действия на территории
государств-участников, носят рекомендательный
характер, но содержащиеся в них принципы и
нормы могут быть включены в национальное законодательство.
Модельный акт как типовой образец нормативно-правового регулирования конкретной области общественных отношений, как примерный акт,
ориентирующий национального законодателя в
правотворческой деятельности, как целенаправленное влияние на национальную законотворческую практику государств-участников межгосударственного объединения, позволяет без
навязывания жестких рамок обеспечить общность
концептуальных подходов, а в некоторых сферах
и детальную согласованность развития национальных законодательных систем государств-членов [23, с. 50].
Модельные законы перерабатываются и совершенствуются. Так, модельный правовой акт, касающийся борьбы с терроризмом и принятый еще в
1998 году, дорабатывался в 2004 и 2009 годах. В
этой работе в 2003-2004 гг., завершившейся подготовкой соответствующего проекта, принимал
участие авторский коллектив Академии управления МВД России. Последняя редакция модельного закона «О противодействии терроризму» была
принята 3 декабря 2009 года Межпарламентской
ассамблеей государств-участников СНГ.
65
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
Исходя из рассматриваемой проблематики,
следует обратить внимание на Модельные уголовный и уголовно-процессуальный кодексы, принятые 17 февраля 1996 года (изменения и дополнения вносятся периодически), Модельный закон «О
противодействии организациям и лицам, деятельность которых имеет целью осуществление актов
терроризма на территории других государств» от
4 декабря 2004 года.
Важным элементом гармонизации и унификации правовых норм, регулирующих деятельность
при чрезвычайных обстоятельствах, является
Модельный закон «О чрезвычайном положении»,
который принят на пятнадцатом пленарном заседании Межпарламентской Ассамблеи государствучастников СНГ (Постановление № 15-15 от
13 июня 2000 года). Указанный модельный закон
призван формировать правовые условия единообразного понимания чрезвычайного положения и
общие подходы к организации деятельности органов власти по обеспечению мероприятий режима
чрезвычайного положения.
Анализ правовых норм аналогичных законов
государств-участников СНГ показывает, что основания и цели введения чрезвычайного положения
в государствах-участниках СНГ отличаются по содержанию. Особенно это касается чрезвычайных
обстоятельств социального характера, которые,
как мы видим сегодня, представляют реальную
угрозу для стабильной жизнедеятельности государств-участников СНГ.
Для совершенствования правового регулирования деятельности сил и средств органов власти государств-участников СНГ, в которые входят и органы внутренних дел, следует дополнить
Модельный закон «О чрезвычайном положении»
нормами, определяющими первоочередные мероприятия при угрозе либо наступлении чрезвычайных обстоятельств социального характера,
которые могут привести к необходимости введения чрезвычайного положения. По этому пути, в
частности, пошел законодатель Республики Казахстан (См.: Конституционный закон Республики
Казахстан от 3 июля 2013 года № 121-V «О внесении изменений и дополнений в Конституционный закон Республики Казахстан и в некоторые
законодательные акты Республики Казахстан»).
К первоочередным мероприятиям при угрозе
либо наступлении чрезвычайных обстоятельств
социального характера целесообразно отнести:
эвакуацию или временное отселение людей из
зоны чрезвычайных обстоятельств социального
характера; усиление охраны общественного порядка, особо важных объектов; приостановление
или ограничение оказания услуг связи; обеспечение беспрепятственного проезда в зону чрезвычайных обстоятельств социального характера сил
и средств, привлекаемых к действиям в рассматриваемых условиях; приостановление функционирования потенциально опасных объектов и др.
Перечень таких первоочередных мероприятий, органы управления, состав привлекаемых
сил и средств должны быть определены и задействоваться в рамках вводимого правового режима чрезвычайных обстоятельств социального
характера, который представляет собой режим
немедленного реагирования и действий органов
власти.
Полномочия органов власти (в сфере внутренних дел, в сфере безопасности) по введению
рассматриваемого режима должны быть также
оговорены в национальном законодательстве.
Представляется целесообразным при возложении обязанностей по оперативному управлению
привлекаемыми силами и средствами учитывать
детерминанты осложнения обстановки. Так, если
причинами явились террористические акты, вооруженный мятеж с целью насильственного изменения конституционного строя, захвата или присвоения власти в стране, то общее руководство
осуществляется органами национальной безопасности, а в случае массовых беспорядков - органами внутренних дел.
Создание и совершенствование системы реагирования на чрезвычайные обстоятельства в
государствах-участниках СНГ требует решения
комплекса задач законодательного, организационного, научно-методологического характера.
Одним из важнейших элементов эффективной
системы реагирования на чрезвычайные обстоятельства, обеспечения взаимодействия в рассматриваемой сфере является непротиворечивая
правовая база национального и межгосударственного уровней в государствах-участниках СНГ.
Библиографический список:
1. Закон Азербайджанской Республики от 28.10.99 г. № 727-1 Г «О полиции».
2. Закон Азербайджанской Республики от 18 июня 1999 г. № 687-1 Г «О борьбе с терроризмом».
3. Закон Республики Армения от 13.04.2012 г. «О правовом режиме чрезвычайного положения».
4. Закон Республики Армения от 22 марта 2005 года «О борьбе с терроризмом».
5. Закон Республики Беларусь от 17 июля 2007 года № 263-3 «Об органах внутренних дел Республики
Беларусь».
6. Закон Республики Беларусь от 24 июня 2002 г. № 117-З «О чрезвычайном положении».
7. Закон Республики Беларусь от 3 января 2002 г. № 77-3 «О борьбе с терроризмом».
8. Закон Республики Казахстан от 21 декабря 1995 года № 2707 «Об органах внутренних дел Республики Казахстан».
9. Закон Республики Казахстан от 13.07.99 г. № 416 «О противодействии терроризму».
10. Закон Республики Казахстан от 8 февраля 2003 года № 387 «О чрезвычайном положении».
11. Закон Кыргызской Республики от 21 октября 1990 г. № 116 «О борьбе с терроризмом».
12. Закон Республики Молдова от 24 июня 2004 г. № 212-XV «О режимах чрезвычайного, осадного и
военного положения».
13. Закон Республики Молдова от 12 октября 2001 г. № 539-ХV «О борьбе с терроризмом».
14. Федеральный конституционный закон Российской Федерации от 30 мая 2001 г. № 3-ФКЗ «О чрезвычайном положении»,
15. Федеральный закон Российской Федерации от 6 марта 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействии терроризму».
16. Федеральный закон Российской Федерации от 7 февраля 2011 г. № 3-ФЗ «О полиции».
17. Закон Республики Таджикистан от 17 мая 2004 г. № 41 «О милиции».
66
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
18. Закон Республики Таджикистан от 16 ноября 1999 г. № 845 «О борьбе с терроризмом».
19. Закон Республики Узбекистан от 15 декабря 2000 г. «О борьбе с терроризмом».
20. Закон Украины от 16 марта 2000 г. №1550-III «О правовом режиме чрезвычайного положения».
21. Закон Украины от 20 декабря 1990 г. № 565-XII «О милиции».
22. Закон Украины от 20 марта 2003 г. «О борьбе с терроризмом».
23. Право и межгосударственные объединения / В.Г. Вишняков, В.А. Егиазаров, Ю.А. Королев и др. Под
общ. ред. В.Г. Вишнякова. СПб: Изд-во «Юридический центр Пресс», 2003.
24. URL: http://nac.gov.ru/content/4168.html (дата обращения: 20.07.2014 г.).
SNEGOVOJ A.
ABOUT HARMONIZATION AND STANDARDIZATION OF THE RULES OF LAW REGULATING ACTIVITY
OF LAW-ENFORCEMENT BODIES OF THE PARTICIPATING STATES OF THE CIS AT FORCE MAJEURE
Force majeure, unification and harmonization of rules of law,
model legislation of the participating states of the CIS.
Article is devoted to features of harmonization and unification of legal regulation of activity
of the participating states of the CIS at force majeure. The rules of law regulating activity
of law-enforcement bodies at force majeure, and also organizational aspects of interaction
of law-enforcement bodies of the participating states of the CIS are considered.
Рецензенты:
Барбин В.В., кандидат юридических наук, доцент, заместитель начальника кафедры государственноправовых дисциплин Академии управления МВД России;
Красильников В.В., кандидат юридических наук, заместитель начальника кафедры управления органами расследования преступлений Академии управления МВД России.
67
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
УХАНКИН В.В.,
кандидат юридических наук, начальник НИиРИО Калининградского
филиала Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 342.24, 321.01
ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
(ПЕРИОД С НАЧАЛА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
ДО ПАДЕНИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ)
Государственность, договор, территория, федерализм, целостность.
Статья посвящена исследованию федерализма в государственно-правовой истории России. Автором
рассматриваются процессы становления и развития российской государственности через формирование
ее территориальных основ в период с начала отечественной государственности до падения Российской
империи. Особое внимание уделяется выявлению в этих процессах федералистских тенденций.
Длительный исторический опыт России показывает, что процесс оформления территории государства был очень сложным и временами «болезненным», но все больше в нем обнаруживается
договорно-объединительных начал, позволяющих
судить о наличии в тот или иной период развития
российской государственности элементов федерализма.
Хотя досоветская Россия и считается унитарным государством, но элементы федерализма в
государственно-территориальном строительстве
присутствовали изначально.
Н.И. Костомаров на эту тему размышлял следующим образом: «В истории русской политической мысли федерализм, возникая в государстве
унитарном и объединенном, имеет, как и во Франции, устремление главным образом центробежное
в политической децентрализации государственного строя. Однако в ранние эпохи истории русской
земли … федерализм, поскольку он сказывался в
политических учреждениях, носил характер объединительный. В особенности это нужно сказать
об удельном периоде. В эту эпоху на всем востоке Европы существовал ряд небольших самостоятельных славянских государств, объединенных в
некоторого рода конфедеративный союз, под верховной сюзеренной властью великого князя. При
удельном строе государство не было цельной и
неделимой княжеской вотчиной; скорее, это была
федерация самостоятельных государств, из которых в каждом был свой князь и свое вече. Иногда
некоторые князья объединяли несколько княжеств
по началам личной унии» [1].
В свою очередь, А.С. Ященко в начале XX века
писал, что «Россия представляет в настоящее время единую и неразделенную Империю. Но в прошлой истории постепенного образования государственного строя России неоднократно возникали
политические формы, которые, если и не были
федеративными в собственном смысле, то, во всяком случае, заключали в себе некоторые элементы
федеративности (автономии и самоуправления,
основанных на некотором соглашении); таково
было последовательное положение во Всероссийском государстве: Малороссии, Прибалтийского
края, губерний от Польши присоединенных, Бессарабии, Царства Польского, Великого княжества
Финляндского; все они лишь мало-помалу потеряли (за исключением Финляндии) свою автономию»
[2, с. 749].
Оттолкнувшись от обозначенных позиций исследователей, посмотрим вглубь истории для их
более четкого понимания.
68
Исторически так сложилось, что для России ее
границы определялись границами территорий (земель) входивших в нее народов.
Для древнерусской государственности был характерен мозаичный состав территорий (племенных княжений и земель), входивших в состав государства. Более того, он был очень представителен
в своем разнообразии. Исследователи выделяют
несколько разновидностей статуса древнерусских
территорий [3].
1. Привилегированный статус Киева и полянской земли. Привилегии давались столице государства (с 882 г.) и прилегающим землям. Киев, Чернигов, Переяславль, Белгород, Торческ, Треполь,
Корсунь, Богуславль, Канев, Шумеск, Тихомль,
Выгошев, Мичск, Здвижень и другие города этого
региона, по различным данным, не подвергались
обременительному налогообложению [4, с. 95]. Не
было здесь и так называемого полюдья - кругового
объезда русских князей в целях сбора дани и кормлений.
2. Даннический статус подразделялся на три
разновидности:
- договорное данничество было характерно для
северо-западных племен (чудь, словене, кривичи,
меря, весь), «призвавших» Рюрика на княжение;
по сути, здесь существовал узаконенный сбор налогов;
- обычное данничество применялось в тех землях, которые были включены в состав государства
насильственным образом (земли древлян, северян, радимичей); дань возлагалась по великокняжескому произволу, могла быть в любой момент
существенно увеличена;
- персональное данничество означало, что дань
с определенной территории шла не в великокняжескую казну, а в казну приближенного к государю
лица, своеобразное «кормление» (земли древлян
и уличей).
3. Домениальный статус предоставлялся землям, входившим в состав личных владений князя
и членов его семьи: Ладога (домен Рюрика и его
потомков) и Вышгород (домен княгини Ольги).
4. Вассальный статус варяжских княжений,
возглавлявшихся скандинавскими династами с
дозволения Рюрика (Полоцкое, Ростовское, Белозерское и другие княжества). Эти княжества порой
называли волостями. По мнению исследователей-историков, раздача уделов родственникам и
сподвижникам была вызвана политическим кризисом в Новгороде (восстание Вадима Храброго),
вследствие которого Рюрик был вынужден разделить функции управления подвластными землями.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Обязанностью удельного князя являлась выплата
центру определенной денежной суммы и участие
в военных предприятиях. В остальном вассальные князья были самостоятельными правителями,
полнота власти находилась в их руках, они имели
право строить крепости, собирать налоги и вершить суд, хотя само право собственности на землю
принадлежало великому князю.
5. «Конфедеративный» статус дружественных
племен (тиверцы, дулебы, вятичи, белые хорваты).
Данные племена не были покорены и принимали
участие в военных мероприятиях русских князей
по своему усмотрению. Дани эти племена первоначально не платили. Впоследствии, по мере вхождения в русское государство, они вынуждены были
принять на себя определенные обязательства.
6. Особый статус Нижнего Днепра и Крыма выражался в том, что на них распространялся суверенитет как Руси, так и Византии.
Согласимся, что существование довольно самостоятельных племенных объединений позволяет
сделать вывод о том, что у своих истоков древнерусское государство представляло собой образование, близкое к федеративному типу. Многие
составные части этого государства, подчиняясь
великому князю, имели в то же время своих собственных князей, обладавших широкими полномочиями [5, с. 147].
Стоит также сказать, что полномочия Рюрика расширяются за счет получения контроля над
ладожской, новгородской, полоцкой, ростовской
данью и другими землями, в которые были направлены представители его домена (команды).
Появляется тенденция, жесткой централизации
власти с переделом собственности и сокращением прав территорий. Она была продолжена князьями Олегом, Игорем и др. В компетенцию Олега
как верховного правителя входили политические,
судебные и законотворческие дела. Он являлся,
по сути, верховным главнокомандующим и представлял страну, как бы мы сейчас сказали, во
внешней политике. Кроме того, Олег единолично
устанавливал дани, обладал властью над своими
подданными.
Как полагает М.В. Глигич-Золотарева, произошла следующая эволюция княжеской власти:
- князь как правитель «конфедерации» (военный вождь и племенной арбитр);
- князь как глава государства, близкого к федеративному типу, с чисто феодальными функциями
(сюзеренитет и право распоряжения земельным
фондом);
- князь как монарх единого государства, глава
всех ветвей власти, издающий уставы, регламентирующий налоговые отношения, имеющий право
вершить суд.
Одним словом, на Руси усиливались унитарные
начала. Стремление к усилению власти центра
заканчивается сепаратизмом и фактически дроблением государства, князья-наместники быстро
превращаются в князей-государей - не местных сепаратистов, а ставленников центра [5, с. 149-150].
Как мы помним, удельно-вечевой период характеризовался тем, что все русские земли были разделены на крупные и мелкие княжества. Наиболее
значительными из них в XIV в. были самостоятельные великие княжества Московское, Рязанское,
Тверское, Суздальское и Нижегородское. Удельные князья постоянно враждовали между собой.
Начало этому было положено в XI веке князем Владимиром, который разделил свои владения между
сыновьями. Постоянные раздоры между удельными князьями привели к тому, что русские земли на
длительный период оказались под «монголо-татарским игом».
В дальнейшем последовал процесс усиления
Москвы. Начинается московский период в развитии России. Он продлился до 20-х годов XVIII века.
Московское государство вырастает в результате
объединения северо-восточной Руси под властью
московскою князя. При Иване III расширяется
территория московского удела путем подчинения
вольного города Новгорода, Тверского княжества
и некоторых мелких уездов. При Василии III теряет
свою независимость вольный город Псков, Рязанское и Северское княжества. При Иване IV Грозном
к Московской Руси были присоединены Казанское
и Астраханское царства, покорена Сибирь. В 1654 г.
к России присоединена Малороссия.
Древнерусскому государству приходиться отказаться от идей федерализма из-за тяжелой внешне- и внутреннеполитической обстановки. Возможно, именно поэтому концепция федерализма
в течение многих веков в России практически не
развивалась. Только отдельные ее следы историки обнаруживают в рамках распространившихся в
те времена религиозных ересей (например, учение
XVI века Феодосия Косого) [6, с. 22].
С царствования Петра I начинается новая эра в
истории российской государственности. С 1721 г.
Московское царство прекращает существование и
становиться Российской империей, просуществовавшей до февраля 1917 г. Стоит сказать, что в
имперский период были совершены существенные территориальные приращения Российского
государства и укреплены территориальные основы
российской государственности.
Петр I окончательно сформировал абсолютизм,
при котором монарх обладает неограниченной властью, а государство достигает высокой степени
централизации. Государство было поделено на 8 губерний - Московскую, Нидерландскую (позже - Петербургскую), Киевскую, Смоленскую, Казанскую,
Азовскую, Архангелогородскую и Сибирскую, потом
Воронежскую. В 1719 г. насчитывалось 11 губерний
и 50 провинций. Возглавлять губернии назначались
губернаторы. К началу XVII века в России было 250
уездов с разрядами - округами вплоть до Тобольска.
В 1653 г. Земский собор принял решение о присоединении Украины к России. А Богдан Хмельницкий
в городе Переяславе в 1654 г. провозгласил акт о
воссоединении Украины и России. Продолжалось
также присоединение Сибири и Севера. После договора со Швецией, подписанного в 1721 г., к России
отошла и Прибалтика. Екатерина I, а потом и Екатерина II продолжили реформы Петра I. И в 1775 г.
было провозглашено уже 50 губерний. Управляли
губернскими правлениями несколько губернаторов, которые объединялись генерал-губернатором.
Губернии делились на уезды. Была создана государственная вертикаль власти. Подписанные Георгиевский трактат (1783 г.) и Гюлистанский мирный
договор (1813 г.) окончательно решили вопрос о
переходе к России Кавказа.
Важные приобретения на Западе были осуществлены и при Екатерине II. После разделов
Польши к России присоединяются Белоруссия,
Литовский край, Курляндия. С Россией воссоединяются древнерусские области, отторгнутые от нее
княжеством Литовским и Польшей.
В царствование Александра I в состав России
вошли остальные части Финляндии и большая
69
ГОСУДАРСТВО. ОБЩЕСТВО. ПРАВО
часть герцогства Варшавского (Царство Польское), присоединились Грузия, Имеретинское царство. При Николае I и Александре II произошло завоевание всего Кавказа.
При Николае II Россия приобрела Приамурский, Уссурийский края, остров Сахалин, Туркестан, Кокан, Закаспийскую область, закончилось
начатое при Александре I присоединение Бессарабии. При императоре Александре II Хивинское
и Бухарское ханства попали в сферу влияния России, при Александре III к ней добровольно присоединился Мерв [7].
Стоит также отметить, что в дореволюционной
правовой литературе в качестве особенности законодательного регулирования административно-территориального деления России отмечалось
разграничение входящих в состав России областей на две основные категории: области без прав
и области с правами [8, с. 132]. Это можно пронаблюдать в текстах ряда документов, принятых, начиная с первой половины XVIII в. Так, Указом от 12
декабря 1796 г. император Павел установил разделение государства на губернии. При этом перечислялись губернии, подчиненные общему праву,
а также губернии с особыми правами и привилегиями. К последним, например, относились Малоросская, Лифляндская. Курляндская, Киевская,
Минская, Волынская и другие губернии [9]. В
Указе Александра I от 9 сентября 1801 г. о новом
разделении на губернии говорилось об особых
правах Лифляндской, Эстляндской, Курляндской,
Финляндской, Киевской, Минской, Подольской,
Волынской, двух Малоросских, двух Литовских,
двух Белорусских губерний [10]. Позднее в тексте Основных законов 1906 г. такие области за
исключением Великого Княжества Финляндского
уже не упоминаются.
И все же говорить о том, что императорская Россия во все времена являлась унитарным государством, будет неверным. Кроме того, в документах
об этом напрямую не говорилось. Лишь в самом общем виде унитарный характер России был впервые
отражен в Основных законах Российской империи
1906 г.: «Государство Российское едино и нераздельно» (ст. 1) [11]. Это, в свою очередь, связано с
событиями 1905-1906 гг. - с волнениями, грозившими в конечном итоге расчленить государство.
В высочайшем манифесте от 6 августа 1905 г.
об учреждении Государственной думы отмечалось:
«Питаем уверенность, что избранные всего населения люди, призванные ныне к совместной законодательной работе с Правительством, покажут
себя перед всей Россией достойными того Царского доверия, коим они призваны к сему великому
делу, и в полном согласии с прочими государственными установлениями и с Властями, от Нас поставленными, окажут Нам полезное и ревностное
содействие в трудах Наших на благо обшей Нашей
матери России, к утверждению единства, безопасности и величия Государства и народного порядка
и благоденствия» [12].
В Высочайшем Манифесте от 17 октября 1905
г. «Об усовершенствовании государственного порядка» говорилось: «От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроенье народное
и угроза целостности единству Державы Нашей.
Великий обет Царского служения повелевает Нам
всеми силами разума и власти Нашей стремиться
к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты» [13].
70
Но все же, как показывает история, России
на генетическом уровне присуще добровольнообъединительное начало. Об этом очень четко
говорил в своих работах И.А. Ильин. В статье названной «Отповедь расчленителям», где в беседе
один единомышленник возражал представителям
западных народов, говорившим как великие знатоки русской истории и русского вопроса: «Вы
все время упрекаете императорскую Россию в
захвате не принадлежавших ей территорий, так,
как если бы такой захват составлял вашу привилегию и монополию, и притом на протяжении всех
континентов. Но назовите мне хоть одну колонию,
захваченную Россией на чуждом ей континенте!
Франция свободна в захвате Индо-Китая с двадцатитрехмиллионным населением или африканских пространств в размере половины всей России; Бельгия, Португалия, Голландия, Англия - все
свободны налагать руку на далекие и чуждые им
земли и племена. Но императорская Россия совершенно неповинна в этом. Ее территория не набрана отовсюду оккупациями или парфорсными
охотами - они сопринадлежат. … Это значит, что
они, пространственно прилегая друг к другу и географически сливаясь друг с другом, политически,
хозяйственно и культурно нуждаются друг в друге. Их объединил не произвол меча и не каприз
завоевателя, а медленное органическое развитие
населяющих ее народов. Это происходило на протяжении веков. Соседние народы знакомились
друг с другом, учились понимать и восполнять
друг друга, и естественно, что наиболее одаренный, христианский и культурный народ, русский
народ, руководил этим делом. Но никогда, запомните это, никогда русские не практиковали денационализацию других, малых и некультурных племен…» [14, с. 42-47].
В 1917-1918 гг. Российская империя перестала существовать как целостное государство, распалась на большие и малые государства, часть из
которых, таких, например, как Финляндия, была
признана независимыми. Видимо поэтому одним
из средств обеспечения целостности государства,
которые в какой-то мере предотвратили бы дальнейший распад России, могла стать федерализация. Поэтому в сложившейся обстановке было признано целесообразным преобразовать российскую
республику в федерацию.
Таким образом, федералистские тенденции
были характерны для российской государственности в течение всего периода ее становления и
развития. Многие традиции федерализма, хотя и в
несколько ином виде, дошли до наших дней:
- закрепление союзного, основанного на согласии, договоренности, союзничестве (в исконном
значении термина foedus) характера государства в
верховном договорном акте (ряде, федеративном
договоре, конституции);
- закрепление в этом акте положений о предметах ведения;
- установление князем (центром) общих основ
организации власти в землях (субъектах);
- наличие органа, представляющего территории, и др.
Для России федерализм это не только концепция государственно-территориальной организации
общества, но и историческая традиция, элементы
которой можно обнаружить в различные периоды
становления и развития российской государственности.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Библиографический список:
1. Костомаров Н.И. Мысли о федеративном начале древней Руси. Тип. Гл. упр. уделов, 1872 г. 41 с.
2. Ященко А.С. Теория федерализма: Опыт синтетической теории права и государства. Т. 2. / Изд. 2-е.
М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2012. (Из наследия мировой политологии).
3. Петров И.В. Государство и право древней Руси. СПб: Изд-во Михайлова В.А., 2003. 413 с.
4. Кучкин В.А. «Русская земля» по летописным данным XI - первой трети XIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы. М., 1995.
5. Глигич-Золотарева М.В. Правовые основы федерализма. М.: Юристъ, 2006.
6. Федерализм. Энциклопедический словарь / Гл. ред. С.Д. Валентей. М.: Инфра-М, 1997.
7. Шульженко Ю.Л. Из истории федерации в России (монархический период). М.: Институт государства
и права РАН, 2005. 175 с.
8. Грибовский В.М. Государственное устройство и управление Российской империи. Одесса, 1912.
9. ПСЗ. Т. XVII. № 634.
10. ПСЗ. Т. XX. № 004.
11. Российское законодательство X-XX веков. Законодательство эпохи буржуазно-демократических
революций. М., 1994.
12. ПСЗ. Т. XXIV. № 27424.
13. Хрестоматия по конституционному праву Российской Федерации / Сост. Ю.Л. Шульженко. М., 1997.
14. Ильин И.А. Отповедь расчленителям. Собр. соч.: В 10 т. Т. 2. Кн. 2 / Сост. и коммент. Ю.Т. Лисицы.
М.: Русская книга, 1993. 480 с.
UHANKIN V.
TERRITORIAL BASIS OF THE RUSSIAN STATEHOOD (SINCE THE BEGINNING
OF NATIONAL STATEHOOD UNTIL THE FALL OF THE RUSSIAN EMPIRE)
Statehood, agreement, territory, federalism, integrity.
The article investigates the federalism in the state and legal history of Russia. The author considers the
processes of formation and development of Russian statehood through the formation of its territorial basis for the
period from the beginning of the national statehood before the fall of the Russian Empire. Particular attention is
given to identifying these processes federalist tendencies.
Рецензенты:
Соколова О.В., кандидат юридических наук, доцент, помощник начальника Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России по правовой работе;
Пилявец С.В., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры административно-правовых дисциплин и информационного обеспечения ОВД Калининградского филиала Санкт-Петербургского
университета МВД России.
71
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРАВОВЕДЕНИЕ
КЛИМОВ А.Ю.,
доктор исторических наук, доцент, заместитель начальника Калининградского филиала
Санкт-Петербургского университета МВД России по работе с личным составом
[email protected]
УДК 378.048.2
ИСТОРИЯ ФОРМИРОВАНИЯ ТРЕБОВАНИЙ
К ПОКАЗАТЕЛЯМ НАУЧНЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ ДИССЕРТАЦИЙ
Показатели научных результатов диссертаций, критерии оценки
научных результатов диссертаций, технология оценки научных результатов
диссертаций, показатели оценки научных результатов диссертаций.
В статье рассматривается история формирования требований к показателям научных результатов
диссертаций, вносятся предложения по технологии оценки научных результатов диссертации.
С 1 января 2014 г. вступило в силу постановление Правительства Российской Федерации от 24
сентября 2013 г. № 842 «О порядке присуждения
учёных степеней» [1] (далее по тексту - Положение).
Текст действующего Положения содержит 9234
слова, однако такие словосочетания, как «показатели научных результатов диссертаций», «критерии оценки научных результатов диссертаций»,
«технология оценки научных результатов диссертаций», «показатели оценки научных результатов
диссертаций», в нём отсутствуют.
Следует отметить, что словосочетание «основные научные результаты диссертации» в Положении есть, однако оно связано либо с публикацией
научных результатов, либо со ссылками на автора
и источник заимствования материалов или отдельных результатов (п.п. 11, 13, 19, 20, 25, 26, 34, 38).
Но это относится к использованию научных результатов диссертаций в науке и практике.
Действующее Положение к показателям научных результатов, которым должны отвечать диссертации на соискание учёных степеней, относит:
докторской:
- научное достижение;
- решение научной проблемы, имеющей важное
политическое, социально-экономическое, культурное или хозяйственное значение;
- изложение новых научно обоснованных технических, технологических или иных решений,
внедрение которых вносит значительный вклад в
развитие страны;
кандидатской:
- решение задач, имеющих значение для развития соответствующей отрасли знаний;
- изложение новых научно обоснованных технических, технологических или иных решений и
разработок, имеющих существенное значение для
развития страны.
«Решение научной проблемы» и «решение задач» не могут являться показателями научных
результатов диссертаций, так как они указывают
лишь на исследовательские действия по их получению, но не сам научный результат. К тому же полученные научные результаты не всегда приводят
к научным достижениям. «Изложение новых или
иных решений» также указывает на исследовательские действия. Необходимо обратить внимание на
тот факт, что изложение как метод отражает лишь
эмпирический уровень познания явлений, что не
характерно для показателей научных результатов
72
докторских диссертаций. Какими должны быть показатели научных результатов докторских и кандидатских диссертаций? По нашему мнению, научное
достижение не показатель научных результатов
диссертаций, а показатель их оценки, то есть положительной разницы между показателями и критериями оценки научных результатов диссертаций.
Основными формами научного знания являются:
эмпирического:
- факты, события, эффекты, явления, свойства,
отношения и т.д.;
теоретического:
- проблемы, понятия, категории, принципы, научные идеи, концепции, гипотезы, теории, закономерности, доктрины, учения, положения, тезисы, научные классификации, типологии, периодизации и т.д.
В связи с этим возникает целый комплекс вопросов. Какие из представленных выше форм научных знаний должны отвечать показателям докторских диссертаций, какие - кандидатских? Все
формы научных знаний в совокупности или в отдельности? Все уровни и формы эмпирического и
теоретического знания или отдельные его элементы? Показатели научных результатов докторской
диссертации должны быть мирового, отечественного, регионального или местного уровня и значения? Почему в Положении отсутствует норма, отражающая уровни значения научных результатов
диссертаций соискателей учёных степеней, и их
характеристика?
Не сумев найти ответов на поставленные выше
вопросы, обратимся к истории правового регулирования присуждения учёных степеней.
В дореволюционной России имелся богатый
исторический опыт создания положений о производстве в ученые степени. С 1803 по 1917 год было
принято четыре таких положения. «С появлением
первого Положения о производстве в ученые степени (1819 г.) был завершен этап законодательного оформления в России научной аттестации…»
[2, с. 170]. «Предложения Харьковского, Дертского, Виленского, Казанского, Московского и СанктПетербургского университетов составили основу
законопроекта Положения об испытаниях на ученые
степени (1837 г.)» [3, с. 108]. Это положение было
утверждено императором в виде опыта на три года.
Третье положение было принято в 1844 году. «Наиболее прогрессивным являлось Положение о присуждении ученых степеней 1864 года» [4]. Структура положений была однотипна и включала в себя:
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
- общие правила;
- требования к порядку присуждения ученых
степеней;
- порядок представления диссертаций (рассуждений);
- порядок защиты диссертаций (рассуждений);
- порядок утверждения в ученых степенях;
- права и преимущества лиц, имеющих ученые
степени.
Вопрос о показателях научных результатов диссертаций ни в одном из положений не рассматривался.
В соответствии с положениями и инструкциями
о присуждении учёных степеней в Советском Союзе и Российской Федерации
кандидатская диссертация:
должна обнаружить:
- общие теоретические знания в области данной дисциплины (1934, 1937, 1938, 1941 гг.);
- глубокие теоретические знания в области данной дисциплины (1960, 1966 гг.);
- специальные знания по вопросам диссертации
(1934, 1937, 1938, 1941, 1960 гг.);
должна содержать:
- новые научные и практические выводы и рекомендации (1960, 1966 гг.);
- решение части или отдельных вопросов крупной научной или научно-технической проблемы
(1972 г.);
- новые идеи, новые научные или научно-технические результаты (1972 г.);
- новое решение актуальной научной задачи
(1975 г.);
- новое решение задачи (1989 г.);
- изложение, сделанное автором, научно обоснованных технических, экономических или технологических разработок (1989 г.);
- решение важных прикладных задач (1989,
1994 гг.);
- решение задачи, имеющей существенное значение для соответствующей отрасли знаний (1994,
2002, 2011 гг.);
- изложение научно обоснованных технических,
экономических или технологических разработок
(1994, 2002 гг.);
- изложение научно обоснованных технических,
технологических или иных решений и разработок
(2011 г.);
должна показать:
- способность к самостоятельному научному исследованию (1934, 1937, 1938, 1941, 1960, 1966 гг.);
должна выразиться:
- в достижении нового научного результата
(1941 г.);
должна быть:
- научно-исследовательской работой (1972 г.);
- законченной научно-исследовательской работой (1975 г.);
- научным трудом (1989 г.);
- научно-квалификационной работой (1994, 2002,
2011 гг.);
должна быть выполнена:
- самостоятельно (1972, 1975 гг.);
- под руководством учёного (1972 г.);
- под руководством доктора наук (1975 г.);
докторская диссертация:
должна обнаружить:
- решение или теоретическое обобщение научных проблем, представляющих значительный научный интерес (1934, 1937, 1938, 1941 гг.);
- научно обоснованную постановку новых про-
блем, представляющих значительный научный интерес (1934, 1937, 1938 гг.);
должна содержать:
- теоретическое обобщение и решение крупной
научной проблемы (1960, 1966 гг.);
- решение крупной научной или научно-технической проблемы (1972 г.);
- новые идеи, новые научные или научно-технические результаты (1972 г.);
- сформулированные и обоснованные научные
положения (1975 г.);
- новое перспективное направление в соответствующей отрасли науки (1975 г.);
- теоретическое обобщение и решение крупной
научной проблемы (1975 г.);
- совокупность новых научных результатов, научных положений, выдвигаемых автором для публичной защиты (1975, 1989, 2002 гг.);
- совокупность новых научных результатов
(1994 г.);
- новые научные результаты и положения, выдвигаемые для публичной защиты (2011 г.);
- решение научной проблемы, имеющей важное
народнохозяйственное, социально-культурное или
политическое значение (1989, 1994 гг.);
- решение крупной научной проблемы, имеющей важное социально-культурное или хозяйственное значение (2002 г.);
- решение научной проблемы, имеющей важное
политическое, социально-экономическое, культурное и хозяйственное значение (2011 г.);
- теоретические положения, совокупность которых можно квалифицировать как новое крупное
достижение в развитии перспективного направления в соответствующей отрасли науки (1989 г.);
- теоретические положения, совокупность которых можно квалифицировать как новое крупное
достижение в развитии соответствующего научного направления (1994 г.);
- теоретические положения, совокупность которых можно квалифицировать как новое крупное
достижение (2002 г.);
- теоретические положения, совокупность которых можно квалифицировать как научное достижение (2011 г.);
- изложение научно обоснованных технических,
экономических или технологических решений,
внедрение которых вносит значительный вклад в
ускорение научно-технического прогресса (1989,
1994 гг.);
- изложение научно обоснованных технических,
экономических или технологических решений, внедрение которых вносит значительный вклад в развитие экономики страны и повышение её работоспособности (2002 г.);
- изложение научно обоснованных технических,
технологических или иных решений, внедрение которых вносит значительный вклад в развитие страны (2011 г.);
должна представлять:
- единолично написанную квалификационную
работу (1989 г.);
должна свидетельствовать:
- о личном вкладе автора в науку (1975, 2002,
2011 гг.);
- о личных качествах автора как учёного (1975 г.);
должна показать:
- умение соискателя сжато, логично и аргументированно излагать материал (1975 г.);
должна соответствовать (при оформлении):
- требованиям, предъявляемым к работам, на-
73
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРАВОВЕДЕНИЕ
правляемым на печать, в том числе и по иллюстративному материалу (1975 г.);
- требованиям, предъявляемым к работам, направляемым на печать (1994 г.);
- требованиям, устанавливаемым Министерством образования и науки Российской Федерации
(2002, 2011 гг.);
должна быть:
- самостоятельной исследовательской работой
(1934, 1937, 1938, 1941, 1960, 1966, 1972 гг.);
- самостоятельной работой (1975 г.);
- квалификационной научной работой в определённой области науки (1975 г.);
- научным трудом (1989 г.);
- квалификационной научной работой (1989 г.);
- научной квалификационной работой (1994,
2002, 2011 гг.);
должна быть написана:
- единолично (1994, 2002 гг.);
- автором самостоятельно (2011 г.);
- на русском языке (1994, 2002, 2011 гг.);
- не на русском языке (с разрешения ВАК) (2002 г.);
должна представлять:
- значительный вклад в науку и практику (1960,
1966 гг.);
- важное народнохозяйственное, политическое
и социально-культурное значение (1975 г.);
- значительный вклад в ускорение научно-технического прогресса (1989 г.);
должна содержать решения, которые должны
быть:
- строго аргументированы (1989, 1994, 2002 гг.);
- критически оценены по сравнению с известными решениями (1989, 1994 гг.);
- критически оценены по сравнению с другими
известными решениями (2002 г.);
- аргументированы и решены по сравнению с
другими известными решениями (2011 г.);
должна иметь:
- внутреннее единство (1975, 1989, 1994, 2002,
2011 гг.);
должна свидетельствовать:
- о личном вкладе автора в науку (1989, 1994 гг.);
должна приводить:
- сведения о практическом использовании полученных автором научных результатов (практическое значение) (1994, 2002, 2011 гг.);
- рекомендации по использованию научных выводов (теоретическое значение) (1994, 2002, 2011 гг.).
Экскурс в историю правового регулирования
присуждения учёных степеней в Советском Союзе
и Российской Федерации свидетельствует о том,
что вопрос о показателях научных результатов диссертаций так и не был решён.
Исходя из этого, есть основания предложить
считать критериями оценки научных результатов
диссертации содержание и формы научных знаний, полученных ранее другими учёными по решению аналогичных задач, являющихся на момент
сравнения новыми, либо их отсутствие в науке. А
новизну научных результатов диссертационного
исследования определять по дате, на которую распространяется и признаётся приоритет полученных
соискателем научных знаний, доведённых им до
третьих лиц.
В соответствии с этим, для объективной и оперативной оценки научных результатов диссертаций в структуре Высшей аттестационной комиссии
следует создать отдел, который будет вести базу
данных новых научных знаний, представленных в
диссертационных и монографических исследованиях. Для установления новизны научных результатов представленных диссертаций их необходимо
будет вводить в базу данных новых научных знаний для осуществления сравнения. Если вводимые
результаты отсутствуют в базе данных, это свидетельствует об их новизне.
В этом случае технология оценки научных результатов диссертации будет представлять собой
сравнение показателей диссертации по критериям оценки научных результатов с научными результатами других исследований. Прирост объёма содержания нового научного знания в той
или иной установленной форме, выявленный в
результате сравнения, будет свидетельствовать
о возможности присуждения соискателю соответствующей учёной степени кандидата наук или
доктора наук.
Библиографический список:
1. Положение о присуждении учёных степеней: постановление Правительства Российской Федерации
от 24 сентября 2013 г. № 842. М., 2013. 35 с.
2. Климов А.Ю. История создания Положения о производстве в учёные степени в архивных документах Российской империи (1814-1819): Монография. Краснодар: Краснодарский университет МВД России,
2007. 234 с. (Серия «Учёные степени в России»).
3. Климов А.Ю. История создания Положения об испытаниях на учёные степени в архивных документах
Российской империи (1819-1837 гг.): Монография. Краснодар: Краснодарский университет МВД России,
2007. 280 с. (Серия «Учёные степени в России»).
4. Якушев А.Н., Климов А.Ю. Исследование развития законодательства в сфере присуждения учёных
степеней в Российской империи // Право и образование. 2006. № 2. С. 208-217.
KLIMOV A.
THE HISTORY OF THE FORMATION OF THE PERFORMANCE REQUIREMENTS OF THE SCIENTIFIC
RESULTS OF DISSERTATIONS
Indicators of scientific results of dissertations, evaluation criteria scientific results of dissertations,
technology evaluation scientific results of dissertations, performance evaluation of scientific results of
dissertations.
The article traces the history of the performance requirements of the scientific results of dissertations and
proposals on technology assessment of the scientific results of the dissertation.
Рецензент:
Гайдышева М.Г., кандидат юридических наук, заместитель начальника (по учебной и научной работе)
Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
74
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
МАЛЫШЕВ Е.А.,
кандидат юридических наук, доцент, старший преподаватель кафедры
административно-правовых дисциплин и информационного обеспечения ОВД
Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО
РЕГУЛИРОВАНИЯ ВНЕШНЕЙ ТРУДОВОЙ МИГРАЦИИ В РОССИИ
Миграция, внешняя трудовая миграция, государственное
регулирование, периодизация, миграционное законодательство.
В статье рассматриваются дореволюционный и советский периоды становления и развития
государственного регулирования внешней трудовой миграции в Российском государстве, что
способствует систематизации знания о тех процессах и явлениях, с которыми связано нынешнее
состояние правового регулирования в данной сфере общественных отношений.
В эпоху глобализации вряд ли можно найти более значимую и вместе с тем сложную проблему,
нежели внешняя трудовая миграция.
Административно-правовая направленность проблематики исследования требует исторического
подхода. При этом среди специальных средств,
применяемых в его рамках, особое место занимает
способ периодизации рассматриваемого процесса.
Он позволяет с учётом основных факторов, которые воздействуют на исследуемое явление, выделить наиболее существенные особенности данного
процесса в течение того или иного отрезка времени и определить основные тенденции его изменений [8, с. 39].
В целях периодизации становления и развития
государственного регулирования в сфере внешней
трудовой миграции на протяжении всего времени
существования Российского государства нами сформулирован ряд критериев, с помощью которых возможно подразделить указанный процесс на хронологические отрезки. Это: а) актуальные проблемы,
стоящие перед обществом в сфере государственного регулирования внешней трудовой миграции;
б) характер и масштабы воздействия государства на
сферу внешней трудовой миграции; в) субъекты правоотношений в сфере внешней трудовой миграции;
г) нормативно-правовые акты, регламентирующие
поведение участников рассматриваемых правовых
отношений; д) полномочия государственных органов
исполнительной власти, осуществляющих регулирование в сфере внешней трудовой миграции; е) оценка результатов деятельности государственных органов исполнительной власти в сфере регулирования
внешней трудовой миграции.
Полагаем возможным выделить следующие периоды государственного регулирования внешней
трудовой миграции: первый - дореволюционный
период (XVIII в. - 1917 г.); второй - советский период (1917-1991 гг.); третий - современный период
(с 1991 г. - по настоящее время). Каждый, в свою
очередь, состоит из ряда этапов.
Рассматривая дореволюционный период, отметим, что внешняя трудовая миграция знакома Российскому государству уже много столетий. Россия
нуждалась в инженерах, военных специалистах,
врачах, мастерах, квалифицированных рабочих.
В стране оседали англичане, немцы, голландцы,
шведы, итальянцы, французы. Однако лишь в конце XVIII столетия появляется более массовая трудовая иммиграция [10, с. 105].
Первый этап, по нашему мнению, начинается во
времена царствования Петра I, который проводил
активную политику по привлечению в Российскую
империю иностранцев. Осуществляемая по его
инициативе политика привлечения иностранных
специалистов из Европы оказала заметное влияние на экономический прогресс России. Первый
шаг в этом направлении был сделан Петром I во
время его знаменитого Великого Посольства в Европу в 1697-1698 гг. Общее количество принятых
на службу к русскому царю иностранных специалистов составило около 900 чел. [3, с. 155].
16 апреля 1702 г. Петр I издал Манифест с целью привлечения иностранцев, способствующих
улучшению государственных дел, в соответствии
с которым должны были предприниматься меры
к тому, чтобы подданные могли освоить пока неизвестные им профессии и искуснее становиться
в торговых делах. В нем содержались положения,
отменяющие древние обычаи, согласно которым
существовали ограничения на въезд в нашу страну иностранцев. Среди прибывших в Россию были
гражданские инженеры (например, выдающийся
англичанин Дж. Пери) и врачи. Из Франции приехали механики, юристы, архитекторы (среди них
- знаменитый Растрелли), художники, переводчики
книг и др. [2, с. 252].
Массовый въезд иностранных работников в Россию, начавшейся с правлением Петра I, привел к началу формирования системы российского дореволюционного миграционного законодательства.
Второй этап начинается с дальнейших преобразований, которые продолжила Екатерина II.
Она решила создать целые поселения выходцев
из Западной Европы, для того чтобы заселить неосвоенные российские земли. Главное внимание
уделялось пространству между Волгой и Доном.
Согласно Манифесту от 22 июня 1763 г. «О дозволении всем иностранцам, въезжающим в Россию,
селиться в разных губерниях по их выбору, их правах и льготах» все иностранцы могли приезжать
и селиться в России, объявив о своем желании
пограничному губернатору и указав род занятий:
земледелие, ремесла или торговля. При этом переселенцам гарантировались религиозные права,
свобода от платежей на несколько лет, свобода от
военной службы, невмешательство чиновников во
внутренние дела колоний иммигрантов. Помимо
Манифеста был издан Указ об учреждении Канцелярии опекунства иностранных колонистов, подчиняющейся напрямую императрице, президентом
которой назначался генерал-адъютант граф Орлов. Главная цель этого учреждения состояла в покровительстве прибывшим иностранцам. За время
царствования Екатерины II только немцев переселилось в Россию более 300 тысяч человек.
Третий этап связан с царствованием Александра I, который продолжал опекать приезд и посе-
75
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРАВОВЕДЕНИЕ
ление колонистов. Попечение о колонистах было
возложено на Министерство внутренних дел. По
представлению Министра внутренних дел князя
Кочубея были разработаны и изданы правила для
вызова в колонии иностранных переселенцев, необходимых нашему государству. В 1804 г. было
принято решение допускать к иммиграции земледельцев и мастеровых, была установлена квота
- 200 семей в год [5, с. 109]. Таким образом, мы
наблюдаем начало формирования селективной
иммиграционной политики страны, обусловленное
введением ежегодного института квотирования.
Четвертый этап связан с систематизацией законодательства. Последним универсальным систематизированным сборником, охватывающим почти
все отрасли русского права, было Соборное Уложение 1649 г. Однако его положения основательно
устарели и нуждались в значительной переработке.
К началу XIX в. неразбериха в законодательстве
дошла до предела, но лишь при Николае I удалось
завершить систематизацию российского законодательства. Результатом кодификации, завершенной
в первой половине XIX в., стало создание М.М. Сперанским Полного Собрания Законов Российской
Империи в 46 томах. Оно включило в себя собранные в хронологическом порядке все нормативные
материалы за время с Соборного Уложения 1649 г.
до начала царствования Николая I.
Что касается выезда российских подданных с
целью трудоустройства за границу, то необходимо
отметить ограничение права на свободное передвижение для отдельных групп населения в зависимости от сословия, имущественного положения,
национальности или рода занятий. Одним из различий в правовом положении «лиц податного и неподатного состояния», на которые законодательно
было поделены все российские подданные, являлось ограничение права на свободу передвижения.
Так, дворяне и почетные граждане, относившиеся
к неподатному состоянию, могли перемещаться
свободно, для чего государство выдавало им бессрочные паспорта. Для представителей податных
состояний и национальных меньшинств (нагайцев,
калмыков, евреев, башкир, сибирских инородцев)
Свод Уставов о паспортах и беглых, принятый Николаем I в 1833 г., устанавливал ограничения на
свободу передвижения.
Пятый этап начинается подписанием 19 февраля 1861 г. Александром II Манифеста об отмене
крепостного права и характеризуется выделением
к концу XIX в. потока внешней трудовой миграции
из России. В 1861 г. принимается положение «О
найме рабочих для казенных и общественных работ» [6, с. 92].
В первые десятилетия второй половины XIX в. законодательство в России кардинально изменяется.
Вопросы внешней трудовой миграции находят непосредственное отражение в системе общего российского законодательства: в Своде Уставов о службе
гражданской, Уставе о паспортах, Своде Законов
о состояниях, Уставах таможенном и консульском
и многих других актах. Иностранцев запрещалось
принимать на государственную службу, но имелись
и отдельные исключения, они касались некоторых
должностей по медицинской и фармацевтической
части, по службе ученой и учебной, а также сведущих в горнозаводском, соляном и монетном деле.
В 1891 году резко возрастает внешняя трудовая миграция из Российской империи, обусловленная экономическими причинами, в том числе
сезонная трудовая миграция в Германию, Данию и
76
другие европейские страны. Только в Германию в
1910-1913 гг. ежегодно прибывало на срок не более 10,5 месяцев по 288 тысяч россиян [4, с. 197].
В.И. Ленин отмечает, что «…иностранные рабочие
из России, занятые в Германии в 1911-1912 гг. составляют 308 тыс. чел., в том числе 274 тыс. чел. - в
сельском хозяйстве и 34 тыс. чел. - в промышленности. Чем более отстала страна, тем больше она
дает необученных, «черных», сельских рабочих…»
[7, с. 89-92]. Все это дает основание утверждать,
что Российская империя на рубеже двух столетий
стала одним из основных поставщиков дешевой
неквалифицированной рабочей силы за границу.
Шестой этап связан с началом в 1914 г. Первой
мировой войны, которая изменила отношение царского правительства к подданным неприятельских
стран. Она вызвала к жизни серию постановлений,
которые были объединены под общим названием
«чрезвычайное законодательство». Военные события 1914-1917 гг. закрыли границы Российской
империи, въезд и выезд участников внешней трудовой миграции остановился.
С учетом анализа этапов дореволюционного периода отметим, что в данный период отсутствовал
отдельный закон, регулирующий внешнюю трудовую
миграцию в Российской империи, а существовала
разрозненная система законодательных актов. Ее
разрозненность была обусловлена расслоением
российского общества на сословия и наделением
представителей разных социальных групп неравным
объемом прав на свободу передвижения, выезд за
границу и въезд в Российскую империю, что, несомненно, не могло не отразиться на правоприменительной практике. Основные усилия царского правительства были сосредоточены на решении ряда задач
по привлечению квалифицированных специалистов,
а также по заселению иностранными гражданами
пустующих российских земель, при этом российским
подданным позволялось за бесценок осуществлять
трудовую деятельность за границей.
Рассматривая советский период (1917-1991 гг.),
заметим, что в результате социально-экономических и политических преобразований в обществе
вопрос о регулировании внешней трудовой миграции рассматривался как одна из важнейших политико-правовых задач нового социалистического
государства.
На первом этапе - с октября 1917 г. до образования СССР в декабре 1922 г. - для законодательства, касающегося сферы внешней трудовой
миграции, был характерен классовый подход к
регулированию правового статуса трудящихся-мигрантов. Декретом ВЦИК и СНК от 10 ноября 1917
года «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» было отменено деление народа на сословия.
Кроме того, идея равенства прав граждан и неграждан получила воплощение в законодательстве,
касающемся прав иностранцев. Советское миграционное законодательство состояло не только из
Конституции РСФСР 1918 г., которая на основании
солидарности трудящихся всех наций, предоставила политические права советских граждан иностранцам, проживающим на территории РСФСР,
конституций других советских республик, но и из
иных законодательных актов, таких как: Декрет
СНК РСФСР от 22 августа 1921 г. «О принятии иностранцев в Российское гражданство», Декрет СНК
РСФСР от 29 августа 1921 г. «О порядке высылки
иностранцев из пределов РСФСР», Декрет СНК
РСФСР от 20 октября 1921 г. «О въезде иностранцев из-за границы на территорию РСФСР» и др.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Россия с началом 1920-х годов стала прибежищем для революционно настроенных рабочих,
участников профессиональных движений. В страну
также стали активно возвращаться российские выходцы из США, Канады, Австралии и Южной Америки (Уругвая, Аргентины), выехавшие из России
в довоенное время и желавшие теперь вернуться
на родину. Уже в 1918 г., согласно данным американской печати, в США было подано более 1 млн
ходатайств о возвращении русских на родину [11,
с. 167]. В 1920 г. в связи с кризисом в промышленности правительство США стало удовлетворять такие ходатайства. В 1920 г. из США выехали в Россию 2186 реэмигрантов.
Порядок выезда из страны советских граждан
совпадал с порядком выезда иностранцев. Он
устанавливался Декретом СНК РСФСР от 10 мая
1922 г. «О выезде за границу граждан РСФСР и
иностранцев» и Декретом СНК РСФСР от 19 декабря 1922 г. «О порядке выдачи паспортов и разрешений на выезд за границу».
На данном этапе были приняты первые нормативные акты, регулирующие вопросы внешней
трудовой миграции. Советское законодательство
пошло по пути фактического уравнивания прав
иностранцев с правами советских граждан.
Второй этап развития советского законодательства о внешней трудовой миграции длился с
момента образования в декабре 1922 г. СССР до
принятия Конституции СССР 1936 г. и начала в
стране коллективизации.
Создание СССР и принятие Конституции СССР
1924 г. вызвали к жизни «Положение о союзном
гражданстве», утвержденное ЦИК СССР 29 октября 1924 г., которое установило единое Союзное
гражданство.
Постановлением ЦИК и СНК СССР от 26 июня
1925 г. «О предоставлении права на трудовое землепользование иностранцам» проживающим на
территории СССР и пользующимся политическими
правами трудящимся иностранцам предоставлялось
право пользоваться землей для занятия сельским хозяйством наравне с советскими гражданами.
Согласно Постановлению ЦИК и СНК СССР от
3 сентября 1926 г. «Об иностранцах, имеющих временное пребывание или постоянное местожительство в Союзе ССР» иностранцы, находящиеся в
СССР, подразделялись на две группы: 1) иностранцы, проживающие в стране и не менее 18 месяцев
занимающиеся на ее территории промышленностью, торговлей, ремеслом и другим видом не запрещенной законом деятельности, признавались
постоянно проживающими (домицилированными); 2) все остальные иностранцы, находящиеся в
СССР, были отнесены к категории временно проживающих.
Постоянно проживающие иностранцы осуществляли трудовую деятельность на основании вида
на жительство.
Выезды за рубеж советских граждан подразделялись на два вида: временные (на лечение,
туризм, научные поездки) и продолжительные эмиграцию (пребывание за границей с целью подыскания себе заработка или ведения своего хозяйства в другой стране).
В течение первого десятилетия существования
советской власти советские граждане сохраняли
право на относительно свободный выезд за рубеж,
и никаких ограничений на выдачу заграничных паспортов трудовым эмигрантам в СССР не существовало [1, с. 214].
Главным органом, регулирующим внешнюю трудовую миграцию в РСФСР, являлась созданная в
1922 г. Постоянная Комиссия Совета труда и обороны (СТО) по трудовой, сельскохозяйственной и
промышленной иммиграции и реэмиграции и по
эмиграции. В 1923 г. при образовании СНК СССР
СТО РСФСР был ликвидирован и образован СТО
СССР. В 1925 г. вышеуказанная Постоянная Комиссия была преобразована в КОМСТО СССР [12]. Ее
главной задачей являлось общее руководство, регулирование и содействие сельскохозяйственной
и промышленной иммиграции в СССР и регулирование трудовой эмиграции из Союза. Разрешение
на въезд специалистов в СССР могло последовать
только в пределах утвержденных КОМСТО заявок и
отдельных персональных ходатайств. В заявках оговаривались условия приема (примерный оклад содержания и обеспечение жильем), к персональным
ходатайствам прикладывались анкеты, содержащие сведения о практической или научной деятельности претендента в области его специальности.
Центральные наркоматы, заинтересованные в приглашении иностранных специалистов, два раза в
год (к 1 января и к 1 июля) передавали в КОМСТО
ориентировочный план с указанием количества
необходимых работников, специальности и вида
работ, к которым предполагалось их привлечение.
Наркоматы вели учет привлеченной из-за границы
рабочей силы, подводили итоги ее использования,
сводили данные о прибытии новых кадров.
В целом же для этого этапа было характерно
сохранение основных тенденций развития законодательства в сфере регулирования внешней трудовой миграции в СССР. Решая вопрос о внешней
трудовой миграции, исходили из учета состояния
промышленности и сельского хозяйства, отдавалось предпочтение таким трудящимся-мигрантам,
которые могли содействовать экономическому
и культурному развитию страны - специалистам
нужного профиля и квалифицированным промышленным рабочим. Относительно либеральная политика в отношении внешней трудовой миграции из
СССР завершилась с началом коллективизации,
государство целенаправленно закрывало возможность выезда своих граждан за границу, за исключением дипломатов и служащих.
С принятием Конституции 1936 г. начался третий этап в развитии законодательства, регулирующего внешнюю трудовую миграцию в СССР. Был
издан ряд актов, в которых решались те или иные
вопросы правового статуса трудящихся-мигрантов.
Закон СССР от 19 августа 1938 г. «О гражданстве
Союза Советских Социалистических Республик»
предусматривал, что иностранцы принимаются в
гражданство СССР независимо от их национальности и расы, а также впервые закрепил категорию
лиц без гражданства. Кроме того, в рассматриваемый период были приняты и иные нормативные
акты, среди которых: Указ Президиума Верховного Совета СССР от 23 июля 1966 г. «Об уголовной
ответственности иностранцев и лиц без гражданства за злостное нарушение правил передвижения
на территории СССР»; Постановление Совмина
СССР от 22 сентября 1970 г. № 801 «Об утверждении Положения о въезде в Союз Советских Социалистических Республик и о выезде из Союза
Советских Социалистических Республик» и др.
Несмотря на то, что иностранные специалисты
работали в СССР в разные периоды его истории,
датировать начало целенаправленного привлечения иностранной рабочей силы следует 1967 г.,
77
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРАВОВЕДЕНИЕ
когда были заключены первые межправительственные соглашения с рядом социалистических
стран о сотрудничестве в заготовках леса - КНДР
(2 марта) и НРБ (3 декабря). Корейские лесозаготовители начали работать в Хабаровском крае и
Амурской области в 1968 году. В 1975 году было
подписано новое межгосударственное соглашение
об увеличении объемов заготовки леса на территории СССР силами корейских рабочих. Несколько
тысяч болгарских лесозаготовителей работало в
Коми АССР вплоть до 1992 года [13, с. 103].
Таким образом, рассмотренный этап характеризуется тем, что в СССР начинается целевое привлечение по контрактам на определенный срок иностранных работников необходимых специальностей,
т.е. фактически осуществляется их организованный
набор. Внешняя трудовая миграция из СССР была
представлена только выездом в социалистические
страны в рамках организованного набора.
Начало четвертого этапа связано с принятием
Конституции СССР 1977 г., где в ст. 37 было установлено принципиальное положение о гарантированности в СССР предусмотренных законом прав и свобод
иностранным гражданам и лицам без гражданства.
Вместе с тем Конституция СССР определяла
лишь основные начала правового статуса иностранцев в стране, и только в 1981 году впервые
был принят комплексный закон, содержащий в
себе все необходимые элементы правового статуса иностранцев - Закон СССР от 24 июня 1981
г. № 5152-X «О правовом положении иностранных
граждан в СССР». С этого момента иностранцам и
лицам без гражданства были предоставлены личные, социально-экономические, культурные, а также некоторые политические права.
СССР привлекал рабочих и специалистов из
социалистических стран для сооружения и монтажа ряда объектов в топливно-сырьевых отраслях
и энергетике, нефтепроводов и газопроводов, для
лесоразработок. Исключение, пожалуй, составляли
вьетнамские рабочие, массовое привлечение которых началось позже - после подписания 2 апреля
1981 г. межправительственного соглашения о приеме вьетнамских граждан на профессиональное обучение и работу на предприятиях и в учреждениях
СССР. В середине 1980-х годов в Советском Союзе
на десятках промышленных предприятий трудилось
до 100 тысяч вьетнамцев. Специалисты и рабочие
из стран СЭВ участвовали в сооружении магистрального газопровода «Союз» [9, с. 287-288].
В порядке критики отметим, что фактически
закрытый для въезда иностранцев и выезда советских граждан СССР не был интегрирован в
международный рынок труда, а внешняя трудовая
миграция осуществлялась только в режиме организованного набора из некоторых стран - членов
СЭВ в рамках соответствующих межправительственных соглашений. Вследствие этого современная Россия оказалась в совершенно особой - новой
для государства - миграционной ситуации, требующей модернизации государственного управления в
сфере внешней трудовой миграции.
Библиографический список:
1. Белковец Л.П. Россия на пути к дипломатическому и консульскому праву (1917-1938). Историкоправовое исследование. Новосибирск, 2010. 517 с.
2. Брикнер А.Г. Иллюстрированная история Петра Великого. М. 2000. С. 252.
3. Гузевич Д.Ю. Великое посольство / Гузевич Д.Ю., Гузевич И.Д. СПб, 2003. 312 с.
4. Ионцев В.А. Международная миграция населения: теория и история изучения. М., 1999. 370 с.
5. История Министерства внутренних дел. Ч. 1 / Варадинов Н. СПб: Тип М-ва вн. дел, 1858. 302 с.
6. Кудинов О.А. История отечественного государства и права: Учебное пособие. М., 2004. 273 с.
7. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Том № 24, сентябрь 1913 - март 1914. М.: Издательство политической литературы, 1973.
8. Малышев Е.А. Концептуальные основы правового регулирования в сфере внешней трудовой миграции в Российской Федерации: административно-правовой аспект // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2013. № 1. С. 36-40.
9. Минков М., Ушкалов И. Межгосударственная миграция как фактор эффективного использования трудовых ресурсов стран - членов СЭВ // Демографические процессы в социалистическом обществе. М., 1981. 315 с.
10. Оболенский В.В. (Осинский) Международные и межконтинентальные миграции в довоенной России
и СССР. Издание ЦСУ СССР. М., 1928. 138 с.
11. Постановление СНК РСФСР от 1 марта 1921 г. «О реэмигрантах-рабочих из Америки» // Декреты
советской власти. Т. 13. М., 1989. С. 167.
12. Постановление СНК СССР от 17 февраля 1925 г. «О постоянной Комиссии Совета Труда и Обороны
по трудовой сельскохозяйственной и промышленной иммиграции и эмиграции» // Собрание законодательства СССР. 1925. № 16. Ст. 119.
13. Хейфец Б.А. Опыт СССР по привлечению иностранной рабочей силы // Материалы круглого стола
«Использование иностранной рабочей силы в России: проблемы и перспективы». М., 2005. 107 с.
MALYSHEV. E
TRENDS OF STATE REGULATION OF FOREIGN LABOR MIGRATION IN THE RUSSIA
Migration, external labor migration, state regulation, periodization, migration legislation.
The article deals with the pre-revolutionary and Soviet periods of formation and development of state regulation
of labor migration in the Russian state, which contributes to the systematization of knowledge about the
processes and phenomena with which the current state of legal regulation in the field of public relations.
Рецензенты:
Уханкин В.В., кандидат юридических наук, начальник научно-исследовательского и редакционно-издательского отделения Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России;
Шелег О.А, кандидат юридических наук, преподаватель кафедры АПДиИО ОВД Калининградского
филиала Санкт-Петербургского университета МВД России.
78
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
ШЕМЕТОВА Н.Ю.,
адвокат Адвокатской палаты Иркутской области
[email protected]
УДК 347. 214.2
ПРАВОВАЯ РЕГЛАМЕНТАЦИЯ ОТНОШЕНИЙ В СФЕРЕ ОБОРОТА
НЕДВИЖИМОГО ИМУЩЕСТВА В АНТИЧНЫХ ГОСУДАРСТВАХ
Земля, землевладения, пахотные земли, обременения недвижимого имущества,
ипотека, залог, имущественный найм, Законы XII таблиц, Институции Гая,
Свод Юстиниана, виндикация, узуфрукт, почва, плоды, манципация, домостроения,
сельские сервитуты, публичное и частное право, эмфитевзис, суперфиций.
Статья посвящена эволюции правоотношений в сфере оборота недвижимого имущества в античных
государствах. В статье рассматриваются не только законодательные памятники той эпохи, но и
документальные источники, свидетельствующие о практическом использовании норм древнего
законодательства в государствах античного мира: Древней Греции, Древнем Риме и их колониях.
Эпоха античности сформировала основу для
возникновения и развития права европейских
стран (в том числе российского права, которое реципировало идеи античного, прежде всего, римского права, через германское законодательство). Из
стран Европы вместе с их колониальной политикой
правовые институты были перенесены в колонии, в
страны Азии, Африки, Латинской Америки. То есть
институты римского права в той или иной форме
сегодня применяются во всем мире, даже в далеких от Европы государствах. Поэтому исследования по данной тематике не только представляют
большой теоретико-познавательный интерес, но
и служат предметом практического применения,
адаптации к современным реалиям. Настолько
продуманными и логичными были разработанные
в тот период развития Европы идеи и правовые институты. Время подтвердило их качество, несмотря
на все перипетии экономической, политической,
социальной жизни.
Древнегреческое законодательство. Среди государств Древнего мира в наибольшей степени
права и свободы личности были регламентированы
в античном мире, именно там институт недвижимого имущества приобрел наиболее завершенную на
тот момент форму. В Древней Греции (в данном
случае следует оговориться, что мы рассматриваем Афинское государство: его законодательство
было наиболее разработанным среди других античных полисов) собственность могла быть совместной (государственной, храмовой, общественной)
и частной [4, с. 59-78]. Последняя признавалась
производной от государственной. Показателен в
этом смысле тот факт, что крупные собственники
облагались повинностями в пользу государства
(так называемые литургии). После реформ Солона
и Клисфена удельный вес земли, находившейся в
частной собственности, резко увеличился. Однако
этот правовой институт не достиг в Древней Греции такого развития, как в Древнем Риме. Развитие института частной собственности на недвижимые объекты осложняли сохранявшиеся элементы
родового землевладения: земля по-прежнему предоставлялась в надел по жребию (так называемые
клеры). Следует отметить, что афинскому законодателю уже были известны права на чужие вещи.
Так, что-то отдаленно напоминающее римский сервитут представляло собой право домовладельца,
который не обнаруживал воду на принадлежащем
ему участке земли после прорытия колодца глубиной не менее 20 метров, на пользование водой соседа два раза в день в определенном количестве.
Особое значение в древнегреческой истории имел
залог земли - ипотека. Именно из Афин этот правовой институт берет свое начало: впервые его ввел
архонт Солон в IV веке до нашей эры. В 594 году до
н.э. Солон осуществил свою знаменитую реформу:
отменил поземельные налоги, ввел свободу завещания. Каждый собственник получил право распоряжаться имуществом по своему усмотрению.
Первоначально в Афинах залогом подобного вида
обязательств была личность должника, которому
при невозможности заплатить долг грозило рабство. Для перевода личной ответственности в имущественную Солон предложил ставить на имении
должника (на пограничной меже) столб с надписью
(по-гречески «hipotetheca» - подставка, подпорка)
о том, что эта земля служит обеспечением претензий на определенную сумму. При ипотеке заложенная земля оставалась во владении и пользовании
должника, лишенного права распоряжаться ею.
При неисполнении должником обязательства земля переходила к кредитору. Таким образом, в рассматриваемый период сформировалось конструктивное ядро классического института ипотеки,
известного и более позднему законодательству,
включая новейшее. Любопытно, что римский законодатель заимствовал конструкцию ипотеки как
более совершенной формы залога.
В афинском праве законодательно регламентировался и ряд договоров, так или иначе применимых к объектам недвижимого имущества,
причем не только к земле, всегда составлявшей
особый предмет для нормативного закрепления,
но и к иным объектам, например, домам. Законодательству Афин были известны договоры куплипродажи и имущественного найма, в том числе
- недвижимого имущества. Последний получил
наибольшее распространение среди метеков, не
имевших права или имевших ограниченное право
приобретения домов.
Законодательство Древнего Рима. Дальнейший ход развития вещных прав на недвижимость,
и в особенности права собственности на землю,
тесно связан с развитием частноправовых институтов и представляет собой расширение объема
прав частного лица по отношению к государству.
Ярчайшим примером тому явился Древний Рим,
оставивший после себя исключительные по своей
разработанности институты частного права, в первую очередь - институт собственности.
В римском праве применялось деление вещей на движимые и недвижимые. Так, согласно
Законам XII таблиц срок давностного владения в
79
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРАВОВЕДЕНИЕ
отношении земельного участков устанавливался в два года, в отношении же других вещей - в
один год [1]. Любопытно в этой связи, что в более
позднем пересказе этой нормы в Институциях Гая
используется более абстрактная формулировка:
«По Законам XII таблиц срок давности для вещей
движимых - годовой; для недвижимых - двухгодичный». В сохранившемся тексте XII таблиц термин
«недвижимость» не встречается ни разу; вероятно,
он появился в юридическом обиходе Рима в более
поздний период. При этом сам факт наличия его в
древнеримском законодательстве представляется
нам бесспорным по следующим причинам. Из сохранившихся источников видно, что о недвижимом
имуществе речь идет в уже упоминавшихся Институциях Гая, в них автор опирался на существовавшее в тот момент законодательство и практику
его применения; маловероятно, чтобы в учебнике,
предназначенном в первую очередь для практического использования, автор руководствовался бы
лишь своими собственными субъективными суждениями. Кроме того, в Своде Юстиниана (в Книге
шестой), говоря о виндикации вещи, Ульпиан упоминает специальный вещный иск об истребовании
отдельных вещей (actio in rem), который «имеет место в отношении всех движимых вещей... и вещей,
которые соединены с почвой». В Книге седьмой
тот же Ульпиан пишет: «В силу легата может быть
предоставлен узуфрукт на недвижимое имущество
(res soli) или на движимую вещь...» [1, с. 457]. Дальнейшее рассмотрение этих источников позволяет
предположить, что в Древнем Риме получила распространение такая юридическая категория, как
недвижимость (в законодательстве, в практике его
применения, в научных источниках и в правовом
обиходе в целом). Недвижимость представляла собой также развитый правовой институт, включавший в себя правила, касавшиеся порядка отчуждения земельных участков, расположенных на них
зданий, разнообразных обременений недвижимого
имущества, определения юридической судьбы вещей, так или иначе связанных с землей. Не давая
абстрактного определения недвижимостей, римский законодатель формулирует основные критерии отнесения к ним того или иного имущества.
Среди них и уже упоминавшееся нами ульпианово
правило из Свода Юстиниана («...все, что связано
с почвой»), суждение Гая о виндикации плодов с
участка («Плоды, соединенные с вещью (fructus
pendentes), рассматриваются как часть участка...»), нетривиальная формулировка Цельса («Почва является частью строений...») [1, с. 215-375].
Многие из норм затрагивают оборот недвижимости не напрямую, а через другие институты (например, когда речь идет о виндицировании бревен или
камней, из которых строится дом). Таким образом,
среди сохранившихся до настоящего времени документов нормы, касающиеся недвижимых объектов, занимают одно из ключевых мест.
Среди других категорий вещей древнеримский
законодатель относит недвижимое имущество к
манципируемым вещам, не изъятым из оборота.
Под манципацией понималась специальная процедура оформления сделок по отчуждению имущества, требовавшая обязательного присутствия
сторон, пяти свидетелей, весовщика, которые совершали действия, имитирующие продажу при посредстве весов и кусочка меди. Особую роль при
этом играли торжественно произносимые формулы определенного содержания. Такой порядок
требовалось соблюдать при отчуждении земли в
80
Италии (провинциальные земли были собственностью государства и передавались частным лицам
лишь во владение) для домостроений и сельских
сервитутов. Владение государственной землей
осуществлялось не через посредство манципации,
а путем оформления соответствующих государственных распоряжений. Что же касается дорог и
храмов, то они не просто принадлежали государству, но и вообще относились к сфере публичного,
а не частного права. Такие кардинальные различия
в правовом статусе были обусловлены существовавшим в римском праве делением вещей на относящиеся к божественному праву (res sacrae, res
riligisae) и человеческому праву. В свою очередь,
«те же вещи, что относятся к человеческому праву,
являются публичными или частными» [1, с. 126].
Приобрести право собственности на недвижимое
имущество можно было также путем уступки права
через мнимый судебный спор, либо путем приобретения вещи за давностью пользования - узукапия
(для недвижимого имущества этот срок составлял
2 года). Самостоятельной и детально разработанной формой вещных прав на недвижимость был
сервитут. Изначально сервитуты появились в сфере земельных отношений и оформлялись обрядом
манципации. Так фиксировалось право прохода
через участок, прогона скота, проезда с гружеными повозками и т.д. Позднее сервитутные права
стали связываться не только с определенным земельным участком, но и с определенным лицом.
Помимо вышеупомянутых, со временем появились
и такие виды вещных прав на недвижимость как
эмфитевзис и суперфиций. В целом римское право
исключительно подробно регламентировало различные аспекты вещных прав, в том числе - прав
на землю и связанные с ней объекты, включая
и сугубо технические. Так, в Законах ХII таблиц
предусматривается ряд требований к постройкам
(например, по расположению границ земельного
участка вокруг здания или границ для установки
забора и т.д.), расположению объектов в границах
земельного участка (например, деревья высотой
более 15 футов обрезались, чтобы тень от них «не
причиняла вреда соседнему участку»). Подробно
регулировалась процедура передачи поземельных
участков, причем законодатель оговаривал, что
она несколько отличается от аналогичной процедуры для прочих вещей.
Залоговые отношения в Древнем Риме эволюционировали от сделки fiducia cum creditore, по
которой должник передавал кредитору в обеспечение долга право собственности на вещь с условием, что в случае удовлетворения требований кредитора по основному обязательству вещь должна
быть передана обратно в собственность должника.
По причине отсутствия в этом случае правовых
механизмов истребования вещи от кредитора (Л.
Жюллио де ла Морандьер отмечает: «Ни сделки
об отчуждении недвижимости, ни даже сделки об
установлении ипотеки не подлежали у римлян какой бы то ни было записи органами государства.
Поэтому римский ипотечный режим и не вышел
из зачаточного состояния» [2, с. 606]), а в более
поздний период - из-за их неспособности защитить
интересы надлежащего должника при отчуждении вещи третьему лицу появилась «переходная»
форма залога, так называемый pignus, предполагавший передачу вещи не в собственность, а во
владение, причем обязательным условием сделки
была обязанность кредитора возвратить вещь надлежаще исполнившему свое обязательство долж-
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
нику. Однако и в этом случае должник был лишен
права пользования заложенной вещью. Перенесенная на римскую «почву» греческая hipoteka сохраняла за должником и право пользования, и
право собственности на заложенное имущество,
а главное, - в случае неисполнения обязательства
кредитор получал не право собственности на саму
вещь, а лишь обязательственное право получить
удовлетворение в денежной сумме из стоимости
заложенного имущества, что позволяло должнику
неоднократно закладывать вещь в обеспечение
нескольких обязательств. Иногда причиной появления ипотеки считают сложившуюся в Древнем Риме практику найма сельскохозяйственных
участков.
Не вдаваясь во все нюансы регламентации правового статуса недвижимого имущества в римском
праве (которые представляют предмет для самостоятельного исследования), считаем, что представляется очевидным не только наличие в нем самой
категории «недвижимое имущество», но и разработанность ряда сопутствующих правовых конструкций. При всем том, что римское, как и любое другое
объективно существующее явление, не могло быть
лишено недостатков, его колоссальное значение
в формировании в последующем системы имущественных прав признается очевидным. При этом
грандиозное построение римского права не было
создано по определенному плану, но выросло в
процессе исторического развития из норм положительного права, действовавших в публичном обществе, с одной стороны, и в гражданско-правовом, - с
другой. Думается, нельзя не согласиться с В.И. Синайским в том, что главная особенность римского
права, предопределившая его исключительную развитость, - то, что «в древние времена сакральное
право, находившееся в ведении юристов-жрецов,
имело большее значение, чем светское право, что
объясняется теоретическим построением древнеримской жизни» [3, с. 29].
Библиографический список:
1. Дигесты Юстиниана. Т. 4. М.: Статут, 2002.
2. Жюллио де ла Морандьер Гражданское право Франции. Т. 3. М.: Изд-во иностр. лит., 1961.
3. Синайский В.И. Русское гражданское право. М.: Статут, 2002.
4. Хрестоматия по Всеобщей истории государства и права. Т.1 / Под ред. К.И. Батыра и Е.В. Поликарповой. М.: Юристъ, 1996.
SHEMETOVA N.
LEGAL REGULATION OF RELATIONS IN THE SPHERE
OF REAL ESTATE TURNOVER IN THE ANCIENT STATES
Land tenure, arable land, encumbrance of real estate, mortgage, pledge, property lease,
Laws XII Tables, Institutions Guy Code of Justinian, vindication, usufruct, soil, fruit Mancipatio,
housing, rural easements, public and private law, emvfitevsis, superficies.
This paper is devoted to the evolution of the development of relations in the sphere of real estate turnover in
the ancient states. The article discusses not only the legislative monuments of that era, but also documentary
sources indicate the practical use of norms of ancient law in the states of the ancient world : Ancient Greece,
Ancient Rome, and their colonies.
Рецензенты:
Климов А.Ю., доктор исторических наук, доцент, заместитель начальника Калининградского филиала
Санкт-Петербургского университета МВД России;
Иванец В.С., президент Ангарской городской коллегии адвокатов.
81
ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
И УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО
КОВАЛЕНКО Л.С.,
кандидат военных наук, преподаватель Калининградского пограничного института ФСБ России
[email protected]
УДК 37.015.4
ПРОБЛЕМЫ ФОРМИРОВАНИЯ КОНФЛИКТОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ
У КУРСАНТОВ, ОБУЧАЮЩИХСЯ ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ «ЮРИСПРУДЕНЦИЯ»
Обучающийся, конфликтологическая культура, компетентностный подход, компетентность.
В статье в связи с новыми требованиями к качеству образовательного процесса в рамках
компетентностного подхода обосновывается актуальность и необходимость формирования
конфликтологической культуры у курсантов юридического профиля подготовки. Определены
некоторые проблемы и раскрыты пути формирования конфликтологической культуры обучающихся.
Реализация требований Федеральных государственных образовательных стандартов третьего
поколения в образовательных учреждениях существенно дополнила содержание таких понятий,
как «подготовленность», «воспитанность», «образованность», «общая и конфликтологическая
культура», содержанием таких понятий, как «компетенция», «компетентность», «компетентностный
подход».
Необходимость уделить больше внимания формированию конфликтологической культуры выпускника ведомственного образовательного вуза,
определить ее влияние на качество подготовки обучающихся обусловлена современными требованиями к организации образовательного процесса в
рамках компетентностного подхода. Как известно,
в основе такого подхода лежит оценка качества
подготовки выпускника вуза не только с точки зрения совокупности полученных им знаний, умений и
навыков, но и прежде всего с точки зрения наличия
у него комплекса сформированных общекультурных, профессиональных и профессионально-специализированных компетенций, позволяющих ему
успешно адаптироваться к условиям соответствующей профессиональной деятельности, нередко
сопровождающейся конфликтами и конфликтными
ситуациями.
Изучение и теоретический анализ данной проблемы свидетельствует о том, что вопросами конфликтологической культуры занимались многие
ученые, в том числе А.Я. Анцупов, Н.В. Гришина,
Г.И. Козырев, Н.И. Исаева, Н.В. Самсонова, Е.В.
Селезнева, А.И. Шипилов, О.И. Щербакова и др.
По мнению О.И. Щербаковой, «конфликтологическая культура - это культура поведения человека
в конфликте, выражающаяся в сформированности
социально значимых свойств и качеств личности,
обуславливающих взаимовыгодное решение проблем межличностного взаимодействия людей. Выявление совокупности данных свойств и качеств
личности, как и условий их целенаправленного
формирования, может и должно явиться предметом специального психологического исследования» [5].
Н.В. Самсонова рассматривает конфликтологическую культуру личности как стремление
(потребность, желание) и умение человека предупреждать и разрешать социальные конфликты.
Такая культура - это качественная характеристика
профессиональной жизнедеятельности специали-
82
ста в конфликтогенной профессиональной среде.
По ее мнению, конфликтологическая культура есть
совокупность составляющих, среди которых - компетенция, компетентность, готовность. Психологическими блоками конфликтологической культуры
специалиста являются: информационный блок,
аксеологический, операционный, а также блок
конфликтогенных профессионально важных индивидуальных свойств и качеств специалиста (основные сферы индивидуальности) и блок личностных
свойств и качеств [3].
В современных условиях образование предполагает целостную систему обучения и воспитания,
имеющую своим результатом сформированность у
обучающегося компетенций, отвечающих вызовам
времени, включающих, кроме прочего, комплекс
морально-психологических и профессиональных
качеств.
Конфликтологическая культура будущего юриста отображает особенности мышления, поведения, восприятия им самого себя и окружающих
его людей, реагирования в трудных ситуациях и
т.д., которые человек демонстрирует в непростых
жизненных ситуациях, в сложных психологических
условия, которые возникают в его профессиональной деятельности, то есть в конфликтах [6].
Описываемый выше вид культуры в юридической сфере существует не изолированно, а связан
с другими видами культуры, которые характеризуют профессиональную деятельность современного
специалиста. Конфликт характеризует потенциальные возможности и реальный уровень профессиональных навыков юриста с разных сторон: информационной, коммуникативной, психологической,
функциональной, ценностной, смысловой и т.д. Таким образом, конфликтологическая культура расширяет возможности изучения личности будущего
юриста и заслуживает выделения и изучения ее
как отдельной категории [7].
Можно предположить, что конфликтологическая
культура не сводится к психологической культуре,
хотя и тесно с ней связана. Теоретический анализ,
который мы провели, показывает, что на сегодняшний день в науке сложились определенные предпосылки для рассмотрения психологической сути
понятия «конфликтологическая культура». Само
по себе это понятие новое для психологии, потому
что термины «конфликт» и «культура» длительное
время считались несовместимыми и изучались в
разных областях знаний.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Важнейшими факторами, влияющими на формирование конфликтологической культуры у курсантов, является состояние организованности, воинской дисциплины и правопорядка в курсантских
коллективах, а особенно - характер возникающих
противоречий во взаимоотношениях между обучающимися. Изучение и анализ положения дел в этой
области свидетельствуют о том, что в основе более
26% нарушений воинской дисциплины среди обучающихся лежат конфликты и конфликтные ситуации. Поэтому так важно формировать у курсантов
как можно более высокий уровень конфликтологической культуры, позволяющий выводить любую
ситуацию, возникшую с участием конфликтующих
сторон, на целесообразный рациональный уровень. Такой подход способствует расширению мировоззрения обучающегося и развитию его интеллектуальных, волевых и эмоциональных качеств,
которые являются важнейшими составляющими
конфликтологической культуры.
В образовательном процессе нельзя упускать
из поля зрения и обстоятельство, на которое указывает Л. Шинелева, а именно стрессовую ситуацию, которую вызывает конфликт, факторы,
ухудшающие для конфликтующих сторон психологический климат (среди них - организационные
факторы, конфликт ролей, отсутствие налаженных
каналов информации и, конечно же, личностные
факторы) [4].
Для снижения уровня психологической напряженности важно формировать у обучающихся понимание причин возникшей ситуации, видение существующих болевых точек, умение своевременно
предпринимать действенные меры для снятия
стресса. Поэтому профессорско-преподавательскому составу так важно постоянно изучать и учитывать в учебно-воспитательной деятельности особенности курсантского возраста, индивидуальные
и личностные качества обучающихся, их черты характера и темперамента, мотивации и склонности.
Как свидетельствует педагогическая практика,
при возникновении конфликта или конфликтной
ситуации курсант, обладающий высоким уровнем
конфликтологической культуры, прежде всего,
стремится определить следующее: возник конфликт или это еще только конфликтная ситуация
(они имеют свои особенности), к какому типу конфликт (конструктивному или деструктивному) относится, его причины, цели, предмет и объект, а
также ранг оппонентов. Такой обучающийся обычно не сосредотачивается на личных качествах другого участника конфликта, ему не присущи сильные переживания и высокий уровень тревожности.
В конфликтной ситуации помочь вывести об-
учающихся на компетентностный уровень может
преподаватель. Обычно он оптимизирует ситуацию за счет осознания участниками конфликта
возникшего противоречия, характера и особенностей предмета и объекта конфликта, их значения и смысла, подлинной, а не мнимой ценности,
путем доброжелательного личного отношения,
демонстрации исключительной искренности, позитивного отношения к участникам учебной и служебной деятельности, использования уместного
юмора, элементарных приемов релаксации. При
этом особый акцент должен делаться на том, что
всё, происходящее вокруг нас, мы определяем и
осуществляем сами, и от нас зависит, к каким последствиям мы в конечном счете придем.
Для формирования высокого уровня конфликтологической культуры выпускника ведомственного образовательного вуза пограничного профиля
необходимо:
- оптимизировать содержание и организацию образовательного процесса, чтобы они обеспечивали формирование конфликтологической
культуры курсантов на отвечающем требованиям
времени уровне и соответствовали интересам и
потребностям обучающихся;
- обеспечить уяснение всеми участниками образовательного процесса научных основ природы
и динамики протекания конфликта, стратегий поведения, управления и разрешения конфликтов и
конфликтных ситуаций. В этой связи: а) следует
понять и принять объективную неизбежность возникновения конфликтных ситуаций в служебной
деятельности; б) целесообразно определить, систематизировать и усвоить вероятные конфликтные си¬туации предстоящей служебной деятельности, поведения и отношений (последние возникают
тогда, когда в процессе общения или деятельности
затрагиваются эмо¬ции и интересы);
- обеспечить творческий подход к выбору форм,
методов и средств учебной деятельности курсантов с учетом формирования конфликтологической
культуры.
Несмотря на значительное количество исследований в области педагогики, нельзя не отметить малую разработанность тем, затрагивающих
содержательно-смысловую сферу и культурное
становление выпускников ведомственных образовательных учреждений пограничного профиля. Реализация Федеральных государственных образовательных стандартов третьего поколения требует
совершенствования подготовки обучающегося, как
профессионала самого высокого уровня, обладающего соответствующей общей и профессиональной культурой, в том числе конфликтологической.
Библиографический список:
1. Анцупов А.Я. Конфликтология: Учебник для вузов / 5-е изд. А.Я. Анцупов, А.И. Шипилов. СПб: Питер,
2013.
2. Гришина Н.В. Психология конфликта. СПб: Питер, 2008.
3. Самсонова Н.В. Конфликтологическая культура специалиста и технология ее формирования в системе вузовского образования: Монография. Калининград, 2003.
4. Шинелева Л. Стресс? Значит, ты жив // Граница России. № 33 (911). 2013. 4-10 сентября.
5. Щербакова О.И. Конфликтологическая культура личности специалиста: контекстный подход. М.:
МГГУ им. М.А.Шолохова, 2010.
6. Соколов В. О деонтологической подготовке юристов // Высшее образование в России. 2007. №5. С.
131-133.
7. Таова A.A., Тахохов Б.А. Формирование коммуникативной компетентности студентов-юристов //
Вестник университета. Государственный университет управления. М., 2008. №4. С. 102-103.
KOVALENKO L.
PROBLEMS OF FORMATION OF CONFLICTOLOGICAL CULTURE OF CADETS, MAJORING IN LAW
83
ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
И УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО
Student, conflictological culture, competence approach, competence.
In the article, in connection with the new requirements to the quality of the educational process within the
framework of the competence-based approach, the urgency and necessity of formation of conflictological
culture of cadets legal profile of preparation. Identified some problems and revealed the path of formation of
conflictological culture among students.
Рецензенты:
Данченко А.А., кандидат юридических наук, доцент кафедры государственно-правовых дисциплин Калининградского пограничного института ФСБ России;
Великанова Л.П., кандидат педагогических наук, доцент, доцент кафедры социальных наук, педагогики и права КГТУ.
84
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
ПОПОВ А.А.,
аспирант Института международного права и экономики им. А.С. Грибоедова
[email protected]
УДК 343.13
ПРОТОКОЛЫ ДОПРОСА КАК ИСТОЧНИКИ ДОКАЗАТЕЛЬСТВЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ
Доказательственное право, источники доказательств, показания, протоколы допроса.
Автор выступает против господствующего в теории уголовного процесса мнения об исключении
протоколов допроса из числа протоколов следственных действий как самостоятельных процессуальных
источников доказательственной информации. В статье аргументируется точка зрения об отнесении
протоколов допроса к числу производных от показаний источников доказательств.
В уголовно-процессуальной и криминалистической литературе незаслуженно мало уделяется
внимания исследованию процессуально-правовой
природы протоколов следственных действий относительно иных источников доказательственной информации - показаний, заключений, вещественных
доказательств и документов. Предпочтение отдается криминалистическому учению о фиксации доказательственной информации. Более того, можно
констатировать, что в науке уголовного процесса
работы, посвященные данной проблематике, особого успеха не имели [10; 12]1. Основная причина
неудач кроется в использовании большинством авторов в качестве основы для конструирования своих
рассуждений методологически уязвимой редакции
ст. 74 УПК РФ «Доказательства» (процессуальные
источники доказательств в ней названы сведениями). Другие причины, на наш взгляд, заключаются
в игнорировании опыта законотворчества зарубежных государств (прежде всего, государств ближнего
зарубежья, имевших в недалеком прошлом единую
научную и правовую основу с российским законодательством) [2, с. 11], а также в неправомерном
исключении протоколов допроса из числа самостоятельных источников доказательств.
Отношение законодателя и ученых-процессуалистов к протоколам допросов неоднозначное. Уже
на протяжении нескольких десятилетий в теории
уголовного процесса господствует догма, согласно которой источниками доказательств являются
сами показания допрашиваемых лиц, а протоколы
- лишь средство их фиксации, не имеющее статуса
самостоятельного средства доказывания [8, с. 602;
13, с. 225]. (Встречаются и иные мнения [7, с. 293],
но они - редкое исключение). Не случайно в ст. 87
УПК РСФСР, содержавшую пусть и неполный
перечень протоколов следственных действий, являющихся источниками доказательств, протоколы
допроса вовсе не были включены.
С принятием после распада СССР нового уголовно-процессуального законодательства ситуация изменилась. Об этом свидетельствует анализ
соответствующих норм УПК РФ и УПК государств
ближнего зарубежья. Так, в ст. 134.2.11 УПК Азербайджанской Республики «Понятие доказательств
и их виды» закреплено, что доказательствами являются протоколы допроса, очной ставки и проверки показаний на месте. В гл. 10 УПК Грузии «Доказательства, предмет и процесс доказывания»
отсутствует какое-либо упоминание о протоколах
следственных действий. Из перечня процессуальных источников доказательств в ч. 2 ст. 84 УПК
Украины «Доказательства» исключены протоколы всех следственных действий. В соответствии с
п. 3 ч. 2 ст. 99 УПК этого государства, они, «а также носители информации, на которых с помощью
технических средств зафиксированы процессуальные действия», включены в состав документов
как самостоятельных процессуальных источников
доказательств. Последняя норма представляется
принципиально важной, поскольку в ч. 2 ст. 104
УПК Украины закреплено следующее, уникальное для российского законодательства, правило:
«Если с помощью технических средств фиксируется допрос, текст показаний может не вноситься
в соответствующий протокол при условии, что ни
один из участников процессуального действия не
настаивает на этом».
Из УПК Латвийской Республики (ст. 137), Республики Молдовы (ст. 290) и Туркменистана (ст. 131)
исключены перечни следственных действий, протоколы которых являются источниками (в иной терминологии - видами) доказательств. Так, в ст. 137
УПК Латвийской Республики закреплено: «Доказательствами в уголовном процессе могут являться
сведения о фактах, закрепленных в протоколах
следственных действий или зафиксированных в
других установленных настоящим Законом формах». Исключен этот перечень и из ст. 83 УПК РФ
«Протоколы следственных действий и судебного
заседания». Этот факт означает одно - протоколы
допроса, наряду с самими показаниями, признаны законодателями этих государств (включая Россию) самостоятельными источниками
доказательственных сведений.
Однако такое положение вещей по-прежнему
не устраивает ученых-процессуалистов. В литературе отмечается, что прежняя формулировка ст.
87 УПК РФ была более обоснованной [9, c. 324].
Более того, подчеркивается сомнительность новой формулировки, поскольку она дезориентирует практических работников и может привести их
к парадоксальному выводу о том, что источником
доказательств служат одновременно и показания,
и протокол допроса, в котором они закреплены [3,
c. 61]. Категорично по этому поводу высказался
А.Р. Белкин, который пишет: «Что же все-таки является доказательством - сами показания или протокол, их фиксирующий? По Кодексу получается,
что и то, и другое; но это же нелепость» [1, с. 239].
1
Подтверждением тому служит резкое критическое обсуждение этих работ на сайте Международной
ассоциации содействия правосудию.
85
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
Отрицание за протоколами допроса статуса
источников доказательств, вопреки смыслу ст. 83
УПК РФ, проникли и в учебную литературу по курсу «Уголовный процесс» [4, с. 200-201]. Правда,
при этом остаются открытыми неудобные и нелепые вопросы, например:
1. Какой статус должен присваиваться протоколу допроса в системе процессуальных актов предварительного расследования? Если он не источник
доказательств ни как протокол следственного действия, ни как документ, то, значит, протокол допроса - деловая бумага?
2. Могут ли вне источника доказательств - протокола - в материалах уголовного дела существовать показания после их произнесения?
3. Какова дальнейшая судьба сведений, которые по инициативе следователя или просьбе допрашиваемого лица («скажу, но не для протокола») не будут запротоколированы?
4. Имеет ли право следователь использовать
показания при составлении обвинительного заключения (при принятии иных процессуальных решений), если они пребывают на «листах дела», но
вне источника доказательственных сведений?
5. В какой еще, если не письменной, форме используются следователем показания лица, допрошенного по его поручению в порядке ч. 1 ст. 152
УПК РФ органом дознания или следователем в
другом населенном пункте? (Аналогичный вопрос
может быть сформулирован и в отношении протоколов допроса, полученных следователем в результате международного сотрудничества в порядке ст. 453 УПК РФ).
6. Каковы возможности (пределы) использования в доказывании показаний, произнесенных
допрашиваемым лицом и зафиксированных следователем в протоколе и с помощью технических
средств, от подписания которых допрашиваемый
отказался?
Формулируя эти вопросы, мы стараемся не забывать, что фиксация показаний в установленной
уголовно-процессуальной форме - их признак по
определению.
Задаваясь вопросами подобного рода, А.П. Рыжаков пишет: «Налицо замкнутый круг: без показаний свидетеля протокол допроса невозможен, а
показаний не может быть без протокола допроса»
[11, с. 34]. Однако никакой загадки здесь нет, если
помнить, что показания есть сведения, которые
даны и зафиксированы в установленной законом
форме. Процессуальная форма их получения - допрос, а процессуальная форма фиксации - протокол допроса.
Хотелось бы при этом отметить, что мы ни в
коей мере не склонны умалять значения устной
составляющей показаний в судопроизводстве в
целом. Трудно, например, согласиться с мнением
о том, что устные сообщения представляют собой
лишь сотрясание воздуха («звуковые колебания,
распространяющиеся в акустической среде»), пока
они не будут запротоколированы [6, с. 23]. Ведь на
основе подобного рода «звуковых колебаний» постановляется приговор суда, в то время как протокол судебного заседания может быть составлен
и подписан председательствующим и секретарем
судебного заседания позднее - в течение трех суток со дня окончания судебного разбирательства
(ст. 240 УПК РФ).
И еще, в специальной литературе нередко задается вопрос: почему до сих пор на законодательном уровне не признается самостоятельное
86
доказательственное значение материалов аудио- и
видеозаписи допросов? Ответ, думается, понятен:
потому что в теории уголовного процесса господствует точка зрения о том, что доказательственного значения не имеет и сам протокол, к которому
эти материалы прилагаются.
В принципе данные проблемы специалистам
хорошо известны, в своих непреклонных позициях
они уже давно определились, круг литературных источников, в которых анализируется поднятая тема,
весьма обширен, поэтому мы попытаемся высказать свою точку зрения, по возможности, лаконично.
Аргументы противников признания протоколов
допроса источниками доказательств (в иной терминологии - «доказательствами») представляются
нам неубедительными. Они сводятся к двум уязвимым аргументам:
1. Особенностью всех следственных действий,
которой не обладает лишь допрос, является то, что
при их производстве следователь сам непосредственно и чувственно («визуально-вербальным»
образом) воспринимает значимые для дела обстоятельства [1, с. 239].
На наш взгляд, эта констатация несостоятельна,
поскольку она в полной мере применима и к допросу: слуховое и зрительное («визуально-вербальное») восприятие содержания устной речи допрашиваемого, ее особенностей, интонации, а также
мимики, жестов, взгляда, выражения лица также
осуществляется непосредственно следователем.
Порой обращается внимание на такую особенность других, помимо допроса, следственных действий, как восприятие следователем лишь следов
(обстановки, предметов), оставленных преступлением [13, с. 225; 7, с. 324]. Но очевидно, что и это
заявление более чем спорно, поскольку предмет и
пределы доказывания составляют обстоятельства,
устанавливаемые не только следами (предметами), в каком бы значении их ни трактовать. Кроме того, в широком смысле в криминалистке под
следом понимают не только материальные отображения, но и идеальные - сохранившиеся в памяти
человека.
2. «Суд не может ограничиться оглашением
протоколов допроса в ходе предварительного расследования в силу возможности неоднократного
повторения показаний каждого обвиняемого, потерпевшего, свидетеля» [9, c. 324]. (Эта фраза
сконструирована предельно неудачно, но о ее сути
догадаться можно: здесь, наверняка, имеется в
виду то, что в судебном заседании заслушиваются
сами показания, а не протоколы допросов).
О втором аргументе наших оппонентов хотелось бы сказать следующее. В ходе судебного
разбирательства, одним из общих условий которого является непосредственность и устность, суд
действительно непосредственно заслушивает показания подсудимого, потерпевшего, свидетелей.
Причины ясны - первоначальный источник всегда
информативнее, а его использование всегда «универсальнее» производного (например, позволяет
осуществлять в суде перекрестный допрос). Но
ведь в суде оглашается и заслушивается содержание и других письменных актов - многочисленных
протоколов и документов, заключений экспертов,
однако никто не решится утверждать, что они, в
силу того же аргумента, теряют свое доказательственное значение.
Далее, нормы ст. 217 УПК Республики Казахстан,
ст. 225 УПК Украины, ст. 67 УПК Эстонской Республики предусматривают при производстве предвари-
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
тельного расследования депонирование показаний,
которые затем могут быть оглашены в суде. Согласно ст. 276 и ст. 281 УПК РФ, в ходе судебного следствия, при наличии перечисленных в законе условий,
допускается оглашение показаний подсудимого,
потерпевшего и свидетеля, данных ими ранее при
производстве предварительного расследования. Обратим внимание: в перечисленных нормах речь идет
именно о показаниях как о письменных личных
доказательствах. Но могут ли показания как доказательственные сведения содержаться вне источников доказательств? Конечно, нет.
Вывод следующий: и показания, и протоколы допроса с приложениями к ним являются
источниками доказательств, с той лишь разницей, что показания - первоначальный источник,
а протокол допроса, в котором они зафиксированы, - производный. Ничего парадоксального и
нелепого в этом нет. Что же касается устанавливаемых ими сведений - доказательств - то они исследуются, проверяются и оцениваются на общих
основаниях.
По поводу этой констатации в литературе высказано опасение, согласно которому при таком
подходе в уголовном деле появятся два доказательства, исходящие от одного и того же лица: одно
устанавливаемое самими показаниями, а другое фиксирующим его протоколом [5, с. 114]. С логикой
подобного рода рассуждений мы согласиться не
можем. Следуя ей, можно обнаружить еще и третье
доказательство, например, в фонограмме, прилагаемой к протоколу. Однако сообщенное на допросе в устной форме сведение, имеющее значение
для дела, не сохраняется лишь в памяти следователя. Как нами уже неоднократно подчеркивалось,
оно остается в материалах уголовного дела, будучи отраженным с помощью основного, а возможно
и факультативных средств фиксации. Количество
же источников сведений (а уж тем более средств
фиксации) об одном и том же обстоятельстве не
способно привести к увеличению числа самих сведений. Так, если большая группа людей (например,
при проведении массового мероприятия) наблюдала одно и то же происшествие, и каждый из участников этой группы абсолютно одинаково описывает его в своих показаниях, то возрастает степень
достоверности получаемого следователем знания,
но не количество доказательств.
Библиографический список:
1. Белкин А.Р. УПК РФ: нужны ли перемены?: Монография. М.: Норма: ИНФРА-М, 2013.
2. Гмырко В.П., Зинченко И.А. Парадоксы доказательственного права // Библиотека криминалиста. Научный журнал. 2014. № 2 (13). С. 6-17.
3. Григорьев В.Н., Победкин А.В. О методологии совершенствования доказательственного права // Государство и право. 2003. № 10. С. 55-62.
4. Григорьев В.Н., Победкин А.В., Яшин В.Н. Уголовный процесс: Учебник / 2-е изд., перераб. и доп. М.:
Эксмо, 2008.
5. Доля Е.А. Формирование доказательств на основе оперативно-розыскной деятельности. М.: Проспект, 2009.
6. Иванов Н.А. О содержании, форме и понятии доказательств в уголовном судопроизводстве // Библиотека криминалиста. Научный журнал. 2014. № 2 (13). С. 18-32.
7. Комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации / Науч. ред. В.Т. Томин,
М.П. Поляков. 7-е изд., перераб. и доп. М.: Юрайт, 2014.
8. Курс советского уголовного процесса. Общая часть / Под ред. А.Д. Бойкова и И.И. Карпеца. М.:
Юрид. лит., 1989.
9. Лазарева В.А. Доказывание в уголовном процессе: Учебно- практич. Пособие / 2-е изд., перераб. и
доп. М.: Юрайт, 2011. 343 с.
10. Россинский С.Б. Сущность результатов невербальных следственных и судебных действий как доказательства по уголовному делу // Законы России: опыт, анализ, практика. 2013. № 9. С. 85-91.
11. Рыжаков А.П. Когда в уголовном процессе появляется доказательство, именуемое «показания свидетеля» // LEGAL ASPECT. Научно-практический журнал. Волгоград, 2007. № 1. С. 32-36.
12. Руденко А.В. Содержательная логика доказывания: диалектические и формально-логические основы: Автореф. дис. … докт. юрид. наук. Краснодар, 2011.
13. Уголовно-процессуальное право Российской Федерации / Отв. ред. П.А. Лупинская. М.: Юристъ, 1998.
POPOV A.
PROTOCOL OF INTERROGATION AS SOURCES EVIDENTIARU INFORMATION
Law of evidence, sources of evidence, testimony, reports of interrogation.
The author opposes the power of the theory of criminal procedure opinions exclusion protocol of interrogation of
the number of investigative protocols (and judicial) operates as an independent source of procedural evidentiary
information. The article argues the point of view on referring to the number of interrogation protocols derived from
testimony of sources of evidence.
Рецензенты:
Зинченко И.А., кандидат юридических наук, доцент Калининградского филиала Международного университета (в Москве);
Светочев В.А., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры криминалистики Калининградского филиала СПбУ МВД России.
87
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
МАЛЫГИНА А.А.,
адъюнкт кафедры уголовного права Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 343.28/29
ИСТОРИКО-ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ НАЗНАЧЕНИЯ НАКАЗАНИЯ И МЕР МЕДИЦИНСКОГО ХАРАКТЕРА
ЛИЦУ, ПРИЗНАННОМУ БОЛЬНЫМ НАРКОМАНИЕЙ, В РОССИИ И ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАНАХ
Принудительные меры медицинского характера, УК РСФСР, УК Германии,
УК Республики Беларусь, больной наркоманией, назначение наказания.
Назначение принудительного лечения лицу, признанному больным наркоманией, имеет свою историю,
демонстрирующую ряд изменений, которые претерпевал данный институт. Уголовное законодательство
зарубежных стран предусматривает применение принудительных мер медицинского характера к
больному наркоманией. В статье рассматривается положительный опыт их реализации.
Федеральным законом Российской Федерации
от 25 ноября 2013 г. № 313-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» в УК РФ введена статья 721 «Назначение наказания лицу, признанному больным
наркоманией» [1], вступившая в законную силу
25 мая 2014 г. Согласно ей при назначении лицу,
признанному больным наркоманией, основного наказания в виде штрафа, лишения права занимать
определенные должности или заниматься определенной деятельностью, обязательных работ,
исправительных работ или ограничения свободы
суд может возложить на осужденного обязанность
пройти лечение от наркомании и медицинскую и
(или) социальную реабилитацию. Лечение больных
наркоманией в соответствии со статьей 721 УК РФ
носит принудительный характер.
В соответствии с нормой, предусмотренной
статьей 721 УК РФ, специальный субъект принудительного лечения от наркомании - это вменяемое
физическое лицо, достигшее возраста уголовной
ответственности, признанное больным наркоманией, которому назначено основное наказание в виде
штрафа, лишения права занимать определенные
должности или заниматься определенной деятельностью, обязательных работ, исправительных работ
или ограничения свободы. УК РФ предусматривает
и добровольное лечение от наркомании. В соответствии со статьей 821 УК РФ субъект добровольного
лечения от наркомании - это вменяемое физическое
лицо, достигшее возраста уголовной ответственности, признанное больным наркоманией, совершившее впервые преступление, предусмотренное ч. 1
ст. 228, ч. 1 ст. 231 и ст. 233 УК РФ, и изъявившее
желание добровольно пройти курс лечения от наркомании, а также медико-социальную реабилитацию.
Институт принудительного лечения для уголовного права России не нов. Первые предпосылки
назначения принудительного лечения больному
наркоманией можно обнаружить в УК РСФСР
1926 г. [2]. К лицам, совершившим преступление в
состоянии хронической душевной болезни или временного расстройства душевной деятельности или
в ином болезненном состоянии, применялись меры
социальной защиты медицинского характера. Однако, согласно примечанию к ст. 11 УК РСФСР
1926 г., эти меры не распространялись на лиц, совершивших преступление в состоянии опьянения.
УК РСФСР 1960 г. [3] установил отдельную норму для регулирования применения к наркоманам
принудительных мер медицинского характера. Согласно ст. 62 этого УК, суд при наличии медицинского заключения по ходатайству общественной
организации, трудового коллектива, товарищеского
суда, органа здравоохранения или по своей инициативе наряду с наказанием за совершенное престу-
88
пление мог назначить применение к наркоману принудительного лечения. Признание лица наркоманом
осуществлялось заключением судебно-медицинской экспертизы. При этом принудительные меры
медицинского характера применялись только при
совершении больным наркоманией преступления.
При назначении наказания в виде лишения свободы меры медицинского характера применялись
во время отбывания наказания в исправительных
колониях, а после освобождения из мест лишения
свободы в случае необходимости продления лечения - в медицинских учреждениях со специальным
лечебным и трудовым режимом [4, с. 313]. Согласно
статье 62 УК РСФСР 1960 г., если больному наркоманией было назначено наказание, не связанное с
лишением свободы, принудительное лечение осуществлялось в медицинских учреждениях со специальным лечебным и трудовым режимом. Н.А. Бусырева утверждала, что «режим в этих медицинских
учреждениях должен обеспечить активное лечение
наркоманов, исключить возможность получения
ими со стороны наркотиков, а также предупредить
возможность с их стороны побегов» [5, с. 151].
По нашему мнению, в УК РФ необходимо внести изменения, связанные с применением принудительного лечения к больному наркоманией, осужденному к лишению свободы. Это связано с тем,
что зачастую больные наркоманией, освободившиеся из мест лишения свободы, с целью получения
новой дозы вновь совершают преступления. Так,
при исследовании уголовных дел по ст.ст. 228-234
УК РФ выяснилось, что мотивом совершения преступлений в 174 случаях (58%) являлась наркотическая зависимость. При этом 52% осужденных на
момент совершения преступления уже имели судимость: 114 человек - по ст.ст. 228-234 УК РФ, 42
больных наркоманией - по статьям УК РФ, кроме
ст.ст. 228-234 УК РФ, а именно: 2 человека имели
судимость по ст. 112 УК РФ, 1 - по ст. 115 УК РФ,
32 - по ст. 158 УК РФ, 6 - по ст. 161 УК РФ, 1 - по
ст. 213 УК РФ [6, с. 362]. Таким образом, мы видим,
что большая часть больных наркоманией, осужденных по ст.ст. 228-234 УК РФ, ранее отбывали
наказание в местах лишения свободы. При своевременном лечении можно избежать совершения
рецидивных преступлений больными наркоманией. Считаем, что лечение должно осуществляться
в местах лишения свободы, чтобы не нарушался
установленный исправительным учреждением режим. Это позволит лишить находящихся на излечении лиц возможности уклонения от назначенных
им мер, самовольного ухода из лечебного учреждения, совершения новых преступлений. Также
будет исключена возможность передачи больному
наркоманией наркотических средств, психотропных веществ, прекурсоров и их аналогов. С точки
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
зрения профилактики преступности данная мера
представляется более эффективной.
Срок применения принудительных мер медицинского характера к наркоману УК РСФСР
1960 г. не был установлен. Лечение применялось
до полного выздоровления. Также указанный УК
предусматривал попечительство над наркоманами в случае признания судом лица, отбывающего
наказание, не связанного с лишением свободы, и
злоупотребляющего наркотическими веществами,
ограниченно дееспособным. Попечительство выражалось в предоставлении кому-либо из членов
семьи права получения заработной платы, пенсии
подопечного для распоряжения этими средствами
в интересах семьи [7, с. 151].
Институт принудительных мер медицинского характера нашел свое отражение и в УК РФ
1996 г. [8]. Он находился в разделе VI «Принудительные меры медицинского характера» гл. 15
УК РФ. В первоначальной редакции ст. 97 УК РФ
определялся круг лиц, к которым могут назначаться принудительные меры медицинского характера.
В эту категорию наряду с невменяемыми, страдающими психическими расстройствами относились
и лица, совершившие преступление и признанные нуждающимися в лечении от наркомании.
Под больным наркоманией необходимо понимать
лицо, которому по результатам медицинского освидетельствования поставлен диагноз «наркомания» [9]. При этом длительный прием наркотических средств, психотропных веществ не означает
наличие у лица указанного заболевания, а нахождение лица в наркологическом диспансере не является основанием для признания его хроническим
наркоманом и назначения ему принудительных мер
медицинского характера.
На необходимость борьбы с наркоманией путем
принудительного лечения, применяемого, в частности, с целью профилактики рецидива и облегчения
социальной адаптации лица после освобождения,
указывал А.С. Михлин. По его мнению, «в каждом
случае совершения преступления наркоманом суд
должен обсуждать вопрос о необходимости назначения данному лицу принудительного лечения»
[10, с. 153].
Принудительные меры медицинского характера
к больному наркоманией могли применяться при
назначении ему любого вида наказания. В соответствии со ст. 104 УК РФ в отношении лиц, осужденных
за преступления, совершенные в состоянии вменяемости, нуждающихся в лечении от наркомании, эти
меры исполнялись в местах лишения свободы [8].
Для этого в уголовно-исполнительной системе были
созданы специализированные исправительные колонии, которые укомплектовывались медицинским
персоналом, способным проводить такое лечение.
По нашему мнению, это является правильным, так
как лечение больных наркоманией, осужденных к
лишению свободы, должно осуществляться при соблюдении режима исправительного учреждения.
При назначении иного вида наказания принудительные меры медицинского характера осуществлялись в органах здравоохранения, оказывающих
амбулаторную помощь. К таким учреждениям относились наркологические отделения психиатрических и психоневрологических больниц, психоневрологические, наркологические диспансеры,
поликлиники по месту жительства. При освобождении лица из мест лишения свободы в случае продления лечения оно осуществлялось в органах здравоохранения по месту жительства. При помещении
больного наркоманией в исправительные колонии
лечение продолжалось в данных учреждениях.
Б.А. Спасенников высказал мнение, что применение принудительных мер медицинского характера с целью излечения от наркомании является
неэффективной тратой сил и средств государственного принуждения [11, с. 12]. Он предлагал
исключить из ст. 97 УК РФ пункт «г», регламентирующий лечение больного наркоманией, что и нашло отражение в Федеральном законе Российской
Федерации от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс
Российской Федерации» [12].
Принудительные меры медицинского характера
применяются и в зарубежных странах. Одним из
примеров является Германия. Её УК [13], принятый
15 мая 1871 года, регламентирует применение принудительных мер медицинского характера к лицу,
признанному больным наркоманией. Согласно
ст. 64 УК Германии «Помещение в лечебное учреждение для алкоголиков и наркоманов» лицу, имеющему чрезмерную зависимость от наркотических
веществ и осужденному за совершение преступления в состоянии опьянения или вследствие склонности к наркомании или не подлежащему осуждению в связи с установлением его невменяемости,
или если невменяемость не может быть исключена,
суд назначает меру исправления и профилактики в
виде помещения в наркологическую больницу. Обязательным условием назначения данной меры исправления и профилактики является наличие риска
дальнейшего совершения преступлений указанным
лицом в результате зависимости от наркотиков.
Таким образом, ст. 64 УК Германии предусматривает как вид наказания для преступника,
больного наркоманией, так и меру профилактики
совершения преступлений в дальнейшем. Однако,
согласно ч. 2 ст. 64 УК Германии, суд не назначает
данную меру исправления и профилактики в случае, если лечение от наркомании представляется
безрезультатным. Данное положение статьи применимо к лицу, признанному больным наркоманией, ранее прошедшему курс лечения от наркомании и вновь совершившему преступление.
Государственная антинаркотическая политика
Германии направлена на получение положительного результата от лечения. Мы считаем, что в УК РФ
необходимо включить положение о том, что суд при
вынесении приговора и назначении лечения от наркомании в соответствии со статьей 721 УК РФ должен учитывать, подвергался ли осужденный ранее
принудительному лечению и реабилитации. Не целесообразно повторно подвергать принудительным
мерам медицинского характера наркомана, который
прошел курс лечения, медицинскую и (или) социальную реабилитацию. При этом указание на отсутствие
положительного результата при лечении больного
наркоманией в соответствии со ст. 721 УК РФ должно
содержаться в заключении медицинской комиссии.
УК Германии четко установлен срок помещения в
наркологическую больницу. Согласно статье 67d УК
Германии он не может превышать двух лет. При этом
срок исполнения меры исправления и профилактики
исчисляется с начала помещения лица в лечебное
учреждение. Однако если лицу наряду с назначением меры исправления и профилактики в виде помещения в лечебное учреждение для больных наркоманией назначено наказание в виде лишения свободы,
максимальный срок пребывания в лечебном учреждении может быть увеличен до окончания срока наказания. Время нахождения больного наркоманией в
89
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
лечебном учреждении засчитывается в срок исполнения наказания в виде лишения свободы.
Мера исправления и профилактики в виде помещения в лечебное учреждение для больных наркоманией так же, как и вид наказания, может быть условно
приостановлена. Согласно ч. 2 ст. 67d УК Германии
данное решение принимается судом в случае, если
лицо исправилось и можно ожидать, что помещенный
в наркологическую больницу вне ее больше не совершит противоправных деяний. При этом за таким
лицом после освобождения устанавливается надзор.
В соответствии с уголовным законодательством Германии, по истечении максимального срока исполнения меры исправления и профилактики
в виде помещения в лечебное учреждение для наркоманов лицо освобождается. При этом мера исправления считается исчерпанной.
Принудительные меры медицинского характера
к больному наркоманией содержатся и в УК Республики Беларусь [14]. В соответствии с ч. 2 ст. 107 УК
РБ, лечение от наркомании осужденных к аресту,
лишению свободы или пожизненному заключению
проводится по месту отбывания наказания, осужденных к иным видам наказания или иным мерам
уголовной ответственности - по месту жительства
путем амбулаторного лечения. Срок применения
принудительного лечения к больным наркоманией УК РБ не установлен. Прекращается лечение
по решению суда, вынесенному на основании заключения медицинской комиссии учреждения, в
котором лечился больной наркоманией. Таким об-
разом, меры медицинского характера к лицу, признанному больным наркоманией, применяются при
наступлении долговременной ремиссии.
По нашему мнению, принудительные меры медицинского характера к лицу, признанному больным наркоманией, нецелесообразно применять
при назначении ему наказания в виде пожизненного лишения свободы.
Таким образом, нормы УК РФ, регламентирующие назначение наказания лицу, признанному
больным наркоманией, требуют изменений.
1. При назначении наказания лицу в виде лишения
свободы меры медицинского характера должны применяться во время отбывания наказания в исправительных учреждениях, а после освобождения из мест
лишения свободы в случае необходимости продления
лечения, а также при назначении наказания, не связанного с лишением свободы, - в медицинских учреждениях со специальным лечебным режимом.
2. При назначении наказания больному наркоманией в соответствии со ст. 721 УК РФ суд должен учитывать, подвергался ли осужденный ранее
принудительному лечению и реабилитации. К лицу,
прошедшему ранее курс принудительного лечения
и реабилитацию, продолжающему употреблять наркотики, меры, предусмотренные ст. 721 УК РФ, не
должны применяться.
3. Нормы, предусмотренные ст. 721 УК РФ, не
должны распространяться на больных наркоманией, которым назначено наказание в виде пожизненного заключения.
Библиографический список:
1. Федеральный закон от 25.11.2013 г. № 313-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» // Российская газета. 2013. № 11 (27).
2. Постановление ВЦИК 22.11.1926 г. «О введении в действие Уголовного Кодекса РСФСР редакции
1926 года» // СПС «КонсультантПлюс».
3. Уголовный кодекс РСФСР (утв. ВС РСФСР 27.10.1960 г.) // СПС «КонсультантПлюс».
4. Развитие уголовного законодательства Российской Федерации: Учебно-практическое пособие / Отв.
ред. В.П. Кашепов. М.: Юристъ, 2007.
5. Научный комментарий к Уголовному кодексу РСФСР: учебное пособие для студентов стационара, заочного и вечернего факультетов / Под ред. М.И. Ковалева, Е.А. Фролова и М.А. Ефимова. Свердловск, 1964.
6. Готчина Л.В. Молодежный наркотизм в современной России: криминологический анализ и профилактика: Дис. … док. юр. наук. СПб, 2011.
7. Научно-практический комментарий Уголовного кодекса РСФСР / Отв. ред. Б.С. Никифоров. М., 1963.
8. Уголовный кодекс Российской Федерации: Федеральный закон от 13.06.1996 г. № 63-ФЗ // Собрание
законодательства РФ. 1996. № 25. Ст. 2954.
9. Федеральный закон от 8.01.1998 г. № 3-ФЗ «О наркотических средствах и психотропных веществах»
// Собрание законодательства РФ. 1998. № 2. Ст. 219.
10. Комментарий к Уголовному Кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В.И. Радченко. М., 1996.
11. Спасенников Б.А. Принудительные меры медицинского характера (теория, уголовно-правовое регулирование, практика): Автореф. дис. … док. юр. наук. М., 2004.
12. Федеральный закон от 8.12.2003 г. № 163-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный
кодекс Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс».
13. Strafgesetzbuch fur das Deutsche Reich vom 15. Mai 1871 // URL: http://lexetius.com/leges/StGB.
14. Уголовный кодекс Республики Беларусь: Закон Республики Беларусь от 9.07.1999 г. № 275-З // URL
http://etalonline.by/?type=text&regnum=HK9900275#load_text_none_1_.
MALYGINA A.
HISTORICAL AND LEGAL ASPECTS OF THE APPOINTMENT OF PUNISHMENT AND MEDICAL
MEASURES TO PERSON RECOGNIZED AS DRUG ADDICT, IN RUSSIA AND FOREIGN COUNTRIES
Compulsory medical measures, Criminal Code of RSFSR, Criminal Code of Germany,
Criminal Code of Belarus, drug addicts, imposition of punishment.
Appointment of compulsory treatment to a person recognized as drug addict, has its own history, having
undergone a number of changes. Criminal legislation of foreign countries involves the use of compulsory medical
measures to drug addicts and positive experience of their implementation.
Рецензенты:
Гарафутдинов М.Р., кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры уголовного права Казанского юридического института МВД России;
Корсикова Н.А., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры криминологии СанктПетербургского университета МВД России.
90
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
АЛЕКСЕЕНКО С.В.,
адъюнкт заочной формы обучения кафедры уголовного
процесса Краснодарского университета МВД России
[email protected]
УДК 343.14
ОТДЕЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ ДОКАЗЫВАНИЯ ПО ДЕЛАМ О ПРЕСТУПЛЕНИЯХ ЭКСТРЕМИСТКОЙ
НАПРАВЛЕННОСТИ
Процесс доказывания, расследование преступлений экстремистской
направленности, экстремизм, участники уголовного процесса,
экстремистская деятельность, субъект доказывания, уголовное дело.
В статье анализируются отдельные аспекты доказывания по уголовным делам экстремисткой
направленности. Освещается проблема компетенции правоохранительных органов Российской
Федерации по делам экстремисткой направленности, рассматриваются особенности производства
отдельных следственных действий.
Выявление и расследование преступлений
экстремистской направленности становится все
более актуальной проблемой, так как в современных условиях реальную угрозу национальной
безопасности Российской Федерации, а также
конституционным правам и свободам граждан
представляет усиление экстремизма в различных формах его проявления. На сегодняшний
день отчетливо просматривается тенденция к
расширению масштабов акций, митингов экстремистского характера, борьба с экстремизмом
становится глобальной международной проблемой, представляющей серьезную угрозу для безопасности общества. Несмотря на предпринимаемые правоохранительными органами усилия по
противодействию преступлениям экстремистской
направленности, их количество растет, представляя собой серьезную угрозу стабильности и общественной безопасности в нашей стране. При этом
с учетом технического прогресса видоизменяются
способы пропаганды экстремистских идей, что
является важным фактором, который необходимо
учитывать при организации правовой борьбы с
данными преступлениями.
Экстремизм как прямая угроза конституционному строю за достаточно короткий срок превратился в одну из главных угроз современной России.
Его проявления достаточно разнообразны - от возбуждения гражданской ненависти или вражды до
функционирования многочисленных незаконных
вооруженных формирований, ставящих перед собой цели изменения конституционного строя Российской Федерации и нарушения ее территориальной целостности.
Экстремизм, отождествляемый с экстремисткой деятельностью, определяется как:
1) насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации;
2) публичное оправдание терроризма и иная
террористическая деятельность;
3) возбуждение политической, социальной, расовой, национальной или религиозной розни;
4) пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности человека по признаку
его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения
к религии;
5) нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его
социальной, расовой, национальной или языковой
принадлежности или религиозных взглядов;
6) воспрепятствование осуществлению гражданами их избирательных прав и права на участие в
референдуме или нарушение тайны голосования,
сопряженные с насилием либо угрозой его применения;
7) воспрепятствование законной деятельности
государственных органов, органов местного самоуправления, избирательных комиссий, общественных и религиозных объединений или иных организаций, соединенное с насилием либо угрозой его
применения;
8) пропаганда и публичное демонстрирование
нацисткой атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацисткой атрибутикой или символикой до степени смешения;
9) публичные призывы к осуществлению указанных деяний либо массовое распространение
заведомо экстремистских материалов, а равно их
изготовление или хранение в целях массового распространения;
10) публичное заведомо ложное обвинение
лица, замещающего государственную должность
Российской Федерации или государственную
должность субъекта Российской Федерации, в совершении им в период исполнения своих обязанностей деяний экстремистской направленности;
11) организация и подготовка указанных деяний,
а также подстрекательство к их осуществлению;
12) финансирование указанных деяний либо
иное содействие в их организации, подготовке и
осуществлении, в том числе путем предоставления
учебной, полиграфической и материально-технической базы, телефонной и иных видов связи или
оказания информационных услуг [1].
Законодатель к субъектам доказывания относит тех участников уголовного процесса, которые в
соответствии с наделенными законом полномочиями выполняют функции уголовного преследования или защиты, участвуют в доказывании на всем
протяжении производства по уголовному делу,
играют более или менее активную роль в собирании, проверке и оценке доказательной базы. При
этом в основе лежит принцип отделения друг от
друга функций обвинения, защиты и разрешения
уголовного дела.
Федеральные органы государственной власти,
органы государственной власти субъектов Российской Федерации, органы местного самоуправления
участвуют в противодействии экстремистской деятельности в пределах своей компетенции.
Необходимо отметить, что в Российской Федерации вопросы противодействия экстремистской дея-
91
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
тельности относятся к компетенции Департамента
по противодействию экстремизму МВД России.
В ходе расследования преступлений рассматриваемой категории основными доказательствами по
делам являются: протокол явки с повинной; сообщение о совершенном или готовящемся преступлении;
показания потерпевших, свидетелей, подозреваемых (обвиняемых); заключения экспертов.
Показания участников уголовного судопроизводства являются весомым доказательством при
расследовании преступлений экстремистской направленности. В данном случае любому субъекту
доказывания следует предпринять все возможные
способы для их отыскания. В рамках расследуемого уголовного дела, при допросе свидетелей, потерпевших и подозреваемых (обвиняемых) необходимо выяснить сведения о любых относящихся
к уголовному делу обстоятельствах, в том числе
о личности обвиняемого, потерпевшего и других
лиц. Предметом показаний могут быть не только
обстоятельства, которые они воспринимали лично,
но и любые другие сведения, которые стали им известны со слов других лиц. При этом если участники уголовного судопроизводства не могут указать
источник своей осведомленности, то в порядке п. 2
ч. 2 ст. 75 УПК РФ их показания признаются недопустимыми доказательствами.
При проведении допроса участников экстремистской деятельности нельзя забывать о том,
что состав и структуру экстремистской группы (сообщества) отличает повышенная сплоченность,
которая обеспечивается реальной или мнимой
идеологической подоплекой, которая обосновывает или оправдывает необходимость совершения
экстремистских преступлений, пропагандирует
идеи превосходства представителей какой-либо
национальности или вероисповедания, оправдывает практику совершения преступлений, направленных на полное или частичное уничтожение
какой-либо этнической, расовой, национальной,
религиозной или иной социальной группы. В этой
связи, прежде чем приступить к допросам, необходимо сначала проверить, было совершено преступление единолично или же в группе. Далее необходимо изучить вертикальные связи в группе, что
позволит установить все низшие звенья, выявить и
привлечь к ответственности всех участников организованной преступной группы (сообщества). План
допроса участников группы следует разрабатывать
с особенной тщательностью. Необходимо обратить
внимание на организатора или руководителя экстремистского сообщества, так как его показания
имеют важное доказательственное значение, основанное на правдивости мотивов и целей [2].
Предварительное расследование по делам об
экстремистской направленности проводится следователями и дознавателями. Но проведение проверки сообщения о преступлении экстремистской
направленности может быть поручено различным
должностным лицам, таким как участковый уполномоченный. Необходимо отметить, что данные
лица, как правило, не обладают соответствующими знаниями и навыками, что ведет к волоките и
утрате доказательств.
Таким образом, при расследовании уголовного
дела о преступлениях экстремистской направленности требуется планирование деятельности и взаимодействия всех субъектов доказывания.
С учетом степени общественной опасности
преступлений экстремистской направленности, их
сложности и общественной значимости производ-
92
ство предварительного расследования по делам
данной категории должно быть исключительной
прерогативой Следственного комитета РФ.
В ходе расследования преступлений экстремистской направленности существенную роль
играет информация, полученная в ходе оперативно-разыскной деятельности. Примерно в 30% случаев оперативная информация становится основанием для возбуждения уголовного дела. Особенно
это характерно для преступлений, предусмотренных ст.ст. 282, 282.1 УК РФ.
Оперативно-разыскная информация, как говорилось выше, оказывает большую помощь в процессе доказывания по делам экстремистской направленности, а именно:
- в установлении всех участников группы и эпизодов преступной деятельности;
- в проверке причастности разрабатываемых и
иных лиц к совершению нераскрытых, а также латентных преступлений;
- в определении роли каждого члена преступной группы, особенно организатора, лидера, подстрекателя;
- в выявлении и нейтрализации намерений проверяемых и разрабатываемых лиц оказать противодействие следствию;
- в выявлении потерпевших и свидетелей, не
установленных следователем и т.д.
Результаты данных действий, проводимых в
качестве оперативно-разыскной деятельности, являются источником важной доказательственной
базы по делам о преступлениях экстремисткой
направленности. Но нельзя забывать о том, что
информация, полученная оперативно-разыскным
путем должна быть тщательно проверена, так как
доказательства должны основываться на принципе
законности и непротиворечивости (ст. 75 УПК РФ).
Кроме того, необходимо отметить, что оперативно-разыскные подразделения должны вести
оперативное наблюдение за лидерами и участниками экстремисткой группы или сообщества
в целях изобличения всех виновных лиц, а также
организовывать дополнительный сбор и анализ информации, поступающий из СМИ, перепроверять
ее через негласные источники, проводить обмен
информацией с заинтересованными службами,
принимать меры по обнаружению и изъятию пропагандисткой литературы и листовок с противозаконными призывами, меры по установлению возможных мест укрытия разыскиваемых лиц.
Следует сказать, что в средствах массовой информации регулярно появляются острые материалы о межэтнических и межрелигиозных конфликтах. Зачастую при их освещении в масс-медиа
допускаются злоупотребления свободой слова,
противоправные высказывания. Ст. 282 УК РФ
предусматривает наказание за противоправные
деяния такого рода, но у правоприменителей зачастую возникают немалые сложности при расследовании такого рода дел, связанные с анализом объективной стороны состава преступления [3].
Использование специальных знаний по делам и
материалам о возбуждении ненависти либо вражды, а равно об унижении человеческого достоинства (ст. 282 УК РФ), а также по делам о публичных
призывах к осуществлению экстремистской деятельности (ст. 280 УК РФ) необходимо, прежде всего, для определения направленности содержания
текстов. Полученные в результате исследования
данные могут быть взяты за основу при установлении цели, которая в данном случае является обяза-
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
тельным признаком субъективной стороны состава
преступления. Для этого назначаются разнообразные экспертизы: социально-психологическая или
психолого-лингвистическая (в 51% исследованных
случаев), политологическая (19%), философская
(14%), лингвистическая (14%), социологическая
(4,5%), этико-лингвистическая (4,5%)1.
Для правильной квалификации противоправных деяний, связанных с возбуждением ненависти
и вражды, совершенных вербальным способом,
нельзя опираться на мнение только «рядовых»
носителей языка, в качестве которых иногда выступают сами следователи и дознаватели. Требуется привлечение носителей профессиональных
специальных знаний в той области науки, которая
занимается языком и речью. Отсутствие в уголовных делах, возбуждаемых по ст.ст. 280, 282 УК
РФ, заключений судебных экспертов должно рассматриваться как основание для вывода о том, что
доказательства, собранные по делу, являются недостаточными для его разрешения по существу. А
это означает, что пришла пора, когда необходимо,
чтобы материалы средств массовой коммуникации, вовлекаемые в подобные конфликты, обязательно подвергались судебной экспертизе.
Для дачи квалифицированного и компетентного научно обоснованного лингвистического заключения необходимо, во-первых, назначить и
провести комплексную судебную психолого-лингвистическую экспертизу, во-вторых, для выяснения
направленности и характера воздействия требуется проведение социологического исследования на
основе представительной выборки респондентов.
Психологическое исследование материалов
СМИ и публичных выступлений, их смысловой направленности на практике осуществляется в форме судебной психолингвистической экспертизы.
Психолингвистическая экспертиза является осо-
бым видом судебных психологических экспертиз,
отличаясь своей предметной областью, особым
объектом исследования, специфическими методами. В свою очередь, одним из направлений данного вида экспертиз является изучение материалов
масс-медиа, направленных на возбуждение вражды и ненависти. Объектами такого исследования
являются сообщения СМИ, материалы публичных
выступлений, а предметом - смысловая направленность этих сообщений и материалов [4].
Суд занимает особое место в процессе доказывания. Дела о преступлениях экстремистской направленности подсудны как федеральным судам,
так и мировым судьям. Суд является единственным
органом правосудия и его основная функция - разрешение уголовного дела по существу. Вместе с
тем в условиях российского судопроизводства его
нельзя признать пассивным арбитром. Собирая
доказательства, суд осуществляет доказывание в
полном объеме.
Основным принципом борьбы с экстремизмом для российских правоохранительных органов
должна стать предельная жесткость в сочетании с
необходимой гибкостью. Опыт большинства стран
мира свидетельствует: противопоставить экстремизму можно лишь жесткую, бескомпромиссную
борьбу с ним и формирование лояльного отношения общественности к подобным действиям государства.
Усилий одного государства в предупреждении
экстремизма недостаточно, требуется координация на межгосударственном уровне.
Только объединение усилий субъектов доказывания, постановка четких целей и задач и, прежде
всего, установление способов борьбы, противодействия экстремизму может быть эффективным.
И результатом станет снижение количества преступлений экстремистской направленности.
Библиографический список:
1. Федеральный закон от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» // СЗ РФ. 2002. № 30.
2. Лозовский Д.Н. Методы расследования организованной преступной деятельности: Монография.
Майкоп, 2011.
3. Половка В.В., Пермяков М.В. Деятельность оперативных подразделений органов внутренних дел в
борьбе с терроризмом и экстремизмом: Монография. Екатеринбург: «Ажур», 2012.
4. Лозовский Д.Н. К вопросу о проведении судебных экспертиз по делам экстремистской направленности. Судебная экспертиза: прошлое и настоящее. ч. 2. Санкт-Петербург., 2014. С.46 - 47.
ALEKSEENKO S.
SEPARATE ASPECTS OF PROOF ON CASES OF CRIMES OF THE EXTREMIST ORIENTATION
Proof process, investigation of crimes of an extremist orientation, extremism,
participants of criminal trial, extremist activity, subject of proof, criminal case.
In the presented article separate aspects of proof, on criminal cases of an extremist orientation are analyzed.
The problem of competence of law enforcement agencies of the Russian Federation for an extremist
orientation is covered, features of production separate investigative actions are considered.
Рецензенты:
Лозовский Д.Н., доктор юридических наук, профессор кафедры уголовного процесса Краснодарского
университета МВД России;
Кубякин Е.О., доктор социологических наук, начальник кафедры философии и социологии Краснодарского университета МВД России.
1
Данные получены в результате изучения архивных уголовных дел по ст.ст. 280, 282 УК РФ.
93
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
АФОНИНА Е.Г.,
адъюнкт кафедры организации деятельности ГИБДД
Орловского юридического института МВД России имени В.В. Лукьянова
[email protected]
УДК 351.81
К ВОПРОСУ О ПОНЯТИИ ДЕТСКОГО ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНОГО ТРАВМАТИЗМА
Детский дорожно-транспортный травматизм, детская
безопасность, административно-правовое регулирование.
В статье автор определяет сущность детского дорожно-транспортного травматизма как объекта
административно-правового регулирования, рассматривая его с различных точек зрения.
Сформулировано авторское определение понятия детского дорожно-транспортного травматизма.
Проблема высокого роста количества травмированных и погибших по причине дорожно-транспортных происшествий детей не раз поднималась
на различных уровнях государственной власти.
Так, Министр внутренних дел Российской Федерации В.А. Колокольцев, выступая на конгрессе
«Безопасность на дорогах ради безопасности
жизни», отметил, что «…тема детской смертности
никого не может оставить равнодушным, каждая
такая трагедия - это вопиющий факт, свидетельство безответственности взрослых, которые не
смогли сделать все возможное, чтобы уберечь ребенка и сохранить его жизнь» [1].
При исследовании проблем административно-правового регулирования предупреждения
детского дорожно-транспортного травматизма,
основных средств такого предупреждения необходимо рассмотреть сам детский дорожно-транспортный травматизм как объект предупреждения
и административно-правового регулирования,
упорядочивания общественных отношений. В этой
связи отметим, что данная категория и понятия,
отражающие ее сущность, находят свое отражение в таких отраслях, как медицина, педагогика,
административное право. Это объясняется, вопервых, единством задач, решаемых с помощью
норм права, во-вторых, тесным переплетением
сложнейшей системы общественных отношений,
изучаемых различными науками. Так, например, система органов государственной власти и
управления, основные положения, касающиеся
компетенции этих органов, основные права и обязанности граждан закреплены нормами конституционного права. Надо сказать, что это единые для
всех государственных органов демократические
принципы организации и деятельности, при этом
необходимо практически осуществить основные
положения норм конституционного права, грамотно и четко разделив обязанности по организации
работы между соответствующими государственными органами субъектов как отраслевого, так и
межотраслевого управления. Указанная функция
реализуется посредством норм административного права, регламентирующих деятельность всех
исполнительных органов государства по управлению соответствующими субъектами, в том числе
и в сфере организации деятельности ГИБДД по
предупреждению детского дорожно-транспортного травматизма.
Рассмотрение понятия детского дорожнотранспортного травматизма как социального явления путем осмысления его сущности и основных признаков на протяжении не одного десятка
лет является проблемой, находящейся в зоне повышенного внимания. Интерес к ней проявляют
94
ученые различных областей знания, таких как
юриспруденция, педагогика, философия, социология, медицина. Однако, как показало изучение
юридической литературы, несмотря на повышенный интерес к изучению данного феномена, как
такового понятия «детский дорожно-транспортный травматизм» не существует, так же оно не
закреплено и нормативно. Таким образом, среди
ученых-правоведов отсутствует общепринятое
понятие детского дорожно-транспортного травматизма.
Думается, что исследование данного понятия
необходимо начинать с изучения двух понятий:
«травматизм» как общее понятие и «дорожнотранспортный» как понятие, характеризующее
интересующий нас вид травматизма.
По сложившейся традиции, в понятии отражаются общие и наиболее существенные свойства
вещей и явлений. Оно содержит самый высокий
уровень обобщения признаков определяемого
предмета или класса предметов. Подвергая научному исследованию какой-либо предмет и определяя его понятие, необходимо учитывать, что оно
(понятие) - это мысль, отражающая в обобщенной
форме предметы и явления действительности и
связи между ними посредством фиксации общих
и специальных признаков, в качестве которых
выступают свойства предметов и явлений [2]. Не
утратило свою актуальность и мнение Н.Н. Полянского о необходимости и важности дачи точных
юридических понятий: «дать надлежащую форму,
определяющую термин, - это иногда может иметь
значение не меньшее, чем иное даже серьезное
техническое открытие» [3].
Для того чтобы определить понятие детского
дорожно-транспортного травматизма, для начала необходимо определиться с термином «травматизм» в целом, рассмотрев его с точки зрения
лингвистического анализа, предложенного в ряде
толковых словарей.
В толковом словаре С.И. Ожегова под травматизмом понимается «…наличие травм» [4]. Большой Энциклопедический словарь дает следующее определение травматизма: «...совокупность
вновь возникших травм в определенных группах
населения (исчисляется количеством травм на
100, 1000 человек за месяц, год)» [5]. В толковом
словаре русского языка Т.Ф. Ефремовой травматизм трактуется как «…совокупность травм, возникших у определенной группы лиц за некоторый
период времени» [6].
В медицине придерживаются мнения о том,
что травматизм - это совокупность травм, возникших в определенной группе населения за определенный отрезок времени.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Как видим, известные филологи, лингвисты и
языковеды, а также представители медицины в
России едины во мнении, что травматизм характеризуется рядом признаков: это, во-первых, наличие травм, во-вторых, возникновение их у определенного круга субъектов. Таким образом, под
детским травматизмом следует понимать наличие
у детей телесных и иных (психических, психологических) повреждений различной степени тяжести,
возникших ввиду их неосторожности, невнимательности, неосмотрительности, а также по иным
причинам, независящим от них самих.
При этом одним из видов детского травматизма
является дорожный травматизм. Этот вид травматизма характеризуется наличием ряда признаков,
таких как прямая зависимость от дорожно-транспортного происшествия, наличие транспортного
средства, ставшего его причиной; в рассматриваемом случае объектом дорожного происшествия
всегда является ребенок, то есть лицо, не достигшее на момент ДТП с его участием восемнадцатилетнего возраста; нахождение ребенка в статусе
участника дорожного движения.
Понятие детского дорожно-транспортного
травматизма можно рассмотреть с различных
точек зрения: во-первых, как научно-правовую
категорию; во-вторых, как правовую категорию;
в-третьих, как социальную категорию. Обратим
внимание на каждую из них в отдельности.
Детский дорожно-транспортный травматизм
как научно-правовая категория представляет собой развитие научного понимания проблемы,
как правовая категория он определяет основные
исторические этапы развития норм права, регламентирующих деятельность по предупреждению
детского дорожно-транспортного травматизма,
как социальная категория представляет собой
изучение социальной значимости проблемы. Необходимо отметить, что указанная проблема в основном рассматривалась в свете таких наук, как
медицина и педагогика, пути ее решения разрабатывались на стыке этих наук.
По мнению М.Л. Форштата, под детским транспортным травматизмом следует понимать все случаи повреждений, нанесенных детям наружными
и внутренними частями движущегося транспорта
в условиях и местах (улица, дорога, магистраль,
двор и т.д.), требующих соблюдения Правил дорожного движения участниками дорожного движения (водителями, пешеходами, велосипедистами и пассажирами) [7]. Нельзя не согласиться с
данным определением, но хотелось бы его уточнить и расширить. Немаловажным признаком
детского травматизма является наличие травм,
а к ним могут относиться как физиологические
повреждения (переломы, ушибы и т.д), так и психические расстройства. Следует также отметить
в качестве отдельного признака степень тяжести
травмы, ведь в статистику ГИБДД формируют
факты ДТП с определенным количеством пострадавших и смертельными исходами, но совсем не
учитываются последствия тех травм, которые получил ребенок вследствие аварии. А последствиями могут стать инвалидность, функциональные
расстройства, нарушения функционирования двигательного аппарата.
Опираясь на вышеперечисленные признаки,
можем сделать вывод о том, что под детским дорожно-транспортным травматизмом понимаются
все случаи получения травм различного характера и степени тяжести за конкретный период
времени в результате движения транспортного
средства или его статического состояния лицами,
находящимися в момент дорожно-транспортного происшествия в статусе участника дорожного
движения и не достигшими восемнадцатилетнего
возраста.
В этой связи представляется целесообразным
внесение изменений в содержание ст. 2 Федерального закона РФ от 10.12.1995 г. № 196-ФЗ
«О безопасности дорожного движения» (ред.
28.12.2013 г.) [8].
Эту статью предлагается изложить в следующей редакции:
«детский дорожно-транспортный травматизм
- все случаи получения травм различного характера и степени тяжести за конкретный период
времени в результате движения транспортного
средства или его статического положения лицами,
находящимися в момент дорожно-транспортного происшествия в статусе участника дорожного
движения и не достигшими восемнадцатилетнего
возраста».
Детский дорожно-транспортный травматизм
является составной частью дорожного травматизма. Деятельность по его профилактике предполагает, прежде всего, создание условий для
безопасного поведения на дорогах, для соблюдения всеми участниками дорожного движения обязательных правил, сдерживание и минимизацию
возможных угроз и факторов риска, защиту прав
и свобод несовершеннолетних. При решении этих
задач важное место занимает пропаганда безопасного поведения на дорогах среди несовершеннолетних. При этом значение и возможности
пропаганды безопасности дорожного движения
недооцениваются в современном мире. Через
пропагандистскую деятельность можно не только
создать условия для усвоения и выполнения правил дорожного движения всеми его участниками,
но и сформировать на научной основе сознательное отношение к безопасному ведению дорожных
работ, соблюдению правил технического состояния автотранспорта, содержанию дорожной сети
и средств организации дорожного движения в
должном состоянии.
Библиографический список:
1. Интернет-сайт Государственной инспекции безопасности дорожного движения // URL: www.gibdd.ru.
2. Елагин А.Г. Безопасность (теория, обеспечение, управление). М., 2013.
3. Полянский Н.Н. О терминологии советского закона // Проблемы социалистического права. 1938. №5.
С. 132-136.
4. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1999.
5. Большая Российская Энциклопедия. 1979-2001 / Под редакцией А.М. Прохорова. 2-е изд. М., 2001.
6. Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный. М.: Русский язык,
2000.
7. Форштат М.Л. Опасная тенденция. Детский дорожно-транспортный травматизм: вчера и сегодня //
Сборник статей научно-практической конференции «Актуальные вопросы обеспечения безопасности дорожного движения» / Форштат М.Л., АППО, Санкт-Петербург.
95
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
8. Федеральный закон от 10 декабря 1995 года № 196-ФЗ «О безопасности дорожного движения» // РГ.
26 декабря 1995 г.; СЗ РФ. 11 декабря 1995 г. №50. Ст. 4873.
AFONINA E.
TO THE QUESTION OF CONCEPT OF CHILDREN'S ROAD AND TRANSPORT TRAUMATISM
Children's road and transport traumatism, children's safety, administrative and legal regulation.
Article defines essence of children's road and transport traumatism as object of administrative and legal
regulation, considering it from various points of view. Author's definition of concept of children's road and
transport traumatism is formulated.
Рецензенты:
Елагин А.Г., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры УДСООП Академии управления МВД России;
Кочеткова Н.Д., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры АПиАД ОВД Орловского юридического института МВД России имени В.В. Лукьянова.
96
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
ЧУЙКИНА О.О.,
адъюнкт кафедры административного права Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 342.9
О КЛАССИФИКАЦИИ МЕР АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРИНУЖДЕНИЯ
Административное принуждение, классификация, меры административного
предупреждения, меры административного пресечения, меры административной
ответственности, меры административно-процессуального обеспечения.
В статье рассматриваются существующие в теории варианты классификации мер административного
принуждения. Приводятся аргументы в поддержку четырехзвенной классификации, которая нашла
поддержку большинства ученых-административистов. Предлагается новый авторский взгляд,
характеризующий сущность данной классификации.
Проблеме административного принуждения посвящено значительное количество работ как в виде
отдельных статей, так и в виде монографических
исследований. Однако до настоящего времени в
административно-правовой науке не сложилось
единого мнения по вопросу классификации мер административного принуждения.
В теории в зависимости от цели и способа охраны правопорядка выделяют следующие пять
групп мер административного принуждения:
меры административного предупреждения; меры
административного пресечения; меры административно-процессуального обеспечения; меры
административной ответственности; административно-восстановительные меры. Однако предметом научной дискуссии являются вопросы по трем
группам мер административного принуждения, а
именно: предупреждения, восстановительных мер
и мер процессуального обеспечения.
Против выделения в составе административного принуждения административно-предупредительных мер высказались Д.Н. Бахрах [1, с. 34] и
М.С. Студеникина [3, c. 88]. По их мнению, предупредительные меры не могут быть принудительными ввиду применения их вне связи с правонарушением [8, c. 16-17]. Указанные авторы полагают,
что меры, которые в литературе именуются как
административно-предупредительные, исходя из
целей и оснований применения, не являются принудительными. Данные меры они предлагают именовать мерами административного ограничения.
В поддержку данной позиции П.И. Кононов
пишет об особенностях мер административного
ограничения в отличие от административно-принудительных мер. По его мнению, фактическое
основание для применения этого вида мер - «наличие потенциальной или реально существующей
угрозы безопасности отдельных лиц, общественной безопасности или безопасности государства
как в локальном, так и в глобальном масштабе».
Под мерами административного ограничения
П.И. Кононов понимает «установление таких временных запретов и дополнительных обязанностей,
которые рассчитаны на их добровольное соблюдение и исполнение». Автор считает, что меры
административного ограничения в отличие от мер
административного принуждения не применяются
к лицам, совершившим административные правонарушения. Отметим, что мы придерживаемся позиции, что меры административного принуждения
могут применяться не только в связи с совершением административного правонарушения, но и при
возникновении обстоятельств, угрожающих безопасности личности или общественной безопасно-
сти. Ученый подразделяет меры административного принуждения на следующие три группы: меры
административного пресечения, меры административного обеспечения и меры административной
ответственности (административные взыскания
и иные административно-правовые санкции) [14,
c. 207]. Однако в одной из последних своих работ
дополняет классификацию еще двумя группами
мер: мерами административного контроля (надзора) и мерами административного исполнения. Под
мерами административного контроля автор имеет
ввиду «…способы властного воздействия организационного характера, применяемые компетентными административно-публичными органами, их
должностными лицами в отношении физических
лиц и организаций (юридических лиц) или принадлежащего им (находящегося в их пользовании)
имущества, направленные на установление соответствия деятельности (действий) названных лиц
требованиям действующего законодательства, выявление в их поведении нарушений данных требований». К этой группе мер П.И. Кононов относит,
к примеру, «изъятие у подконтрольного (поднадзорного) субъекта необходимых для проведения
проверки документов, образцов производимой или
реализуемой им продукции, проб воды, почвы и
иных веществ, обнаруженных на соответствующей
территории» [15, c. 136-138].
Как нам представляется, изъятие образцов
продукции, воды, почвы и т.д. не является мерой
принуждения, здесь, скорее, идет речь о регулятивной норме. Предоставление субъекту контроля
(надзора) «образцов …» - это обязанность подконтрольного (поднадзорного) субъекта. Изъятие
«образцов …» является одним из видов властных
действий, осуществляемых контрольно-надзорными органами с целью проведения исследования.
Исследование направлено на установление всех
фактических обстоятельств правонарушения, а
результаты такого исследования могут стать доказательством по делу об административном правонарушении.
Как правило, контрольно-надзорная деятельность связана с применением мер административного предупреждения, административного пресечения и наложения административных взысканий.
Однако полномочия субъекта контроля (надзора)
по проведению проверочных мероприятий к принудительным не относятся. Административное
принуждение в юридической литературе рассматривается в сочетании с контрольно-надзорной деятельностью как специальное юридическое средство обеспечения законности. Однако включение
контрольно-надзорных полномочий в систему мер
97
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
административного принуждения необоснованно
расширяет сферу применения последнего.
Меры административного исполнения, пишет
П.И. Кононов, это «…способы властного воздействия организационно-правового характера, применяемые компетентными административно-публичными органами и их должностными лицами
в отношении физических лиц и организаций, не
исполняющих в установленные сроки законно возложенные на них юридические обязанности или
законно предъявленные к ним государственными
органами или органами местного самоуправления
требования, с целью обеспечения исполнения названных обязанностей и требований». К мерам
административного исполнения автор относит,
например, «направление таможенным органом в
адрес плательщика таможенных пошлин, налогов
требования об уплате неуплаченных своевременно
таможенных платежей и принятие указанным органом решения о взыскании с должника таможенных
платежей в бесспорном порядке» [15, c. 140-142].
При выявлении уполномоченными лицами нарушений требований таможенного законодательства, осуществляется деятельность по принятию
решения о взыскании с нарушителя таможенных
платежей. В этом случае принудительные меры
воздействия (решение о взыскании) направлены
на обеспечение неукоснительного выполнения
юридических обязанностей лицами, в данном случае в связи с совершением ими противоправных
действий. Взыскание с должника таможенных платежей, скорее, мера восстановительная, имеющая
финансово-правовую, а не административно-правовую природу.
Некоторые ученые в качестве самостоятельной
группы принудительных мер выделяют административно-восстановительные меры (меры восстановления,
административно-восстановительные
меры, правовосстановление) [3, c. 88; 8, c. 34; 9,
c. 12-15, c. 16-17].
С развитием теории административного права
появлялись весьма интересные классификации
мер административного принуждения. В.В. Йонаш
высказал мнение, что по функциональной направленности административно-пресекательные
меры являются восстановительными, их обособленность «обусловлена спецификой способа,
которым осуществляется восстановление нарушенного правопорядка» [9, c. 11]. Автор предлагает двухуровневую классификацию административно-принудительных мер. На первом уровне все
меры административного принуждения по функционально-целевой направленности (назначению)
подразделяются на три группы: превентивные
меры, правовосстановительные меры и меры административной ответственности. Причем меры,
относимые к двум последним группам, есть административно-правовые санкции. На втором уровне
классификации в системе административно-восстановительных санкций по способу восстановления нарушенного правопорядка (способу достижения восстановительной цели) предлагается
различать меры административного пресечения и
административно-принудительные меры, направленные на возмещение причинённого нарушением
вреда, т.е. компенсационно-восстановительные
меры [9, c. 12].
Мы разделяем точку зрения о том, что нельзя ставить знак равенства между «правовосстановлением» и «восстановлением нарушенного
правопорядка». Кроме того, вызывает сомнения
98
предложенный В.В. Йонашем критерий для классификации мер административного принуждения.
Согласимся с тем, что «функционально-целевая
направленность не способствует формированию
единого подхода как общетеоретического и отраслевого к классификации мер принуждения» [21,
c. 20-22].
На наш взгляд, и критерий «предметно-целевое
назначение», предложенный И.В. Максимовым, не
определяет качественную характеристику той или
иной формы административного принуждения как
отраслевого вида государственного принуждения.
Так, в зависимости от предметно-целевого назначения, а именно «карательного, пресекательнообеспечительного, реабилитационного, превентивного назначения», автор подразделяет меры
административного принуждения на следующие
группы:
1) меры административного принуждения, применяемые в связи с правонарушением:
а) административные наказания;
б) административные пресекательно-обеспечительные меры;
в) административно-восстановительные меры;
2) меры административного принуждения, применяемые вне связи с правонарушением:
а) административно-предупредительные меры;
б) административно-восстановительные меры
в силу общественной или государственной необходимости [18, c. 57].
Как видим, в данной классификации дважды в
составе административного принуждения выделяются административно-восстановительные меры:
применяемые в связи с совершением административного правонарушения и вне связи с правонарушением.
И.В. Максимов считает данную группу мер
особенной, так как меры административного восстановления могут применяться «за любое правонарушение, даже выходящее за пределы административного законодательства, либо при его
отсутствии». К административно-восстановительным мерам, применяемым при отсутствии правонарушения, ученый относит, например, «принуждение
гражданского населения к выполнению различных
восстановительных мероприятий», которое было
распространено в условиях поствоенного положения [18, c. 73-74].
Мы не поддерживаем позицию ученых, включающих в состав административного принуждения
меры восстановления (правовосстановление, административно-восстановительные меры и т.п.).
Прежде всего, это можно объяснить тем, что
цель восстановления не свойственна самой природе административно принуждения. Данный вид
принуждения, по мнению противников его выделения, характерен для гражданского права, в какойто мере для финансового и земельного права, но
не присущ публичным отношениям (уголовному и
административному), где ответственность наступает не перед тем, кому реально причинён вред,
и его можно восстановить, а перед государством
[23, c. 34].
Как справедливо отметил В.Д. Ардашкин, «в
административном праве восстановление достигается через пресечение нарушений правопорядка»
[17]. Отсюда следует, что меры пресечения применяются для прекращения совершаемого в данный
момент правонарушения, а правовосстановительные меры, в свою очередь, обеспечивают возмещение уже причиненного ранее ущерба.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Можно согласиться с мнением Ю.М. Козлова
о том, что в административном праве восстановительную функцию выполняют отчасти пресекательные и наказательные меры, однако восстановительные меры принудительного характера в
административно-правовых актах не зафиксированы [6, c. 264-265].
Мы разделяем позицию А.М. Сильникова, утверждавшего, что «для административного принуждения, при применении его к конкретному лицу,
главным (основным) является прекращение противоправного состояния. Восстановление в данном
случае выступает не в качестве способа охраны
правопорядка, а его следствия» [21, c. 20-21].
Правовосстановление применяется в сфере
общественных отношений, являющихся предметом
гражданско-правового регулирования, а не административного. В гражданском праве правовосстановительные меры носят отчётливо выраженный
восстановительный, эквивалентно-возмездный характер. Административному же принуждению правовосстановление как правовая форма принуждения не характерно [11, c. 27].
Некоторые авторы считают, что выделение мер
процессуального обеспечения достаточно условно,
что они представляют собой разновидность мер
административного пресечения [1, c. 231-256; 5,
c. 299-312, с. 422-423].
Однако мы ставим под сомнение правильность
идеи И.В. Максимова объединить эти меры в так
называемую группу «пресекательно-обеспечительных» мер, так как они различаются по целям,
основаниям, правовым последствиям и процедуре
применения. Более того, меры административного
пресечения урегулированы нормами материального административного права, а меры административного обеспечения закреплены нормами административно-процессуального права.
Широкую поддержку среди ученых нашла классификация мер административного принуждения
по способу и целям обеспечения общественного
порядка:
1) административно-предупредительные меры
(принудительные меры административного предупреждения);
2) меры административного пресечения;
3) меры административно-процессуального обеспечения;
4) меры административной ответственности (административные наказания) [2, c. 131; 4, c. 181;
5, c. 300; 16, c. 218].
Входящие в число авторов, поддерживающих
данную классификацию, Л.Л. Попов и А.П. Коренев условно выделяют меры процессуального
обеспечения в отдельную группу мер, делая оговорку о том, что они представляют собой разновидность мер административного пресечения [1,
c. 231-256; 5, c. 299-312, с. 422-423]. По мнению
А.И. Каплунова, меры административно-процессуального обеспечения должны рассматриваться в качестве самостоятельной группы, а не в
качестве подвида в рамках административного
пресечения [12, c. 283-286]. «Данная группа мер
принуждения «направлена главным образом на
принудительное обеспечение соответствующих
правовых процедур, - верно отметил ученый, - в
частности, правовых процедур института юридической ответственности, в рамках которых, прежде всего, происходит «всестороннее, полное,
объективное и своевременное выяснение обстоятельств каждого дела» [10, c. 83; 13, с. 60].
Представленная классификация, по нашему
мнению, в полной мере и более точно отражает целевое назначение мер административного принуждения и учитывает способ охраны правопорядка.
Однако необходимо обратить внимание на следующее обстоятельство. В теории и законодательстве
принято различать нормы материального и процессуального права. Главная цель процессуального права, как давно было замечено, заключается
в том, чтобы «помочь реализации материального
права» [20, c. 195].
Такие меры административного принуждения,
как административно-предупредительные, административно-пресекательные и меры административной ответственности, обеспечивают реализацию
материальных норм права. Например, применение
мер административного пресечения направлено на
прекращение действия (или бездействия), подпадающего под признаки объективной стороны состава
преступления или административного правонарушения.
В свою очередь, меры административно-процессуального обеспечения направлены на обеспечение реализации административно-процессуальных
норм, а правильнее сказать, - норм административно-процессуального права как самостоятельной отрасли права. Меры административно-процессуального обеспечения направлены на принудительное
обеспечение процессуальных действий, предусмотренных в рамках конкретного административного
производства. И это ещё один аргумент в пользу
того, что данная группа является самостоятельной в
системе административного принуждения.
На основании изложенного, предлагается уже
существующую четырехзвенную классификацию
мер административного принуждения представить
в виде двух частей административного принуждения с точки зрения вида норм, реализация которых обеспечивается мерами административного принуждения.
Первая часть включает следующие меры, обеспечивающие реализацию материально-правовых
норм:
- административно-предупредительные меры
(принудительные меры административного
предупреждения);
- меры административного пресечения;
- меры административной ответственности
(административные наказания).
Вторая часть представлена мерами административно-процессуального обеспечения, которые направлены на реализацию норм административно-процессуального права.
Библиографический список:
1. Административная деятельность органов внутренних дел. Часть общая / Под ред. А.П. Коренева. М.,
1999.
2. Административное право / Под ред. В.И. Поповой и М.С. Студеникиной. М., 1988.
3. Административное право. Общая и Особенная части: Учебник / Под ред. А.П. Коренева. М.: МВШМ
МВД СССР, 1986.
4. Административное право: Учебник / Под общ. Ред. А.И. Каплунова. М.: ДГСК МВД России, 2011.
5. Административное право: Учебник / Под ред. Ю.М. Козлова, Л.Л. Попова. М.: Юристъ, 1999.
99
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
6. Алехин А.П., Кармолицкий А.А., Козлов Ю.М. Административное право Российской Федерации. М.,
1997.
7. Ардашкин В.Д. О принуждении по советскому праву // Советское государство и право. 1970. № 7. С. 39.
8. Бахрах Д.Н. Советское законодательство об административной ответственности: Учебное пособие.
Пермь: Пермский гос. ун-т им. A.M. Горького, 1969.
9. Йонаш В.В. Административное пресечение как вид административного принуждения: Автореф. дис.
... канд. юрид. наук. Саратов: Саратовская государственная академия права, 2006.
10. Каплунов А.И. Административное принуждение, применяемое органами внутренних дел (системноправовой анализ): Дис. ... д.ю.н. М., 2005.
11. Каплунов А.И. Административное принуждение, применяемое органами внутренних дел (системноправовой анализ): Автореф. дис. … докт. юрид. наук. М., 2005.
12. Каплунов А.И. О классификации мер административного принуждения // Административное и административно-процессуальное право. Актуальные проблемы. М., 2004.
13. Каплунов А.И. О проблеме классификации мер административного принуждения // Актуальные вопросы административно-правового регулирования в современной России. М., 2008.
14. Кононов П.И. Административно-процессуальное законодательство и проблемы его кодификации:
Автореф. дис. ... докт. юрид. наук. М.: Московская академия МВД России, 2001.
15. Кононов П.И. Проблемы административного права и процесса: Монография. Киров: Аверс, 2013.
16. Коренев А.П. Административное право России: Учебник / В 3 ч. Часть 1. М.: Московская академия
МВД России, 2000.
17. Коркин А.Н. Конституционные основы института административно-правового принуждения в деятельности сотрудников милиции: Автореф. дис. канд. юрид. наук. Екатеринбург: Юж.-Урал. гос. ун-т, 2002.
18. Максимов И.В. Административные наказания в системе мер административного принуждения (концептуальные проблемы): Дис. ... докт. юрид. наук. Саратов, 2004.
19. Мигачев Ю.И., Попов Л.Л., Тихомиров С.В. Административное право Российской Федерации: Учебник / Под ред. Л.Л. Попова. М: Высшее образование, Юрайт-Издат, 2009.
20. Радбрух Г. Философия права. М., 2004.
21. Сильников А.М. Организационно-правовые основы применения сотрудниками полиции специальных средств принуждения: Дис. ... канд. юрид. наук. СПб, 2011.
22. Студеникина М.С. Соотношение административного принуждения и административной ответственности // Советское государство и право. 1968. № 10. С. 20-25.
23. Цуран А.А. Проблемы классификации мер административно-правового принуждения // Право и политика. 2007. № 11. С. 34.
CHUYKINA О.
ABOUT THE CLASSIFICATION OF MEASURES OF ADMINISTRATIVE COMPULSION
Administrative compulsion, classification, measures of administrative warning,
measures of administrative punishment, administrative sanctions (administrative penalties),
administrative procedural measures to ensure.
The article considers the existing types of classification of measures of administrative compulsion.
The article advances argument in support of the classification arranged in four tiers, which found
the support of the majority of scientists administrativists. The essence of this classification
is characterized by the author from a new view point.
Рецензенты:
Старостин С.А., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры административного права
и процесса Университета имени О.Е. Кутафина;
Лампадова С.С., кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры административной деятельности ОВД Санкт-Петербургского университета МВД России.
100
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
ТУРАЕВ М.В.,
соискатель Северо-Кавказского федерального университета
[email protected]
УДК 343.7
ОСОБЕННОСТИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ РЕГЛАМЕНТАЦИИ
ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА МОШЕННИЧЕСТВО В СФЕРЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ ЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ
Законодательство европейских государств, национальное уголовное право, формы
мошенничества, регламентация ответственности в сфере экономической деятельности,
зарубежное уголовное законодательство.
В статье рассматриваются особенности уголовно-правовой регламентации ответственности за
мошенничество в сфере экономической деятельности по законодательству европейских государств на
примере такого состава преступления, как мошенничество. Проведено исследование мошенничества
по уголовному законодательству Германии, Бельгии, Испании, Италии, Австрии, Франции. Автором
выделены особенности норм, предусматривающих уголовную ответственность за мошенничество.
Решение задачи совершенствования национального уголовного законодательства об ответственности за «новые» формы мошенничества
требует учёта не только отечественного исторического опыта его формирования, но и изучения
современного зарубежного уголовного законодательства. Данный подход имеет своей целью выявление позитивных моментов и рациональных
зёрен, которые могут быть учтены в процессе
дальнейшего совершенствования отечественного
уголовного законодательства об ответственности
за мошенничество.
Учитывая достаточно тесное историческое
взаимодействие России и Германии и имея в виду
то, что многие российские уголовно-правовые
концепции в свое время были позаимствованы
именно из немецкой правовой мысли, которая в
конце XVIII - XIX вв. переживала вершину своего
развития, хотелось бы начать сравнительно-правовой анализ с германского законодательства.
По данным В.В. Лунеева, в структуре преступлений против собственности в ФРГ мошенничество
многие годы находится на втором месте, уступая
только кражам [1, с. 234]. Отмеченное обстоятельство позволяет утверждать, что германский
законодатель уделяет мошенничеству несравненно большее внимание. Это объясняется, прежде
всего, тем обстоятельством, что немецкий законодатель сумел более адекватно отразить особенности сложившихся экономических отношений, а
в их рамках - кредитно-финансовых отношений.
Уголовное законодательство Германии не только
дает определение мошенничеству (это действия
с намерением получить для себя или третьего
лица имущественную выгоду, причиняющие вред
имуществу другого лица путем сообщения неправильных фактов или их искажением либо сокрытия подлинных фактов и вводящие в заблуждение
потерпевшего или поддерживающие его заблуждение), но и выделяет отдельные виды мошеннических посягательств. Так, законодатель выделяет компьютерное мошенничество (§ 263 «а» УК
ФРГ), получение субсидии путем мошенничества
(§ 264 УК ФРГ), мошенничество при капиталовложении (§ 264 «а» УК ФРГ), обман с целью получения завышенной суммы страховки (§ 265 УК
ФРГ), получение выгоды путем обмана (§ 265 «а»
УК ФРГ), мошенничество, связанное с получением кредита (§ 265 «б» УК ФРГ), преступное злоупотребление доверием (§ 266 УК ФРГ), утаивание
и растрата заработной платы (§ 266 «а» УК ФРГ),
злоупотребление чеками и кредитными картами
(§ 266 «б» УК ФРГ) [9, с. 149-153].
В § 263 «а» УК ФРГ «Компьютерное мошенничество» законодатель формулирует следующие положения: «(1) Кто действует с целью получения для
себя или третьего лица противоправной имущественной выгоды и этим наносит вред имуществу
другого лица тем, что он воздействует на результат
обработки данных ЭВМ, составляя неправильные
программы, используя неправильные или неполные данные, неправомочно применяя данные или
влияя на такой процесс каким-либо иным неправомочным воздействием, наказывается... » [8, с. 415].
Из этого можно сделать вывод, что компьютерное мошенничество - не просто квалифицированный вид мошенничества, а самостоятельное
преступление, где наряду с основным объектом,
которым является имущество, есть дополнительный объект - общественные отношения, связанные
с результатом обработки данных ЭВМ. При этом
указаны способы совершения преступления - составление неправильных программ, используя неправильные или неполные данные, неправомочное
применение данных или влияние на такой процесс
каким-либо иным неправомочным воздействием.
Законодатель предусматривает ответственность за злоупотребление возможностями чековой
или кредитной карты в § 266 «б» «Злоупотребление с чеками и кредитными картами»: «Кто злоупотребляет возможностями, предоставляемыми ему
чековой или кредитной картой, и этим принуждает
владельца карты произвести оплату, нанося ему
ущерб, наказывается...» [8, с. 424]. На наш взгляд,
положение данной статьи дополняет § 263 «а» УК
ФРГ и дает возможность привлечь субъекта преступления, который не похищает карту и не подделывает ее, а злоупотребляет возможностями кредитной карты, не являясь законным владельцем и
нанося последнему ущерб.
При этом следует заметить, что по германскому
законодательству наказуемо не только введение в
заблуждение, но и поддержание этого состояния у
объекта, когда мошенник своим поведением усиливает уже имеющееся заблуждение, продлевает
его или укрепляет [4, с. 38].
Таким образом, мы видим, во-первых, что германское законодательство довольно детально
определяет само понятие мошенничества. Это, с
одной стороны, удобно для правоприменителя, с
другой, понятно для всех граждан, не являющихся
специалистами в области уголовного права. Во-
101
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
вторых, оно выделяет отдельные виды мошеннических посягательств, что также имеет свои плюсы,
поскольку включает специфические виды мошенничества в общее понятие. Воспроизведение данного положения в российском уголовном законодательстве является закономерным и позволяет
повысить эффективность охраны новых форм финансово-экономических отношений. В-третьих, УК
ФРГ выделяет различные квалифицирующие признаки мошенничества. При этом следует отметить,
что такие квалифицирующие признаки (либо их
аналоги), как причинение имущественного вреда в
крупном размер, злоупотребление своими полномочиями или своим положением, имеются и в российском законодательстве. В то же время имеется
ряд признаков, введение которых было бы полезно. К таким признакам относятся:
- действие виновного в виде промысла;
- действие с намерением посредством постоянного совершения мошенничества поставить большое количество людей в опасность причинения
имущественного вреда;
- фальсификация наступления страхового случая, если для этой цели лицо поджигает вещь, имеющую значительную стоимость, или полностью или
частично разрушает ее посредством поджога, или
топит корабль, или сажает его на мель [8, с. 414].
Уголовный кодекс Бельгии в Отделе III «О мошенничестве и обмане» в ст. 496 определяет мошенничество как «… завладение вещью принадлежащей другому, понуждение к выдаче себе или
передаче денежных средств, движимого имущества, облигаций, квитанций, документов об освобождении от исполнения обязательств, с помощью
вымышленного имени либо статуса, либо с помощью обманного создания видимости существования ложных предприятий, несуществующих полномочий или кредита, либо путем создания надежды
или страха, несчастного случая или любого другого несбыточного события, или иным образом злоупотребляя доверчивостью или легковерием» [6,
с. 308-309]. Данное определение отражает общие
признаки мошенничества, раскрывает особенности предмета данного преступления и способы его
совершения. Однако наряду с основным составом
мошенничества в УК Бельгии Отдел III bis (законодатель ошибочно дважды включил Отдел III bis в
Книгу II, раздел IX, главу II) выделяет «Обман с использованием информационной системы», статья
504 quater которого закрепляет: «Тот, кто добивается для себя или другого лица мошеннической
имущественной выгоды, вводя в информационную
систему, изменяя или устраняя данные, которые
размещаются в ней, обрабатываются или передаются информационной системой, либо, изменяя
любым технологическим способом, возможное использование данных в информационной системе,
наказывается...» [6, с. 316]. Следует добавить, что
кроме статьи, предусматривающей ответственность за мошенничество с применением информационной системы, УК Бельгии содержит раздел
IX «Правонарушения против конфиденциальности,
неприкосновенности и доступности информационных систем и данных, которые накапливаются, обрабатываются и передаются этими системами», в
котором содержится статья 550 bis, закрепляющая:
«Тот, кто, зная, что у него нет на это разрешения,
внедряется в информационную систему или остается в ней, наказывается...» [6, с. 341-342]. В приведенном примере наказуемо само внедрение без
каких-либо действий, а в части второй данной ста-
102
тьи говорится о том же деянии, но «...с намерением
осуществить обманную операцию».
В параграфе втором данной статьи говорится
также об обмане, но он дополняется превышением полномочий по доступу в информационную
систему. Одновременно параграф пятый выделяет обманные намерения в отношении действий,
направленных на получение данных, с помощью
которых могут быть совершены преступления,
указанные выше: «Тот, кто с обманным намерением или с целью причинения ущерба разыскивает,
собирает, предоставляет в распоряжение, распространяет или делает предметом торговли данные,
которые были накоплены, обработаны или переданы информационной системой и, используя которые могут быть совершены правонарушения,
предусмотренные в § 1 - 4, наказывается...» [6,
с. 316]. Законодатель идет еще дальше: в § 7 данной статьи устанавливает ответственность лица,
которое, зная, что данные были получены путем
совершения правонарушений, предусмотренных
§ 1 - 3, «...сохраняет их, раскрывает их содержание другому лицу или распространяет их, или
каким-либо образом их использует...» [6, с. 344].
Статья 550 bis в § 4 закрепляет: «Тот, кто с обманными намерениями или с целью причинить другому вред изучает, предоставляет в распоряжение
третьих лиц, распространяет или делает предметом торговых операций данные, накопленные,
обработанные или переданные информационной
системой, в то время как ему известно, что эти
данные могут быть использованы для искажения
иных данных, заложенных в информационную систему, либо воспрепятствовать, полностью или
частично, правильной работе информационной
системы, наказывается... » [6, с. 345].
Предпринятый анализ норм уголовного законодательства Бельгии, устанавливающих ответственность за мошенничество, позволяет сделать
вывод, что Уголовный кодекс криминализировал,
во-первых, введение, изменение или устранение
данных в информационную систему для достижения мошеннической имущественной выгоды (причем изменение возможно любым технологическим
способом). Это существенно повысило эффективность борьбы с мошенничеством, поскольку
электронные технологии имеют тенденцию к постоянному развитию. Во-вторых, кодекс криминализировал само внедрение в информационную систему, указав квалифицирующий признак
- намерение осуществить обманную операцию.
В-третьих, установлена ответственность за розыск,
собирание, предоставление в распоряжение, признание предметом торговли данных, с помощью
которых могут быть совершены преступления, указанные выше, причем законодатель прямо указывает на обманные намерения при совершении этих
действий. В-четвертых, преступным считается «сохранение, раскрытие их содержания другому лицу
или распространение, или каким-либо образом
иное использование данных, в отношении которых
лицо знало, что они получены путем совершения
правонарушений, указанных выше». В-пятых, преступно предоставление с обманными намерениями в распоряжение третьих лиц, распространение
данных или придание свойств предмета торговых
операций данным, накопленным, обработанным
или переданным информационной системой, в
то время как лицу, совершающему общественно
опасное деяния, известно, что эти данные могут
быть использованы для искажения иных данных,
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
заложенных в информационную систему, либо могут воспрепятствовать, полностью или частично,
правильной работе информационной системы.
Уголовный кодекс Бельгии предусматривает
широкий круг составов, охватывающих мошенничество в сфере компьютерной информации, вводя понятие информационной системы, которое не
ограничивается ЭВМ, системой ЭВМ или их сетью.
Законодатель в отношении изменения информации применяет универсальный прием, употребляя
словосочетание «любым технологическим способом», заранее оставляя возможность привлечь
мошенника, когда им будут использованы технологии, не существующие в момент издания закона.
Уголовный кодекс Испании, принятый в 1995 г.,
определяет мошенничество как действие, совершенное с целью наживы и с использованием обмана, достаточного для возникновения заблуждения
у другого лица, побуждающего его совершить действия по распоряжению имуществом во вред ему
самому или другим лицам [7, с. 80-83].
В качестве квалифицирующих признаков мошенничества Уголовный кодекс Испании (ст. 250)
признает:
- мошенническое посягательство на предметы
первой необходимости, жилище и другое имущество, признанное социально необходимым;
- совершение мошенничества посредством
притворной тяжбы или другого обмана в судебном
процессе;
- совершение мошенничества путем использования недозволенных чеков, долговых обязательств,
векселей или фиктивных обменных сделок;
- совершение мошенничества путем использования другого лица или путем похищения или порчи каких-либо актов, документации, протоколов,
публичных или официальных документов любого
рода;
- совершение мошенничества в отношении
предметов, относящихся к художественному, историческому, культурному или научному достоянию;
- мошенничество, причинившее значительный
ущерб потерпевшему и его семье;
- совершение мошенничества с использованием личных отношений между преступником и потерпевшим или с использованием его коммерческой или профессиональной доверчивости.
Уголовный кодекс Испании выделяет разновидности мошенничества. Среди них:
- отчуждение, обременение или сдача в аренду другому лицу движимой или недвижимой вещи,
ложно присвоив себе право распоряжения ею;
- распоряжение движимой или недвижимой вещью, скрыв существование какого-либо обременения на нее, либо отчуждение вещи как свободной
от обязательств, обременение или отчуждение заново до передачи приобретателю;
- заключение во вред другому притворной сделки.
Указанные преступления объединены в главе
«Об обманном присвоении чужого имущества».
Следует заметить, что УК Испании квалифицирует
как мошенничество и иные преступления, совершенные с обманом. К их числу относятся: присвоение или растрата любого движимого имущества,
которое было получено на хранение, по поручению
или для управления либо по другому основанию,
порождающему обязанность передать или вернуть
имущество (ст. 252), необоснованное присвоение
найденной вещи (ст. 253), невозврат денег или другой движимой вещи, приобретенных необоснован-
но, по ошибке передавшего их лица. К мошенничеству также относится незаконное использование
электроэнергии, газа, воды, телекоммуникаций и
т.п., причинившее крупный ущерб (ст. 255), если
при этом использовался механизм, установленный
для осуществления обмана, либо злоумышленно
искажались показатели счетных приборов, либо
использовались другие незаконные способы.
В разделе «Преступления против государственной власти» установлена ответственность за
мошенничество и незаконное присвоение, совершенные должностным лицом или государственным
служащим, злоупотребляющим своими полномочиями (ст. 438), за другие случаи обмана, совершенные этими субъектами (ст.ст. 436, 437).
К числу мошенничеств УК Испании относит
также умышленное и ложное банкротство, обман
потребителей, фальшивомонетничество, подделку
кредитных карточек и др. [4, с. 55].
Представляет интерес и тот факт, что мошенничество, не причинившее значительного ущерба, не
является уголовно наказуемым [3, с. 32].
Таким образом, отличительными особенностями уголовного законодательства Испании в отношении мошенничества являются:
- детальное определение мошенничества;
- наличие многообразных квалифицирующих
признаков мошенничества, связанных с предметом, средствами совершения, размером ущерба,
причиненного потерпевшему и его семье, злоупотребления доверием; злоупотребление своими
полномочиями должностным лицом или государственным служащим, а также другие случаи обмана, совершенные этими субъектами;
- наличие разновидностей мошенничества, которые в определенной степени представляют собой средства его совершения;
- квалификация по статье о мошенничестве
преступлений, совершенных с использованием
обмана, по иному квалифицируемых российским
законодательством: присвоение или растрата любого движимого имущества, которое было получено на хранение, по поручению или для управления
либо по другому основанию; как необоснованное
присвоение найденной вещи; невозврат денег
или другой движимой вещи, приобретенных необоснованно, по ошибке передавшего их лица (по
российскому законодательству это деяние квалифицируется как неосновательное обогащение и не
подлежит криминализации); незаконное использование электроэнергии, газа, воды, телекоммуникаций и т.п., причинившее крупный ущерб; умышленное и ложное банкротство, обман потребителей,
фальшивомонетничество, подделка кредитных
карточек и др. Характерным является отсутствие
уголовной ответственности за мошенничество, не
причинившее значительного ущерба.
По уголовному кодексу Франции мошенничество представляет собой «обман физического или
юридического лица, совершенный путем использования ложного имени, должности или положения,
а также злоупотребления служебным положением
либо путем использования обманных действий
в целях побуждения лица к передаче денежных
средств, ценностей или иного имущества, оказанию услуг или предоставлению документа, содержащего обязательство или освобождение от обязательства в ущерб себе или третьим лицам» [2,
с. 105].
К квалифицирующим признакам мошенничества относятся:
103
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
- совершение мошенничества представителем
государственной власти;
- совершение мошенничества лицом, незаконно выступающим в качестве представителя государственной власти;
- совершение мошенничества лицом, обращающимся за помощью к населению с целью эмиссии
ценных бумаг или с целью сбора средств для оказания гуманитарной или социальной помощи;
- совершение мошенничества в ущерб лицу,
особая беспомощность которого, обусловленная
его возрастом, болезнью, физическим недостатком, психическим дефектом или состоянием беременности, очевидна или известна исполнителю;
- совершение мошенничества организованной
бандой.
Таким образом, анализ УК Франции позволяет
определить особенности квалификации мошенничества, к которым относятся:
- наличие определения мошенничества в УК;
- наличие квалифицирующих признаков, в большей степени связанных с субъектом и жертвой совершения мошенничества;
- выделение других деяний, примыкающих к мошенничеству, к которым относятся мошенническое
злоупотребление и мошеннический обман (основное отличие мошеннического злоупотребления от
мошенничества заключается в особой уязвимости
жертвы преступления, мошеннический обман в
основном связан с неуплатой денежных средств в
предприятиях сферы обслуживания).
Примечательно, что субъектом мошенничества
по французскому уголовному законодательству
(так же как и кражи, вымогательства) наряду с физическим лицом может быть юридическое лицо.
В Уголовном кодексе Австрии [5, с. 190] под
мошенничеством понимается неправомерное обогащение как самим виновным, так и третьих лиц
посредством поведения обманутого, путем обмана
в фактах и его склонения к действию, попустительству или бездействию, причинившее вред имуществу данного или другого лица [5, с. 192]. Обращает
внимание выделение состава, сформулированного
в § 148а, в качестве самостоятельного - мошенническое злоупотребление обработкой данных. Этот
состав закрепляет: «(1) Всякий, кто с намерением
неправомерно обогатиться самому или обогатить
третье лицо наносит вред имуществу другого лица
тем, что изменяет результат защищенной автоматизированной обработки данных за счет создания
программ, ввода, изменения, уничтожения или сокрытия данных или иным образом влияет на ход
процесса обработки данных, подлежит наказанию... (2) Всякий, кто совершает данное деяние в
виде промысла, или наносит в результате данного
деяния ущерб, превышающий 2000 евро, подлежит
наказанию...» [5, с. 194].
Анализируя данную норму, следует указать, что
она не столь обширна, как в Уголовном кодексе
Бельгии, однако содержит все необходимые элементы для привлечения к ответственности лица за
мошенничество в сфере обращения с компьютерной информацией. Область воздействия преступника не ограничена, это может быть воздействие
тем или иным образом на ход процесса обработки
данных, причем сам процесс никак не определен.
Из этого можно сделать вывод, что законодатель
не ограничивается областью воздействия, где
происходит процесс обработки данных, закрепляя
единственное условие - он должен быть защищенным, то есть не быть доступным третьим лицам без
104
согласия держателя и лица, информация о котором
находится у первого. Следует также подчеркнуть,
что Уголовный кодекс Австрии содержит дополнительно три состава, которые непосредственно
отражают ответственность за мошенничество:
§ 146 «Мошенничество», § 147 «Тяжкое мошенничество» и § 148 «Мошенничество в виде промысла», из чего следует, что законодатель отдельно
выделяет «обработку данных» в качестве объекта
уголовно-правовой защиты, указывая на нее через
призму мошеннического злоупотребления.
Австрийский законодатель выделяет в привилегированный состав мелкое мошенничество,
совершаемое по нужде (§ 150 УК Австрии): совершение мелкого мошенничества с причинением
незначительного вреда в состоянии нужды. Кроме
того, УК Австрии предусматривает специальные
случаи освобождения от ответственности за совершение мошенничества. Например, в соответствии
с § 151 УК Австрии, если лицо до начала уголовного преследования за страховые злоупотребления
добровольно отказывается от осуществления своего преступного замысла до получения страховой
суммы и до получения соответствующим органом
информации о случившемся, то оно освобождается от уголовной ответственности.
Таким образом, примечательным для австрийского законодательства является признание имитации страхового случая преступлением (§ 151 УК
Австрии), в то время как в большинстве рассмотренных УК такие действия именуются мошенничеством.
Подводя итоги, следует обратить внимание на
общий подход законодателей европейских государств к уголовно-правовой регламентации ответственности за мошенничество, совершаемое в
сфере экономических отношений. При всем многообразии законодательных подходов общим является следующее:
1) детальное определение понятия мошенничества (Германия, Испания, Франция);
2) наличие многообразных квалифицирующих
признаков мошенничества, связанных с предметом, средствами совершения, размером ущерба,
причиненного потерпевшему и его семье, с субъектом и жертвой совершения мошенничества,
злоупотреблением своими полномочиями должностным лицом или государственным служащим, а
также с другими случаями обмана, совершенного
этими субъектами (Германия, Испания, Франция);
3) в общем понятии мошенничества выделяются отдельные виды мошеннических посягательств,
в том числе связанных с неправомерным использованием коммунально-бытовых услуг, предоставлением ложных сведений о торговле и товарах и др.
(Германия и Испания);
4) квалификация по статье о мошенничестве
иных преступлений, совершенных с использованием обмана, квалифицируемые по российскому
законодательству как: присвоение или растрата
движимого имущества, необоснованное присвоение найденной вещи; незаконное использование
электроэнергии, газа, воды, телекоммуникаций;
умышленное и ложное банкротство, обман потребителей, фальшивомонетничество, подделка кредитных карточек; налоговое мошенничество и др.
(Испания и Франция);
5) все рассмотренные УК устанавливают специальную ответственность за мошенничество в
сфере страхования, государственных поставок,
компьютерное мошенничество.
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Среди наиболее удачных особенностей норм,
предусматривающих уголовную ответственность
за мошенничество (использование которых в отечественном уголовном законодательстве видится весьма полезным), можно указать на использование в УК большинства зарубежных стран
признаков, к которым относятся: действие виновного в виде промысла; действие с намерением
посредством постоянного совершения мошенничества поставить большое количество людей
в опасность причинения имущественного вреда;
повторность совершения, особо тяжкий случай
или опасный рецидив; совершение мошенничества лицом, обращающимся за помощью к населению с целью эмиссии ценных бумаг или с
целью сбора средств для оказания гуманитарной
или социальной помощи; совершение мошенничества в ущерб лицу, особая беспомощность которого, обусловленная его возрастом, болезнью,
физическим недостатком, психическим дефектом или состоянием беременности, очевидна или
известна исполнителю.
Библиографический список:
1. Лунеев В.В. Преступность XX века. Мировой криминологический анализ. М., 1999. С. 234.
2. Крылова Н.Е. Основные черты Уголовного кодекса Франции. М., 1996. С. 105.
3. Осокин Р.Б. Уголовно-правовая характеристика способов совершения мошенничества: Дис. ... канд.
юрид. наук. М., 2003. С. 32.
4. Сунчалиева Л.Э. Мошенничество: Уголовно-правовой и криминологический аспект: Дис. ... канд.
юрид. наук. Ставрополь, 2004. С. 55.
5. Уголовный кодекс Австрии / Научн. ред. и вступ. статья докт. юрид. наук, проф. С.В. Милюкова; перевод с немецкого Вихровой Л.С. СПб: Изд-во «Юридический центр Пресс», 2004.
6. Уголовный кодекс Бельгии / Науч. ред. и предисловие канд. юрид. наук, доц. Н.И. Манцева. Перевод
с фр. канд. юрид. наук Г.И. Мачковского. СПб: Изд-во «Юридический центр Пресс», 2004. С. 308-309.
7. Уголовный кодекс Испании / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой и Ф.М. Решетникова. М., 1998. С. 80-83.
8. Уголовный кодекс Федеративной Республики Германии / Науч. ред. и вступ. статья докт. юрид. наук,
проф. Д.А. Шестакова, перевод с немецкого И.С. Рачковой. СПб: Изд-во «Юридический центр Пресс»,
2003. С. 414.
9. Уголовный кодекс ФРГ / Пер. с нем. Серебренникова А.В. М., 2001. С. 149-153.
TURAEV M.
THE PECULIARITIES OF CRIMINAL-LEGAL REGULATION OF RESPONSIBILITY FOR FRAUD
IN THE SPHERE OF ECONOMIC ACTIVITY ACCORDING TO THE LEGISLATION OF EUROPEAN STATES
The legislation of the European states, national criminal law, fraud forms, a responsibility
regulation, in the sphere of economic activity, the foreign criminal legislation.
The features of a criminal and legal regulation of responsibility for fraud in the sphere of economic activity by
the legislation of the European states on the example of such structure of a crime as fraud are considered in
the article. Research of fraud on the criminal legislation of Germany, Belgium, Spain, Italy, Austria, France is
conducted. The author marked out features of the norms providing criminal liability for fraud.
Рецензенты:
Черных Е.Е., кандидат юридических наук, начальник кафедры уголовного и уголовно-исполнительного
права Нижегородской академии МВД России;
Степанова М.А., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Нижегородской академии МВД России.
105
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
БАЛАЕВ Р.С.,
адъюнкт кафедры уголовного права Санкт-Петербургского университета МВД России
[email protected]
УДК 343.01
ДОБРОВОЛЬНЫЙ ОТКАЗ ОТ СОВЕРШЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ (УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ
И СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К ИССЛЕДОВАНИЮ ПРОБЛЕМЫ)
Неоконченное преступление, добровольный отказ от преступления.
В статье рассматриваются уголовно-правовые и криминологические аспекты такого достаточно
сложного феномена, как добровольный отказ от преступления. Автор раскрывает данную проблему с
учетом отечественного и зарубежного законодательства.
Развернутый анализ зарубежного уголовного
законодательства показывает, что правовая природа добровольного отказа от преступления понимается представителями различных школ и направлений неоднозначно. Так, в уголовных кодексах
Швеции, Финляндии, Беларуси, Украины, Эстонии,
Латвии и ряда других государств добровольный
отказ связывается исключительно с уголовной ответственностью [6, с. 79-80; 13]. Уголовное законодательство ФРГ, Дании рассматривает указанный
феномен в контексте освобождения от наказания.
В уголовных кодексах Швейцарии и Италии акцентируется внимание на том, что добровольный отказ
возможен лишь при уже начатой преступной деятельности, то есть когда субъект целенаправленно
стремится к достижению преступного результата,
однако затем прекращает посягательство; в отдельную статью добровольный отказ не выделен,
более того, нигде не указывается, что рассматриваемый феномен может выражаться как в активном, так и в пассивном поведении лица. Уголовное
законодательство Японии идет в русле романо-германской системы права. Однако, в отличие, например, от ФРГ, в уголовном кодексе Японии понятие
добровольного отказа вообще не раскрывается. В
таких странах, как Беларусь, Испания, Португалия,
добровольный отказ связывается с указанием на
конкретные действия, которые необходимо предотвратить. В уголовном законодательстве Украины
определение исследуемому нами институту дается
путем перечисления основных признаков добровольного отказа, которые практически совпадают
с признаками, содержащимися в ст. 31 УК РФ [1,
с.11-13; 8, с. 126-129].
Несмотря на обилие научных публикаций, посвященных данной проблеме, она по-прежнему
нуждается в изучении. Например, вопрос о допустимости добровольного отказа от преступления в
тех случаях, когда лицо фактически осуществило
свои преступные намерения (т.е. произвело различные действия или бездействие), но конечный
результат еще не наступил. На наш взгляд, представляется более правильной позиция тех ученых,
которые говорят о возможности добровольного отказа в подобных случаях. Не вызывает сомнения,
что институт добровольного отказа имеет в своей
основе произошедшие в эмоционально-волевой и
мыслительной сферах человека изменения отношения к своим преступны намерениям, к последствиям своего антиобщественного поведения и
предотвращению их своими силами.
Достаточно «традиционными» стали научные
дискуссии об основаниях исключения уголовной
ответственности при добровольном отказе: часть
ученых настаивает на отсутствии в таком деянии
ряда признаков состава как оконченного, так и не-
106
оконченного преступления, более значительная
часть специалистов считает, что в данном случае
наличествуют все признаки неоконченного состава
преступления [11].
Лицо, отказавшееся от доведения своих преступных намерений до конца, подлежит уголовной
ответственности, если его намерения (совершенные деяния) содержат иной состав преступления.
Например, Ж. незаконно приобрел и хранил у себя
дома психотропные вещества и наркотические
средства с целью совершения убийства своей пожилой родственницы для последующего завладения ее квартирой, однако затем отказался от
доведения преступного замысла до конца. В результате Ж. был осужден по ч. 2 ст. 228 УК РФ.
Показательным является и следующий случай. Ранее судимый К. состоял в браке с А. После развода
женщина категорически заявила, что прекращает
с бывшим мужем любые отношения (в том числе
и интимные). К. регулярно угрожал А. убийством
(в частности, незаконно приобрел огнестрельное
оружие). Однажды в вечернее время К. напал на
бывшую супругу во дворе ее дома и, угрожая убийством, изнасиловал ее. К. не довел преступление
до конца и подлежит уголовной ответственности за
изнасилование (п. «б» ч. 2 ст. 131 УК РФ) и незаконное приобретение огнестрельного оружия (ч. 1
ст. 222 УК РФ).
Следует отметить, что наличие добровольности предполагает отказ от продолжения совершения преступления при осознании возможности
довести преступление до конца. Именно осознание реальности такой возможности является наиболее важным признаком добровольного отказа.
В частности, К. отказался от убийства своей бывшей жены, удовлетворив половую страсть, унизив и запугав жертву, хотя полагал, что никаких
препятствий к убийству не было. Исходя из собственной практики, отметим, что нередко лица,
совершившие добровольный отказ от преступления не могли дать развернутые пояснения своим
действиям в силу низкого интеллекта, инфантилизма, нежелания сотрудничать со следствием и
других причин. Однако для следователя не имеет
значения мотив отказа. Отказ может быть как позитивным, так и негативным, может возникнуть
под влиянием как объективных, так и субъективных причин, но обязательно должен быть результатом свободного волеизъявления. То есть любой
отказ, безусловно, имеет свою мотивацию, которая в значительной степени является объектом
криминальной психологии, судебно-психологической экспертизы и т.д.
Глубокие и значимые работы, связанные с анализом добровольного отказа от совершения преступления, принадлежат С.Н. Безуглому [3], Т.Н. Дро-
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
новой [7], А.А. Клюеву [5, 6], И.А. Кравцову [10],
С.Ф. Милюкову [8].
Так А.А. Клюев приходит к выводу о том, что на
данный момент УК РФ в целом воплотил многолетнюю научную работу и практику правоохранительных органов в сфере определения и применения
института добровольного отказа от совершения
преступления. Однако процесс совершенствования
добровольного отказ от совершения преступления
не всегда соответствовал реалиям своего времени. Законодатель каждый раз пытался улучшить
эффективность норм, хотя в некоторые периоды
добровольный отказ законодательно вообще не
закреплялся. Наиболее удачное положение о добровольном отказе от совершения преступления,
по мнению А.А. Клюева, были закреплены в ст. 18
Основ уголовного законодательства Союза ССР
1991 года. Законодатель при определении добровольного отказа указывал на прекращение не приготовления к преступлению, а приготовительных
действий (следовательно, Основы разделяли приготовление к преступлению и приготовительные
действия). Также в Основах 1991 года было указание на предотвращение наступления последствий
преступления, что законодательно закрепляло возможность добровольного отказа от преступления в
материальных составах вполоть до наступления
преступных последствий [5, с. 57; 9].
Законодательное определение добровольного отказа от преступления формулируется в ч. 2
ст. 31 УК РФ, согласно которой таковым «признается прекращение лицом приготовления к преступлению либо прекращение действия (бездействия),
непосредственно направленных на совершение
преступления, если лицо осознавало возможность доведения преступления до конца». В соответствии с ч. 2 ст. 31 УК РФ, «лицо не подлежит
уголовной ответственности за преступление, если
оно добровольно и окончательно отказалось от доведения этого преступления до конца», а ч. 3 этой
же статьи указывает на то, что «лицо, добровольно отказавшееся от доведения преступления до
конца, подлежит уголовной ответственности в том
случае, если фактически совершенное им деяние
содержит иной состав преступления». Таким образом, отказ от продолжения преступления признается добровольным в тех случаях, когда субъект прекращает преступную деятельность по собственной
воле, сознавая при этом, что продолжение преступления в данной ситуации для него объективно
возможно. Характер мотивов, которые побудили
субъекта отказаться от доведения преступления
до завершения для констатации добровольного
отказа значения не имеет (то есть это могут быть
такие переживания, как страх перед наказанием,
осознание своей вины, раскаяние и т.д.) [1, с. 12].
Следует также подчеркнуть, что на стадии
оконченного преступления добровольный отказ
исключен, хотя и на этой стадии преступной деятельности также существуют благоприятные для
виновного обстоятельства, позволяющие освободить его от уголовной ответственности (например,
деятельное раскаяние).
Ч. 4 и ч. 5 ст. 31 УК РФ подробно регламентируют возможность добровольного отказа соучастников. Если добровольный отказ исполнителя может выражаться как в активной, так и в пассивной
форме, то добровольный отказ иных соучастников
преступления предполагает активную форму поведения. Организатор и подстрекатель должны
проявить максимум активности, чтобы нейтрали-
зовать действия исполнителя (в качестве таких активных действий организатора и подстрекателя ч.
4 ст. 31 УК РФ указывает своевременное сообщение правоохранительным органам о готовящемся
или начавшемся преступлении). Сообщение должно поступить именно в органы власти, сотрудники
которых полномочны давать обязательные для исполнения распоряжения неопределенно большому кругу лиц, в том числе и не находящихся в их
служебной зависимости. Пособник преступления
не подлежит уголовной ответственности, если он
предпринял все зависящие от него меры, чтобы
предотвратить совершение преступления [1, с. 12].
В соответствии с ч. 5 ст. 34 УК РФ действие организатора, подстрекателя и пособника рассматриваются как приготовление к преступлению и (или)
покушение на преступление в том случае, если исполнитель не смог довести преступление до конца
по независящим от него обстоятельствам. Положение о добровольном отказе от преступления (ст. 31
УК РФ) распространяется на случаи соучастия, в
тоже время специфика совместной преступной деятельности порождает особенности добровольного
отказа отдельных соучастников. Добровольный
отказ от совершения преступления одного из соучастников влечет правовые последствия исключительно для него самого.
С учетом сказанного мы предлагаем изложить
ч. 5 ст. 34 УК РФ в следующей редакции: «В случае
недоведения исполнителем преступления до конца
по не зависящим от него обстоятельствам или в
случае добровольного отказа исполнителя от преступления организатор, подстрекатель и пособник
несут уголовную ответственность за соучастие в
приготовлении к преступлению или в покушении
на преступление. За приготовление к преступлению несет уголовную ответственность также лицо,
которому по не зависящим от него обстоятельствам не удалось склонить других лиц к совершению преступления».
Следующий вопрос, который заслуживает
внимания - это вопрос о причинах, обусловивших
возникновение добровольного отказа от совершения преступления. Их можно условно отнести
к двум группам: 1) объективные, охватывающие
правовые, социальные и другие аспекты; 2) субъективные, характеризующие индивидуально-личностные особенности человека. Как правило,
если указанные причины активизируются в положительном направлении (данный процесс может
занимать от нескольких дней до нескольких лет),
то происходит своеобразная «социальная адаптация», формируется позитивное отношение к трудовой деятельности, восстанавливаются социальнополезные связи. По мнению ряда криминологов,
лица, добровольно отказавшиеся от доведения
преступления до конца и деятельно раскаявшиеся,
менее асоциальны, их исправление возможно при
соответствующей работе социальных работников,
психологов, но при упущениях в профилактической
работе они могут вернуться к преступной деятельности.
Имеют место случаи, когда добровольный отказ от совершения преступления может быть связан с низменными или корыстными потребностями
(например, личной местью, стремлением занять
более высокое место в уголовной иерархии, заручиться поддержкой конкретных представителей
администрации колонии и т.д.).
В период с декабря 2010 г. по сентябрь 2014 г.
совместно с психологами ИК №7 (Санкт-Петербург)
107
ДИСКУССИОННАЯ ТРИБУНА
нами были рассмотрены 12 личных дел осужденных, которые положительно характеризовались
администрацией колонии, активно участвовали в
общественной жизни. Отличительной особенностью рассматриваемой категории лиц было то, что
каждый из осужденных ранее добровольно отказался от доведения конкретного преступления до
конца, однако в их действиях имелись признаки
иного преступления, за которое и наступила уголовная ответственность (ч. 3. ст. 31 УК РФ). Обследованные находились в возрастной группе от
20 до 44 лет, каждый второй из них состоял на учете у психолога в связи с психопатией (патологией
характера). В доступной научной литературе мы
не встретили описания психологических особенностей личности лиц, совершивших добровольный
отказ от доведения преступления до конца. Поэтому нами была предпринята попытка построения
типологии личности из числа граждан, отнесенных
к рассматриваемой категории осужденных. Было
выявлено, что, во-первых, степень криминогенного
искажения личностных характеристик у обследованных была незначительной. Всего лишь у двух
осужденных прослеживалось негативно-пренебрежительное отношение к человеческой жизни,
социальным институтам. Во-вторых, корыстные
тенденции (на бытовом уровне), не связанные с
антисоциальной направленностью личности и характерные для маргинальных слоев населения в
целом, были выявлены у 10 обследованных.
В основу типологии был положен социальный
генезис личности, а также основная причина (мотивационная составляющая) добровольного отказа от доведения преступления до конца:
1) «случайный» тип - осужденный, впервые совершивший нетяжкое преступление, не имеющий
тесных связей с профессиональной, организованной и т.д. преступностью, постоянно испытывающий колебания и негативные эмоции в связи с
возможным «разоблачением». В какой-то момент
такой человек осознает асоциальность и ошибочность («порочность») своих внутренних установок
и прекращает криминальную деятельность, прибегая к добровольному отказу от преступления.
Добровольный отказ от преступления может быть
связан с искренним раскаянием;
2) ситуационно-обусловленный тип - осужденный, имеющий более длительный опыт общения
с преступным миром. Криминальная активность
обусловлена виктимологическим фактором (например, провоцирующим поведением жертвы).
Представители данного типа тщательно «просчитывают» грозящую им опасность, практически не
имеют выраженной социальной позиции, беспринципны, в зависимости от осознания ими степени
опасности или «сиюминутной» выгоды могут прибегнуть к добровольному отказу от преступления
(добровольный отказ может иметь формальный характер и быть обусловлен стремлением избежать
справедливого наказания);
3) «неустойчивый» тип - представители данного
типа отличаются легкомысленно-безответственным отношением к социальным требованиям и
занимают промежуточное положение между случайным и ситуационным типами. Как правило, прибегают к добровольному отказу от преступления из
страха перед наказанием, когда начинают осознавать возможные последствия своих действий.
Следуя логике, резонно предположить, что к добровольному отказу от преступления могут прибе-
108
гать профессиональные преступники, которые относятся к «злостному» или «особо опасному» типу.
Однако в нашем исследовании таких осужденных
выявлено не было.
По нашему глубокому убеждению, характер
мотивации добровольного отказа от преступления
не должен игнорироваться сотрудниками правоохранительных органов, поскольку исследование
мотивов позволяет получить конкретные сведения
о личности человека, который не только совершил
то или иное деяние, но в дальнейшем будет стремиться к реализации вполне определенных потребностей. При групповых преступлениях мотивы
могут быть непосредственно связаны с той ролью,
которую играет в группе каждый ее участник.
Приведенные в данной статье криминологические характеристики личности граждан, добровольно отказавшихся от доведения преступления
до конца, позволяют сделать вывод о несомненной
практической значимости их типологии, именно такие характеристики способствуют систематизации
черт, свойств, социальных особенностей рассматриваемой категории лиц, что может быть использовано при индивидуально-воспитательной работе
с осужденными.
Подводя итог сказанному, отметим:
- добровольный отказ от доведения преступления до конца возможен лишь до момента окончания преступления; на этапе оконченного покушения добровольный отказ возможен лишь в редких
случаях, когда между совершенным преступным
деянием и еще не наступившими последствиями
лицо прерывает развитие причинной связи и не допускает наступления преступного результата;
- признаками добровольного отказа от преступления являются: прекращение приготовительных
действий (бездействия) или действий (бездействия), непосредственно направленных на совершение преступления (покушение); добровольный
характер прекращения приготовления или покушения на преступление; осознание реальной возможности доведения преступления до конца; окончательный отказ лица от совершения преступления;
- отечественное уголовное законодательство
предъявляет особые требования к добровольному
отказу организатора, подстрекателя, пособника.
Так, для исполнителя вполне достаточно, чтобы
его отказ от доведения преступления до конца
был добровольным и окончательным. Для организатора, подстрекателя и пособника необходима
ликвидация ими условий, при которых создавалась возможность совершения преступления; организатор и подстрекатель должны предупредить
правоохранительные органы о готовящемся преступлении и предпринять конкретные действия,
направленные на недопущение совершения преступления;
- предлагается внести изменения в ч. 5 ст. 34
УК РФ и изложить её в следующей редакции: «В
случае недоведения исполнителем преступления
до конца по не зависящим от него обстоятельствам
или в случае добровольного отказа исполнителя от
преступления организатор, подстрекатель и пособник несут уголовную ответственность за соучастие
в приготовлении к преступлению или в покушении
на преступление. За приготовление к преступлению несет уголовную ответственность также лицо,
которому по не зависящим от него обстоятельствам не удалось склонить других лиц к совершению преступления».
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
Библиографический список:
1. Уголовный кодекс Российской Федерации (по состоянию на 1 июня 2014 г.). М.: Проспект, 2014.
С. 11-13.
2. Бакин А.А., Кутина В.П. Добровольный отказ от совершения преступления и его уголовно-правовое значение // Новое уголовное и уголовно-исполнительное право в отечественной правовой системе:
десятилетний опыт законотворчества, правоприменения, научного исследования и преподавания (к 10-летию принятия Уголовного и Уголовно-исполнительного кодексов Российской Федерации): Сб. материалов
междунар. науч. практич. конф. СПб, 24-25 мая 2007 г. Т. III. СПб: МИЭП, 2009. С. 79-80.
3. Безуглый С.Н. К понятию «неоконченное преступление» // Пробелы в российском законодательстве.
№ 2. М., 2014. С. 176-178.
4. Борискин Н.К. Добровольный отказ от преступления по уголовному праву зарубежных стран // Актуальные проблемы современного права и политики (к 90-летию со дня рождения Ю.И. Малышева (19242009)): сборник научных трудов по материалам Всероссийской студенческой научной конференции. Вып.
15. Рязань, 2014. С. 126-129.
5. Гринь М., Клюев А. Отказ от повторной попытки совершения деяния не свидетельствует о добровольном отказе от преступления // Российская юстиция. № 1. М.: Юрид. лит., 2003. С. 57.
6. Гринь М.В., Иванов В.Д., Клюев А.А., Редин М.П. Энциклопедия уголовного права. Т. 5: Неоконченное
преступление / Отв. ред. В.Б. Малинин. СПб, 2006. С. 333-464.
7. Дронова Т.Н. О признаках добровольного отказа от преступления // Правовая система России: реалии и проблемы модернизации: Сб. науч. статей / Сост. Пирожкова Н.П.; под общ. ред.: Старовойтов А.А.
СПб: Изд-во СЗИ РАНХиГС, 2012. С. 217-222.
8. Дронова Т.Н., Милюков С.Ф. Неоконченное преступление: определение понятия и его толкование //
Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Право». № 1 (3). 2008. С. 102-114.
9. Клюев А.А. Особенности добровольного отказа от совершения преступления в неоконченном посягательстве и в соучастии: Дисс. канд. юрид. наук. Краснодар, 2003.
10. Кравцов И.А. К вопросу о мотивах добровольного отказа от преступления // Современные проблемы юридической науки: Материалы X Международной научно-практической конференции молодых исследователей (Юридический факультет Южно-Уральского государственного университета, 18-19 апреля 2014
г.) В 2-х ч. Ч. II. Челябинск, 2014. С. 143-144.
11. Уголовное право Российской Федерации. Общая и Особенная части: Учебник / Под ред. А.И. Чучаева. М.: «КОНТРАКТ», «ИНФРА-М», 2013.
BALAEV R.
VOLUNTARY RENUNCIATION OF CRIME (CRIMINAL LAW
AND SOCIO-PSYCHOLOGICAL APPROACH TO THE PROBLEM)
Uncompleted crime, voluntary renunciation of crime.
The article deals with criminal law and criminological aspects of this rather complex phenomenon as the
voluntary renunciation of the crime. The author reveals the phenomenon mainly in the field of organized crime.
Рецензенты:
Агаев Г.А., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права Санкт-Петербургского университета МВД России;
Чабукиани О.А., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры уголовного права Санкт-Петербургского университета МВД России.
109
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
ЧАПЛЫГИН В.Г.,
доктор экономических наук, профессор, профессор кафедры экономики и финансов БФУ им. И. Канта
[email protected]
СОЛОМАЙ К.,
соискатель кафедры экономики и финансов БФУ им И. Канта
УДК 510
ТЕОРИЯ НЕЧЕТКИХ МНОЖЕСТВ КАК ИНСТРУМЕНТАРИЙ ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ
ОПТИМАЛЬНОГО ТИПА ИННОВАЦИЙ В ОТРАСЛЯХ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА
Нечеткое множество, функция принадлежности, инновационность,
конкурентоспособность, регрессионно-корреляционный анализ.
В настоящей работе авторы предлагают применение теории нечетких множеств в регрессионнокорреляционном анализе зависимости конкурентоспособности проектов от уровня их инновационности.
Инновации, или нововведения, являются одним из главных факторов развития современного
мира. В настоящее время предприятиям для поддержания конкурентоспособности необходимо постоянное, непрерывное инновационное развитие,
создание новой и совершенствование выпускаемой продукции. Вместе с тем эффективное управление инновациями требует разработки оптимальной стратегии на основе оценки эффективности
деятельности и ее влияния на конкурентоспособность. Одной из составляющих данной стратегии
является определение наиболее продуктивного в
конкретной ситуации типа инноваций для фирмы «подрывные» или улучшающие.
В связи с этим особую актуальность приобретает ретроспективный анализ инновационности
проектов, реализованных предприятием ранее, и
ее связи с его конкурентоспособностью. Британский исследователь Питер Р. Друкер в качестве
одного из требований к инновациям, основанным
на знаниях (Knowledge innovation), выделяет четкий
фокус на стратегической позиции [6]. Проведение
указанного анализа с применением современных математических методов и моделей позволит
предприятию выбрать оптимальную конкурентную
стратегию.
Одним из наиболее продуктивных методов осуществления такого анализа является метод, основанный на теории нечетких множеств. Как отмечают
Л.С. Берштейн и А.В. Боженюк, «при изучении так
называемых «гуманистических» систем, в которых
принимает участие человек, как правило, нельзя
провести четкую грань между принадлежностью и
не принадлежностью объекта множеству. Границы
такого множества как бы размыты или расплывчаты, и поэтому само множество получило название
нечеткого». Здесь они приводят следующий пример.
Человек классифицирует предметы по цвету (розовый, алый, красный, бордовый), относя в один класс
одноцветные, с его точки зрения, предметы. Некоторые объекты могут быть отнесены к множеству
предметов данного цвета весьма приблизительно,
степень этой приблизительности называется степенью принадлежности объекта расплывчатому
множеству и определяется субъективно человеком,
производящим классификацию. Высказывание о
принадлежности или не принадлежности объекта
нечеткому множеству также является приблизительно верным или ложным [2]. Инновационность
110
и конкурентоспособность проектов по созданию и
внедрению новшеств относятся именно к «гуманистическим» системам, в которых принадлежность
объекта к множеству относительна.
Понятие «нечеткое множество» впервые было
введено в науку Л. Заде. Нечеткое подмножество
А универсального множества U, по его словам, характеризуется функцией принадлежности
μȺU ĺ>@
которая ставит в соответствие каждому элементу
uȯUчисло μȺ(u)из интервала [0, 1], характеризующее степень принадлежности элемента u
подмножеству А. Носителем нечеткого множества
А называется множество таких точек в U, для которых величина μȺ(u)положительна. Высотой нечеткого множества называется величина
௦௨௣
ߤ஺ ሺܷሻǤ
௎
Точкой перехода нечеткого множества А называется такой элемент множества U, степень принадлежности которого множеству А равна 0,5 [2, с. 32].
Здесь Л. Заде приводит следующий пример.
Пусть универсальное множество U представляет
собой интервал [0, 100], и переменная u, принимающая значения из этого интервала, интерпретируется как «возраст». Нечеткое подмножество универсального множества U, обозначенное термином
«старый», можно определить функцией принадлежности вида [2]:
P A u ­
° ɩɪɢ d u d ®
u ɩɪɢ d u d °
¯ В этом примере носителем нечеткого множества «старый» является интервал [50, 100], высота
множества «старый» близка к 1, а точкой перехода является значение u = 55. С целью упрощения
представления нечетких множеств Л. Заде предлагает использовать следующие обозначения. Обычное (не нечеткое) конечное множество
ൌ ሼ—ଵ ǥ—୬ ሽ
он предлагает записывать в виде
ൌ —ଵ ൅ ǥ൅ —୬ ɢɥɢ ൌ
n
¦u
i
i ,
где знак + обозначает объединение, а не арифметическое суммирование. Таким образом, данную
модель, по его словам, можно рассматривать как
представление множества U в виде объединения
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
составляющих его одноточечных множеств. Обобщая вышеуказанную запись, Л. Заде предлагает
нечеткое подмножество А универсального множества U записывать следующим образом [2, с. 33]:
ǹ Pu Pnun или
ǹ
4. Функция принадлежности класса t определяется в виде:
t x a b c n
¦P u
i i
i ,
где μii « n - степень принадлежности
элемента ui нечеткому множеству А. В случаях,
когда ui - числа, по его словам, может возникнуть
двоякое толкование записи μiuiсвязанное с невозможностью различить компоненты μiɢui. Чтобы
избежать этого, Л. Заде предлагает разделять такие значения μiɢui чертой:
n
ǹ
¦P u
i
i ɞɥɹ
ɯdɚ
s x a b c ª x aº
䚷 ɞɥɹ a d x d b
«
¬ c a »¼
ªɯ ɫº
«
ɞɥɹ b d x d c
¬ ɫ ɚ »¼
ɞɥɹ
x t c
где b ac
Функция принадлежности, относящая к этому
классу, имеет графическое представление, напоминающее букву «S», причем ее форма зависит от
подбора параметров a, b и c. В точке
x b ac
функция принадлежности класса S принимает значение равное 0,5.
2. Функция принадлежности класса ʌ определяется через функцию принадлежности класса S:
S x b c s x c b c b c ɞɥɹ
xdc
s x c c b c b ɞɥɹ
xtc
Функция принадлежности класса ʌпринимает
нулевые значения для x •cbɢx ”cb.
В точках x c“bее значение равно 0,5.
3. Функция принадлежности класса Ȗ задаётся
выражением:
J
x a b
ɞɥɹ
xa
ba
ɞɥɹ
xda
ɞɥɹ
ɚd ɯdb
ɯtb
Данная функция аналогична функции класса S.
ɯɚ
ba
ɞɥɹ
ɚd ɯdb
ɫx
c b
ɞɥɹ
bd xdc
ɞɥɹ
bx
ba
L x a b ɯdɚ
В некоторых приложениях функция принадлежности класса t может быть альтернативой по отношению к функции класса ʌ[5].
5. Функция принадлежности класса L определяется выражением:
i
А.В. Могиленко обозначает универсальное множество через Х, а его элементы через х. Таким образом, нечеткое множество ‫ ܣ‬ൌ ሼ‫ݔ‬ǡ ߤ஺ ሺ‫ݔ‬ሻሽопре
деляется как совокупность упорядоченных пар,
составленных из элементов х универсального множества Х и соответствующих степеней принадлежности ȝA(x)Функция принадлежности (membership
function), по его определению, - это функция, которая каждому значению переменной (в границах
каждого множества) ставит в соответствие значение в интервале от 0 до 1 [3]. Д. Рутковская,
М. Пилиньский, Л. Рутковский выделяют следующие классы функции принадлежности [5].
1. Функция принадлежности класса S определяется как
ɞɥɹ
ɞɥɹ
ɯdɚ
ɞɥɹ
ad xdb
xtb
При использовании теории нечетких множеств
для оценки инновационности и конкурентоспособности инновационных проектов необходимо сначала определить методику расчета данных показателей и диапазон их значений. Здесь наиболее
приемлемой нам представляется методика, предложенная Г.М. Мутановым, Ж.С. Есенгалиевой.
Инновационные проекты, по их мнению, являются
объектами двух взаимодействующих сегментов:
науки и бизнеса. Именно поэтому их целесообразно формализовать как двухмерные объекты: инновационность (I) и конкурентоспособность (К). Для
вычисления этих показателей был предложен способ, связанный с определением средних значений
оценок экспертов по каждому критерию инновационности и конкурентоспособности. К критериям
инновационности относятся: соответствие проекта
приоритетным направлениям индустриально-инновационной стратегии, актуальность исследования
и уникальность проекта (отсутствие аналогов), научная новизна предлагаемых в проекте решений,
технологический уровень проекта (новая технология), преимущества проекта по сравнению с существующими аналогами в мире, экономическая
целесообразность проекта. К критериям конкурентоспособности причисляются: наличие рынка
и возможность коммерциализации предлагаемых
результатов проекта; уровень конкурентных преимуществ результатов НИОКР и возможности их
длительного сохранения; согласованность с существующими каналами сбыта; патентоспособность;
наличие объекта интеллектуальной собственности;
наличие научно-технического задела; техническая
выполнимость проекта; стоимость проекта и т.д.
Общие значения критериев инновационности и
конкурентоспособности, на их взгляд, определяются следующим
образом
[4].
n
n
I j ¦ xi f ij ¦ xi Kj
i m
i m
k k ¦ yk g kj ¦ yk
I PLQ d I j d I PD[ K PLQ d K j d K PD[
,
где fij - значение i-го критерия j-го проекта для показателя инновационности; хi - значение весового
коэффициента i-го критерия для показателя инновационности; n - число критериев для показателя
111
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
инновационности; gkj - значение весового коэффициента k-го критерия j-го проекта для показателя
конкурентоспособности; yk - значение весового
коэффициента k-го фактора для показателя конкурентоспособности; m - число критериев для показателя конкурентоспособности; Imin, Imax, Kmin, Kmax
- минимальные и максимальные значения показателей инновационности и конкурентоспособности.
Для формализации упорядочения критериев
Г.М. Мутанов, Ж.С. Есенгалиева предлагают использовать математико-статистический аппарат экспертных оценок. Для определения и упорядочения весовых коэффициентов по критериям они предлагают
применение метода ранжирования. В графической
модели оценки инновационности и конкурентоспособности проекта область значений показателей
делится на 9 секторов. Полученная матрица позволяет позиционировать каждый проект по критериям
показателей в определенных секторах. Границы матрицы являются максимально и минимально возможными критериями - 1 и 9 соответственно.
При оценке инновационных проектов можно
выделить два универсальных множества X: множество показателей инновационности проектов,
реализованных и реализуемых в определенный
период времени t, и множество показателей конкурентоспособности данных проектов с интерва-
лами значений от 1 до 9. Затем нужно на множестве показателей инновационности выделить два
нечетких множества - множество показателей
«подрывных» и множество показателей улучшающих инноваций - и одно нечеткое множество на
множестве показателей конкурентоспособности
- множество значений, характеризующих уровень
конкурентоспособности проекта как «высокий».
Функции принадлежности нечетких множеств
«подрывные инновации» и «высокая конкурентоспособность» можно представить в виде функций
типа S, а функцию принадлежности «улучшающие
инновации» как функцию типа ʌ. В соответствии
со значениями функции принадлежности μAx
необходимо установить следующее ранжирование
степеней принадлежности: 0,9-1,0 - очень высокая;
0,7  μAx< 0,9 - высокая; 0,5 < μAx < 0,7 - достаточно высокая; 0,4-0,5 - средняя; 0,3  μAx< 0,4
- достаточно (допустимо) низкая; 0,2  μAx< 0,3 низкая; < 0,2 - очень низкая. При этом степень принадлежности к нечеткому множеству «подрывных»
инноваций выражает общий уровень инновационности проекта, аналогичным образом дело обстоит
и с конкурентоспособностью, а значения функции
принадлежности к нечеткому множеству улучшающих инноваций указывают на меру близости к точке перехода.
Библиографический список:
1. Берштейн Л.С., Боженюк А.В. Нечеткие графы и гиперграфы. М.: Науч. мир, 2005.
2. Заде Л. Понятие лингвистической переменной и его применение к принятию приближенных решений. М.: МИР, 1976.
3. Могиленко А.В. Теория нечетких множеств. Нечеткий регрессионный анализ. Томск: Печатная мануфактура, 2004.
4. Мутанов Г.В., Есенгалиева Ж.С. Метод оценки инновационности и конкурентоспособности инновационных проектов // Фундаментальные исследования: экономические науки. 2012. № 3. С. 712-717.
5. Рутковская Д., Пилиньский М., Рутковский Л. Нейронные сети, генетические алгоритмы и нечеткие
системы. М.: Горячая линия-Телеком, 2007.
6. Drucker P.F. Innovation and Entrepreneurship. Practice and Principles. Oxford: Butterworth-Heinemann,
2002.
CHAPLYGIN V., SOLOMAY K.
A FUZZY SET THEORY AS A TOOL FOR DETERMINATION
OF THE OPTIMAL TYPE OF INNOVATIONS IN ECONOMY
Fuzzy set, membership function, innovativeness, competitiveness, regression and correlation analysis.
The article is devoted to the use of fuzzy set theory in the regression and correlation analysis
of the dependence of competitiveness of innovation projects on their levels of innovativeness.
Рецензенты:
Закревская Г.С., доктор экономических наук, профессор;
Тихонов А.Ю., кандидат экономических наук.
112
ВЕСТНИК КАЛИНИНГРАДСКОГО ФИЛИАЛА
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА МВД РОССИИ
САМОЙЛОВА Л.Б.,
кандидат экономических наук, профессор Балтийского федерального университета им. И. Канта
[email protected]
АУШЕВ А.Ю.,
аспирант Балтийского федерального университета им. И. Канта
[email protected]
ЗОЛОТАРЕВ Е.В.,
аспирант Воронежского института высоких технологий
[email protected]
УДК 338.48
МЕТОДИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ОПРЕДЕЛЕНИЯ КОНКУРЕНТНОГО
ПОЛЯ ФИРМЫ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ВЕБ-ПРИЛОЖЕНИЯ
Конкурентное поле фирмы, автоматизация, кластеризация, веб-приложение, конкуренция.
В статье освещаются основные этапы процесса автоматизации определения конкурентного поля
фирмы. Раскрывается понятие конкурентного поля фирмы. Описывается процесс создания и работы
веб-приложения, позволяющего быстро идентифицировать кластеры исследуемых фирм, определяя
конкурентное поле для каждого из исследуемых объектов.
В настоящее время в мире существуют как регионы, рынки которых заполнены фирмами, работающими в смежных сферах деятельности, так и
рынки, которые только обретают потенциал роста,
но в то же время довольно активно функционируют.
Следовательно, при развитии любой фирмы весьма важно определить место как новых, так и существующих объектов по отношению к аналогичным
конкурентам, а, следовательно, по возможности
обезопасить новые фирмы от простоя, разработать долгосрочную стратегию развития. Другими
словами, инвесторам, управляющим компаниям,
частным фирмам и государственным структурам
еще на стадии разработки проекта необходимо
проанализировать потенциальные возможности
развития тех или иных фирм, чтобы максимально
эффективно использовать вложенные средства и
заранее разработать стратегию развития по возврату вложенных средств и выводу новых фирм
на прибыльный уровень деятельности. С другой
стороны, необходима качественная оценка существующих объектов с выявлением обозначившихся
сегментов работающих фирм.
Прежде всего, для таких исследо