close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

- Забайкальская краевая писательская организация

код для вставкиСкачать
Наш электронный адрес: [email protected]
Наш сайт в интернете: забайкальскиеписатели.рф
Наш почтовый адрес: 672000, Чита-центр, а/я 261
Подписной индекс журнала в каталоге «Почта России» – 54784
г.ЧИТА, 2-8 июля 2014 года
Скульптор Сергей Рябченков
ООО “Азия-ппресс”
2014: МОЛОДЫЕ ТАЛАНТЫ
Кот-манул – символ фестиваля «Студенческая весна стран Шанхайской организации сотрудничества»
№2(27) 2014
2(27)
ПОЗДРАВЛЯЕМ!
Приёмная коллегия
Союза писателей
России 25 апреля приняла
в члены Союза писателей
забайкальских поэтов
Викторию Измайлову и
Дугарму Батоболотову
Виктория Викторовна давно и хорошо известна забайкальским ценителям поэзии. Врач по профессии, она не
только пишет своеобразные, редкие по искренности и душевности стихи лирического и философского содержания,
но и очень часто превращает их в замечательные авторские песни. Стихотворения Виктории широко публикуются в
журналах Москвы и Новосибирска, Красноярска и Лондона.
Познакомились с ними и в США. В 1997 г. Виктория стала
победителем международного интернет-конкурса «АртТенёта» (Санкт-Петербург). Автор поэтических сборников
«Жаворонковы сны» (1995), «Талисман» (1998), «Сказка о
бароне-охотнике» (1999), «Ангел Росы и Мглы» (2005). Постоянный автор нашего журнала.
И вот, буквально на днях, из
печати вышел новый сборник
стихотворений Виктории «Чёрная курочка». «Это стихи для
тех, для кого выброшенные на
берег моря рыбы – как «царские младенцы под дверями,
как слитки серебра под фонарями, как янтари в снегу, как
янтари!» – так представляет
новую книгу читинское издательство «Поиск»
Дугарма Батоболотовна родилась в селе Цаган-Оль Агинского Бурятского округа Забайкальского края. Работает уже
много лет учителем географии в Сахаюртинской средней
школе. Но в душе она, прежде всего, – поэт. В 2004 году
читинское издательство «Принт-Мысль» выпустило первый
сборник её стихов (на бурятском языке) «Энхэрэл дуурэн
эхэнэрэй юртэмсэ: шулэгууд», в 2010 году в Чите вышел её
второй сборник (в переводе на русский язык Б. Макарова)
«…И не хочу судьбы другой», поэтические подборки Д. Батоболотовой регулярно появляются и в нашем журнале (2010,
№ 4; 2011, № 3; 2012, № 3). В 2012 году к читателям пришла новая книга «Хуби заяанайм одон. (Сборник стихов на
бурятском языке)», выпущенная издательским домом «Агын
Унэн» Примечательно, что на агинской земле Дугарма Батоболотовна – вторая среди женщин-членов Союза писателей
России. И достойно продолжает развивать литературные
направления, заложенные её коллегой по поэтическому
цеху и профессии Доржо-Хандой Цынгуевой (1938-2007):
любовь к малой родине и своему народу, гордость и ответственность за его судьбу.
«А МЕЖДУ СТРОК ДУША СТЕПЕЙ…»
28 мая в пос. Агинское состоялось открытие памятной доски-барельефа Почетного гражданина Читинской области, забайкальского поэта, прозаика и переводчика, общественного деятеля, участника Великой Отечественной войны, народного
поэта Бурятии, заслуженного работника культуры России, члена Союза писателей
России Арсалана Жамбаловича ЖАМБАЛОНА, в связи с 90-летием со дня рождения великого сына бурятского народа. Автор барельефа – читинский скульптор
Валерий Баширов. Памятный барельеф открыт на здании редакции всебурятской
газеты «Толон», где писатель и журналист проработал долгие годы. Инициаторами и организаторами столь заметного культурного события стали администрация
Агинского округа Забайкальского края, краевая писательская организация, группа
забайкальских краеведов и литераторов во главе с другом семьи юбиляра Ириной
Куренной, семья, близкие и друзья Арсалана Жамбаловича.
В этот же день дочерью писателя была представлена книга избранных произведений А.Ж. Жамбалона «По благословению предков» (М., «Литературная
Республика», 2014). В эту книгу, изданную на бурятском и русском языках, вошли
любовно собранные Баирмой Арсалановной стихи отца и его автобиографическая повесть, давшая название книге. Заметим, что впервые эта повесть пришла
к забайкальскому читателю со страниц нашего журнала в феврале 2009 года.
И вот, благодаря усилиям дочери юбиляра, наконец-то увидела свет отдельной
книгой. Читинские любители литературы познакомились с книгой на литературномузыкальном вечере в память юбиляра 29 мая в Забайкальской краевой библиотеке имени А.С. Пушкина. Познакомились собравшиеся и с новым сборником
произведений агинских поэтов «Дороже всех богатств» (Чита, 2014).
На фото: открытие памятного барельефа в Агинском (фото А. Гордеева).
Фарогат ДЬЯББОКОВА (Туркменистан)
и Севинч НАЧДОБИЛОВА (Узбекистан)
Ксения КУХТИНА (п. Харанор Забайкальского края)
Норин ДЖАЯМ (Пакистан)
Г.ЧИТА 2-8 ИЮЛЯ 2014 ГОДА
Мария ФЕОФАНОВА (Чита)
Самия Тамрин АХМЕД (Шри-Ланка)
Сегодня «Слово Забайкалья» представляет талантливую плеяду молодых авторов-забайкальцев, их сверстников из других регионов России и стран Шанхайской
организации сотрудничества, которые примут участие
в фестивале «Студенческая весна стран ШОС» (Чита,
3-7 июля). В гостях у журнала наши земляки Анастасия
Володина, Владимир Гагаркин, Дмитрий Головин, Культ
Грингель, Алексей Жуков, Дмитрий Зотов, Екатерина
Иванишвили, Дарья Игнатьева, Татьяна Коротенко, Павел Котельников, Ксения Кухтина, Роман Литвинцев,
Марина Некрасова, Регина Панк, Никита Петров, Ирина Першина, Александр Санин, Мария Седых, Мария
Феофанова, Вера Филатова, Станислав Чёрный, Алексей Шарыпов, Дарья Юринская, Анастасия Жалыбина
(Санкт-Петербург), Дарья Конобеева (Тамбовская область), Анна Мамаенко (Краснодар), Виктор Щелканов
(Москва), молодые белорусские поэты Татьяна Глушакова, Александр Мартюшин, Мила Миронова, прозаик
Николай Иващенко и поэты Азамат Ажибаев, Алия Демейсенова, Амина Исханова, Анастасия Козлова, Евгений Колесниченко, Сола Монова из Казахстана, Дильшат
Абдуллаев, Кундус Абдусаматова, Аида Абдыканова, Наристе Алиева из Кыргыстана, китайские поэты Ян Лянь,
Дуурэнжаргал Шарайд и Ганболд Батмэнхийн, Батор
Энх-Уянга и Батор Наардэн из Монголии. А ещё у нас
в гостях молодые авторы литературного объединения
«Серая лошадь» из Владивостока Александр Алексеев,
Елена Васильева, Оксана Глебова, Алексей Денисов,
Наталья Ермолаева,
Сергей
Ким, Наталья Малицкая,
р
р
Алексей Сидоров.
Алексей ШАРЫПОВ (Чита)
Молодые таланты
Забайкалья
и наши гости из
других регионов
России и стран ШОС
Дарья КОНОБЕЕВА (г. Мичуринск
Тамбовской области)
Дмитрий ЗОТОВ (Чита)
Дарья ЮРИНСКАЯ (Чита)
Владимир ГАГАРКИН (г. Балей Забайкальского края)
Дмитрий ГОЛОВИН (г. Петровск-Забайкальский)
Уверен, что книга «На арчаке казачьего седла: Очерки истории казачества Забайкальского края» внесёт значительный
вклад в духовно-нравственное и интеллектуальное развитие
молодых казаков, построенное на культурно-исторических традициях России, на благо нашего дорогого Отечества и российского казачества.
Председатель комитета по взаимодействию с казачеством
Священного Синода Русской Православной Церкви Митрополит
Ставропольский и Невинномысский Кирилл».
Произведение, удостоенное столь высокой оценки, долго
шло к читателю. Причина банальна – нехватка средств. Этим
же объясняется и мизерный тираж – всего двести экземпляров.
А очень бы хотелось, чтобы с этой книгой, содержащей и интересный иллюстративный ряд – редкие фотографии из архива
автора и редакции газеты «Забайкальский рабочий», где Ю.Ф.
Курц проработал более тридцати лет, познакомился самый
широкий круг читателей. И было бы полезным использование
книги при изучении истории Забайкалья в школах и казачьих
кадетских классах и лицеях. Надеемся, что тираж будет допечатан, и заинтересованность в этом проявит краевое министерство образования.
ИСТОРИЯ КАЗАЧЕСТВА
ЗАБАЙКАЛЬЯ
Уникальное послание пришло в адрес забайкальского
писателя Ю.Ф. Курца – благодарственное письмо из Московского Патриархата:
«Уважаемый Юрий Францевич! Позвольте выразить
Вам искреннюю признательность за большую работу по
подготовке к печати и изданию книги «На арчаке казачьего седла: Очерки истории казачества Забайкальского
края». Собранный Вами богатейший материал по истории
и культуре казачества Сибири и Забайкалья представляет
большой интерес для учёных-историков, культурологов и
др., занимающихся исследованием такого феномена, как
«Российское казачество». Не менее важным является и
то, что Ваша книга будет полезной при организации образовательной, просветительской и воспитательной деятельности, проводимой не только в казачьей среде, но
и в системе общего и профессионального образования
России. Представленный в ней материал может быть использован при разработке учебников и учебных пособий
по истории и культуре российского казачества, а также
построении содержания казачьего образования. В связи с
этим, полагаю возможным построение на материале книги
факультативного курса «История и культура казачества
Забайкалья» для кадетских казачьих корпусов с 4-го по
11-й класс.
УТОЧНЕНИЕ
Автор рассказа «Подорожник» («Слово Забайкалья», 2014, № 1) М.Тимошенко попросила уточнить, что часть описываемых событий происходила
в селении близ Цугольского дацана, которое железнодорожным разъездом не является, т.к. расположено от ближайшей ж.д. станции Оловянная в 16
км к северу.
Образовано селение в 1826 г., в год основания монастырского комплекса (первоначально – войлочного дугана бурятских родов харгана, хуацай и
галзут). В 1936 г. дацан был закрыт, предметы культа вывезены, строения переданы воинским частям. Возвращен буддийской общине в 1988 г. («Энциклопедия Забайкалья», т.4, с.277, 278)
Лауреату «Золотого телёнка»
и нашему автору – 70!
Представители разных специальностей по-своему отмечают 70-летние юбилеи. Писатели обычно стараются
приурочить к этой дате выход двухтомника избранных
произведений. Именно так поступил лауреат премии
«Золотой телёнок», которую присуждает «Литературная газета», сатирик Николай Сулим. Двухтомник Николая Илларионовича только что выпустило московское
издательство «Вече».
Один том называется «Острота зрения», в нём собраны
юмористические рассказы, которые были обильно рассыпаны по страницам периодических изданий. На обложке другого, «Подарок султана», написано, что там тоже юмористические рассказы. Однако на титульном листе указано, что
там повести, и это больше соответствует действительности.
Семь повестей с увлекательным сюжетом, безусловно, заинтересуют читателей. Немало произведений юбиляра увидели свет и на страницах нашего журнала. Только что, в предыдущем номере, завершилась публикация повести, давшей
название первой книге двухтомника.
Не все знают, что Николай Илларионович – доктор
медицинских наук, профессор, лауреат премии им.
М.В.Ломоносова, заслуженный врач РФ, член Союза
писателей Москвы. Родился в Украине. По окончании
школы в Донбассе уехал в Сибирь. В 1969 г. окончил
Читинский государственный медицинский институт и
два года служил офицером в Забайкальском военном
округе. С 1971 г. трудился хирургом в Чите, затем на
БАМе. Позже работал старшим научным сотрудником
Кузбасского НИИ травматологии и реабилитации. В
1996 г. защитил диссертацию на соискание учёной
степени доктора медицинских наук. Работал доцентом
кафедры нелекарственных методов лечения и клинической физиологии Московской медицинской академии
им. И.М. Сеченова, затем был избран профессором кафедры травматологии и ортопедии. По окончании контракта до 2013 г. трудился в Московском государственном социально-педагогическом институте, различных
медицинских вузах.
И сегодня, будучи на пенсии, не прекращает консультативной врачебной деятельности. Автор более 12 монографий, методических рекомендаций в области травматологии
и ортопедии, свыше 200 научных статей и тезисов.
Имеет 7 сборников юмористических повестей, рассказов,
эпиграмм, пародий. В 2013 г. стал лауреатом литературной
премии «Золотой телёнок». А в нынешнем году вышли не
только юбилейный двухтомник, но и ещё один сборник в
жанре юмора и сатиры – «Сидя на 12 стульях». Свои новые
книги юбиляр передал и в ведущие библиотеки Забайкалья.
Искренне поздравляем Николая Илларионовича и желаем ему доброго здоровья, новых творческих удач, большого
личного счастья и благополучия!
«В начале было Слово...» [Иоан.I.1]
2 (27)
2014
РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
Потяев Александр Викторович, директор ООО «Азия-пресс», главный редактор журнала, член Союза журналистов России –
председатель совета;
Вьюнов Вячеслав Александрович, поэт, литературный критик, член Союза писателей России;
Золотухина Александра Якимовна, заслуженный работник культуры РФ, директор Забайкальской краевой детско-юношеской
библиотеки им. Г.Р. Граубина;
Колосов Виктор Кириллович, министр культуры Забайкальского края;
Олейников Валентин Сергеевич, студент факультета журналистики Забайкальского госуниверситета;
Орехова Нина Владимировна, к.п.н., директор Забайкальской краевой универсальной научной библиотеки им. А.С. Пушкина;
Петров Олег Георгиевич, редактор журнала, председатель Забайкальской краевой общественной писательской организации,
член Союза писателей и Союза журналистов России;
Саклаков Алексей Викторович, депутат Законодательного собрания Забайкальского края;
Тимошенко Елена Николаевна, зам. руководителя департамента Управления делами Губернатора Забайкальского края;
Тихомиров Владимир Алексеевич, к.и.н., доцент кафедры журналистики и связи с общественностью Забайкальского госуниверситета
Уцына Лариса Петровна, координатор НКП «Забайкальский краевой Попечительский Совет»
Ярославцев Николай Витальевич, детский писатель, поэт, член Союза писателей России.
Учредитель и издатель журнала – ООО «Азия-пресс» (директор А.В. Потяев).
Адрес учредителя и издателя: Чита, ул. Ленинградская, 15 (6 этаж)
Адрес редакции: Чита, ул. Ленинградская, 15 (6 этаж)
Тел.: 35-98-89 (главный редактор), 35-58-61 (гл. бухгалтер), 35-22-21 (факс), 8-924-381-61-07 (редактор)
Почтовый адрес: 672000, Чита-центр, а/я 261
e-mail: slovo_ [email protected]
Все номера журнала на интернет-сайте: забайкальскиеписатели.рф
Подписной индекс журнала в каталоге «Почта России»: 54784
Верстка Марины Фёдоровой.
НА ОБЛОЖКЕ: МОЛОДЫЕ ТАЛАНТЫ стран ШОС: Адельфина АМАНКУЛОВА, поэт из Кыргызстана
Манул – один из символов фестиваля «Студенческая весна» стран ШОС (задняя обложка)
Отпечатано в ОАО «Республиканская типография» РБ (670000, Улан-Удэ, ул. Борсоева, 13) Тел.: (8-301-2) 21-52-87
Заказ № ______ Тираж номера – 1000 экз. Подписан в печать: _____________ . Сдан в печать: __________________.
Формат 60х84/8. Усл.п.л. 29.
Запрещается воспроизведение в прессе и иное использование материалов журнала без согласия правообладателя (пп.3 п.1
ст.1274 ГК РФ) или согласования с издателем. Ссылка на журнал при перепечатке материалов обязательна. Мнения авторов
могут не совпадать с мнением редакции. Редакция оставляет за собой право литературного редактирования произведений, не
вступает в переписку, не возвращает и не рецензирует рукописи в индивидуальном порядке.
Материалы в журнал принимаются на электронных носителях. Иной вариант в обязательном порядке согласуется с редакцией. Гонорар за публикации в журнале авторам не выплачивается.
Журнал зарегистрирован 29.01.2008 г. Восточно-Сибирским межрегиональным территориальным управлением
Федеральной службы по надзору в сфере массовых коммуникаций. Регистрационный номер ПИ №ФС 75-0201Р. Свидетельство о
регистрации ПИ № ТУ75-00129 от 04.04.2012 г. выдано Управлением Роскомнадзора по Забайкальскому краю в связи с изменением юридического адреса учредителя.
Выпуск издания осуществляется при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Рекомендованная розничная цена – 200 руб.
1
СОДЕРЖАНИЕ
ТЕМА НОМЕРА: МОЛОДЫЕ ТАЛАНТЫ
НАСЛЕДИЕ БУДУЩЕГО: к фестивалю «Студенческая весна»
стран Шанхайской организации сотрудничества
Молодые таланты Забайкалья
Дмитрий ГОЛОВИН. Кубышка. Митька (исторические были)
Марина НЕКРАСОВА. Старухины сети (новеллы)
Владимир ГАГАРКИН. Собеседник (рассказ)
Екатерина ИВАНИШВИЛИ. Одно отличие (рассказы)
Дарья ИГНАТЬЕВА. Земля поможет (рассказы)
Дмитрий ЗОТОВ. Давид. Фэн-шуй (юморески)
Аркадий ПАУЖИН. До чего инопланетяне довели! (рассказ)
Ирина ПЕРШИНА. Вопросы (цикл новелл)
Станислав ЧЁРНЫЙ. Все цвета радуги (рассказы)
Алексей ШАРЫПОВ. Не судьба (рассказ)
Дарья ЮРИНСКАЯ. Волки (новеллы)
Мария ФЕОФАНОВА. Миниатюры. Хокку
Екатерина СТРЕМИЛОВА. Дедушка. Стихотворения
Павел КОТЕЛЬНИКОВ. Ты здесь и сейчас (поэтическая подборка)
Мария СЕДЫХ. В поисках любви (цикл стихотворений)
3
7
18
20
23
35
37
39
45
58
64
68
70
73
75
Проба пера
77
Алексей ЖУКОВ, Роман ЛИТВИНЦЕВ, Никита ПЕТРОВ, Александр САНИН (проза)
Татьяна КОРОТЕНКО, Культ ГРИНГЕЛЬ, Дарья КОНОБЕЕВА, Ксения КУХТИНА,
Вера ФИЛАТОВА, Анастасия ВОЛОДИНА, Регина ПАНК (поэзия)
Молодые таланты – наши гости
110
Татьяна ГЛУШАКОВА (Беларусь), Александр МАРТЮШИН (Беларусь), Мила
МИРОНОВА (Беларусь), Анастасия ЖАЛЫБИНА (Санкт-Петербург), Анна МАМАЕНКО
(Краснодар), Николай ИВАЩЕНКО (Казахстан), Виктор ЩЕЛКАНОВ (Москва)
Молодые поэты стран Шанхайской организации сотрудничества
123
Сола МОНОВА, Евгений КОЛЕСНИЧЕНКО, Алия ДЕМЕЙСЕНОВА, Азамат АЖИБАЕВ,
Амина ИСХАНОВА, Анастасия КОЗЛОВА, Дильшат АБДУЛЛАЕВ, Кундус
АБДУСАМАТОВА, Аида АБДЫКАНОВА, Наристе АЛИЕВА, ЯН Лянь, Дуурэнжаргал
ШАРАЙД, Ганболд БАТМЭНХИЙН, Батор ЭНХ-УЯНГА, Батор НААРДЭН
БУДУЩЕЕ РОЖДАЕТСЯ СЕГОДНЯ: строки из школьных сочинений
131
Литературное объединение «СЕРАЯ ЛОШАДЬ»: молодые голоса (Владивосток)
Любовь РУДЕНКО. «Музыкальный дождик-2014»
141
147
СЛОВО прозы
Валентин КРАСНИКОВ. «Несжатая» полоска. Злой дух Бермакита. Холодно (рассказы)
Валентин ЛОГУНОВ. Рассказы и размышления
Алла ОЗОРНИНА. Ночь в библиотеке (окончание)
150
155
165
СЛОВО в гостиной
Арсалан ЖАМБАЛОН. «…Но жизни – жить!»
Борис МАКАРОВ. Слово о мастере слова
Галина РОГАЛЁВА. Всё выливается в стихи
Михаил ВИШНЯКОВ – Станиславу КУНЯЕВУ. Письма (окончание)
Лазарь ЭЛИАСОВ. О работе над словарём (воспоминания)
Парадоксы времени и языка
К «Забайкальской осени-2014»: очередной семинар «Подбирая слово к слову»
НА ЦВЕТНОЙ ВКЛЕЙКЕ: «Музыкальный дождик-2014»
2
193
202
203
207
216
223
224
Проект «МОЛОДЫЕ ТАЛАНТЫ ЗАБАЙКАЛЬЯ»
Дмитрий ГОЛОВИН
КУБЫШКА
(За основу рассказа взято реальное дело,
хранящееся в краевом госсархиве)
Туманов Михаил, как и все нормальные люди, любил
деньги. Но любил их не просто, как бумажки, дающие
право на хорошую жизнь. Деньги были для него не средством достижения цели, а самой целью. Вся его беспокойная жизнь была построена на их накоплении, что у
него неплохо, в общем-то, получалось. Коммерческая
жилка в нём присутствовала. Единственное, в чем Михаилу фатально не повезло, так это во времени, в котором
он жил. Беспокойное время, смертельно опасное для
деловых людей.
До империалистической войны, названной позже первой мировой или Второй Отечественной, служил Михаил
десятником у железнодорожного подрядчика Димова на
станции Толбага. Платили ему хорошо, жаловаться было
грех. Работник он был хороший, но за службой не забывал и о собственной выгоде. В силу своего прижимистого характера сумел вскоре накопить на дом. Повезло
купить его возле дома родителей. Так что присматривать за хозяйством во время частых поездок было кому.
Тогда казалось Михаилу, что впереди ждёт его карьера
железнодорожника, женитьба на дочери какого-нибудь
крестьянина и репутация основательного хозяина. Но в
планы вмешалась война. По мобилизации Михаил Туманов, как и тысячи забайкальцев ушёл на фронт. Неизвестно, какие подвиги он совершал там, но меньше
чем через год Михаил уже работал железнодорожным
стражником на станции Петровский Завод. Начальство
за нехваткой работников призывного возраста поручило
выполнять ему функции разъездного пассажирских поездов до Манчжурии. Здесь и открылась для Михаила
золотая жила. Война с Германией затянулась. Населению уже не хватало самого необходимого.
Мужики топили горести в вине. В этой ипостаси у
простого люда выступал китайский спирт, доставляемый хунхузами (китайскими разбойниками) и местными
контрабандистами. Свою нишу в этом прибыльном деле
занял и Михаил Туманов. Дешёвый спирт он продавал и
выменивал на разные вещи в Петровском Заводе, положив тем самым в кубышку первые, как он считал, честно
заработанные рубли. Угрызения совести его не мучили,
каждый зарабатывает, как умеет – таким был его девиз. Семьёй обзаводиться он не спешил, к чему нужны лишние рты? «Вот крепко встану на ноги, деньжат
подкоплю, тогда и посмотрим!» – говаривал он в кругу
родни. Отец, Степан Туманов, в ответ только качал головой. С одной стороны, вроде бы и ничего, сын в питье
умерен, к табаку равнодушен, деньги считать умеет, а
вот с другой… как без жены-то, без ребятишек, не по-
человечески получается на тридцатом-то году жизни. Да
и соседи, поди ты, судачат между собой всякое, мол, жаден донельзя, снега зимой не допросишься! Но поворчав
по-стариковски для порядку, отец закручивал себе козью
ножку и, дымя самосадом, слушал отчёт сына о последней поездке. Затем, поругав непутные власти, они тепло
прощались и расходились по своим дворам.
Все те «коммерческие» дела, которыми Михаил занимался, доход приносили небольшой, и поэтому ждал он,
что удача наконец-то улыбнётся по-настоящему и осыплет его заслуженным золотым дождём.
И вот в середине 1917 года в одной из своих поездок
познакомился он с кассиром Сергеем Крюковым, перевозившим кредитные билеты Временного правительства. Казалось бы, какую выгоду можно извлечь из этого знакомства? Но предпринимательский склад ума не
подвёл Михаила Туманова и в этот раз. Дело в том, что
рабочим Петровского завода зарплату уполномоченные
Временного правительства выдавали новыми тысячными и пятитысячными купюрами. Разменять их на местном рынке или в лавках было невозможно, у продавцов
такого количества разменных денег просто не было.
План грандиозного бизнес-проекта созрел у Михаила
моментально. Капитальчик у него к этому времени коекакой уже имелся. А поскольку кассиру было без разницы, в каких банкнотах он везёт деньги, то за четверть
самогона он с большим даже удовольствием подрядился
разменивать Туманову крупные банкноты на мелкие.
Вот Михаил и взялся помочь людям, но не бескорыстно.
За размен одной тысячи брал по 60 рублей. Деваться
людям было некуда, и в день зарплаты у дома Туманова
выстраивалась длинная очередь желающих разменять
свои кровно заработанные. Поимел он с этого большие
деньги, пока кассира Крюкова за регулярное пьянство не
выгнали со службы.
Но к этому времени задумал Михаил уже другое дело.
Шла гражданская война. Но, как говорится, кому война,
а кому мать родна! На вырученный капитал построил
Туманов в селе Катангар паровую мельницу. Брал с
крестьян за помол зерна мукой, которую продавал на
базаре по выгодным для себя ценам. И приход советской
власти никак не повлиял на доход, хлебушек-то всем нужен! Кроме этого стал скупать по деревням скот на убой,
и вскоре на базаре в Петровском Заводе мясные ряды
принадлежали в основном ему, Туманову.
Новая экономическая политика советского государства открыла для Туманова большие перспективы. Он
возобновил поездки в Манчжурию, стал привозить от-
3
туда разные товары, которые на местном базаре шли на
ура. Кубышка пополнялась. Царские золотые и серебряные монеты дополнились советскими рабоче-крестьянскими рублями и копейками. Но шёл уже 1926 год – нэпу
приходил конец. В это время произошёл с Михаилом случай, который резко изменил дальнейшую его судьбу.
Выпить Туманов был не любитель, но с нужными
людьми не считал зазорным пропустить рюмашку-другую. И в тот раз от приглашения отказываться не стал,
поскольку разговор с бывшим мастером бурразведки
Тупициным обещал быть очень интересным. К их компании присоединились ещё несколько человек, без повода
– просто собрались хорошие люди посидеть, поговорить
о делах.
Но с самого начала всё пошло не так. Тупицин похвалился, что у него есть с собой два фунта золота и он
хотел бы его продать. Пока торговались, Тупицин, находясь в большом подпитии, высыпал на стол из мешочка
золотой песок и самородки, смотрите, мол, на моё богатство. Через полчаса он уже сладко похрапывал на топчане. Остальные гости были тоже изрядно подвыпившие, и
только Михаил в силу своей природы оставался трезв. К
ночи на ногах стоял он один. И тут ему в голову пришла
крамольная мысль: зачем покупать золото, если можно
взять его и так? Тихонько вытащил он из-за пазухи пьяного мастера заветный мешочек, отнёс его в укромное
место и вернулся обратно.
Утро обернулось для проспавшегося Тупицина кошмаром. Мешочек с золотом бесследно исчез. Михаил
вместе со всеми делал круглые глаза, обижался на обвинения протрезвевшего мастера, возмущался и качал
головой: «Ая-яй! Как нехорошо вышло, кто же смог так
поступить с честным человеком? Может, потерял где?»
Опохмелившиеся мужики организовали поиски во дворе, вплоть до выгребной ямы, но всё было безрезультатно. Пометавшись, Тупицин бросился в ОГПУ, где накатал
заявление о пропаже. На резонный вопрос сотрудника
органов: «Откуда золотишко?», – попытался забрать заявление обратно, но не тут-то было. Сотрудник заявление не отдал, а строгим, расстрельным, как показалось
бывшему мастеру, голосом заверил: «Разберёмся гражданин! Пока свободны!»
Михаил Туманов тем временем с дрожью в руках перекладывал украденное золото в свою кубышку, которая
сразу заметно потяжелела.
Не знал он, что давно находится в разработке ОГПУ
и теперь прибавилась ещё одна страничка с заявлением
Тупицина. Зацепиться органам пока было не за что, дело
отложили до «лучших времён». Они наступили в начале
1930-х годов. Тогда государство, покрывая расходы на
индустриализацию, решило провести изъятие у населения драгметаллов (население назвало этот период «золотомойкой»). Одним из способов принудительного изъятия денежных средств стало заключение под стражу
потенциальных спонсоров советской экономики, в числе
которых, по понятным причинам, оказался и Михаил
Туманов. Дважды он томился в тюрьме, но тайника не
выдал. Лишь твердил на допросах: «Какое золото? Не
знаю ни о каком золоте! Слыхом не слыхивал!» Следователи только разводили руками: «Вот пройдоха! Такого
на мякине не проведёшь!» В итоге после года тюрьмы
отпустили его.
За это время пошли дела Михаила на убыль, умер
4
отец, за его домом приглядывали младший брат с невесткой. Мельницу отобрали, переведя её в ранг народного добра. Мясной бизнес тоже сошел на нет. Скотина
стройным колоннами, тоскливо мыча и блея, перешла в
колхозы. Но, несмотря на все трудности, драгоценную
кубышку Михаил берёг как зеницу ока, резонно полагая,
что впереди могут ждать ещё худшие времена. Для пущей сохранности закопал сокровища под кустом черёмухи, место неприметное, вряд ли кто там искать будет. А
через пару месяцев пришли за ним опять, на этот раз
раскулачивать, описали имущество, дали на сборы час
и отправили в Красноярский край валить лес. На родине Михаила никто особо не ждал, но он тешил себя надеждой, что вернётся к своей кубышке и так же будет
заботиться о ней, пополнять всеми своими силами и изворотливостью ума. Но упавшая раньше времени подпиленная лесина навсегда оборвала эти мечты на самом
интересном месте. Кубышку так и не нашли. Она до сих
пор ждёт того счастливца, который случайно найдя её,
сможет потратить всё с умом, как не сумел это сделать
её жадный хозяин.
МИТЬКА
(быль)
Охочий на разные сомнительные предприятия купец
Бутыгин в конце XVIII века поставил недалеко от будущего города Петровска-Забайкальского сыродутную печь
для выплавки железа. Местные буряты хоринского рода
давненько знали о железной горе и поставили здесь
Обоо, дабы задобрить злых духов горы. Шло время, и
купец Бутыгин, основательно издержавшись и не получив ожидаемой выгоды, продал своё предприятие в государственную казну. 10 марта 1789 года на Балягинский
рудник из соседних сёл прибыли крестьяне 18-25 лет от
роду, набранные в рекруты.
Вот и пропала жизнь, цветущая и молодая. Им бы
сейчас жениться да ребятишек растить, ан нет, они в холодной и сырой штольне при тусклом свете огарка свечи
кайлой и лопатой государство российское «на попа» поднимают. А попробуй не выполни «урок», живо в кандалы
закуют или ещё хуже – в «лисы» оденут, и проклянёшь
день, когда на свет божий появился. Крутится ворот,
сыплется из огромных кадушек руда, везут её понурые
кони за 25 вёрст на завод, а там превращают в железо.
Вот так всё и идёт неторопливо и безысходно. На что
крестьянину надеяться? Каторжник и тот имеет право
на свободу по отбытии срока, а крестьянин до конца
дней своих теперь приписан к Петровскому заводу. Ни
уехать, ни жениться без разрешения начальства, а коли
душа вдогонку за телом воли захочет и весной раннею
на «ура» в тайгу рванёт, шибко ей не поздоровится, коли
поймают. Прогонят через строй в сто человек, и каждый из них разок огреет по спине палкой (шпицрутеном)
– сразу потеряешь охоту к жизни вольной. А мало покажется – беги снова. Поймают! И тогда уж наверняка
душа с телом простится, будет завывать и искать покоя
в глухих таёжных распадках. Вот так и сидишь в штреке,
на судьбу надеешься, а судьба-то случая боится: бревна
подгнившего, стены непрочной. Рухнет потолок, и поминай, как звали. А наверху кукушечка зовёт, небо синеесинее, как девичьи глаза, только не для горнорабочего
всё это: «урок» выполняй да пайку свою отрабатывай на
благо Отечества.
Огненное ненасытное горнило завода переплавляет
не только руду, но и жизни человеческие, которые гроша
ломаного не стоят. Длинные тяжёлые цепи тянутся от
заводской стены. Словно собаки, сидят на них провинившиеся каторжники, кто год, кто два, круглосуточно,
круглогодично. Спят на куче тряпья, едят баланду и работают, работают, работают… Проклинай, плачь – никто
не пожалеет, не поможет. У всякого здесь одна забота –
выжить! Болеть и не думай! На весь Петровский горный
округ три фельдшера да одна повивальная бабка, а у
них поважнее дела есть, чем на какую-то каторжанскую
морду своё драгоценное время тратить. Слава Богу, матушка Россия этим людом на года вперёд обеспечена.
Течёт металл, растёт завод. Вот такая безрадостная
картина.
Митька, худенький белобрысый паренёк двенадцати
лет отроду, сын рекрутского крестьянина Елизара Смолянского и Дарьи Коноваловой, вчера ещё игравший на
пыльной улице села Петровский Завод, сегодня молотком дробит неподатливую руду. Не шибко грамотный
Митька, всего два класса церковно-приходской школы
церкви Святых Петра и Павла, где основным предметом
– «Закон Божий». Немало постоял Митька на горохе да
розг получил, прежде чем обучился читать по слогам и
писать пером гусиным.
Рано кончилось его детство. Теперь он «грубер-юнга», с окладом 6 рублей в год, ещё не кормилец, но уже
не дармоед. За мамкиной юбкой не спрячешься, от работы за огороды не убежишь. Засветло ждёт завод, один
день похож на другой. Думать здесь не надо, знай себе
дроби руду. Рядом такие же малолетние работяги машут
молотками. Придёшь с работы полуживой, и кажется сил
уже никаких нет на игры детские. Но посмотри-ка ты,
детвора гурьбой собирается, и Митька с ними по пыльной дороге старое колесо от телеги покатил. А у Елизара
Смолянского да других работяг Петровского Завода развлечение одно – кабак.
Водка душу лечит и калечит, но без неё никуда. Ни
праздник встретить, ни похоронить по-человечески.
Кабаков в Петровске целая улица с соответствующим
названием – Кабашная. Мимо не пройдёшь. Пьют все:
и простые работяги, и чиновники, и попы. Не раз, бывало, упадёт пьяный в канаву, да там и захлебнётся. А
зимой, понятное дело, каждую неделю кто-нибудь да замёрзнет. Вот так и батька Митькин, коли заведётся в
дырявом кармане копейка какая, так он её сразу в кабак
тащит. Напьётся до состояния полена, а вечером мамка
с Митькой волокут его на себе домой. Мамка причитает: «Да когда же жизть-то такая закончится? За что мне
наказание такое?! А-а-а!». А батька проспится, и утром
опять на завод. Вот такой круговорот жизни.
Инженером на заводе Никита Дубровин. Большой
любитель выпить, как и многие, вдруг ставшие чиновниками, старается урвать своё. Под кроватью у него вечно
стоит батарея бутылок: «А чо, бегать никуда не надо! Вот
так с утреца руку под кровать засунул, освежился, и день
светлее кажется!»
Служит при нём Филипп Минин, принадлежащий к
каторжному нерчинскому роду. Человечек не простой
– сын горного служителя. Проныра, которых мало, умудрившийся получить крест на грудь неизвестно за какие
заслуги. Натерпелся от него народ, не приведи Господи!
Люди про него говорят: «Самых бедных заставляет проливать слёзы, и совсем нищему заводскому крестьянству, идущему побираться в деревни, ни за что не выдаст билета в отлучку, если не сорвёт копейки!»
Жена его, Миниха, под стать муженьку. В прошлом гулящая девка, составив случаем себе выгодную партию,
тотчас же обратилась барыней. С умным видом читает
романы, пытается показать себя великосветской дамой,
а бедные служанки в её доме, состоящие из арестанток,
видят в неё Салтычиху. Для них каторга милее службы
в этом доме – ад и только! Что по ней не так – хвать
кочергу и давай бить ею в кровь. Хлеб не понравился
– на тебе его об голову, арестантская морда! Потом красится, румянится и направляется с дочкой в церкву. Там
усердно замаливает грехи, затем дефилирует по улице,
грешить снова.
Однажды всё для Митьки переменилось, как казалось
ему тогда, в лучшую сторону. Его назначили помощником заводского фельдшера, дядьки незлого – пара затрещин за Митькино нерасторопство не в счёт! Работа
не сложная. Присматривать за больными, кормить их,
убирать, чистить, иногда и харчами от подопечных разжиться можно. В сравнении с прежней работой на руднике – сущий рай! Живи да радуйся! Так прошёл месяц,
пока не случилось несчастье. На заводе батьку Митькиного придавило вагонеткой с рудой, сломало ногу. Фельдшер посмотрел, наложил шину с повязкой и постановил: «Пущай дома отлежится! У меня таких дармоедов
полная палата!» Вот и лежит Елизар дома охает, раз в
день бегает к нему Митька, микстуру приносит, которую
дядька фельдшер прописал.
В один из дней Никита Дубровин и Филипп Минин по
заведённому ими обычаю пьянствовали с самого утра.
Уже изрядно захмелевший Минин решил донести до
ушей инженера очередную кляузу:
– Вот скажи мне, Никита, отчего это в твоей больнице
всякие разные притворщики лежат?
– Как это так?
– А вот давеча гляжу, один из таких больных – шасть
из окна и в кабак убёг! А я намедни у фельдшеру спирту
стакан попросил, так он, мерзавец, мне не дал!
– Да уж, действительно мерзавец! Надо ему хвост-то
прижучить. Я этих больных мигом вылечу! Они у меня
перекочуют с койки в гроб! Бери солдат и поехали!
Через четверть часа пьяная компания на двуколке,
распугивая кудахтающих куриц и баб, уже неслась по
улицам Петровского Завода. В сенях больницы их встретил мужичок на костылях. Увидя ввалившееся начальство в сопровождении солдат, он от неожиданности сел
на пол. Глядя на него сверху вниз и обдавая устоявшимся запахом перегара, Никита Дубровин воспросил:
– Кто таков?
– Служащий я Петровского завода, Семён Попов.
– Больной?
– Больной!
– Что-то не шибко видно! Ладно, с тобой потом разберёмся. Фельдшер где?
– Тык в деревне он! Вчерась уехал по лечебным делам.
5
– Так, так… А дежурный кто?
– Митька Смолянинский, лекарства отцу понёс, что
фельдшер прописал, – пытался объяснить причину отсутствия Митьки больной. Но Дубровин уже рассвирепел:
– Вот как! Ну, я ему задам! – И, оборачиваясь к солдатам, закричал:
– Живо ко мне этого мальчишку и воз розг! Я ему
устрою!
Могло ведь случиться, что не нашли бы Митьку тогда,
а потом хмель у инженера Дубровина прошёл, и сменил
бы он гнев на милость, и разобрался, что к чему. Но не
случилось этого. Выбежали солдаты во двор и тотчас
увидели Митьку, спешащего на своё рабочее место. На
крик перепуганного мальчонки, которого солдаты, схватив под руки, поволокли в больницу, выбежали Никита
Дубровин и Филипп Минин. Увидев Митьку, инженер заорал:
– Койку и гроб! Койку и гроб, и копать могилу!
Солдаты в недоумении остановились, а Дубровин уже
ломал окрестный кустарник заместо розг:
– Что стоите, истуканы, на койку его и свежуйте!
Через минуту Митька с оголёнными спиной и задом
лежал на койке. Руки-ноги его были перехвачены крепкими солдатскими руками, не шелохнёшься! Один за
другим посыпались удары. Митька заорал благим матом:
так его даже батька родной не порол, и главное, за что?
Безвинно получается! А солдат ударит раз и отойдёт к
стенке, другой ударит и отойдёт. А Дубровин смотрит и
кричит:
– Койку и гроб! Копать могилу!
Минин посмеивается:
– Так вас и надо! Всех бы так! Да розг на всех не напасёшься!
Сколько продолжалась экзекуция, Митька не помнит:
боль затмила всё. Еле добрёл он до дому, где сердобольная мать высушила его слёзы, смазала спину и горящий
зад маслом и уложила на полати. Елизар, узнав о произошедшем, обложил начальство матом и послал соседа
за бутылкой.
На следующий день с утра приехал к Смолянским
фельдшер, возвратившийся с деревни и уже прознавший об экзекуции. Осмотрев Митьку, направился с ним
в «Благородное собрание», состоящее из инженеров
и других чиновников. В общем-то, дело не стоило и ломаного гроша, однако сходило такое самодурство с рук
только в случае с каторжными и служащими завода. На
этот раз побит был малец, и сделано это было не тайком,
а прилюдно! Чем это могло закончиться, получи дело
огласку и дойди оно до ушей вышестоящего начальства,
не мог сказать никто. Фельдшер, распахнув дверь «Благородного собрания» и ласково взяв за плечо Митьку,
сказал:
– Не бойся, иди!
Митька, первый раз попавший в заводскую контору, где собрание и заседало, увидел перед собой сразу
столько начальства, что испуганно попятился назад. Но
дядька фельдшер уже закрыл за собой дверь. Протрезвевшие Дубровин и Минин сидели на своих местах, потупив головы. Митька осторожно ступил в зал. Собрание
тотчас перестало галдеть. Наступила тишина. Первым
поднял голову Филипп Минин. Подошёл в мальчишке и
вдруг рухнул на колени:
6
– Христа ради, прости меня, дурака, что подбил я
честного человека Никиту Дубровина на дело такое!
Пьяный был, вот и попутал нечистый! За всё на мне вина
лежит! Прости меня, Митька, Христа ради!
Тут с подносом, на котором стояли рюмки с мадерой,
подошёл и главный виновник Митькиных несчастий – Никита Дубровин.
– Вот, Митька, выпей мировую! Кто старое помянет,
тому глаз вон!
Митька, понятное дело, от такой сцены потерял дар
речи, но сообразил взять рюмку и залпом выпить. Надо
сказать, что пил он первый раз в жизни. Мадера непривычно обожгла горло, упала в желудок, тёплой волной
разлилась по телу, и Митька пришёл в себя.
– Вот и славно! – закричал Дубровин, чокаясь с Мининым. – Поехали, отца твоего проведаем!
Смолянские явно не ждали таких гостей. Дарья быстро собрала на стол нехитрую закуску, и вскоре все уже
забыли о причине гулянки. Началось русское застолье.
Хмельное и беспощадное. До упора, пока все не свалились под стол. Елизара жена привычно уволокла на кровать, а начальство разобрали урядники. Спина Митькина
ещё долго болела, напоминая об одной простой истине:
начальство всегда право! И даже когда оно тебя бьёт, то
всё равно любит!
Инженер Дубровин недолго прослужил в Петровском Заводе, вскоре после этого случая получил место
ревизора золотых приисков, а позже перебрался в сам
Петербург. Филипп Минин был изгнан со службы на заводе, пропил всё, что у него оставалось. Но фортуна
улыбнулась ему снова, – он получил место в Кяхте, однако шанс свой так и не использовал. Нищим возвратился
в Петровский Завод, где и погиб.
А Митька Смолянский прожил до девяноста лет. Пережил он и Дубровина, и Минина. Видел революцию и
гражданскую войну. Был порот второй раз белоказаками
за нелестные слова об атамане Семёнове, и месяц сидел в тюрьме ОГПУ за высказывания против советской
власти. В общем, прожил достойную и честную жизнь. И
часто летним вечерком его можно было увидеть на лавочке возле своего дома в окружении детворы, которая
любила послушать рассказы о старых временах и о том,
каким бывает начальственное самодурство.
Марина НЕКРАСОВА
СТАРУХИНЫ СЕТИ
Доски, на которых лежал мальчик, тихонько покачивались. Мальчик долго лежал на спине, подложив под
голову руки и крепко сомкнув глаза. В темноте его закрытые глаза видели яркие белые круги – широкие и
узкие, летящие друг за другом, один сквозь другой, один
навстречу другому. Круги тоже немного покачивались –
как доски, на которых мальчик лежал.
Мальчик приподнял голову и опустил затылок на прохладные доски. Он раскинул босые ноги и широко развёл
в стороны руки, так что пальцы рук тронули сырые борта
лодки. Доски и борта были прохладными, лодка мерно
покачивалась на воде, и мальчику казалось, что он лежит на поверхности моря, а волны баюкают его.
Мальчик открыл глаза и стал смотреть на чёрное
небо. Луны он не увидел, но звёзд было много. Все
звёзды были яркими. Они висели совсем низко над ним.
Мальчик подумал, что все звёзды похожи между собой.
Он стал внимательно разглядывать самые яркие из
звёзд, но в глазах опять появились белые круги, которые
без конца двигались, а не стояли на месте, как звёзды.
Круги мешали ему смотреть в чёрное небо.
Мальчик снова подложил руки под голову и почувствовал, что его ладони сырые, как борта лодки, а сгибать
руки больно и неудобно, и лежать на досках – неудобно
и больно, и смотреть на белые круги неприятно и страшно. Мальчик вытянул руки прямо перед собой, чтобы они
болели не так сильно. Он решил повернуться и услышал,
как из его горла выбрался тонкий скрипучий звук.
В чёрном дверном проёме показалась старуха. Она
постояла там немного, разогнувшись лишь наполовину и
ухватившись руками за кривые косяки. Старуха замерла
в дверном проёме, прислушиваясь. Потом она выпрямилась, запахнула на худой груди рубаху и шагнула к нему.
– Ты спишь?
– Нет, – ответил мальчик.
Старуха подошла ближе и присела на доски рядом с
ним. Она сидела спиной к нему и смотрела в море.
– Почему ты не спишь? Нельзя терять ночь, если не
хочешь потерять день, – сказала старуха.
– Знаю, – ответил он. – Не могу спать. Голова болит,
и глаза, и руки.
Старуха не повернулась, только протянула назад
руку. Она положила ладонь на его лоб, и мальчик почувствовал, какая сухая и холодная у неё рука.
– Я заболел? – спросил мальчик.
– Сегодня твоё тело впустило в себя слишком много
солнца, – сказала старуха и вздохнула.
Мальчик тоже вздохнул. Он не хотел, чтобы старуха
уходила. Он хотел, чтобы она осталась вместе с ним на
досках под чёрным небом со звёздами и говорила с ним.
Он думал, что надо что-то сказать старухе, но ничего не
мог придумать и от этого ещё сильнее боялся, что она
уйдёт.
– Я заболел?
– Да.
– Я могу умереть, как мама?
– Нет, – ответила старуха. – Твоя мама умерла от
родов. С тобой такого случиться не может. Ты станешь
мужчиной, как твой отец. Сегодня твоё тело впустило в
себя слишком много солнца. Ты видел солнце? Солнце
большое, а ты маленький. Даже твой отец – маленький,
а ты ещё меньше, чем он. В твоём теле сейчас жаркая
погода. Хочешь, я скажу, что ты чувствуешь?
– Скажи.
– Твои глаза смотрят на страшные белые круги, твои
ноги болят, а руки стали чужими.
– Правильно, – сказал мальчик. – И я не могу спать.
– Да. И ты не можешь спать. Со мной тоже такое случалось. Это не страшно. Это пройдёт, когда в твоём теле
станет прохладней.
Старуха повернулась и молча посмотрела на мальчика.
Потом сказала:
– Спи, – И она погладила его лоб, отведя в сторону
мокрые липкие волосы.
– Я не могу.
– Попробуй, ладно? Просто закрой глаза и ни о чём
не думай.
Мальчик испугался, что старуха уйдёт. Он так не хотел, чтобы она уходила, что чуть не расплакался.
– Останься со мной.
– Для двоих здесь слишком мало места. Ты стал таким большим.
– Но ты говорила, что я становлюсь больше, а ты –
меньше. Нам хватит места, смотри, – И он подвинулся
к краю доски как мог плотнее, плечо и нога свесились
вниз, и он ощутил пяткой мокрое дно.
Старуха рассмеялась хрипло и тихо. Потом она вздохнула и, кряхтя, улеглась на доски рядом с мальчиком. В
середине осталось немного пустого места. Мальчик старался незаметно придвинуться ближе к старухе, чтобы
плечо и нога не свисали с доски.
Ночь была тихой и звёздной. Когда старуха и мальчик укладывались на доски, лодка стала раскачиваться
сильнее. Мальчик заметил, что звёзды на чёрном небе
качаются. Качаясь, они прочерчивали на небе яркие полоски, похожие на серебристые спины сардин.
А потом лодку болтать перестало, и звёзды замерли
на своих местах в чёрном небе. Лодка застыла и лишь
изредка вздрагивала на воде, когда нос её упирался в
мелкий завиток волны. Мальчик закрыл глаза и уснул, а
старуха молча смотрела в звездное небо и прислушивалась к дыханию мальчика.
Старуха лежала на спине, смотрела в небо и ждала
рассвета. Она терпеливо ждала часа, когда издалека
на небо ляжет первый осторожный свет. Старуха знала,
что, увидев его окраску, она сразу поймёт, каким будет
день. И когда низко над горизонтом чуть засветлело, она
подумала, что день будет жарким, и им надо успеть сделать всё до восхода солнца.
7
Когда в небе посветлело чуть больше, старуха поднялась, пошла в каюту и разбудила сына. Каютой им служил небольшой сарай, сколоченный из листов фанеры и
картона, скрепленных тонкими рейками и бечёвкой. Там
было тесно. Зимой они втроём спали в каюте, потому что
так было теплее. А летом лучше спалось на воздухе, но
на корме места было ещё меньше, чем в каюте, поэтому в прошлые годы снаружи на досках ложились спать
мальчик со старухой, а теперь мальчик подрос, и, когда
пришло лето, старуха уступила ему место на досках на
носу лодки.
Ещё до того, как солнце в полный рост показало себя
над морем, старуха и её сын вынесли из каюты все нужные им вещи. Они вынесли одеяла и одежду, укрепили
одеяла на крыше каюты, навесили плащ над сквозным
маленьким окошком так, чтобы немного воздуха поступало внутрь, но попадало поменьше солнца, штаны и рубахи они со всех сторон прицепили к стенкам сарая. Так
внутри дольше сохранится ночная прохлада.
Когда её сын бережно нёс мальчика в каюту, старуха
смотрела в лицо ребенка и старалась понять, выдержит
ли он удары первой в его жизни болезни. Когда её сын
неловко качнул мальчика, внося в дверной проём, мальчик приоткрыл глаза, но проснуться не смог. Мальчик
приоткрыл глаза совсем немного, но старуха успела заметить его быстрый взгляд сквозь чёрные ресницы.
Старуха отвернулась от каюты. Она улыбнулась солнцу и тихо сказала:
– Он справится. Нужно только отогнать лодку ближе
к скалам, там бывает тень.
– Сначала поедим, – ответил из каюты её сын.
…Мальчик спал в каюте до самого вечера. К вечеру
внутри стало душно, и старуха решила, что пора вынести
ребёнка на воздух. Их лодка стояла у берега, притянутая тросом к ржавой трубе, давно вколоченной кем-то в
расщелину меж камней. Сегодня над лодкой долго хранилась тень, но теперь полоска света приближалась к
корме, сантиметр за сантиметром подбираясь к ней по
тросу.
В этой маленькой бухте они бывали редко. Здесь
было красиво и прохладно, но на приливе волны швыряли лодку к скалам, грозя разломать днище об острые
прибрежные камни. Становиться дальше от берега не
было смысла: тени там никогда не бывало, рыба там не
водилась, а потоки течения были быстрыми и часто менялись.
Другие лодки тоже редко становились в этой маленькой бухте. В сезон дождей и в начале лета на скалах слабо бил родник. Об этом знали немногие. Такое держали
в тайне, как удобные места с хорошим клёвом, или тихие
гавани для спокойных ночёвок, или шхуны, куда брали
на рыбалку в дальних водах, или другие шхуны – куда
можно продать рыбу.
Старуха сидела на досках на носу лодки и чистила
сеть. Её сын поднялся за водой на скалы, и она дожидалась его возвращения. Сеть уже просохла на солнце,
сора в ней было мало. Старуха не спеша выпутывала из
ячеек водоросли, обломки веток и осколки ракушечных
раковин. Она бросала сор за борт и думала, что руки её
стали быстро уставать даже от такой лёгкой работы.
Закончив чистить сеть, старуха убрала её на дно, под
доски, на которых сидела. Она опустила руки на колени,
8
прикрыла глаза и стала слушать прибой. Каждый шлепок волны о берег становился чуть сильнее предыдущего. Старуха поняла, что начинался прилив, и теперь им
придется тратить керосин, чтобы выбраться из бухты.
Вскоре к шуму прибоя присоединился другой, посторонний звук. Старуха знала, что слышит шаги сына,
спускающегося к берегу. Она знала, что всегда улыбается, когда слышит его приближающиеся шаги. Старуха
не стала дожидаться его возвращения. Она устало поднялась с досок и пошла в каюту, чтобы посмотреть на
мальчика.
Солнце все ещё стояло высоко над морем, но оно уже
начало темнеть и наливаться краской. Когда старуха вошла в каюту, мальчик не спал. Он лежал на картонном
настиле и смотрел в маленькое окно, где из-под полы
плаща показался румяный бок солнца. Мальчик думал,
сердится ли он на это розовое солнце, которое вчера
днём влило в него так много жара. Он думал об этом,
следя за тем, как плавно опускается солнце из-под плаща и как оно целиком закрывает их окно своим большим
телом.
– Давно проснулся? – спросила старуха.
– Да, – ответил мальчик и подумал, что уже простил
солнце за вчерашнее.
– Выходи. Там уже не жарко, а здесь становится душно, – сказала старуха.
Она просунула руку в окно и потянула к себе полу плаща, затаскивая его внутрь каюты. Плащ упал вниз и с
шумом пополз в открытое окошко, зацепился пуговицей
за край фанеры, и снова пополз, когда старуха дернула
его сильнее. Старуха закряхтела, выпрямившись, свернула плащ и бросила его на пол в углу.
Солнце ещё не село, и мальчик увидел, что их маленькое окно стало розовым квадратом в стенке. Он сел на
настиле и обрадовался тому, что руки и ноги уже не болят. Они были совсем слабыми, но не болели. И белые
круги в глазах исчезли. Мальчик понял, что он не умрёт,
как мама. Он подумал, что старуха не обманула его, и
улыбнулся ей.
Старуха не смотрела на мальчика. Она кряхтя собирала его сырую постель, чтобы вынести из каюты и успеть
высушить до захода солнца. Мальчик помог ей развесить
белье на проволоке над досками, где они натягивали
брезентовый тент, если в море долго шёл дождь. Потом
помог отцу поднять на лодку пластиковые бидоны. От
родниковой воды бидоны стали холодными, и их стенки
покрылись круглыми каплями.
Они умылись прохладной водой, но пить её не стали,
как ни хотелось. Мальчик очень хотел, но не стал просить пить. Он знал, что отец скажет: «В жаркий день холодное не пьют». Только, умываясь, мальчик незаметно
слизнул с ладони горсть холодных капель и почувствовал, как они остудили зубы.
Чтобы выйти из маленькой бухты, пришлось завести мотор. Он был горячим и включился сразу. Мальчик
сидел на досках, подставив лицо ветру, а отец правил
лодкой. Старуха сидела к мальчику спиной. В ногах у
старухи стоял широкий таз, на дне которого плавали
сардины. Немного посмотрев на удаляющиеся от них
скалы, старуха вздохнула, опустила в таз руку и замерла так, наблюдая за рыбой. Старуха дождалась, когда
самая крупная из сардин станет посреди таза близко к
её руке, и быстрым цепким движением схватила рыбину
за скользкую спинку. Потом вынула из таза руку с трепещущейся сардиной и, кряхтя, выпрямилась. Рыба трепыхалась и сыпала мелкими брызгами, которые падали на
коленки мальчика.
…Мальчик проснулся, когда старуха и отец пили чай,
сидя на краю досок. Он вспомнил о болезни и прислушался к своему телу. Руки не болели, ноги не болели,
хотелось поскорее встать и пойти к старшим. Он почувствовал запах лепешек и передержанного напревшего
чая. Вчера вечером, когда старуха нажарила рыбы, он
не смог есть и теперь проснулся очень голодным.
Мальчик очень проголодался, но решил полежать ещё
немного, не открывая глаз, чтобы чуть-чуть подержать в
себе радостное нетерпение. Он притих под простыней
и радовался вернувшейся к нему силе. Он слушал, как
старуха чмокала губами, заталкивая в рот подмоченные
в чае куски лепешки, и иногда покряхтывала. Её сын с
протяжным шумом втягивал в себя большие глотки чая
и выдыхал сигаретный дым.
Неподалеку кричали и крыльями били по воде чайки.
Мальчик знал, что там, где галдят чайки, стоит их маленькая сеть, и что за ночь в сеть попалось немного рыбы, и
скоро они с отцом будут тянуть сеть и вынимать из неё ночной улов. Подумав об этом, мальчик не смог больше тихо
лежать под простыней. Качнув крепкими плечами, он подбросил себя вперёд и, выпрямив спину, сел на досках.
Отец посмотрел на него и кивнул головой в сторону
сети. Мальчик встал на доски и нагнулся. Он посмотрел
за борт вниз. Вода была чистой и синей. Под водой борт
лодки зеленел налипшими водорослями. Мальчик увидел глубоко в воде серебристые пятна и присмотрелся к
тому, что было ближе к поверхности. Он понял, что рыба
попалась крупная, и что отец уже знал это, но всё-таки
не будил его, хотя с сетью надо было торопиться.
– Я быстро, – сказал мальчик и в два прыжка оказался за каютой, у кормы, где висел жестяной умывальник.
Мальчик бренчал соском рукомойника и слышал, как старуха наливает в его кружку чай.
– Плыви с ними, мы справимся, – услышал он голос
старухи. – Позже не продашь так много рыбы. Сейчас
– самое время. Море будет спокойным. И деньги нужны.
Керосин скоро закончится. И рис, и масло для жарки.
Услышав слова старухи, мальчик сразу все вспомнил.
Он вспомнил, что рано утром, когда за дальним левым
бакеном только проступал рассвет, к ним причалила
лодка. Мальчика разбудил рокот её двигателя. Рассыпав над водой последние звуки, мотор пришедшей лодки
смолк, раза три чужая лодка тупо ударилась об их борт
и стала. Мальчик вспомнил, как запахло керосином, послышались шаги отца, выходящего из каюты, и над водой поплыли мужские голоса. Мальчик снова уснул, но
засыпая, слышал, что его отец и человек с лодки говорили про рыбалку в дальних водах.
Мальчик знал человека с лодки – это был дальний
брат его отца. Каждый год ранней весной отец мальчика
и дальний его брат нанимались рыбаками на шхуну, идущую в дальние воды. И каждый год мальчик мечтал, что
когда-нибудь отец возьмёт его с собой. Мальчик знал,
что когда-то этот час настанет, и думал, что он будет самым счастливым часом в его жизни. Но в этот раз отца
не стоило и спрашивать: из-за чёртовой болезни отец
даже слушать его не будет.
Радостное настроение мальчика пропало, когда он
всё вспомнил. Вытирая лицо обрывком чистой тряпки,
служившей им полотенцем, мальчик подумал, что пока
ещё не простил злое солнце за нанесённую ему обиду.
«Это могло бы случиться раньше или когда-нибудь потом, – думал мальчик. – В этот раз он точно взял бы
меня. Я уже большой. Старуха не умещается на досках
рядом со мной, а макушкой головы я почти дотягиваюсь
до его плеча. Проклятое солнце…».
В громоздких и шумных резиновых штанах отец на
коленях стоял на мокром дне лодки и медленно тянул из
воды трос. Он поднимал его, крепко зажатым в кулаке,
то одной, то другой рукой, и его чёрные руки с большими
черными кулаками поочередно появлялись над его соломенной шляпой. Мальчик смотрел на руки отца и старался, чтобы движения их рук совпадали. Только так можно
не запутать сеть.
Мальчик работал только правой рукой. Он стоял босиком на досках, левой рукой он прижимал к себе мокрую
сеть, а правую вытягивал, принимая отрезок троса из
руки отца и передавая его пальцам своей левой. Когда
на поверхности воды появлялась рыба, отец быстро хватал её и бросал на дно лодки. Он делал это очень ловко,
и лишнее движение не нарушало ритма работы. Лодка
чуть накренилась вбок и покачивалась. На борт иногда,
как бы случайно, садилась чайка и тут же испуганно улетала под сердитый «пшш-и» старухи.
Доски под ногами мальчика были мокрыми и скользкими, и когда лодка сильно кренилась набок, он сжимал
на ногах пальцы, чтобы не соскользнуть с досок. Если в
сети попадалась крупная палка, мальчик старался сразу
выпутать её и бросить в воду. Застрявшие в ячейках сети
коряжины были кривыми и покрытыми слизью. Нужно
было выпутывать их ловко и быстро, чтобы не отстать
от отца, и каждый раз, когда мальчик видел приближающийся обломок коряги, у него колотилось сердце.
Это была старухина сеть. Сеть была небольшой,
но удобной и прочной. Ни мальчик, ни его отец не
знали, когда и как старуха её связала. Они только
знали, что это была старухина сеть, что сеть служила им уже много лет, никогда не рвалась и всегда
давала рыбу. Отец мальчика никогда не уносил старухину сеть с их лодки, потому что она была слишком мала для ловли на продажу. Сеть ставили, чтобы
прокормиться.
Старуха сидела на низком табурете, единственном
на лодке, и сухой щепкой чистила плоскую сковороду.
Когда на дно лодки шлепалась рыба, она быстро вытягивала руку, хватала рыбу и швыряла её в таз. Мальчик
посмотрел на старуху и подумал, что та отпугивает чаек,
совсем не глядя на них. Он давно заметил, что старуха
многое делает не глядя, хотя видит она даже лучше, чем
он, особенно то, что находится вдали. В ясную погоду
в большом заливе мальчик видел от первого их бакена
шестой. Отец видел только пятый. А старуха – самый
далекий, восьмой.
Развесив сети для просушки, отец занялся двигателем. Он сказал, что надо разобрать, почистить, смазать
его и заново собрать. Он сказал, что слишком давно этого не делал, двигатель может забарахлить и сломаться.
Старуха не отвечала ему, только покряхтывала. Она
мыла доски и ковшом вычерпывала за борт воду, скопившуюся на дне. Вода пахла сырой рыбой и водорослями.
9
Присев на низкий табурет, мальчик принялся за завтрак. Чай остыл, но был тёплым, так как кружку оставили на крыше каюты, и поднявшееся солнце прогрело
её до дна. Резко дергая головой в сторону, мальчик откусывал большие куски подсохшей лепешки, запивал их
тёплым чаем и думал о том, что завтра его отец на большой шхуне поплывёт в дальние воды, а они со старухой
останутся на лодке вдвоём.
Мальчик посмотрел на далёкие острова у горизонта, и
в самом низу его живот сразу стиснуло. Мальчик не мог
больше жевать лепешку и глотать чай. Его живот всегда стягивало вот так, если он начинал думать о дальних
водах, большой шхуне, настоящей рыбалке и смотрел
на далёкие острова. Сегодня, как назло, острова были
видны очень отчетливо. Если приглядеться внимательней, можно разобрать, где на ближайшем из островов
кончается песчаная отмель и начинается поросший кустами берег.
– Давай вылью тебе остатки чая, – Старуха протянула
закопчённый чайник и, придерживая крышку, стала лить
мутный чай в подставленную мальчиком кружку.
– Завтра надо проводить твоего отца до большой
шхуны, – сказала мальчику старуха.
– Знаю, – буркнул он.
– Не злись.
Старуха стала полоскать посуду. Кряхтя, она присела
на чистые и ещё сырые доски, подтянула ближе к себе
ведро с водой и стала опускать в него чашки и миски,
бултыхать ими в воде, а потом вынимать их из ведра и
расставлять на досках под солнечный жар. Мальчик допивал свой чай, сплевывая за борт попадавшие в рот
листья, и смотрел, как красиво сияет на солнце чистая
посуда, как поблескивают натёртые доски и как быстро
копошатся в воде жёлтые старухины руки. Он всё ещё
злился на себя за то, что решил не спрашивать отца про
рыбалку.
«А вдруг он разрешил бы, – думал мальчик. – Но я не
спросил его. А теперь уже поздно, потому что старуха
сказала «не злись».
Мальчик подумал, что надо пойти искупаться в море.
Потом подумал, что, может, отец ждёт, что он поможет
ему с двигателем. Ни купаться, ни помогать отцу мальчику не хотелось. «Проклятая старуха. Если бы её не было,
отец точно взял бы меня с собой, он не смог бы не взять
меня на шхуну». Мальчик подумал так и посмотрел на
старуху. Ему стало жаль её, и он разозлился на неё ещё
сильнее.
Старуха подняла лицо от ведра, в котором болтала
теперь сковородку, посмотрела на мальчика и опять сказала ему:
– Не злись.
Мальчик отвернулся, стянул с себя влажные штаны,
бросил их под ноги, потоптался по ним, обтирая ступни,
чтобы не скользили. Поверхность моря была гладкой и
синей. Мальчик сделал шаг, встал одной ногой на борт
лодки и нырнул в море.
«Сегодня его тело впустило в себя слишком много
обиды», – подумала старуха, выливая из ведра воду.
Она поставила ведро под доски и, кряхтя, выпрямилась.
Оперлась руками в поясницу, прищурилась и следила за
тем, как под слоем воды скользило гибкое мальчишеское
тело. Вода была светлой, и тело мальчика под водой казалось лёгкой тёмной тенью. Потом на поверхности по-
10
казалась чёрная голова, и старуха отвернулась, чтобы
мальчик не видел, что она на него смотрит.
Мальчик уплыл далеко и подумал, что совсем не
устал. Он повернулся на спину и смотрел на лодку, ставшую теперь тёмной крапиной на синем. В рот иногда попадала солёная морская вода, и мальчик сплевывал её,
думая, что по отливу он мог бы доплыть и до большой
шхуны, и тогда, может быть, отец взял бы его с собой.
«Если бы моя сестра не ушла, она осталась бы в лодке
со старухой, а я поплыл бы с отцом в дальние воды», –
думал мальчик, качаясь на волнах.
Старуха села на доски и подтянула вперёд угол платка надо лбом, чтобы спрятать лицо от солнца. Её лицо
было маленьким, сухим и всегда чёрным от загара. Старуха сидела, прикрыв глаза, и вспоминала, как мальчик
первый раз уплыл с его отцом очень далеко от лодки,
чтобы догнать стаю дельфинов. Мальчик был тогда совсем маленьким, а его сестра только выучилась ходить и
топталась по мокрому дну лодки, перебирая ручками по
бортам. Она тоже хотела посмотреть на дельфинов, но,
конечно, не могла плавать.
Когда мальчик и его отец возвращались обратно к
лодке, отец уплыл вперёд, оставив мальчика далеко позади себя. Мальчик плыл один в открытом море. Старуха
видела, как сильно устал мальчик, и боялась за него. Но
она ничего не сказала своему сыну, когда тот, не глядя
на мальчика, влезал в лодку. Когда мальчик подплыл
близко к лодке, его сестра вдруг упала, стукнувшись о
дно лодки подбородком, и заплакала. Старуха подняла
девочку, взяла на руки. Мальчик тогда совсем выбился
из сил и с каждым гребком хлебал ртом воду, старуха
видела это, и маленькая сестра мальчика тоже видела
это и перестала плакать.
…Они проводили отца на большую шхуну, и теперь их
лодку приливом гнало в сторону берега. Было пасмурно и тихо. Над водой висел невысокий слой тумана. Они
знали, что скоро туман начнёт подниматься, а когда поднимется выше крыши их каюты, к берегу подует бриз,
и их лодку потащит вперёд ещё быстрее. Они придут
на место ещё до того, как начнется отлив, поднимется
солнце, и над морем снова станет душно. Если с запада
не подует ветер, к вечеру туман соберется высоко над
морем, и тогда пойдёт дождь и, возможно, будет гроза.
– Если будет дождь, не забудь выставить тазы на доски, – сказала старуха.
– Будет, ты же знаешь, – ответил мальчик.
– Не забудь.
Мальчик сидел на носу лодки и следил за её ходом.
Иногда он опускал за борт короткое весло и немного поправлял направление движения лодки. Море выглядело
гладким только издали, вблизи на его поверхности мерно поднимались и садились вниз мелкие уголки водной
ряби. Мальчик сидел и смотрел, как мягко лодка резала
своим острием притихшую воду, как медленно поднимался над морем туман, и светлело небо.
Старуха стирала штаны и рубашку мальчика, шоркая
их вдоль ребристой деревянной доски. Когда руки уставали, опускала их в воду вместе с одеждой и давала рукам немного отдохнуть. Отдыхая, старуха слушала, как
шуршит, скользя по воде, дно их лодки. Было очень тихо,
и когда мальчик опускал весло в воду, всплеск долго
летел над морской гладью, пока не застревал в слое
тумана.
– Почему ушла моя сестра? – спросил мальчик.
– Не знаю, – ответила старуха.
– А как там, на земле?
– Там люди.
– На воде тоже есть люди.
Старуха остановила стирку, давая рукам отдых.
– Люди есть и в воздухе, ты же знаешь, над морем
иногда летает самолёт. Но на земле больше людей. На
земле очень много людей, – сказала старуха и опять принялась шоркать бельем по ребристой деревянной доске.
– Как птиц в небе?
– Наверное, больше.
– Как рыбы в море?
– Не знаю, – сказала старуха, выдохнув.
Она отжала бельё, положила рядом с собой на доски
и, кряхтя, поднялась, чтобы выплеснуть из ведра воду.
Потом она встала на доски и повесила штаны и рубашку
мальчика на проволоку, закрепив их там деревянными
прищепками. Старуха подумала, что её колени стали
болеть сильнее, чем раньше. Она обтёрла о подол юбки
руки и сказала:
– Никто не знает, сколько в небе птиц, сколько в море
рыбы, и сколько на земле людей.
– Почему рыба живёт в воде, птица – в море, а человек может жить везде? – спросил мальчик.
– Не знаю.
– Ты всегда говоришь «не знаю».
– Потому что я не знаю, – устало сказала старуха.
Она помолчала немного и добавила:
– Может быть, у человека есть мечта. А у рыбы и птицы мечты нет.
Старуха закряхтела, спускаясь с досок. Она пошла к
примусу, чтобы разогреть вчерашнюю рыбу. Подумала,
что аппетит её не меняется уже много лет. А аппетит
мальчика растёт с каждым днём. Его тело требует всё
больше пищи. Старуха подумала, что это не страшно, потому что рыба у них пока есть. Вечером они могут поставить сеть, а днём опускать ближе ко дну садок для ловли
крабов. «Ничего, мы справимся», – думала старуха.
Туман поднялся до крыши их каюты, с моря подул
сырой тёплый ветер, штаны и рубашка мальчика звучно трепетали над досками, а в борт лодки стали весело
стучать проснувшиеся волны. Старуха и мальчик сидели
на досках и ели вчерашнюю рыбу. На запах слетелись голодные чайки. Сегодня их было меньше, чем вчера, когда они вытаскивали сеть. Старуха и мальчик ели рыбу,
швыряли кости в воду, а чайки на лету хватали рыбьи
кости мощными клювами.
Мальчик подумал, что старуха теперь редко разговаривает с ним. Раньше, когда они спали на досках вместе,
старуха часто рассказывала ему о том, что знала. Давным-давно старуха жила на земле и многое там видела.
Мальчик вспомнил, как однажды старуха рассказывала ему про снег. Он похож на дождь, только очень белый
и холодный. Старуха говорила, что здесь бывает сезон
дождя, а очень далеко на земле бывает сезон снега. В
сезон снега всё становится таким же белым, как снег.
– И деревья? – спрашивал мальчик.
– И деревья.
– И камни?
– И камни.
– И море?
– И море.
– Белое, как песок на длинном дальнем острове?
– Нет, белое, как аист.
– Как наш аист?
– Да, как наш аист.
– Он давно не прилетал.
– Давно, – отвечала старуха.
На их место у берега в большом заливе часто прилетал белый аист. У здешних берегов водилось много
аистов. Мальчику нравились эти птицы, нравилось смотреть, как они ловят рыбу, топчась по мелководью своими тонкими чёрными лапами. Лапы белого аиста совсем
не такие, как у чайки. Лапы чайки толстые и короткие.
Старуха говорила, что чайка – птица неба, а белый аист
– птица земли. Чайка красива в небе, а белый аист – на
воде у берега.
– Смотри, это вчерашний аист, – сказал однажды
мальчик, показывая старухе на птицу.
– Откуда ты знаешь, что вчерашний?
– Посмотри на его лапу!
Лапа их аиста была неправильной, на ней было два
перегиба, они были хорошо заметны, как если бы у человека на ноге было два колена вместо одного. Мальчик
первым заметил это, а старуха сказала, что, наверное,
аист когда-то попался в рыбацкие сети, но вырвался из
них, повредив лапу. С того дня и старуха, и мальчик всегда узнавали их аиста, когда он прилетал и садился на
борт их лодки у берега в заливе.
…Темнело и было душно. Мальчик сидел на борту
лодки, свесив ноги и опустив ступни в прохладную воду.
Он смотрел на большой остров и ждал мига, когда небо,
море и остров сольются в один цвет. И небо, и море, и
остров были серыми и тёмными. Но небо было светлее,
чем море, а остров был темнее, чем море.
Мальчик перестал болтать в воде ногами и затаил
дыхание:
«Вот оно. Небо было светлее, чем остров, но остров
первым слился в один цвет с небом», – подумал мальчик
и стал ждать дальше.
«Вот. Теперь все стало чёрным, и я не вижу, где небо,
а где остров». Он закрыл глаза и подумал, что, закрыв
глаза, может увидеть остров на фоне темнеющего неба.
Стало совсем темно, но мальчик не хотел вынимать ноги
из прохладной воды, он знал, старуха скажет ему, что
пора спать, и оттягивал это время. Мальчик украдкой посмотрел на неё. Старуха сидела к нему спиной и тёрла
колени. «Как всегда перед дождем, у неё болят ноги»,
– подумал мальчик…
Дождь закрапал под утро. Когда упали первые капли
дождя, мальчик выставил на доски пустые пластиковые
тазы. Когда дождь подошел ближе к их месту в заливе,
по днищам тазов громко забарабанили водные струи.
Старуха и мальчик сидели в каюте и сквозь дверной проём смотрели на море. Водная гладь стала серой и сплошь
покрылась мелкими ямками от дождевых капель, а тучи
плотно и низко сомкнулись.
– Моя сестра ушла, потому что мой отец не любил её?
– спросил мальчик.
– Твой отец любил её.
– Он не любил её, потому что моя мама умерла от
родов, когда родила мою сестру. Отец не любил мою сестру, поэтому она ушла.
– Твой отец любил твою сестру, потому что она его дочь.
11
– Он никогда не разговаривал с ней.
– У тебя и твоего отца есть общие дела. А у твоей
сестры не было общих дел с твоим отцом. Поэтому они
мало разговаривали.
–Тогда почему она ушла?
– Не знаю, – ответила старуха.
Она кряхтя поднялась и ушла вглубь каюты. Старуха
легла на настил и сразу почувствовала, как сильно болят
сегодня ноги. Они болели сильнее, чем вчера. Старуха
подумала, что раньше колени болели только перед дождём, а с приходом дождя болеть переставали. Она подумала, что когда-нибудь ноги станут болеть в любую
погоду, и тогда ей придется туго. Старуха не хотела
разговаривать с мальчиком, но подумала, что он должен
знать.
– Твой отец тоже однажды ушёл на землю, – сказала
старуха.
– Мой отец? – мальчик повернулся к старухе и старался увидеть её лицо.
В каюте было темно, только из окна и двери внутрь
попадало немного света, совсем слабого из-за туч. На
лицо старухи свет не падал, и мальчик снова стал смотреть в море, но развернулся и прислонился спиной к
стенке каюты, чтобы лучше слышать старуху.
– Да. Это было давно.
– Почему он ушёл?
– Не знаю.
– А потом?
– А потом он вернулся.
– Почему?
– Не знаю. Может быть, твой отец привык жить на
море и не захотел жить на земле, где слишком много
людей.
– Его мечта – море?
– Не знаю. Тогда он вернулся и привёл с собой твою
маму. А потом родился ты. Потом родилась твоя сестра.
А потом твоя сестра ушла. Может быть, у неё тоже была
мечта.
Мальчик долго молчал. Потом он спросил:
– А у тебя? У тебя есть мечта?
– Не знаю. Наверное, была. Я давно забыла, какая
мечта была у меня раньше.
– Почему ты её забыла?
– Не знаю. Может быть, я забыла её, когда встретила
твоего деда. Мы мечтали о новой лодке с таким двигателем, который сейчас есть у твоего отца. Мы с твоим
дедом хотели ходить далеко в море. Потом родился твой
отец. Я заботилась о твоем отце, я ждала с рыбалки твоего деда. Потом у твоего отца появились новые дела.
Теперь есть ты. Я должна заботиться о тебе, пока ты не
станешь взрослым. Вот я и забыла, какая мечта была
у меня, когда у меня не было твоего деда, твоего отца,
тебя и всех других.
Старуха замолчала. Повернув голову к морю, мальчик
смотрел, как стихает над лодкой дождь. Тучи поднялись
выше и медленно отходили к берегу. «Они ещё вернутся,
– подумал мальчик о тучах. – Потому что они ушли на
землю, а не в море. Тучи вернутся в море, как давно вернулся в море мой отец». Мальчик услышал, как протяжно
и сипло захрапела на настиле старуха. Дождь заканчивался. Мальчик вышел из каюты. Воздух был свежий и
лёгкий, а на досках стояли тазы, полные дождевой воды.
12
…Через три недели мальчик привёл лодку на обычное
место. Они всегда ждали большую шхуну, становясь на
якорь в полумиле от фарватера. Чтобы не пропустить
шхуну, они пришли немного раньше, чем условились с
отцом. Дожди стихли, погода стояла тихая и душная. В
такую погоду стоять здесь было безопасно, небольшой
запас рыбы у них был, а дожидаясь шхуны, они могли
рыбачить на спиннинг.
Мальчику опять приснились острова. Ему часто снились дальние острова. Во сне острова были белыми, как
мякоть кокоса. На белых островах росли пальмы, бамбук и лианы. Над островами летали бабочки и птицы. За
островами поднималось солнце, и когда солнце поднималось высоко, острова были особенно красивы – ослепительно белые острова в синем море.
С утра мальчик сидел на досках, перематывал катушку, проверяя леску, камнем выпрямлял покривившиеся
местами блёсны и вспоминал свой сон. После полудня
мальчик надел на голову отцовскую соломенную шляпу,
встал на доски и стал забрасывать спиннинг в сторону
островов. Он хотел поймать для старухи большую рыбу.
Мальчик кидал спиннинг и думал о своей сестре. «Она
должна знать, что отец любит её», – думал он.
Старуха лежала в тени каюты и смотрела на мальчика. Сегодня опять в её горле стоял ком, а грудь слипалась внутри, когда она старалась вздохнуть поглубже.
Мальчик стоял лицом к солнцу, и из каюты старуха видела только его тёмный силуэт. Она подумала о том, как
сильно мальчик похож на своего отца и своего деда. «Он
скучает по сестре», – подумала старуха и закрыла глаза.
Давившая грудь не давала ей уснуть. «К вечеру будет
гроза», – поняла старуха.
Мальчик кидал спиннинг и плавно сматывал катушку,
чутко прислушиваясь к вздрагиваниям удилища и всматриваясь в движения его тонкого острия на фоне яркого солнца. «Старуха много лежит сегодня», – подумал
он. Мальчик решил, что уйдёт утром, дождавшись возвращения отца со шхуны, чтобы не оставлять старуху
одну в лодке, но не дожидаясь, пока они подгонят лодку
к обычному месту у первого бакена в заливе. Мальчик
посмотрел в сторону берега. Он подумал, что проплыть
ему придется много, но он справится.
Ближе к закату занялся дождь, и в тучах у горизонта
загрохотало.
– Гроза, – сказала старуха. – Переждём в каюте?
Они сели на настил в каюте, поставили на пол плоскую сковороду с рыбой и стали есть рыбу и смотреть на
дождь. Сегодня мальчик поймал на спиннинг несколько
больших камбал, и старуха успела до грозы поджарить
на сковороде самые крупные из них.
Они долго ели молча, слушая дождь и гром. Гром шёл
от дальних островов, слышался пока слабо, но приближался быстро. Каждый раскат идущего грома рассыпался звонче прежнего. Так всегда из открытого моря к ним
подбирались короткие, но сильные грозы.
Скоро удары в небе стали оглушительными.
– У меня есть мечта, – сказал мальчик, когда стих раскат грома.
– Я знаю, – громко ответила старуха.
Они опять долго молчали.
Ярко вспыхнула молния, а потом снова загрохотало.
– Ты хочешь, чтобы я вернулся? – спросил мальчик.
Старуха ничего не ответила. Или мальчик не расслы-
шал её из-за грозы. Они уже наелись. Немного жареной
рыбы осталось в сковородке, и старуха ногой отодвинула
её в угол каюты.
Гроза подошла ближе. Струи ливня врезались в крышу каюты, стараясь разорвать её в клочья. Небо и море
то вспыхивали жёлтым, то темнели, когда меркли молнии. Ветер терзал стены хлипкой каюты, бренчал проволокой над досками, на дно лодки налилось полно воды,
а по полу каюты от стенки к стенке потёк тонкий ручеёк.
– Может, вычерпаем воду? – спросила старуха.
Мальчик пожал плечами. Он знал, что вычерпывать
воду рано. Мальчик смотрел в дверной проём на грозу.
Он подумал, что море в один миг стало чужим и незнакомым. Мальчик молчал, а потом старуха услышала, что он
засмеялся. Она посмотрела на него и увидела, что мальчик тоже на неё смотрит. Она поняла, что он задумал,
ещё до того, как он это сказал.
– А давай, как раньше? – громко сказал мальчик и
рассмеялся во весь голос.
И старуха тоже засмеялась своим коротким, хриплым
и тихим смехом.
Они оба знали, что это такое. Мытьё под ливнем было
их старым секретом от сына старухи и отца мальчика.
Это было редким, но любимым их развлечением.
Они придумали это, когда мальчик был совсем ещё
маленьким. Тогда старуха выносила его под дождь, ставила на доски и тёрла мыльной тряпкой, смеясь над тем,
как он прыгает на досках, кричит и извивается от щекотки. Потом, отвернув мальчика от себя, старуха мылилась
сама, а потом она брала его, развернутого лицом в море,
за вытянутые вверх руки, и они стояли так, разрешая
ливню смыть с себя мыло, усталость и грязь.
Ливень хлестал по морю и по лодке. Взрывы грома
раскатывались во всю ширь горизонта. Мальчик принёс
из каюты пластиковую миску с обрывками тряпок и кусками мыла. Отвернувшись друг от друга, они разделись
и встали на доски под крепнущие струи ливня. Мальчик
радостно намыливал и тёр своё тело, стараясь опередить потоки воды, смывающие с него мыло. Он подпрыгивал и смеялся, пряча от ливня островки мыльной пены,
и лодка ходуном ходила под тяжестью его прыжков.
Старуха тёрла себя мыльной тряпкой, присев на корточки и вцепившись рукой в борт лодки. Намылившись,
старуха долго тёрла мылом спутанные волосы, а потом
скребла ногтями кожу головы. Мальчик мешал ей, раскачивая лодку, но ей было радостно чувствовать его веселье, ей весело было думать о том, что она еле стоит
на ногах, что мыло разъедает глаза, а больные колени
ломит от резких и непривычных движений.
Старуха запыхалась и никак не могла отдышаться,
она кое-как выпрямилась и встала на трясущиеся ноги.
Сердце позабыто сильно колотилось. Старуха опустила
голову и смотрела, как вода струится по её сморщенному
телу, течёт по седым прядям свисавших на грудь волос.
Она чувствовала, как больно бьёт водный поток по её
худой шее, как хлестко лупит вода по спине и затылку.
На мгновение старухе показалось, что она оглохла.
Шум дождя и грома вдруг исчез. Испугавшись, старуха
открыла глаза, но шум уже вернулся. Старуха подумала,
что сегодня её тело впустило в себя слишком много веселья. Боясь упасть, старуха чуть повернулась и через
костлявое свое плечо украдкой взглянула на мальчика.
Она посмотрела на него и сразу отвернулась, удерживая
равновесие. Старуха улыбнулась, подумав о том, что никакая волна не столкнет его с лодки.
Мальчик стоял на прямых ногах на краю досок, его
сильное тело покачивалось на фоне серого моря и вбирало в себя силу ливня. Мальчик думал о том, что если
он вернётся, то старуха обрадуется, а если он не вернётся – у старухи снова будет её мечта. Ему было жарко, ему весело было стоять под крепкими прохладными
струями ливня, закрыв глаза и качаясь над морем. Он
подначивал качку, перенося тяжесть тела то на одну, то
на другую ногу, и думал, что он сильнее их обоих – моря
и лодки под дождем.
Когда ливень стал чуть сдавать, он открыл глаза.
Мелкой точкой на горизонте появилась большая шхуна.
Мальчик засмеялся, подумав о том, что как бы хорошо ни
видела старуха, шхуну он заметил первым. «Отец приплывёт к ночи. От него будет пахнуть вином, в сумке его
будут деньги, завтра отец проспит до самого полудня,
когда солнце повиснет прямо над навесом лодки, старуха сегодня устала и завтра долго не встанет, и никто не
помешает мне уйти рано утром».
Дождь стихал. Старуха стояла под смиреющим дождём, прижав к груди подбородок и силясь расслышать,
как нехотя вливается в её старое тело новая сила. Она
знала, что нужно постоять так ещё немного, и стояла,
хотя ей было холодно, и она скрестила на груди худые
руки, чтобы согреться. «Он справится. И, может быть,
он вернётся, – думала старуха. – Если оставить еду в
сковородке на досках, утром он увидит её и поест».
Мальчик стоял под дождём, радуясь приятному холодку, кусающему кожу. Всё стихло, только в борт стучалась
взбодрённая ливнем волна. Мальчик стоял, уже не глядя
на шхуну и не раскачивая лодку. Подставив поднятое
лицо слабеющим струям воды, мальчик ловил языком
дождевые капли.
ТРАЕКТОРИЯ
ВЗЛЁТА
Тихонько приоткрыл дверь. На цыпочках пробрался к
старому коричневому комоду. Повыше привстал на носки.
Вот. Она стояла среди скомканных салфеток, таблеток в затёртых бумажных пачках, бабушкиных шпилек,
рядом с мутным стаканом из-под выпитой воды. Открыл
крышку и наощупь нашёл в шкатулке самую крупную
монету. Десять рублей. Хватит. Закрыл шкатулку, и ему
показалось, что знакомая безносая тетка с поломанной
длинной шеей посмотрела на него укоризненно. Повернулся и тихонько пошёл из комнаты. Обернулся.
Спит. В комнате знакомо пахло лекарствами и книгами. Душно здесь, полумрак; тяжёлые, ворсистые вишнёвые шторы плотно сдвинуты. Так и не узнает ведь, когда
проснётся, что на улице светлый день – чистый после
вчерашнего ливня, хотя и пасмурный. Неслышно ступая, он вернулся к окошку и осторожно потянул за край
мягкой, толстой ткани (она натянулась, уперлась, колыхнулась и послушно собралась складками). А в комнату
влился утренний свет.
13
– Ма, я скоро! – крикнул в кухню, поворачивая уже
рукой вентиль замка. Главное – не услышать ответ. Он
быстро дёрнул на себя ручку и выскользнул наружу, захлопнув за собой дверь. Слишком громко хлопнул, не
проснулся бы (это на бегу уже, обеими руками хватаясь
за перила на поворотах, чтоб не заносило, пролёт за пролётом вниз по лестнице, в один прыжок перескакивая
каждые четыре нижние ступеньки)...
Дверь на улицу открыта, и в неё, вместе со светом,
врывается шум воскресного утра. Последние ступеньки
(на крыльце, пять) он тоже перепрыгнул. Глянул вверх,
где знакомый балкон с велосипедом (Никого. Ура!), и
помчался что было духу. Это рядом, если не огибать
квартал, а взять наискосок, через футбольное поле, где
сейчас большая лужа (она всегда там, если не зима и не
залит каток), и перелезть через забор (возле гаражей
выступ есть).
На всё про всё – три минуты. Подождал только, пока
от гаражей отойдёт сосед с кусучей свой собакой Динкой. А потом – раз, два – оседлал забор, оттолкнулся руками и спрыгнул в раннюю траву, мокрую после ливня,
приземлившись сначала на ноги, а потом, не удержавшись, ещё и руками, и коленками. Трава была приятно
прохладной и пахла дождём. Вытер руки об джинсы, похлопал ладонями по коленям и достал заветную монету.
Во-он там! (Отсюда тележка смотрелась ровным чёрным
кубиком).
…Он не глядя отдал бы за это всё. Всё, чем недавно
так гордился, что день за днём составляло его удавшуюся, как друзья говорили, жизнь. Всю эту удавшуюся
жизнь, вон те многократно переизданные, знаменитые
даже, книжки с его лекциями. Монографии: одна, вторая, пятая – физика электромагнитных полей. Всё, чем
заставлены полки в комнате (64 полки – сосчитал за эти
дни). Всю биографию – красивую, сложную, правильную.
Тоже отдал бы. Все награды. И те минуты, когда ему их
вручали. Он когда-то ответственно к ним готовился: составить речь, разослать приглашения, примерить костюм. И после них: банкет, друзья, завистники, а потом
– долги, голову ломит, пустота и скука. Вкупе с суетой
победные, торжественные минуты растягивались до
немыслимых пределов и, казалось, неминуемо должны
были перевесить своей тяжестью даже бесчисленные
часы кропотливой рутинной работы, предваряющей всякое торжество. Но теперь и то и другое оказалось вовсе
незначительным. И он легко подарил бы всё первому
встречному – любому отдал бы, вместе с наградами, костюмами, фотографиями и монографиями.
Его поили лекарствами, но он в них не верил. Просто
так пил – не хотелось обижать близких. Какие лекарства? Порошки, пилюли – для тех, кто не знает. А ему
нужно совсем другое. То, что не записано в биографии,
не описано в монографиях, что не отпечаталось на снимках. Что исчезло задолго до того, как он слёг. Ни с чем не
сравнимое. Незабываемое.
Да, он хорошо это помнил. Как возникает особый, ни
на что другое непохожий, спазм в затылке, где-то глубоко и внизу, ближе к шее, и быстро расходится оттуда – вниз, по позвоночнику, по плечам, мелко вибрируя
и согревая тело (при этом ещё морозит, что особенно
странно), а потом растворяется где-то (бог его знает,
где), отдаваясь невидимой глазу дрожью в коленях. Как
14
цифры и символы вдруг, точно сговорившись, сами находят друг дружку где-то там – в голове (возможно, в том
месте, где спазм), хватаются там за руки, встают в ровный, первозданный ряд (сразу же понятно, что ряд этот
ещё никем не был выписан, непонятно только, почему
это так понятно). Он помнил, как выглядят эти ниоткуда
взявшиеся цифры-знаки-символы, если их записать на
клочке газеты или сигаретной пачке: особенно четко и
ясно, выпуклыми выглядят, что ли, приподнятыми в пространстве (будто бы начертанными на другой плоскости,
не на газетно-сигаретной) и обычно – немного в этом
пространстве расплывающимися. И как одной цифры
(или буквы, может – символа, знака) обязательно не хватает (или двух). И как бывает всегда понятно, что думать
тут бессмысленно. И гадать, и думать. Можно – раньше
думать. Или позже. Но тогда – нет. Это он тоже твердо
помнил. И как, если ночь, откидываешь одеяло, идёшь
на кухню босиком, не чувствуя, как мёрзнут на холодной
плитке ноги, и садишься за стол. Не думать – искать одно
(или два) среди множества. По-дурацки искать, ненаучно: смотреть в расплывающийся, поднятый в другую
плоскость ряд, стараясь увидеть (или услышать – тоже
бывало). И выходит иногда, что достаточно местами поменять правую часть с левой, а бывает – записать всё в
обратном порядке, или вообще – оставить только первое,
а всё остальное выкинуть (в общем, глупо совсем получается, если по-честному, но в затылке-то ломит, плечи
трясёт, и откуда-то знаешь – правильно, и кто-то точно
говорит – найдёшь!). И оно вдруг находится, приходит из
неведомого: проклятая цифра (или буква) – драгоценная, любимая, обожаемая. (О самом этом странном процессе он когда ещё хотел подумать на досуге как-нибудь,
отдельно от всего подумать, целенаправленно, но так и
не выбрал времени, но кто же знал тогда, что именно
важнее окажется).
А приходит она (цифра, буква) всегда неожиданно.
Забудешь такое разве? Как лихорадочно хватаешь тогда ключи от лаборантской, если ел – то проглатываешь,
что во рту, не жуя, натягиваешь на себя что попало, если
дома, и мчишься в институт (чаще – если не в выходной, так к ночи, когда закрыто уже и надо будить бедную
старушку-вахтера Нину Игнатьевну, которая потом ворчит долго – всё время, пока в потёмках поднимаешься
по лестнице, шагая через три-четыре ступеньки, так
что швы на брюках трещат; хотя и не слушаются ноги,
коленки подгибаются, сводит спину и плечи, и вообще
кажется, что двигаться в таком состоянии никак невозможно, а на деле – обратное: лучше бежать (об этом он
тоже много раз подумать хотел, но тоже некогда было).
Громко дыша, нащупываешь скважину, попадаешь в неё
маленьким ключиком, и замок никогда с первого раза не
поворачивается по часовой, его сначала против часовой
немножко надо, но разве про то вспомнить; щёлкаешь
выключателем, когда затылок уже налился чем-то этим
– вибрирующим, жгущим – от нетерпения проверить,
(хотя ведь всегда знаешь уже, что правильно всё, верно, и не может быть неверно), ведь не то, что проверить
– увидеть надо в действительности, впустить, как будто
бы, в действительность это – то, что пришло, непонятно
откуда, зачем, почему и как.
Помнил, и как оно уходит потом – растворяется и
долго потом ещё напоминает о себе невозможностью
расслабить плечи и слабостью в ногах, а потом сдавли-
вает грудь пустотой и усталостью, и уснуть невозможно,
и успокоиться – не сразу получится. Это когда уже всё:
всё проверишь, увидишь, что совпало, сошлось с реальностью. И тогда уже формула, дома видевшаяся особенной, слишком яркой и выпуклой, становится обычной –
корявые символы, вдавленные местами в смявшуюся в
заднем кармане брюк сигаретную пачку.
Он хорошо это помнил. Но почувствовать... Неужели
обязателен этот проклятый выбор – знать или чувствовать? Он попытался собрать мысли, чтобы что-то решить про это. Но они, мысли, были слишком ленивы и
неповоротливы – вязнущие в неопознанной докторами
тягучей жиже, раздробленные на мелкие куски, кривые
по краям и хрупкие в центре. Они ломались и сталкивались один с другим, эти обломки. А когда они сталкивались, было больно. Было очень больно и хотелось вынуть
всё из головы. И всё-таки жизнь без боли он тоже отдал
бы. За то заветное чувство, за то ощущение, состояние,
наполнение, предчувствие, может быть (кто знает, как
его назвать?), не задумываясь, теперь он отдал бы всё.
Разве что... Нет, внука – нет.
Он знал, что лицо всегда непроизвольно разглаживалось, стоило ему лишь краешком памяти подозвать
любимого мальчугана. Прокрался утром в комнату, подумал, видно, что дед спит (уснёшь тут, когда полная
голова колючих брёвен), стянул какую-то мелочь из
старухиной шкатулки с облупленной крышкой: лакированный профиль Нефертити без носа и с переломанной
знаменитой шеей – военный трофей его отца, нелепый
подарок батин для матери (обоих в живых не было давно). Стянул что-то и на улицу удрал (дверь, слышал, хлопнула). Ему бы тоже – удрать.
Хотелось смочить чем-нибудь пересохшие глаза. Он
никак не мог решить, нужно ли бороться дальше. Потому
что не мог понять, с чем бороться: с собой или за себя,
за разум или за чувства; и что из них – он: разум – это он
или он – наоборот, чувства; и что из них лучше, и что из
них болело. Всё путалось, всё по отдельности было, не
спаивалось, не сходилось, не клеилось – плавало в незнакомом круговороте опасными брёвнами, обломками,
толкалось, мешалось и ныло. Чтобы решить, надо было
подумать, совсем немного подумать, поймать одно, только одно из этих брёвен и внимательно его рассмотреть (в
воображении – так он всегда рассматривал каждую из
своих научных идей). Но сейчас ему никак не удавалось
это сделать. Поднять хотя бы веки – такие тяжёлые (они
не могут быть такими уж тяжёлыми относительно его
самого). Как трудно думать. Трудно даже подумать про
то, что трудно думать. И такой гул в ушах зловещий. Вещающий зло. Предвещающий...
«А что, если побежать с ним?» – прикидывал он, сбавляя скорость у заветной цели. Не отдышавшись ещё,
разжал ладонь и протянул продавцу стянутый червонец.
Дядька-продавец взял монету и всучил ему воздушный
шар – срезал ножницами нитку, привязанную к специальной скобке на тележке. Дядька не понимал, конечно,
какое это счастье – заполучить в свою руку шар, а потому
и не взглянул даже в его сторону (он матч футбольный
смотрел на маленьком, с открытку, экранчике пузатого
дорожного телевизора). Конечно – дядьке какое дело,
вон у него этих шаров сколько – целая связка.
Старательно (несколько кругов) обмотал нитку во-
круг пальца, и она сильно вдавилась в кожу, врезалась
до боли (хороший шарик, большой). Вытянул согнутую
руку – ладонь перед глазами. Палец с шариком смешно приподнялся. Здорово! Побольше бы шариков, и туда
можно, наверх. Руки от нетерпения немножко дрожали.
Когда-нибудь он попробует. Не сейчас. Сейчас так много
всякого надо успеть, пока не позвали домой. А всё-таки:
если побежать – сильнее потянет?
И он припустил по поляне и в горку, спотыкаясь, не
разбирая, куда ступать, кеды сразу промокли, и под ними
хрустит молодая трава. Ещё! Ещё! Быстро, почти взлетел, – на пригорок, с которого смотрели они с дедом на
красивую их реку, особенно чудесную, когда туман над
ней встаёт, открывая глубину её лучисто-голубого цвета,
не такого, конечно, яркого, как у этого шарика, но похожего чем-то. Кончик пальца покраснел и болел от въевшейся в него нитки. Взбежал на горку и тут уж помчался
с неё – так скоро, что всё, что мелькало до этого в глазах
причудливым калейдоскопным фоном (берёзы, фонари,
беседки, люди), теперь слилось в пёструю кружащуюся
сама собой ленту, а в волосы ворвался ветер, из глаз
– слёзы, нитка прямо впивается в палец (и это больно, но приятно почему-то), шарик тянет вверх сильнее.
Сильнее! Сильнее, правильно! Точно он это придумал.
Если бежать, то больше! Он не знал, чего – больше, что
– сильнее, зачем. Ни к чему было знать и думать. Просто
бежать. И бежать бы так бесконечно, лететь почти, чтобы ветер в волосах, чтобы палец онемел совсем, кеды
чтоб мокрые, сильнее чтобы, выше.
Но пестрая лента в глазах вдруг резко рванула вниз,
стала сначала синей, потом зелёной – очень быстро,
мгновенно, а потом он почувствовал животом мокрую
траву и боль в локтях...
...Открою глаза! – молча сказал он сам себе, чтобы
хоть как-то выпутаться. Открою! Открою! Открою! Думать одно слово получалось. Он почувствовал резь: веки
приподнялись, впуская свет. Сначала ничего не было.
Потом он стал медленно различать – пятна, очертания,
размытые предметы. Полки с книгами – пухлые, цветные
переплёты. На нижней – портрет внука. Темно-вишнёвая
штора. Белый потолок. И самое светлое – окно. Кусок
окна в приокрытых шторах. Серое небо – неживое какоето, мёртвое, и (похожая на проволоку) жалкая макушка
нераспустившегося тополя (пятый этаж – это он только
что вспомнил). Всё застыло кругом: серый прямоугольник, вишнёвые (два), белый. Застыли. Не движутся. Замерли. (Ему ли не знать, что не бывает в жизни состояний недвижимых?) Но было именно так. Нависло что-то.
Вроде бы замерло навеки и не оживёт никогда.
Он не успел ещё подумать про то, что так, наверное,
и заканчивается реальность, и что, не поймай он сейчас
своего проклятого бревна, она уйдёт, оставив его гдето за кадром, как вдруг что-то чуждое ворвалось в эту
мёртво-правильную пропорцию. Сначала он не поверил
даже (подумал бы, что ему мерещится, если бы мог подумать). Зато (как током ударило) почувствовал (боль
при этом усилилась, и в ушах завизжало нестерпимо
громко) – слабо, правда, совсем тихо, неотчетливо (током тоже, бывает, легонько бьёт), но всё же – почувствовал: в затылке и – вниз по спине, по плечам. Покатилось,
поплыло, поехало – то самое, которое, когда знаешь,
что правильно, проверять не надо, что сойдётся, точно
15
сойдётся, но он ведь привык так – двигаться, бежать,
пробовать, и опять он знал уже, что всё верно (и слово
подходящее всплыло – «траектория»), что не будет теперь боли, брёвен не будет страшных, ничего не будет,
то есть – будет, обязательно будет и – многое, но не так
совсем будет, иначе, только не упустить надо – бревно,
мысль, идею – удержать, руками вцепиться, железом
пригвоздить к реальности. И он изо всех сил стал смотреть в окно: рисуя ясную диагональ, вверх по мёртвому
небу двигался круглый ярко-синий шар.
По небу двигался синий шар. Он сидел на мокрой траве и, сощурив глаза, вглядывался в уплывающую точку.
Если уменьшающийся шар сейчас на него смотрит, то,
значит, и он – уменьшается. Но шар – летит, а он – сидит
на мокрой траве. Кто же быстрее? Деда спросить...
НЕПРОЗА ЖЕНСКАЯ
Холод и мороз – синонимы. Смех и слёзы – антонимы.
Радость? Да, правильно: грусть. Или печаль. Это синонимы. Всё верно, молодец.
Счастье? Ты считаешь – горе? Нет, нет, правильно.
Но иногда по-другому. Например – беда. Или печаль. Тоска. А бывает – одиночество. Антоним для одиночества?
А вы как думаете?
А давайте о чём-нибудь более предметном. Вот именно – вещественном. Да, синонимы. В нашем случае.
Маленький – большой. Твёрдый – мягкий? Верно. Если
хлеб? Нет, если хлеб, – тогда не твёрдый, а чёрствый. Ну
да, чёрствый. Не понимаете? Откуда ж вам понять? Сначала надо понять, что такое хлеб. Нет! То, что вы хлебом
называете, – это совсем другое. Нет, не синоним. Хлеб
– он там, в России. Да, очень вкусный, очень! Чёрствый?
И чёрствый – вкусный. Его размочить можно, в супе.
Или над паром подержать. Мама учила. Сейчас, правда,
микроволновки есть.
Новая и старая – дорога. Широкая или узкая, короткая или длинная. Молодцы! Тропинка? Да, ровная. Нет,
кривая – улыбка. А тропинка – извилистая. Да, я понимаю, что вы не понимаете. У вас тропинки – сделали, а
у нас – люди протоптали. Протоптали? Это когда много
ходили, топтали и протоптали. Да, запишите. Ну почему
же: у нас – не делают? Конечно, делают. Но обычно – не
там, где люди ходят. Люди обычно где-то рядом. Бывает
ли ровная улыбка? А почему бы и нет? И ровные бывают,
и красивые бывают, и широкие. Узкие? Нет. Зато бывают любимые. Да, как книги.
Поэзия – проза? Антонимы? Да, вероятно. Хотя, проза ведь разная. И поэзия – разная. Женская проза –
мужская? Вернее, пожалуй: женская поэзия – женская
проза. Или: женская проза и – непроза, но тоже женская.
Да, это когда не так, чтобы проза, но и не поэзия, конечно. Впрочем, где проза, где поэзия, это тоже – кому как.
Вы для начала определения выучите. Непроза? Конечно, пишется слитно. Правильно: потому что союза «а»
нет, вы это проходили уже. Да, приставочным способом.
Я знаю, что нет в словаре. Но, возможно, будет. Нет, не
нужно этого записывать. Да, одна маленькая приставка
может наделать больших перемен. Мне тоже удивитель-
16
но: счастье-несчастье, погода-непогода, проза-непроза.
А домашнее задание такое...
Он позвонил рано утром. Сказал, что прилететь не
сможет: работа (не хочется слыть просящим), деньги (их
нужно больше, чем рассчитывал), граница (говорят, закрыта – грипп). Ещё что-то. Не помню. И так неправильно, злодейски неверно било в окошко солнце, и так фальшиво, громко пели птицы, и зелень буйная – слишком
яркая, режет глаза. Невыносимо. И отражение в зеркале – невыносимо красивое отражение, ненужное никому.
Зачем? Неправильно всё: и в зеркале, и за окном.
Было так, что стало – надо сбежать. (Без правил!)
Срочно. Экстренно. Неотложно. Безотлагательно (синонимы). Было так, что стало – надо делать многое, чтобы
легче. (Тоже – без правил!) Делать сегодня, завтра, послезавтра и потом каждый день. Все дни теперь стали
синонимы – схожие по смыслу, только по звучанию разные.
Уроки провела, значит – сочинения проверить, полы
вымыть. Диссертация опять-таки. Многое – всегда есть.
Нет – малого.
Сочинения. «Клава умная и добрая, а Юля глупая
и злая». Интересно, кто из них счастливей? Клава или
Юля? Смышлёные ребятишки, но сейчас это почему-то
злит. Полы. И намытые (не вымытые, не помытые: намытые) – раздражают. Диссертация? Нет, невозможно! Немыслимо! Недопустимо! (синонимы). Кому, вообще, это
нужно? Да разве раб я какой? Раб и рабыня – антонимы.
Или синонимы. Смотря как посмотреть (тавтология). Раб
и рабовладелец – тоже тавтология, но эти-то, уж точно,
– антонимы. Отдых-труд. Волнение-спокойствие. Мне
следует отдохнуть.
Отдохнуть и расслабиться (синонимы). Да нет, не
сумасшедшая я. Просто у меня такая работа. У одного
– цифры, у другого – слова. У некоторых бывают машины. Или овощи. Бывают – брови, парики, мозоли, даже
трупы. (Ужас какой!) У каждого – свой тематический
ряд. (Тебе, подруга, ещё повезло, если хорошенько подумать.)
Любимое кафе, и в нём, как всегда, спокойно. Она
села за свой столик и посмотрела туда, куда смотрит
всегда, когда сюда приходит.
Там, в маленьком немытом оконце отражался жёлтый круг фонаря – неправильных, неровных очертаний
приятный грязно-жёлтый круг. Скорее, золотой, чем
жёлтый. (Тот золотой, который синоним жёлтому, если,
конечно, золото – старое и настоящее). И здесь играли
французскую музыку. На русском баяне. В китайском
кафе. Поэтому она любила сюда приходить. И поэтому
сегодня пришла: так необходимо было убедиться в существовании этого невероятного сгустка жёлто-старозолотого цвета. (Конечно, у музыки тоже есть цвет, а
вы не знали разве?) Старозолотого цвета французский
шансон на русском баяне в китайском кафе. (Нет, никаких запятых здесь не нужно).
Как обычно, подумала о том, что старозолотого цвета неправильных очертаний правильный круг (тавтология, тавтология) возможен только в стекле. Причем – в
грязном. И чтобы непременно в это немытое стекло
утыкался засохший бамбук – выцвевший, выгоревший,
безжизненный, почти мёртвый (синонимы). Получается
правильный фон. Единственно возможный и допустимый (тоже – синонимы). На улице фонарь совсем другой,
прямо-таки противоположный отражению, полярный, антонимичный. (Нет, ну смешно уже, ей-богу. Нельзя так
долго одну тему втолковывать. Даже иностранцам. Пора
омонимы начинать, с ними проще. Темы, вообще, менять
надо чаще. И слова. И мысли).
И тут (не тот «тут», который антоним к «там», а «тот»,
который синоним к «вдруг» – разве возможно такое объяснить?) сердце бешено застучало. Да, сначала сердце
(сначала-застучало – поэзия?), и только потом – мысль.
Мысль от сердца?
Нужно было – всё наоборот, оказывается. Ты – я. Не
приедешь – приеду, прилечу даже. Я могу, я всё могу,
если ты не можешь. (Дались мне эти антонимы!) Как
же я люблю это кафе! Как! (Не надо – что). Компьютер,
интернет, – и всё здесь же, рядом совсем с фонарем в
стекле и французско-китайским русским баяном (без запятых).
Компьютер. Билеты... Есть. Уже скоро. (Как сердце
колотится!)
На работу позвонить... Да, только на одну неделю,
большое спасибо. Интересно на уроках? Это они так сказали? Удивительно. То есть, я имела в виду, что очень
рада. Да, так говорят. Удивительно приятно, например.
Нет, это не означает – удивительно и приятно одновременно. Это – очень приятно. Что Вы, это Вам спасибо.
(Телефон разрядится скоро.)
Компьютер. Ему... сообщение. Буду утром.
Теперь – всё. Всё – по-другому. Даже сердце успокоилось, прикорнуло, наверное. Теперь можно и кофе. Со
сливками? Нет, что вы! С фонарем кофе, с баяном, с дождём (пошел, оказывается; хорошо, что зонтик взяла).
Всё бывает, всё можно, всё сбудется. Черт с ними, с
деньгами. И работа – не волк (нет, не антонимы). И граница – это всего лишь граница (разные значения).
Она шла по набережной, платформы старых туфель
звучно шлепали по лужам. Не те платформы, которые
на вокзале. (Да что это я, вы ведь поняли). Вокруг никого. Впереди пустая дорога из мокрых гранитных плит.
Она оглянулась: позади – тоже. Больше ничего не видно.
Никого и ничего. В руках кособокий зонтик (краешек загнулся от ветра), в глазах дождь, а где-то ещё, спрятанное, не добраться, укутанное тулупом, как картошка в
мундире, которую для кого-то берегут, и такое же горячее – счастье.
И дома: чемодан, новая юбка (ничего, что там холодно, он же на машине встретит, зато мне идёт), паспорт,
телефон разрядился, да и на что он мне? (А все-таки –
проза женская: зонтик, туфли, юбка идёт). Ну и пусть!
Пусть хоть вся проза – женская, пусть хоть всё женское
– проза, пусть даже поэзия – проза, пусть хоть синонимы
одни! Главное – чтобы счастье. (И не нужно глагола!)
И в такси: огни, в лужах отражаются, тени кустов
каких-то, сердце стучит, счастье спрятанное тихо лежит,
притаилось. Но не так, как сердце, когда оно прикорнуло
там (прикорнуло – почти то, что вздремнуло, но не совсем), в кафе. Счастье – по-другому молчит. Оно и спатьто, кажется, не умеет. И дремать (синонимы).
И в самолете: упасть даже не страшно (не потому, что
– крылья, про крылья – не знаю ничего, только слышала,
счастье – оно маленькое очень, его беречь нужно), а потому, что так греет внутри, что жжёт (не жгёт, а жжёт
именно); нет, кофе горячего не нужно (синоним для «мне
бы остыть»?); да, со льдом!
И во сне: жжёт, под тулупами, пелёнками, распашонками (боже мой, енк или онк? да и бог с ними, с суффиксами).
И на трапе: мороз, лица другие, перила холодные
(перчатки забыла, конечно). Но – счастье же! Нет, на
картошку в мундире не похоже: она – стынет, а оно –
наоборот (придумать антоним; нет, не нагревается). Потому что оно не только под тулупами-рубашками, – под
кожей ещё, под кожами даже (именно множественное
число нужно), под шкурами какими-то – медвежьими,
мамонтовыми – никто не достанет!
И в багажном зале: квиток бумажный на сумке, на
нём иероглифы, а над дверью уже русское: «Добро пожаловать!»
И сердце опять стучит – проснулось. И счастье греет.
Не устало оно совсем, что ли?
И мама. Ничего не случилось? Просто так? А я навыдумывала всякого, прости, Господи! Вот те раз! А он не
написал тебе разве? По этому, вашему – интэнэту? Не
читала? И не позвонил? Телефон разрядился? У него?
У тебя? Сегодня? Так он вчера же звонил! Вчера вылетела? Ах, да, сегодня – прилетела. Поняла я. Не знаешь
ты? Так уехал же. И я не знаю. Далеко, вроде, куда-то.
Некуда близко-то. А чего в юбке ты? Зима – не лето. Да
ты запахни, запахни пальтишко, слышь, мороз же! Вон
и Витя с Ниной, помаши им, чего застыла-то! Хорошие
ребята и живут дружно, на машине вот меня привезли,
спасибо им...
Да знаю я, мам. Все хорошо будет. Через время. Ну
кто тебе сказал, что не говорят так? Это Нина и Витя так
не говорят, потому что у них – сегодня. А у меня – через
время. Завтра, значит. Только завтра и завтра – разные
значения. Почему не понимаешь? Не русская, что ли? Да
что ты, мам, очень люблю тебя, и соскучилась – очень.
Ну, прости, я устала просто (любовь к кому-то и любовь
к кому-то – одно значение?). Конечно, это не ты, а я говорить разучилась. Ну и что, что русскому учу, так не
русских же.
Холод. Мороз. Мороз-холод. Здесь – мороз. А там –
холод. Здесь – снаружи, там – внутри. Глупости все это –
пальтишко. Сквозь тулупы, сквозь пелёнки-распашонки,
через кожи, даже через шкуры. И медвежьи, и мамонтовы. Человечьи. Через множественное число. Через числа множественные. Холод. Холодно. Холодный.
А мороз и холод – не синонимы. И непроза женская.
И одиночество.
17
Владимир ГАГАРКИН
СОБЕСЕДНИК
Душа моя тоски полна.
Ах, сжалься, незнакомец милый!..
Андрей Князев.
Вечер как никогда был таким приятным и ласковым.
Казалось, что это последняя прощальная улыбка уходящих сентябрьских деньков в непроглядную осеннюю
слякоть. И я знал, что вместе с этим вечером навсегда
исчезнет из моей жизни ещё один близкий мне человек.
Тени на стенах снова мне что-то шептали, и, хотя я не
мог разобрать из этого ни слова, краешком души понимал, что уже ничего нельзя изменить…
Было около половины восьмого, когда Ирина возвращалась домой, торопливым шагом минуя увядающий
сквер. Она смотрела под ноги и рассеянно теребила в
руках пачку сигарет. Ей было о чём подумать. Сегодня
она поставила жирную точку в отношениях со своим
молодым человеком. Словно камень с души свалился!
Немного жаль бедного парня, но продолжать встречаться с ним она просто уже не могла. Этот кромешный ад
наконец-то для нее закончился. Всё. Нет человека – нет
проблемы.
А как чудесно всё начиналось…. Она от него сразу
потеряла голову. Он же даже не пытался казаться лучше, чем был на самом деле. Почувствовав её слабинку,
окончательно утратил всякий такт и скромность. Разочарование наступило у Ирины не сразу, но окончательно и
бесповоротно. Расставание вышло бурным. Он устроил
скандал, истерику, рыдал и умолял её не уходить. Этим
только ещё больше оттолкнул её. А потом… «Сдохни,
дрянь! – кричал он ей вслед. – Сдохни, сука!.. Ты сломала
мне всю жизнь!..» Тут уж и подавно вся романтика улетучилась. Его истинное обличье поразило её до глубины
души. Как она могла не замечать этого раньше?.. Что ж,
говорят, любовь слепа…
Она рассеянно оглянулась по сторонам. Уже заметно смеркалось. Редкие прохожие уныло брели по
тротуарам, словно сонные мухи. Всё казалось унылым
и безжизненным. Или ей это только казалось?.. Но видеть сейчас никого не хотелось. Оно и к лучшему, что
вечерние улицы почти пусты. Возвращаться в общежитие тоже не хотелось. Опять ловить на себе любопытные взгляды соседок, отвечать на провокационные расспросы сплетниц, норовящих покопаться у тебя в душе...
Не хотелось, и всё тут. Тем более, что Ирина и сама не
совсем ясно понимала своё внутреннее состояние. Что
18
там? Пустота… Было бы лучше, если бы в груди что-то
ныло и надломленно звенело, содрогалось, переживалось… Ничего этого внутри не было. Она и не знала,
каково это – перестать чувствовать. Это оказалось
страшно и угнетающе. Безысходность. Расстались. А что
дальше?.. Потом. Завтра. Всё опять?..
Погружённая в невесёлые размышления, Ирина свернула в сквер и тихо побрела по узенькой аллее, вдоль
редких, облетающих тополей. Остановившись около
покосившейся скамейки, достала сигарету. Обычно это
помогало успокоиться и навести порядок в мыслях. Но
нигде не обнаруживалась чёртова зажигалка. Вот и покурила!. Ирина опустила голову на руки.
Сколько она так просидела? Десять, двадцать минут?.. Мягкий негромкий голос прозвучал близко и ласково, но девушка всё равно чуть не свалилась на землю от
неожиданности:
– Девушка… Девушка, с вами всё нормально?
Она резко подняла голову и – отпрянула от протянутой к её лицу руки. Но в руке не оказалось ничего
опасного. Только зажигалка, щёлкнув, извлекла на свет
маленькое подрагивающее пламя. Секунду поколебавшись, Ирина склонилась над огоньком и поспешно, глубоко затянулась. Потом исподлобья окинула взглядом
фигуру незнакомого парня и, уже глядя в сторону, буркнула скупо и холодно:.
– Спасибо… Всё нормально…
Но незнакомец не уходил.
– Девушка… А можно сигарету?..
– Последняя!.. – как-то резко и вызывающе ответила
Ирина. «Нашёл время клеиться, козёл! – зло подумала
она. – Сейчас ещё чего-нибудь брякнет!»
Но продолжения не последовало. Только тихий и короткий вздох сожаления, и Ирина услышала негромкий
звук удаляющихся шагов. Немного удивившись, не удержалась и посмотрела вслед. Парень как парень. Вроде
даже ничего парень. Выправка, плечи… Наверняка, после армии. Лет двадцать, может, с небольшим. Почемуто он показался, особенно сейчас, уходя, унылым и
поникшим, как она сама… Ирине даже стало неудобно
перед ним за свою грубость и жадность. Ну, попросил
человек сигарету, не стал надоедать, приставать с разговорами.
– Эй!.. – окликнуть его как «молодого человека» Ирине показалось жутко неудобным и смешным. Она часто
именно так оценивала свое состояние. Например, в свои
девятнадцать чудовищно комплексовала по поводу возраста и считала себя древней старухой, находясь в ком-
пании семнадцатилетних соседок. Вот и сейчас она неосознанно смутилась своим мыслям. – Эй!
Парень остановился и неуверенно оглянулся на оклик.
Ирина махнула ему рукой, демонстрируя пачку сигарет.
Он немного поколебался и стал медленно возвращаться.
Ира невольно присмотрелась к приближающейся фигуре, но поймав на себе его встречный взгляд, поспешно
отвела глаза. Он остановился у скамьи, осторожно взял
из протянутой пачки сигарету. На мгновение коснулся
пальцами её руки, и Ирина машинально отметила, что
пальцы у него непривычно холодные.
Теперь он не подумал уходить. Щёлкнул зажигалкой
и устроился на другом конце скамьи. Задумчиво уставился в одну точку. Краем глаза Ирина принялась рассматривать его лицо. Волевой подбородок, густые брови,
а карие глаза большие и блестящие… А ещё шрам на
брови. Очевидно, бровь ему рассекли в драке. Весь его
внешний облик привлекал к себе её внимание, как магнит железные скрепки. На какой-то миг Ира даже забыла
о своих текущих проблемах. И тут он негромко изрёк:
– Давайте с вами познакомимся. Меня зовут Андрей…
…Ирина так и не поняла, что подвигло её на общение, на откровенность, откуда возник такой живой интерес к собеседнику. Его мягкий успокаивающий голос
словно очаровывал её, проходя еле заметным касанием
по струнам души. В его интонации она находила отзвуки
собственных чувств, словно оживала заново, снова начинала воспринимать окружающее. Они говорили обо
всём. О грустном и весёлом, делились какими-то воспоминаниями. Она узнала о нём, наверное, всё: детство,
школьные годы, армейские будни. И даже то, что он приехал к своей подруге, которая, как оказалось, уже нашла
другого… И снова слова, слова, слова…
Уже совсем стемнело, когда Ирина робко и застенчиво спросила:
– Ты проводишь меня домой?..
…Он шумно ворвался в мою комнату, глубоко и хрипло дыша, не скинув в прихожей ни туфель, ни своей серой ветровки. Плотно притворив за собой дверь, одарил
весёлой до безумия улыбкой, заговорщицки подмигнув
мне левым глазом. Я смотрел на него без тени какихлибо эмоций. Ни один мускул на моём лице не дрогнул,
хотя мне хотелось броситься на него, сдавить ему горло,
причинить адскую боль… Не-ет, это слишком опасно, и
я знаю об этом… Знаю как никто другой. «Ты сделал
это, тварь, сделал это!.. – в бессильной злобе стучало
в моём мозгу, – ты опять влезаешь в мою жизнь и калечишь судьбы других, гад!.. Я же просил тебя!.. Умолял!..».
Впрочем, ему не нужны были слова или жесты. Он был
везде, даже в моей черепной коробке. Знал всё, каждую
мысль, желание, каприз…
Вот и сегодня он опять совершил то, чего я не хотел…
То есть, хотел, но… Моя шальная мысль в порыве горячки послужила для него непосредственной командой
к действию. И он опять пришёл ко мне. «Всё ради тебя,
брат!.. – так он всегда говорил мне, – за тебя я сверну
горы… Ты ведь веришь мне, братишка?.. Брат?..» И я
кивал ему головой, а он уходил и долго не возвращался.
А потом он приходил назад, и всегда приносил с собой
какое-нибудь свидетельство того, что он выполнил моё
желание: клок волос, отрезаный палец, глаз… Меня
трясло от этих «даров»! Я вновь и вновь клялся себе, что
больше никогда и никому не пожелаю смерти… И он надолго пропадал. А когда, в порыве ярости, я вдруг нарушал свою клятву, он всегда приходил ко мне снова. Приходил и исполнял мою «волю»… Так было и на этот раз.
– Зачем ты её убил?! – в отчаянье спросил я его.
– Брат, но ты ведь сам этого хотел!.. – Он присел рядом, заглядывая мне в лицо широко распахнутыми глазами, - Всё же ради тебя, брат!.. Она тебя недостойна!
Она такая же, как и все остальные!.. Те, кто не понимал
тебя, брат!.. Только я могу понять тебя, и всегда понимал!.. У нас ведь одна кровь, братишка!..
– Я же просил тебя её не трогать!..
– Брат, но ведь здесь, – он постучал себя кривым указательным пальцем в грудь, – здесь-то ты ведь хотел её
смерти?!. Меня не обманешь, брат, я чувствую тебя, как
никто другой!.. Слова не значат ничего, а помыслы твои
я знаю… Я всегда приду тебе на помощь… Брат, я никому не дам тебя в обиду!..
Он поднялся, на прощание похлопал меня по плечу
и, оставив в кресле полиэтиленовый пакет, направился
к выходу. Оглянулся, ободряюще и сочувственно улыбнулся, и вышел из комнаты. Я покосился на пакет. Наверняка там какая-нибудь часть от трупа моей любимой
девушки. Что на этот раз: кисти рук или скальп?.. А может, печень?.. Это не важно. Так уже бывало не раз.
Может, пора уже привыкнуть?.. Он не оставит меня в покое, я знаю это. Сколько ещё жертв он загубит?.. Чёртов
маньяк!.. Больной!... Хотя, по поводу своей собственной
адекватности я тоже не могу ручаться. Что если я болен?..
Его звали Дмитрием. Он на самом деле был моим
родным старшим братом. Но он не всегда был безжалостным убийцей. В детстве он забирал меня из садика,
вытирал сопли и играл вместе со мной в мячик… Как это
было давно!.. Может, вся соль в том, что он любил меня
по-настоящему сильно?.. «Всё ради тебя, брат!» – так
всегда он говорил мне. Говорил и всегда держал слово.
Вот и сейчас, он не оставляет меня ни на миг, безрассудно становясь палачом и исполнителем моих самых
грязных, злобных и жестоких мыслей…
Даже сейчас, хотя мой старший брат умер уже более
пяти лет назад…
19
Екатерина ИВАНИШВИЛИ
ОДНО ОТЛИЧИЕ
Раньше никогда не обращал внимания на восходы и закаты. Да и сегодня – не особо. Просто… так получилось.
Эд предупреждал, что нужно остерегаться собак.
Даже когда их было всего две. Или три. Пять – это уже
много. От пяти трудно убежать, но их ещё можно перестрелять.
Горизонт совершенно пустой, затянутый дымкой тумана. Сейчас, кажется, весна. Нос мёрзнет от холода,
изо рта струится пар. А через прозрачно-белое и матовое – скользит солнце.
Не могу вспомнить, сколько было выстрелов. Может быть, тридцать или около того. Нужно пересчитать
оставшиеся патроны.
Несколько трупов. Облезлые, оскалившиеся – видны
ненормально белые десна и такие же языки. Среди собак – Эд. Его шея неестественно выгнута, будто сломана, кадык выпирает.
И язык тоже белый.
Кажется, это было делом времени.
Бледно-жёлтый свет расползается по поверхности
Земли. Берёт, будто в тиски зажимает. И поднимается
вверх, позволяя увидеть рваные серые края облаков.
Ничего особенного. Подобное можно увидеть не только сегодня.
Но именно сегодня перед этим самым восходом умер Эд.
От моей пули – как и псы.
А пару дней назад, когда сидели рядом с костром в
заброшенном автобусном депо, он завёлся на странную
тему. И вряд ли ему требовался собеседник. Ему просто
нужно было высказаться.
– Больше некому доверять, – Под скрежет точила,
скользившего по лезвию охотничьего ножа, – вжикдзынь, вжик-дзынь, вжик-дзынь. – Иногда – даже себе.
Ведь все уже тронулись умом, и мало ли кто там тебе
шепчет на ухо всякую ересь и управляет твоими действиями.
Потом он долго молчал, не переставая точить оружие. Ни разу не сбился – ритм был чёткий, ровный. А
потом продолжил:
– Два выхода: или сдохнуть, или быть как эти животные. Третьего не дано.
– А жить? – спросил я и сам себе не поверил.
Вжик-дзынь, вжик…
Эта незапланированная остановка заставила повернуть голову к Эду и встретиться взглядом с его – усталым, злым и грустно усмехающимся.
– Маловероятно, Джуниор, – Снова перевел взгляд
на нож, облизнул обветренные губы, провёл по ним
тыльной стороной ладони, стирая отмершую кожицу, и
повторил: – Маловероятно.
Язык был белым.
Но всю уверенность в этом пришлось списать на неесте-
20
ственный свет от костра. Нет ничего сложного, чтобы заставить себя поверить во что-то, оттягивая неизбежное. А
тема об его заражении не поднималась ни разу.
До настоящего момента.
Эд был прав: все сходят с ума.
Пушистый ослепляющий шар поднимается медленно,
но уверенно. Дыхание уже не такое тяжёлое, пальцы
почти не дрожат.
Провожу ладонью по своему лицу и, остановив её на
губах, смотрю в сторону Эда. Или того, что час назад
было Эдом.
Если закопать, собаки отроют и сожрут. Сжечь –
сгрызут все оставшиеся кости и сгоревшее мясо. Чего
бы хотелось мне на его месте? Смешок вырывается непроизвольно – а какая разница-то.
На сбор хвороста и прогнивших веток уходит около
получаса. На осмотр трупа трачу минуту, и несколько секунд – на сомнение: забирать нож или нет. С помощью
бензина дело идет быстрее. Пахнет палёной плотью,
вверх поднимается столб чёрного дыма.
Животные быстро учуют запах. На дым придут браконьеры, если не посчитают это ловушкой.
Пальцы уже совсем не дрожат, когда поворачивают
ключ зажигания. А выезжая с обочины на шоссе, главное: не смотреть назад.
Вдох. Выдох.
Ровно.
Включаю радио. Хотя «радио» – это теперь просто
слово и сплошное шипение на любой волне. Но пальцы
уже привычно двигают бегунок в поисках любого звука.
Каждый раз странная надежда, что именно сейчас я
услышу человеческий голос. И одновременно – простое
знание: теперь ничего не изменится.
Тумана уже нет. Шоссе полностью покрыто бледным
светом солнца. Днём-то и собак меньше. Может, спят?
При взгляде в зеркало видно, что тело уже почти не
горит. Наверное, это была плохая идея. Кто теперь разберется, а, Эд?
Качаю головой, поджимая губы.
Поворачиваю зеркало, направляя так, чтобы видеть
своё лицо. Приоткрываю рот. Всего-то и нужно – показать язык своему отражению. Отражению, которое чертовски боится того, что может увидеть.
Губы дрожат.
А Эд знал? Боялся?
Смотрю на дорогу, держу руль ровно. И всё-таки высовываю язык – самый кончик, глянув в зеркало. Выдох
– облегчённый. Шумный. И, кажется, со всхлипом.
Кожа правильного – розового – цвета.
Осмелев, оттягиваю верхнюю губу, открывая зубы и
десна, наплевав на привкус бензина и крови на пальцах.
Тоже ничего необычного.
Зажмурившись на секунду, благодарю кого-то, прошептав:
– Спасибо.
Эд бы сказал, чтобы я не расклеивался, а то у нас
ещё целый день пути, и нужно быть в форме.
Моргаю часто, ресницы склеиваются от влаги.
– Как же…
Всё не так сложно. Или ты подыхаешь, или становишься как псы. Всё может закончиться в любой момент. И никто этого не узнает.
Вытираю рукой слёзы, злюсь сам на себя. Давлю на
педаль газа сильнее. Двигатель джипа рычит.
Попробуем третий вариант, Эд. Ведь ты не сказал,
что это невозможно.
А солнце ползёт все выше.
День как день.
С одним отличием:
сегодня умер мой брат.
«МОХНАТЫЙ ШМЕЛЬ…»
– Улыбается, бёдрами двигает: то резко, то плавно,
будто... ну... это самое делает, а не просто танцует. Ещё
кудри эти подпрыгивают – чёрные-чёрные, матовые. А
глаза сверкают, она их ещё так прикрывает, что...
Задирает руки – в одной бубен звякает. Ну, вот бубен – что в нём такого? Звяк-звяк, и ничего не выдавить
больше. Но у неё получается чуть ли не всю... как её...
гамму? Да, гамму выложить, ударяя по нему ладонью. И
улыбаться не прекращает, чертовка! Завлекает? Юбка
длинная, яркая – скользит по её бедрам, икрам, когда
она ноги то сгибает, то задирает. А ступни босые, в придорожной пыли. Но это не отвратительно, это...
Обходит кругом, клонится назад так, что плечи смуглые открываются, волосы скользят к земле, а грудь
приоткрывается чуть больше – ложбинку видно. А когда
взгляд на её лицо перевожу, вижу, что смотрит прямо
на меня. Как кнутом ударяет, но при этом сладостно както, ласково, задорно... Какое слово-то подобрать, отчего
внутри томно становится?
Чернющие глаза. Затягивающие. Будто болото. И может, смотрела-то она на меня всего секунду, а мне до сих
пор кажется, что это было чуть ли не длиною в жизнь.
А вокруг мужики все эти – из табора их… Подпевают,
прихлопывают, притопывают, мелкие носятся: одни с шапками – монетки собирают у тех, кому не жалко на представление; другие – в толпе, по карманам чужим шарят. Ну что
с них взять? Народ такой: не переучишь, не отобьёшься.
Зато, если добро им сделаешь, вечно помнить будут.
Но она... Красива была, чертовка…
– А потом?
Дед моргает чуть подслеповато, хмурится.
– Что?
– А потом что стало? – переспрашиваю, подперев голову рукой.
Дед улыбается – на лице сразу миллион морщин появляется, но в глазах огонёк. Может, от воспоминаний.
Подливает мне чаю и треплет по волосам, смеётся хрипловато.
– Я тогда долюбовался – завела она меня к себе в шатёр. Горячая такая была... «штучка», как вы говорите…
Подмигивает хитро, а я головой качаю.
– Ну ты, дед, даёшь.
– А то… Мы же в молодости всё чувствовали… Всей
душой и сердцем. Не понять нынешнему поколению...
– Ну не начина-а-ай, – тяну недовольно.
Он смеётся снова. А потом задумчиво смотрит в
окно и будто видит ту самую цыганку перед своим
домом. Когда я поворачиваю голову, выглядывая во
дворик, мне на секунду кажется, что за распустившейся яблоней мелькает цветастая юбка. Даже вздрагиваю. А дед вздыхает, причмокивает губами и отпивает
чай из своей кружки.
– Осталась со мной на год, дочь родилась у нас – мать
твоя. А потом чертовка уехала со своим табором. Сказала
только, что душа у неё будто взаперти на одном месте. Что
свобода её зовет за собой, и что любит она её. Эх...
Дед поднимается из-за стола, отряхивает руки от крошек, выходит в сени.
Слышу, как продолжает:
– Кто этих баб поймёт, да же, внучек? Ты пей чай-то,
а то остынет, пирог ешь, Клава испекла… – Голос тише
становится, а потом вижу из окна, как дед подбирает с
крыльца упавшие тяпки. – Нам работать ещё, сливы собирать.
Ставит тяпки к стенке, задумчиво в затылке чешет.
Улыбаюсь в кружку. А потом, допив чай залпом, иду
следом. Не верится, что мой когда-то совсем ещё зелёный
дедуля смущался от взгляда цыганки из бродячего табора.
Мне б такую историю любви. Да с драмой.
Но пока меня ждут только мечты и дедовы сливы.
УСТАВШИЙ АНГЕЛ
Глоток виски. Кубики льда бьются о стенки стакана,
скользят к губам.
– Нельзя на меня долго смотреть. Ослепнуть можешь.
Голос у девушки низкий, чуть хрипловатый – наверно, в этом виноваты сигареты. Пачка лежит на столе,
измята настолько, что не разобрать названия. Без
разницы. Одна сигарета дымится на краю пепельницы. Тлеет давно – пепел провисает сухой веточкой. И
обрывается сам.
А может и потому, что она немного пошатнула стол.
– Я не шучу. Слышал сказку о мегере?
Волосы белые и прямые. Ровные. Пряди, словно,
всегда так и лежали. Подцепленные ободком, мягко накрывающие голые плечи.
Девушка хмурит брови. Они темнее, чем волосы, –
тонкие и аккуратные.
– Она убивала мужиков одним взглядом.
И тут же – выражение глаз резко меняется. Появляется что-то среднее между презрением и томлением.
Может, неопытна, а может, уже пьяна – бутылка виски
пустая уже наполовину. Обхватывает горлышко пальцами. Они красивые. Ногти чистые и ровные. Приятно
смотреть. Возможно, пианистка... Могла бы быть пианисткой – небольшая поправка.
Опирается предплечьем о стол.
– А может, и не мегера она была. Я не помню. Не я эту
сказку придумала.
Хмыкает и отпивает из бутылки. Под тонкой кожей
шеи видно, как она глотает – медленно, спокойно. Как
будто воду пьёт, а не крепкий алкоголь. Вытаскивает из
пепельницы почти истлевшую сигарету и делает последнюю затяжку. Так же медленно, словно растягивает это
ощущение. Прикрывает глаза – чёрные длинные ресницы едва подрагивают – и выдыхает через нос.
И улыбка на блестящих от алкоголя губах почти незаметна.
– Меня достала эта паршивая работа.
Сминает окурок в пепельнице, чуть морщась. Поднимается из-за стола. На ней ничего, кроме лёгкой прозрачной ткани на бедрах и повязки из такой же ткани
на левом плече. И – крылья. С пушистыми и жёсткими
перьями. Потрёпанные, как любимая игрушка. Её не смущает эта нагота перед остальными. Они её не видят.
– Тебе будет интересно узнать, что в Раю очень жарко?
Берёт со стола свою помятую пачку – там ещё две
сигареты. Идёт к выходу, буквально подметая пол длинными перьями. Они грязные и как будто сточившиеся.
21
Останавливается и закуривает предпоследнюю сигарету. Оборачивается.
– Иногда мне хочется попасть в Ад, – Выдыхает дым. –
Говорят, там и работа поинтереснее. И кондиционеры есть.
Не прощается. Выходит за стеклянные двери бара.
Какой-то прохожий не замечает её. Идет сквозь, по своим делам. Даже не чувствуя, что только что соприкоснулся с небесным созданием.
Ветер от сильного взмаха крыльев разметает мусор и
пыль на тротуаре. Прохожий кашляет, прикрывает глаза
рукавом пиджака.
Иногда даже ангелы устают.
СЧАСТЛИВАЯ КАРТА
Морщит нос, убирает прядь за ухо.
– Я не знаю правил.
Карты мелькают между узкими ладонями и длинными пальцами – быстро, привычно. Трефы, черви, бубны,
пики…
– Тут всё просто, – Тони улыбается – хитро, знающе.
– По ходу дела поймёшь.
Угловатый, со встопорщенными светлыми волосами,
веснушками на плечах и скуластом лице. Хрипловатый
от сигарет и ломающийся от возраста голос. Острые
локти, сбитые до ссадин колени. Стихийное бедствие, но
никак не фокусник.
– Смотри, – со щелчком кладет одну карту напротив
Альмы. – Десятка бубён. Это будет твоя счастливая карта.
– И что?
– А тебе нужно, чтобы я все секреты раскрыл? – возмущенно округляет глаза. – Сиди и слушай. Так… – берёт из общей колоды три верхних и перемешивает их с
десяткой. – Угадаешь, где твоя, – дам ещё один шанс.
Смотрит серьёзно, но в зелёных глазах искрят хитринки.
Выкладывает в ряд рубашкой вверх – ровно друг к
другу.
Альма задумчиво кусает обветренные губы, уже собирается показать на крайнюю слева, но в последний
момент тыкает пальцем с коротко остриженным ногтем
во вторую справа. Тони строит из себя знатока, осторожно приподнимает уголок карты, заглядывает одним
глазом.
– Верно, – резко переворачивает лицом вверх. – Ещё
попытку?
– Давай.
Плюс две карты. Немного сложнее, но и в этот раз
Альма указывает правильно. Тони даже тихо выдает
«вау» и весело улыбается.
– Последний раз, – заговорщицки. – Сможешь угадать
с… двух попыток, выигрыш твой.
– Какой выигрыш?
– Ну, ты глупая, – закатывает глаза. – Желание – любое. Озвучиваешь, я выполняю.
– Да ну! – Альма удивлённо выгибает брови, потом
хмурится, садится поудобнее. – Я готова, давай.
Тони присвистывает, сплёвывает на грязный пол.
– Учти, ещё никто меня не обыгрывал.
Десять карт в ряд. Это кажется не таким уж и простым – угадать всего лишь одну. Но попытки две… Это
придаёт уверенности в своих силах. Альма долго смотрит, будто хочет разглядеть через заштрихованную
рубашку симметричные столбцы красных бубен. Осто-
22
рожно выдыхает, будто боясь спугнуть удачу, и придавливает пальцем ту, что посередине слева.
Тони цыкает, переворачивая.
– Не получилось… – Кажется, что и он расстроился
вместе с девочкой. – Попробуй ещё. Но не промахнись.
Альма кивает, замирая… Третья слева.
– Вот эта.
– А ты уверена? – тянет Тони, но уже накрывает ладонью выбранную карту.
– Да, – кивает.
Азарт. Выигрыш близко. Можно буквально пощупать
его кончиками пальцев и растереть, как пыльцу, снятую
с крылышек бабочки…
– Упс…
Под рубашкой – дама пик. А бабочка свободно и неуловимо выскальзывает из сжатых ладоней.
– Какая незадача, – хмыкает Тони и переводит взгляд
на девочку. – Ты проиграла, и я имею право загадать
желание.
Альма теребит волнистые тёмные пряди, понуро смотрит на немного выпуклый бок старого чемодана, где лежат карты. Сердце быстро колотится – как у испуганного зайца – перед неизвестностью. От этого ещё вязко и
горько на языке – будто пыльную стену лизнула. А Тони,
кажется, нарочно тянет время.
– Придумал!
Девочка аж вздрагивает. Но тут же спрашивает:
– Ну, что? – тоном, будто ей всё равно.
– Поцелуй, – широко улыбается.
– Что-о?
– Что слышала. Это моё желание. Ты бы тоже могла
загадать, что хочешь, – я бы не возмущался.
Сильный аргумент. Альма вздыхает, приподнимается, но не выпрямляется. Здесь вообще довольно тесно и
пыльно. Чердак старинного заброшенного особняка. Они
с Тони нашли его с неделю назад, гуляя в лесу за городом. И сразу же объявили его своей «штаб-квартирой».
Альма никогда не думала, что ЭТО произойдет
здесь…
Садится напротив мальчишки, смотрит в зелёные
глаза. И чувствует, как горит лицо. Наверняка красная,
словно спелая помидорка. Прикладывает холодные
пальцы к щекам и, решившись, подается вперёд.
Получается быстро, невесомо. И оба сразу же облизывают губы, будто пробуя, пытаясь понять, что произошло. Альма замечает, что Тони тоже заливается
краской – даже кончики ушей горят. И это придает ей
уверенности.
Улыбается.
– Понравилось?
Мальчишка фыркает, но он всё же немного растерян.
Не думал, что будет так волноваться после какого-то поцелуя.
– Пойдём, – начинает быстро собирать карты обратно
в колоду, тасует. – Мне мать сказала быть дома раньше.
Приподнимается, торопливо направляется к лестнице.
Альма отряхивает колени, следует за ним и замечает…
Из кармана шорт торчит белый блестящий уголок. На
нём четко выделяется красный знак бубен и аккуратная
цифра десять. Но вся колода у Тони в руке – это тоже
видно.
«Ну, ты и жулик…» – думает Альма.
В следующий раз раздавать будет она.
Дарья ИГНАТЬЕВА
ЗЕМЛЯ ПОМОЖЕТ
Андрей шёл, широко шагая, приминая сухую прошлогоднюю траву. Весна выдалась на редкость тёплая.
Ветер ласково ворошил волосы, обдувал лицо, вечернее
солнце – жёлтое, похожее на золотое яйцо, висело над
сопкой. Степь – присмиревшая, гостеприимная, так и
расстилалась под ногами.
– Ух, ты! Два дня назад снег сыпал, а теперь, глядика, трава прёт!
Действительно, из-под жгутика ковыля проглядывали зелёные волоски. Андрей злорадно прошёл по хрупким тонким росткам, переломил нежные их струнки...
– А ты что, глупый, дуешь? Словно в друзья набиваешься… Думаешь, я всё тебе расскажу? Эх, ветер! Ничего ты не знаешь… Дуешь, дуешь… Только знаешь –
дуть в лицо! Где корова моя, а? Ну, вот видишь? Ничего
ты не знаешь.
Ему было только семнадцать лет. Он искал маленькую худую коровку с красными боками – «шляющуюся
вечно, где ни попадя». Обошёл уже все места, где та
могла быть, намотал порядочный километраж, и на тебе
– как сгинула! «Проклятая корова, ну и сволочь же! Вот
найду – и выдам, как следует», – думал Андрей. Он поднял голову: весь опутанный облачной паутиной, смотрел
сверху белёсый месяц, и странное ощущение близкой
беды скользко прошло по спине Андрея и отпустило.
Село всё удалялось. Видны были крыши с трубами да
тополя. «Наташка, Наташка, не видишь ты меня отсюда,
и хорошо! Сама виновата, Наташка, думаешь, я – лох
какой-нибудь? Не видел, как ты на нём висла на дискотеке?! На хрена ты мне сдалась, «правдивая»?». Андрей
сплюнул на землю от досады и зашагал быстрее.
От зелёной водокачки отделилась тёмная сгорбленная фигура. Андрей признал Михеича, уж до того старого, что люди говорили, будто он сошёл с ума от старости
и такие закидоны устраивает, что просто жуть.
«Что за день сегодня? Этого старого ещё недоставало!» – страдальчески поморщился Андрей.
– Здравствуй, дедушка, – нарочно погромче сказал
он, готовясь к обычной стариковской глухоте.
– Здравствуй, здравствуй, внучок, – ответил старик
негромко, не крича, как обычно глухие, оглядывая Андрея бесцветными больными глазами.
«Внучка нашёл! И смотрит так, как будто насквозь
сверлит!»
– А что, внучок, ходишь ты по темноте? Э-э, милый, в
наше-то время и носа из избы казать опасно.
– Корову ищу, дедушка. Шляется, падла, где-то.…Уж
всё вроде бы обошёл!
– Вон оно, какое дело! Да-а, бывает, паря, бывает.
Им бы, этим шельмам, хвост накрутить. Да ты голову
особливо-то не вешай. Был в ивняке? Они частенько
туды забредают…
– Куда?
– Да в ивняк же. Ну, пойдём, покажу тебе, а то говорю, дюже страшно одному ходить в этакую пору.… Только так голову отвертят эти … как их? Маньдьяки-то…
Андрей прыснул со смеху:
– Маньяки, дед…
– А, разницы нету, всё одно. Страшное время наступило, внучок. Вот то ли у нас было! Это да! Ходили свободно из села в село по ночам, никого не боялись! Гуляли
с девками до утра, зорьки встречали – вот то времечко
было – золотое! Нешто сейчас. Выдь за ворота – пырнут
только так, или хуже – изгаляться станут, пока душу не
выпустят. Так я говорю?
– Да как сказать… Вот мы тоже до утра с парнями,
с девчонками ходим и не боимся, и никто нас не посмел
тронуть. А что ж, по-вашему, нам дома сидеть да бояться? Так и прокиснуть можно!
– Ну, это ты зря! Я ж не говорю – сиднем просиживай
дома, внучок, а лучше залезь под кровать, схоронись и
держи наготове дубьё. Нет, гуляй, милый, да время знай.
А то вон догулял Тимошка! Царствие ему небесное…
– Тимошка, дед, – это совсем другое дело! Это не относится! Он сам на нож полез, его никто не просил. Как
он вообще в компании этих всадников гуртовских оказался? Вот вопрос. Проиграл, дед, он в карты, а играли
на деньги. Ну и полез по пьяной лавочке драться, дурак,
«ты, мол, мухлюешь», а у тех разговор короткий…
– Во, вишь, гады какие! Нет, тут не вопрос, виноват
али нет, а вот что люди жестче стали, хуже зверей, волков кровожадней…
– Да они во все времена такие были.
– Не скажи, родной! Я-то те времена помню, как вот
они перед глазами у меня стоят. Не были, говорю тебе,
люди такими! Зло было, не спорю, а вот изуверства такого, изощрённости в убиениях не было, не бывало, даже
ж и не припахивало. Коли уж убивали, так за дело, а
сейчас за ради развлеченья… Тут, бывает, «Вести» посмотришь и лежишь потом три дня носом к стенке: что
деется в мире! Там война, там кого-то подорвали, кого-то
ограбили, где-то поезд с рельсов сошёл, а где и самолёт
упал… Тер… эти как их? Террахты заполонили, детей
убиют, увозют, продают! Да это куда ж годится? Срам!
Не иначе! Нет, жесточе люди стали, как не говори…
Полинушка-то моя, эх, касатушка! Вот от эдаких грязных
рук и упокоилась, милая.
Андрей знал, что жена Михеича, умерла, и старик
остался бобылём на всю жизнь.
– Пошла в ночь к Васильевне давленье мерять и не
вернулась. А ведь с дитём она была. Ссильничали, сволочи, окрутили проволокой горло, проткнули всю как
могли.… Это ж, какое сердце надо иметь, внучок? – тихо
спросил дедушка Михеич, снял старенькую кепку, и только тут Андрей разглядел, какой он старенький. Слежавшиеся жидкие серебряные нити приподнял ветер, солнце
осветило стариковские морщины – глубокие, въедливые,
словно шрамы от острой проволоки. И глаза. Одни такие
глаза видел Андрей в своей короткой жизни и постарался запомнить. Глаза Михеича – бесцветные, впавшие, а
брызжет из них правдой, настоящей правдой. Немного
правды видел Андрей, а потому не мог он спутать.
– Да ты не грусти, дед,…
– Чего уж печалиться, уж отпечалился, внучок. У
тебя-то есть касатушка?
– Была, – недовольно пробурчал Андрей, – была да
сплыла…
23
– Как же это так?! – опечаленно воскликнул старик.
– С другим повелась, – неохотно сказал Андрей и отвернулся.
– И-и, ничего, милый, ещё придёт как миленькая. Что,
думаешь, такого бравого парня отпустит? Знаешь ты
этих стрекоз! – усмехнулся Михеич.
– Может, и вернётся, да только мне она больше не
нужна.
– Что же ты? Нет любви больше?
– Нет.
– Ну, дело ваше молодое. Ещё найдёшь девку по
сердцу. Да ты, как я вижу, совсем по ней затосковал?
– спросил старик, видя, как Андрей поник головой. – А
говоришь, любви нет…
– Дед, много ты знаешь о любви! – досадливо воскликнул Андрей и передёрнул плечами.
– Я-то? – усмехнулся дед Михеич. – Конечно! А то как
же? Она меня, поди, завсегда стороной обходила, так?
Всё вы нас, стариков, обделёнными считаете, а зря.…
Был я таким же, как ты, только малость постарше, и в
селе у нас – а жил я тогда в Покровке – девчонушка была
одна, Алёнкой звали. Светлая такая, с косищами длинными, с глазами, ясными, как небушко вот это вечернее.
Да только вот беда – немой родилась Алёнка, и словно
бы клеймо на ней повисло. Ребятишки, помню, всячески
дразнили, глумились над ней, коровой за мычанье прозвали. И стала Алёнка среди всех изгоем.
А я нет-нет, да и взглядывал на неё: прекрасная девушка, даром, что немая! И начал потихоньку за ней ухаживать, да так, чтоб никто из ребят не приметил. Воду
помогал с речки носить, букетики из полевых цветов дарил. Алёнка боялась поначалу, убегала, а потом и доверять стала. Так мы с ней сдружились. Я даже понимать
её научился. Да только о дружбе нашей прознали девки,
шушукаться стали, Алёнку пуще прежнего высмеивать.
Говорили всё: «Что, красиво тебе Алёнка о любви поёт?
Вот бы нам послушать! Ха-ха…», «Ишь ты, невеста выискалась! Тебе бы быка в пару, корова очумелая!» А за
ними и ребята мне вслед смеялись, вся деревня о нас
языки чесала. Перестал я ходить к Алёнке, а ребятам
говорил:
– Да ну вас! Девкам они поверили, тем лишь бы посплетничать, а вы и рады. На кой она мне немая сдалась?
И в доказательство, когда встретили мы Алёнку на
улице и как обычно окружили её, я первый ткнул в неё
пальцем:
– А ну-ка, скажи, Алёнушка, му-у…
Ребята загоготали, заухали, стали тыкать в Алёнку с
разных сторон, а я не унимался:
– Чего молчишь? Глухая ты, что ль? Расскажи-ка нам
чего-нибудь! Али лучше спой, ну давай!
Алёнка хлопала растерянно глазами, невдомёк ей
было понять такую мою резкую перемену, вот и глядела она с недоумением. И взгляд Алёнки – укоряющий, но
такой щемительно-нежный прожигал меня насквозь. На
других она и не глядела.
– Открой-ка рот! Может, у неё, ребята, пусто там?
Чего она молчит?
– А чего, правда, молчит? Сказала бы нам, что всех
нас любит…
– Давайте-ка откроем ей рот!
Но Аленка вдруг попятилась, выскользнула, как птич-
24
ка из нашего круга, и понеслась во весь дух к своей ограде. Мы хохотали ей вслед, а кто-то даже, помню, запустил камнем и крикнул:
– Ну и брысь, проклятая! Нечистой силе среди нас не
место!
Авторитет мой отныне был восстановлен, только путь
к Аленке навсегда закрыт. Аленка не выходила из дома,
замкнулась в себе, как птичка в клетке, забыла деревня
об её существовании. А потом вдруг в один день узнали
мы: умерла Аленка в ночь от туберкулеза. Словно бы и
я умер с ней же. Вот помучился я, пометался. Да… Не
ожидал, паря, что так выйдет. Все думал: вымолю какнибудь себе прощение, а вон оно как обернулось. Вспорхнула моя Аленушка, как пташка… Вот такая она моя,
первая любовь была, – тихо закашлялся дед Михеич,
комкая в руках старенькую кепку.
– Ну, дед, ты даёшь! – выдохнул Андрей. Он не знал,
что сказать и что вообще говорится в таких случаях.
Беспомощно желтела степь под последними лучами
солнца, да синела на востоке полоска неба красивой воздушной вуалью. А месяц между тем стал шире и ярче, и
сеть, некогда опутывающая его, растворилась, словно и
не существовала вовсе…
– Ничего, дед, дело прошлое. Вон у нас: Борька расстался с Клавкой, и тут же Зинка нарисовалась, за Зинкой ещё кто-нибудь и так далее. Наука несложная: неделю с этой, неделю с той!
– Это что же за любовь получается? – усмехнулся
дед Михеич. – Неделю с этой, неделю с той! Сериал, не
иначе!
– Обыкновенная любовь, – буркнул Андрей, – у нас,
знаешь, дедушка, какие страсти-мордасти кипят? Ты
уж точно такого не видел! У нас главное – уметь расстаться, уметь бросить и показать свою власть. Всё. Сумеешь это – будешь в компании. А не сумеешь – пеняй
на себя, потому что тебя сомнут и обойдут, на тебя даже
не посмотрят. В нашей компании – центральной, а она,
если хочешь знать, самая старшая в селе и крутая – в
ней только самые отважные и крутые девчонки и самые
сильные парни. Вся остальная шпана обязана нас слушаться.
А ты говоришь: мы бояться должны! Девчонки у нас
– народ смелый. За своего парня любому глаза выцарапают, а если захотят внимания чьёго-нибудь добиться,
то и это сделают! Нет, у нас всё не как у вас! У нас всё
свободно и открыто. Хочешь – можешь всю ночь в хибаре просидеть…
– Где, внучок, просидеть? Я что-то того…
– В хибаре. Это домик такой. Мы там, бывает, компанией собираемся.
– Выпиваете? – деловито осведомился дед.
– А то! Возраст позволяет, средства тоже. Купим у
китайцев спирт…
– И девушки с вами пьют?! – ужаснулся дед Михеич.
– Ты, дед, как с другой планеты, – засмеялся Андрей,
– а что, они сидеть и смотреть должны? Ну, конечно,
пьют! Странный ты какой-то, дед! Для нас это давно не
новость. Ну а что, девчонкам теперь как монашкам жить,
чем они хуже пацанов? У нас давно все по-другому. Зинка вон уже давно с Борькой живут… У Вики сын родился…
– Живут, значит? – досадливо проговорил дед.
– А то! Мы ведь уже взрослые, не нужно в нас видеть
маменькиных сынков. Скорее всего, родители это уже
поняли…
– Да нешто это любовь! – вскрикнул дед Михеич. –
Мне, внучок, страшно тебя слушать, ты дальше, прошу
тебя, не говори. Не хочу я даже это слышать. Вон оно
как! – огорченно протянул старик. – А я-то думал! Это
ж надо…А ведь любовь-то, внучок, это – волшебство,
ей-богу! Это же жизнь одна в двоих. Это сила, великая
сила, могущая всё на свете перевернуть. Да-а, внучок,
так-то. И что ты мне говоришь, это всё – несурьёзное,
это-то как раз ребячество в вас играет. Ты пойми это раз
и навсегда: есть где-то на свете человечек, который вот
с тобой – одна душа, одна кровь, половинка тебя самого.
Найдёшь ты этого человечка – и ты навек счастлив: ты
защищён, ты силён, ты не одинок. И всё в мире на этом
держится. Разбросаны люди по свету, как обломки, вот
и ищут друг друга, чтоб соединиться в одно … От этого
и толк какой-то выходит. Бывает так: один человек ничего не значит, а как найдёт свою вторую половину, и
он уже кто-то, уже не пустое место. А ещё бывает, ты
не замечал? В счастливых семьях муж и жена чем-то с
лица похожи…
– Этого ещё недоставало!– фыркнул Андрей и добавил уже серьёзно. – Знаешь, дедушка, это ты всё красиво, конечно, говоришь, но вот если б ещё на самом деле
так было…
– Да так оно и есть, внучок! – обрадованно воскликнул
дед Михеич, схватил Андрея за плечи и повернул к себе.
– Внучок, подыми-ка голову! Вглядись в небо! Видишь
что-нибудь? Я много прожил, внучок, я много видел, я
знаю: так оно и есть… Видишь, звёзды зажигаются одна
за другой, видишь, небо всё глубже забирает в себя
свет…Видишь?
– Вижу… – тихо сказал Андрей.
И действительно, он видел. Тихо наступала ночь, поднимался всё выше месяц, и, казалось, слышно было, как
качается воздух. Это ворохнулась душа Андрея. Она
поднялась на цыпочки и вытянулась. И Андрей вдруг показался сам себе выше, сильнее и чище. Он стал старше,
и он это знал, а причиной был этот самый маленький старичок, который шёл рядом и счастливо улыбался встречному ветру.
– Говоришь, внучок, девчонки у вас пьют, парни пьют
спирт китайский. Это что же получается? Все пьют! А
бывает и того хуже: колются, травку разную курят.
– Ну да. И колются у нас, и коноплю курят, – хмуро
сказал Андрей. – Так это везде…
– Правильно говоришь! Это везде, по всей стране такая песня! Уколются эти наркоманы, и всё у них задом
наперёд. Совладать потом с собой не могут и убивают, и
насилуют. Кто-то из-за них, из-за их удовольствия страдает. Эх, да что творят! Это все вот эти боевики ваши!
– Ну почему сразу боевики?!
– С экрана, с экрана, голубчик! Оттуда всё и идёт! И
наркота эта, и убийства, и разврат. Сам же давеча сказал: девочки грубые у вас, и курят, и пьют с парнями…
Срам, не иначе! Нет, в наше время такого не было! А
тут, правильно, вот она вся наглядность на экране! Как
это называется? Пропаганда? Вот она, эта пропаганда,
откуда и идёт! Там раскрашенные, размалёванные куклы
ходят с сигареткой в зубах, и тут это модным, и, как ты
говоришь, крутым стало. Стыдно смотреть. Идет этакая
Марфуша – краска с неё так и сыплется, юбочка – ткани
кусочек, идёт и на всю улицу такие маты сыпет! Ужасть,
что такое! Али эти боевики! В них вот всё, пожалуйста,
показано: и как убить, и как следы за собой убрать, и
как обворовать. Учебник преступника, не иначе! Это
куда же годится?! Вот и убийств больше стало, жизнь-то
человеческая гроши теперь стоит… Так зачем эти убийства вообще показывать? Зачем и кому это нужно? Мой
маленький правнучек посмотрел эту… ага, – «Бригаду»,
и тут же себе «пушку» выпросил, бегает по улице, дерётся с мальчишками и говорит: «Я – Саша Белый! Я тебя
убивать буду». Я ему: «Вот дожил я, старик, меня мой
же внучонок убивает». А он: «Ты, деда, не разговаривай,
руки за голову – и к стенке!». Вот такие дела… Вот и растёт нам на смену поколение. Даже больно смотреть…
Дедушка замолчал. Он о чём-то сосредоточенно думал, да и Андрей его больше не перебивал.
– А ты думаешь, внучок, за границей эти иностранные
боевики показывают? В Америке в той же? Нет. У них
добротные фильмы подростки смотрят. А все эти ужастики да боевики срамные к нам идут…
– Да ну? – усомнился Андрей.
– Да, внучок, это я давеча передачу смотрел… Вот
ты и посмотри: фильмы все плохие к нам, наркотики к
нам, спирт этот китайский, который вы все глыжете, и от
которого половина уже слегла – тоже к нам…Мне бабка одна всё сказывала: лежала, говорит, в больнице, а с
ней дед один военного звания. И приходят тут, значит,
два парня молодых. Зелёные оба, худые, на ногах не стоят. Бабка-то эта спрашивает у старика, военного звания
который: эти-то что, мол, сюда пришли? А он ей и отвечает: «Парни эти молодые откалываться ходят от спирта
китайского». И говорит тут же: мы с исследовательской
бригадой от мединститута в Китай ездили, туда, где
спирт этот делают. И что ты думаешь? Стоят у китайцев
цистерны большие, и в каждой цистерне по трупу. Вот
так. Вот и пей, милый мой, на здоровье. От него, от этого
спирта проклятого, уж полстраны жёлтыми стали…
– Как это жёлтыми?
– А так: выпьют – и цирроз печени…Вот всё оно это на
нашу бедную Россию ураганом каким-то идёт. И завертелось всё, закрутилось, такая пылища поднялась, что
ничего не разглядеть. Забыли люди самих себя, внучок,
и имя Христово забыли, словно и не существовало вовсе… Смеются люди и не веруют. А оно ведь исцеление
несёт. Уж ты мне поверь, я это по себе знаю…
Засеребрился месяц в небе и превратился в луну –
белую, круглую. Луна разбрызгивала вокруг себя сияние
и манила…
– А так бы вспомнили, – тихо сказал Михеич, – оно бы,
может, по-другому всё совсем стало, и люди бы может
другие стали. Нашли бы люди, что потеряли…
И словно в подтверждение его слов, вздрогнули сизые
кусты ивняка, из ветвей шумно показалась голова коровы.
– Вот она, моя Маюшка! – закричал совсем по-детски
Андрей. – Ух ты, моя ласковая, зачем ты так далеко зашла?
Он смотрел на свою корову, а рядом стоял этот маленький старичок, который помог ему её найти.
И захотелось тут Андрею сказать этому старичку,
так много повидавшему в жизни, что-нибудь ласковое,
тёплое:
– А ты-то, дедушка, что так поздно из дому вышел,
когда мы встретились?
25
Михеич тяжело вздохнул, глаза его потускнели:
– Я, внучок, последний раз на степь родимую взглянуть вышел. Много хорошего эта степь мне в своё время
подарила. Вот и вышел я взглянуть на ковыль, воздуха
степного глотнуть, поклониться родимой землице…
Дед снял свою старенькую кепку и поклонился до
земли. По взрезанным блёклым щекам катились стариковские слёзы…
– Вот и всё, землица, – шептал дедушка, – живи, красуйся, ненаглядная…
Он закашлялся.
– Видишь, внучок: шуршит ковыль, волосок к волоску.
И никто не нарушает здесь эту гармонию и тишину. Живёт природа единым миром: и смирна, и велика она. Ведь
вот никто не смеет здесь ковыль убить, жучка убить,
гнездышко сломать. И все живут, все… живут… и это
небо вечно голубое, и степь ковылем шуршит, и ветерок
дует – все живут, и никто, никто не смеет это отнимать у
другого. Никто, внучок, не смеет лишать жизни другого.
И степь будет тебя вечно встречать своим тёплым дыханием, и трава будет обнимать. А коль станет невмоготу,
дружок, коль засосёт тебя жизнь и не будет видно верного пути, приди в степь, и земля поможет… Уж верь
мне… Земля поможет…
Уж высоко поднялась луна, и звёзды стали светлее.
Наступало обычное утро. Обычно пробуждалась от сна
деревня. Взвизгивали собаки, начинали работать моторы, тянули утреннюю оперу петухи – наступал обычный
майский день.
И ещё никто не знал, что в маленьком домике, где жил
старенький дедушка Михеич, стало пусто. Навсегда…
НАВСТРЕЧУ ЖИЗНИ
Она бежала по сырой дымящейся земле. Ах, эта деревенская весна! В воздухе растворены тысячи ароматов.
Пахнет новизной, свежестью, чем-то тёплым и радостным. Лопаются древесные почки, повсюду зеленеет крошечная травка. И птицы – предвестники любви, счастья
и свободы…
Аня остановилась, задохнувшись, осмотрелась, опустилась на землю – кругом степь, только виднеются редкие осинки, берёзки. На западе синеет, растекается лес.
Её задумчивый взор упал на чернеющую вдали дорогу,
убегающую синей лентой.
Ане – пятнадцать. Приехала она в эту деревню по совету врача. С рождения природа не одарила её здоровыми лёгкими. «А в деревне и воздух чистый, и дышится
вольней!» – говорил доктор. По настоянию отца, выросшего в деревне, собрались и поехали именно весной, в
середине мая. «Весною там красиво! Цветут яблони, черёмуха! Впрочем, увидишь, Анька!»
Так девочка из самой Москвы оказалась в далёком
забайкальском селе, в Приононье.
* * *
Жизнь в деревне поначалу показалась Ане нестерпимо скучной. Она просто не знала, куда себя деть… Не
по-весеннему палило забайкальское солнце.
…К калитке подошли две девочки: одна, белокурая,
в малиновой куртке, другая, с тёмными кудряшками, в
26
длинной джинсовой юбке. Аня, по природе общительный, открытый человек, сразу с ними сдружилась. Девочку, что с кудряшками, звали Ириной, а белокурую
– Машей. Обе они учились в местной школе, ходили в девятый класс и сидели за одной партой. Были весёлыми,
разговорчивыми. Смеясь, они подхватили Аню, утянули
на лавочку под тополя и наперебой стали рассказывать
о деревенской жизни, о том, как весело проводить время
у вечернего костра, как ежегодно летом, переправляясь
на лодке через реку, они рыбачат. А потом, с таким же
увлечением, слушали рассказ Ани о столице.
Вдруг из-за угла соседнего дома неторопливой походкой вышел парень, лет пятнадцати-шестнадцати. Маша
с Ирой сразу смолкли, проводили его долгим заинтересованным взглядом и как-то странно вздохнули.
– Кто это? – спросила Аня.
– Это? Гангстер.
– Какой гангстер? Хулиган что ли? – переспросила
Аня.
– Да нет, он не хулиганит…, он даже не курит и не
пьёт пиво, как другие, – сказала Ира.
– Это его ребята так прозвали, я даже не знаю, почему… Тем не менее, он отличается от всех. Независимый,
спокойный, какой-то мягкий, что ли. Поможет, если надо,
– подхватила Маша.
– А девчонки за ним как бегают, Аня! «Лёша, у меня
плейер сломался, не починишь?», «Лёша, ты домой? Не
проводишь?» – гримасничала Ирина.
– А он? – со смехом спросила Аня.
– А он их всех игнорирует, – спокойно ответила та. –
Ещё не нашлась та девчонка, которая бы понравилась
ему. Он не любит крашеных, грубых и курящих, к остальным нормально относится…
Она не могла уснуть этой ночью. Было душно, за
окном гремела гроза, по стёклам бил дождь. В мыслях
вертелась и не исчезала строчка: «Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром, как бы резвяся и
играя, грохочет в небе голубом…» Перед глазами всплыл
розовый туман, и она, куда-то падая, видела перед собою
степь, камни.
А утро выдалось на славу: небо синее-синее, без единого облачка. Тяжёлые капли дождя висели на ветках
берёзы и переливались разноцветными огнями.
– Пойдёшь со мной? – спросил отец Аню.
– Куда?
– Деревню хоть посмотрим, окрестности…
– Идём, – согласилась Аня, – я только оденусь.
Вскоре она вышла в новенькой белой куртке, чёрных
джинсах. Её каштановые густые волосы спадали волнами на плечи, а тёмные карие глаза лучились неподдельной радостью.
Дома в селе были небольшие, белёные, с мокрых
крыш капала вода. В центре села находился дом культуры, где почти каждую субботу проходили концерты либо
дискотеки.
Отец остановился возле мужчины в кепке, и между
ними завязался разговор. Ане он был неинтересен, и она
зашла в магазин, посмотрела журналы, газеты и повернулась, чтобы уйти… В дверях с кем-то столкнулась, робко подняла свой взор, хотела извиниться, но слова никак
не захотели произноситься.
Это был он, вчерашний парень. Изобразив на лице нечто вроде улыбки, он извинился и пропустил её…
Аня вылетела из магазина. И отчего так разволновалась?
– А, вот ты где! – воскликнул отец, – А я тебя уже
потерял. Ты чего трясёшься? Замёрзла? Сейчас до библиотеки и домой!
Вернувшись из библиотеки, Аня уединилась в саду, в
тени тополей за небольшим самодельным столиком. На
листе бумаги она непонятно зачем выводила недавно
увиденный профиль.
В Москве Анюта училась в художественной школе.
Рисование стало её вторым «я». Получалось довольно
неплохо… Но сейчас что-то не клеилось, не нравился ни
один набросок. Портрет не был похож на того парня…
После полудня пришли девчонки:
– Ты пойдёшь сегодня в клуб? Там будет концерт, –
спросили они.
– Пойду, а в котором часу?
– По-моему, в половине шестого. Покажут нашу самодеятельность, а после диско, – неуверенно протянула
Ира.
Аня и Маша уселись в первом ряду. Отсюда отлично
всё видно и не мешает малышня. Были и сольные номера, и групповые танцы. Вдруг свет почти потух, на сцену
вышел паренёк, невысокого роста, с гитарой.
– Это Лёша Сергеев, – шепнула Маша Ане. Но Аня и
без её слов узнала знакомый ей профиль. Это было действительно здорово – «Звезда по имени Солнце»! Аня
оглянулась назад: огоньки зажигалок, спичек, аплодисменты – всё слилось в одну массу. «Цунами… Да, цунами», – подумала она.
Вместо поклона Лёша как-то интересно наклонил голову набок, тёмные его брови взметнулись вверх.
Снова стало жарко, душно и, кое-как, пробравшись
через толпу, Аня выпорхнула на крыльцо. Здесь никого
не было, зато было свежо и пахло чем-то лесным, грибным…
Дискотека! Мечта и радость всех девчонок. Потанцевать и пообщаться с ребятами… Однако на первый танец Анюту никто не пригласил, и она проскучала, сидя
в своём кресле и рассеянно наблюдая за парами. Нет,
она не завидовала им. Среди массы лиц она пыталась
отыскать одно, но не удавалось…На второй танец её
пригласил какой-то слишком разговорчивый шустряк, но
и с ним ей было скучно. Он задавал однобокие вопросы,
беспрестанно смеялся и играл бровями. По окончании
танца отвёл её на место. Она опустилась в кресло, чувствуя на себе чей- то пристальный взгляд.
– Извини, можно пригласить тебя на танец? – спросил подошедший, и сердце бешено забилось, услыхав
знакомый голос… Не смея поднять глаз, Аня встала…
Музыка была медленная, красивая, молодёжь называет
её «медляк». Бережно взяв Аню за талию, Лёша повёл
её в круг. Она ощущала на себе завистливые взгляды
девчонок.
– Ты нездешняя? – спросил Лёша.
– Я из Москвы…
– Насовсем?
– Нет, на лето…
Его мягкий голос поразил Аню.
– Кажется, сегодня утром мы с тобой столкнулись в
магазине…
– Да, это была я, – извиняющимся тоном сказала Аня
и подняла глаза: «Боже мой! Как он красив! По его лицу
будто разлита какая-то тонкая, необъяснимая нежность,
смешанная с грустью и печалью. В то же время его лицо
полудетское, ребяческое какое-то… Как уголь, горящие
глаза, спокойные губы. Светлые волосы взъерошены, в
левом ухе маленькая, едва заметная серёжка».
– Тогда давай познакомимся, – предложил он. – Меня
зовут Алексей.
– А меня Анна.
– Красивое имя. Тебе понравилась «Звезда по имени
Солнце»?
– Да. Здорово. Ты слушаешь Цоя?
– Ну да. В каком ты классе?
– В девятом….
– Как и я. Расскажи мне, деревне, о столице.
– Хорошо, специально для тебя, рассказываю…
С ним было интересно. Он легко и непринуждённо вёл
беседу, шутил, смеялся.
Они вышли на крыльцо, пошли по дорожке, освещённой лунным светом. Помолчали. Лёшка вздохнул.
– Видишь эти звёзды? Это умершие люди, хорошие
люди. И если мне повезёт, то когда-нибудь и моя звезда
будет висеть там.
Аня посмотрела в небо:
– Да… Загадочная Вселенная. Изучай, изучай её, и
жизни не хватит!
– А я когда-то хотел полететь в космос!
– Думаешь, я не хотела?
Лёша весело посмотрел на неё, склонил голову на
бок. Потом рассмеялся, подошёл вплотную и, коснувшись руками её шеи, стряхнул божью коровку. От этого
жеста у Ани защемило сердце.
– Ну ладно, Лёлик, пока… Мой отец, наверное, волнуется.
– Лёлик? – брови снова взметнулись вверх. – Пока,
Аня…
Она слышала биение своего сердца, непонятное волнение окутало с ног до головы. В доме было тепло, а ей
казалось жарко, звёзды светили светло, а ей казалось
слишком ярко…
…Аня проснулась от стука дождевых капель. Дождь
звонко барабанил по стеклу, небо заволокло тучами.
Какой-то очень хороший сон приснился ей….
Дождь и грязь отбили охоту идти в сельскую школу,
но как тянуло на улицу! Как хотелось увидеть Лёшку!
…Тучи разбежались. Солнце на радостях одарило
село таким светом и теплом, что сырая земля мигом
просохла.
Иринка весело смеялась:
– Вчера все парни с толку были сбиты: «Лёша, где ты
эту девушку нашёл?»
– А он?
– Ничего. Молчит. Девочки за его спиной перешёптываются. Говорят, ему, дескать, сельские-то не по нраву…
Она вышла на берег, присела на камень. «Надо же, а?
И ни одной волны! Тихо!»
Шорох за спиной заставил вздрогнуть. Аня, оглядываясь, встала:
– Лёша?!
– Испугалась?
– Да нет…
Она не сводила с него глаз.
– Хочешь со мной… На лодке… На тот берег? Такие
красивые места покажу!
27
– Конечно! Вот здорово! А когда?
– Да хоть сейчас!
…Аня наклонилась, посмотрела за борт: чудесно! От
воды веяло прохладой.
– Никогда на лодке не плавала…
– Ну вот, первое речное путешествие!
Аня задумчиво посмотрела на Лёшу. Как важен ей
этот человек, как важна ей его жизнь, его судьба… Как
много значат его слова, глаза, губы… «Люблю?..»
Лодка причалила к берегу. Здесь повсюду рос багульник, чирикали воробьи, вдали цвели яблони. Солнце,
склонялось к закату, высветило долину.
– А здесь действительно красиво! Лёша, я хочу нарисовать этот пейзаж!
Аня оглянулась. Лёша внимательно смотрел на неё и
улыбался.
– Анюта…
– Что?
Он подошёл к ней, взял за руку.
– Ты только не смейся, ладно? Я…– Он запнулся и покраснел, – Я… люблю тебя… Просто… потерял голову
и… Со мной раньше никогда такого не было…
Лёша несмело поднял глаза…
– Лёлик…
– Не надо, Аня, я знаю, что ты сейчас скажешь. Куда
мне… деревенскому…
– Нет, Лёша… И я… люблю… люблю тебя всем сердцем. Ты самый лучший…
Он нежно улыбнулся, притянул её к себе и поцеловал…
Ей хорошо было с Лёликом. Целыми днями они пропадали в долине, плавали на лодке. Лёша писал ей стихи,
играл на гитаре. С каждым днём всё больше влюбляясь
в Лёлика, Аня не могла прожить без него и часа.
…Однажды, во время прогулки в долине, они наткнулись на пьяных парней. Они душили собаку, намотав на
её худую шейку проволоку. Беззащитное, слабое тельце
собаки содрогалось в конвульсиях…
Аня увидела, как у Лёши потемнели глаза и сами собой сжались кулаки.
– Лёша, пойдём отсюда…
– Анечка, постой здесь, моя хорошая.
И Лёша изменившейся, твёрдой походкой направился
к парням.
– А! Гангстер! Собственной персоной! – заорал один
из них.
– Оставьте собаку!
– Бедный господин Сердечкин! Защитник животных!
– Один из парней, подмигнув приятелям, толкнул Лёшку
в грудь. Тот не растерялся и ударил его в лицо. Подскочили двое других.
– Ты чо, пацан, охренел?! – Один из них, высокий, наотмашь ударил Лёшу. Но Аня в две секунды оказалась
рядом.
– Не трогайте его! – закричала она.
– Чо орёшь! – озираясь, зашипел высокий. – Ишь, затряслась! Поучить бы твоего парня маленько, а то больно шустрый! Пошли, мужики, ну их… – Троица подалась
прочь, традиционно пообещав «ещё встретиться».
Аня повернулась к Лёшке, в её глазах стояли слёзы.
Лёша сидел, опустив голову, из рассечённой брови стекала струйка крови. Рядом хрипела спасённая собачонка.
28
– Лёшенька… – Аня дрожащей рукой дотронулась до
ранки. – Тебе больно?
– Нет,– он вытер ей слёзы, – пустяки. А вот теперь
этому ребёнку нужно найти хозяев… – Он погладил собачонку.
– Не беспокойся, я возьму его себе.
…В тот вечер они отправились на дискотеку. Знала
бы Аня, что из этого выйдет…
Лёшка пошёл настраивать аппаратуру, а Аня глазами
искала Иришку и Машу. Вдруг она почувствовала у себя
на плече чью-то руку. Оглянулась: сзади стояла толпа
девчонок, в центре – высоченная полная девица в потёртых джинсах. Губы ярко накрашены, в пальцах – сигарета, а в глазах – недобрый огонёк.
– Что вам нужно? – спросила Аня.
– Что нам нужно, а? – Голос у девицы резкий, прокуренный. Она захохотала, девчонки вокруг подхватили.
– Ишь ты, какая модная, интеллигентная… А это что у
тебя? – Девица протянула руку и… – сорвала у Ани с шеи
медальон.
– Отдай, сейчас же! – Аня в испуге оглянулась.
– Что, не видать защитника Лёшеньку!
Девица опять дико захохотала, девчонки впихнули
Аню в самый угол.
– Ты, городская… Делай отсюда ноги… И отвяжись
от него… – шипела Ане в ухо толстуха. – У меня парней
знакомых много. Я им только намекну… так тебя отделают… и Гангстера твоего в придачу, поняла?..
Аня давно всё поняла.
– Или, девки… – Девица лукаво посмотрела на своё
окружение и вдруг заорала, привлекая всеобщее внимание:
– И что это ты со своим Лёшей вечерами-то выделываешь?! Видела я вас, ха-ха-ха, видела! Вот мамочке-то
неприятно будет об этом узнать…
Аня вырвалась и выбежала на улицу.
Лёша искал её, спрашивал о ней. В ответ получал
лишь насмешливые, многозначительные взгляды да
колкие замечания. Не обращая на них внимания, накинул
плащ и выбежал на крыльцо.
Аня стояла неподалёку, маленькая, сгорбленная.
– Аня! Ты чего?
Она отвернулась и быстро пошла прочь. Лёша догнал
её:
– Аня! Да что случилось? Тебя обидел кто-то? Да,
остановись же ты!
Анюта развернулась, обняла его, и слёзы жгучим потоком брызнули из глаз.
– Ну-ну, всё… Успокойся, солнышко…Всё…Тихо…
Расскажи, что случилось.
Сбивчиво, задыхаясь, Аня рассказала о происшедшем. Лёша сразу всё понял. Ненависть отразилась в его
глазах. Ненависть к ревности и сплетням. Он, было, сорвался с места, но тут же вернулся и сел.
– Сволочи! … Они не дадут теперь прохода ни тебе,
ни мне…
– Мой отец, Лёша…
– Что? Не поверит тебе?
– Я думаю, поверит. Но он не вынесет этих сплетен!
Он что-нибудь сделает!
– Не волнуйся, мы что-нибудь… попробуем придумать.
– Что тут можно придумать? Все будут смеяться…. А
эта… эти девушки… они ведь этого так не оставят, будут постоянно угрожать…. А то, глядишь, действительно
что-нибудь сделают!
Лёша вздохнул. Аня догадывалась, что его родители,
узнав эти гнусности, перестанут верить сыну. И так тяжело стало на сердце. Мечты её рассыпались, как разбитое стекло, кололи, ранили сердце своими осколками.
Перед глазами почему- то встала мама. И та собачонка,
с верёвкой на худенькой шейке.
– Аня, чтобы не случилось, я всегда рядом.
Она обвела глазами его лицо: оно было светлым и
чистым.
В небе блеснула молния, и мгновение спустя опять зашумел дождь…
Утром, сильно волнуясь, Аня подсела к столу, стараясь казаться обычной. Отец молчал, хмурил брови, и так
продолжалось невыносимо долго. У Ани замерло сердце, на лицо легла лёгкая тень. Наконец, отец кашлянул
и угрюмо спросил:
– Ну, невеста, рассказывай, что у тебя произошло?
– Где?
– Ну, где? На танцах…
– Ничего, – Аня пыталась выглядеть спокойной.
– Не лги. Какой-такой скандал вчера произошёл, что
отцу сегодня люди в глаза тыкали? Мне стыдно за тебя,
Анна! Не для того я тебя сюда привёз, чтобы семью позорила!
– Папа…
– Что, папа?! Хорошо, что не видит этого мама! Она
мечтала воспитать хорошего человека…. – Голос отца
прервался.
В глазах Ани блестели слёзы. Она вспомнила умирающую маму и кинулась отцу на шею:
– Папочка, я тебя так люблю! Неужели ты мне не веришь?! Я тебе всё объясню! – сквозь слёзы шептала она.
После её невесёлого рассказа отец погрустнел.
– Самое страшное в деревне – сплетни. Доведут, бывает, и до петли.
– Папа, Лёлик очень хороший человек, ты не думай…
– Иди в комнату… Собирай вещи…
– Папа, но…
– Никаких «но». Я договорюсь насчёт машины.
– Папа, мне нужно сказать Лёше… – с тайной надеждой в голосе произнесла она.
– Зачем? Люди вокруг, Аня…
– Как же я так уеду?
– Я сказал, кажется, вполне понятно: иди и собирай
вещи!
Ей стало больно дышать, не хватать воздуха. Она
выбежала из-за стола, бросилась в своей комнате на
кровать. Хотелось забыться от глухой и страшной реальности. Хотелось не верить…. Как она оставит его здесь
одного разбираться со всеми проблемами? Как она сможет жить без него? Как?! Первый раз в жизни встретила
необыкновенного человека! Первый раз в жизни испытала великое счастье любви!.. Его стихи… Их первый
вечер… Обессиленно покатились слёзы. В руки ткнулся
влажный носик собаки…
Машина ехала легко. Шофёр мурлыкал что-то себе
под нос. А Аня онемела. Всё таяло в каком-то туманном
пространстве… Пальцы скользили по стеклу. Багульник… Она теряла что-то. Невыносимо больно ныла грудь.
Это плакало сердце… Рассеянный, неживой взгляд её
блуждал по долине. Эта деревня… Оставляя её, она
оставляла свою душу. Слёзы бесконечным потоком бежали из глаз. Одна лишь строчка вертелась в голове:
«Я не увижу больше этих глаз и не услышу больше этого
голоса…»
…Доктор устало покачал головой и вяло произнёс:
– Были же прекрасные результаты…. Что случилось?
За год такое ухудшение… А в прошлом году деревенский климат столь благотворно повлиял на состояние
вашей дочери.… Да… Я вот, что думаю, Михаил Сергеевич… Везите-ка дочку обратно в деревню…
Она бежала по сырой дымящейся земле. Ах, эта деревенская весна! В воздухе растворены тысячи ароматов.
Пахнет новизной, свежестью, чем-то тёплым и радостным. Лопаются древесные почки, повсюду зеленеет крошечная травка. И птицы – предвестники любви, счастья
и свободы…
Она бежала, радость и волнение охватили её. Смутное предчувствие… Нет, твёрдая уверенность… Знакомые ароматы кружили голову. Дул встречный ветерок.
Ещё болезненная скованность была в движениях, ещё
не порозовело бледное лицо, а сердце уже посылало
всевозможные сигналы. Иногда она шла, потом снова
бежала. В долине краснели ветки багульника…
Лёша сделал сначала шаг, потом побежал навстречу.
Навстречу любви и свету. Навстречу жизни…
А ЖИЗНЬ –
ШТУКА СЛОЖНАЯ
В библиотеке было душно, даже открытая форточка
не помогала. Взгляд быстро скользнул по стенам, остановился на большой картине: мощные волны бились о
скалистый берег. Казалось, они хотели разрушить каменную преграду и выплеснуться из глубокой чаши на
волю. Чернеющие вдали скалы, поросшие тайгой, поражали своей массивностью. На далёком песчаном откосе
затерялось одинокое зимовьё – маленькое и беззащитное перед великой стихией природы.
Аню точно обдуло сырым прибрежным ветерком.
Такой прохладой и свежестью веяло от этой картины!
Воображение её заиграло, дорисовывая мелкие детали.
Лёша перехватил её взгляд, посмотрел на картину и
улыбнулся. Байкал… В памяти всплыли прозрачно-зелёные пенные барашки, сырая лодка, тайга, с её законами
и обитателями… Дядя Серёжа и он, пятилетний мальчишка, разводят костёр… Как давно это было…
От воспоминаний оторвал восторженный шёпот Ани:
– Здорово! Как здорово, Лёшенька! Ты только посмотри! Вот бы побывать там! Какая красотища…
Лёша внимательно посмотрел в её глаза, окунулся в
самую глубинку и тихо пропел:
– «Славное море – священный Байкал, славный корабль – омулёвая бочка. Эй, баргузин, пошевеливай вал,
29
молодцу плыть недалёчко!..» Ты, действительно, хочешь
побывать на Байкале?
Аня кивнула. Лёша радостно улыбнулся и выпалил:
– Мой отец собрался к своему брату двоюродному в
гости, а дядя Серёжа работает на Байкале, в рыбнадзоре… И папа приглашает нас с собой…. Ты согласна?
– Ты что! Мой отец меня ни за что не отпустит!
– Отпустит! – Лёша засмеялся. – Хотел тебе сделать
сюрприз, но, раз уж разговор зашёл… Да они, Аннушка,
уже обо всём договорились!
– Кто они?
–Твой отец и мой батя. Но идея моя! Ты же говорила,
что твоему надо по делам в столицу? Вот пока твой отец
будет в Москве, мы съездим к омулям, а потом он приедет за тобой. Так ты согласна?
Аня опустила глаза:
– Конечно, Лёша, я согласна… – И счастливо засмеялась. – Заговорщики!..
…Золотой лучик утреннего байкальского солнца пробился в просвет между шторами, скользнул по лицу Ани
и удобно расположился на её закрытых глазах. Секунды
спустя ресницы дрогнули и радостно распахнулись: «Я на
Байкале!»
Лёшина кровать была аккуратно заправлена. Скользящими, лёгкими шагами Аня выпорхнула на крыльцо, и…
сердце её замерло от наслаждения: посёлок – полтора
десятка домов – находился на таёжной опушке. В небо
поднимали свои пики тонкоствольные лиственницы, разлапистые пихты и ели, теснились плечом к плечу, могучие кедры и сосны. А запах-то какой! Необъяснимо свежий, живой, и знакомый, и незнакомый. Пахнет прелой
листвой, грибами, смородиной, чем-то тёплым, сладким
и медовым, как душистое сено. Где-то слышно чьё-то
стрекотание, где-то дятел долбит кору, в надежде полакомиться жучками-червячками…
Она спустилась с крыльца, немного прошла по тропинке, остановилась у огромного пня. Вдохнула побольше
лесного воздуха и улыбнулась всему, что её окружало:
солнечному свету, пихтам, кедрам, невидимому дятлу…
Вдруг на глаза её легли тёплые ладони, и Аня ощутила лёгкий ландышевый аромат.
– Ты уже проснулась, Солнце? – спросил Лёша, протягивая ей букетик цветов. Аня спрятала лицо в ландышах,
так, чтоб не было видно её заалевших щёк
– Лёша, спасибо... А здесь… здесь восхитительно…
Попробую сделать несколько набросков. А где все?
– Дядя Серёжа на работе, отец вместе с ним. А мы
с тобой немного погодя пойдём с морем-озером здороваться….
Если выйти из посёлка и идти по дороге в северо-западном направлении, то вскоре можно оказаться у ключа. От ключа, вдоль весёлого ручейка, минут сорок вниз
– и перед вами раскинется Байкал.
Аня остановилась, удивлённая, поражённая, счастливая. Широкая голубая гладь простирается так далеко,
что не видно ни конца, ни края. Вдали темнели вершины,
растворяясь в ярко-синем небе. Так вот ты какой, Байкал! Недаром тебя называют жемчужиной Сибири! Таинственный, полный загадок и величия, завораживающий
своей красотой, горделивый и могучий дедушка Байкал!
Сердце её наполнилось немым восхищением и радостью. Она повернулась к Лёше. И он восторженными
30
глазами взирал на водные просторы Байкала и счастливо улыбался.
Домой вернулись только к обеду. Дядя Серёжа снимал с большой сковороды жареных хариусов. Он оказался совсем не таким, каким представляла его себе
Аня. Невысокий, плечистый, с обветренным загорелым
лицом, под мохнатыми бровями – весёлые добрые глаза
с мудрой хитринкой-лукавинкой.
– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Аня.
– Здравствуй, доченька, здравствуй. Проходи, садись.
А ты чего, племянничек, стоишь? Что стул невесте не
подаёшь?
Лёша улыбнулся, а Аня покраснела. Дядя Серёжа
продолжал:
– Управились сегодня раньше. Девять лет я на этой
должности. Байкал родным мне стал, омуля, как детей
собственных, охраняю… Только люди как волки стали,
ничего не понимают… Раньше-то здесь звероферма
была. Соболюшки жили, лисички. Зверюшек подкармливали, больных лечили… Да и люди прилично получали. А
как звероферму растащили по досточкам, по щепочкам
– промышляют, кто как может…. Полпосёлка на лодках –
омуля из Байкала выедают… Садись, молодёжь, к столу!
Милости просим!
Дядя Серёжа широким жестом пригласил всех к столу, затем перевёл взгляд на Аню:
– Ну, как спалось на новом месте? Приснился ли жених невесте?
Рука её дрогнула, из-под густых ресниц она посмотрела на Лёшу.
– Нет, не приснился…
– Дядя Серёжа, можно мы у вас лодку возьмём? –
Лёша постарался сменить тему.
– Ты что? – Отец нахмурил брови. – Кто потом за вас
отвечать будет? Заплывёте бог весть куда.… Где вас потом ловить?!
Но дядя Серёжа отнёсся к этому спокойно.
– Ты правила судоходства знаешь?
– Знаю. Держаться ближе к берегу и следить за погодой….
– Ну, вот. Плывите до белой скалы, где маленькая
бухта… Помнишь? Мы с тобой там как-то рыбачили. И
обратно… Далее – ни-ни! Да в воду не вздумайте лезть.
Студёная. Вмиг простынете… В тайгу не суйтесь, потом
вместе наведаемся. Долго не плавайте. И будьте осторожны – с Байкалом шутки плохи.
…Шесть взмахов вёслами, и берег остался позади.
Было видно каменистое дно, густые водоросли От воды
исходила изумительная прохлада, и какой-то морской,
рыбный запах. Вдали из воды подымались отвесные зеленовато-синие скалы.
Аня любовно, нежно погладила мольбертик с прикреплённым к нему чистым листом. И тут же, неожиданно,
сердце заполнилось острой болью. К глазам подступили
слёзы, покатились по щекам.
– Аня, ты что, плачешь? Ань, солнышко… – Лёша
перестал грести.
Аня подняла голову, вдохнула сырой, холодный воздух.
– Август, Лёшенька… Скоро: поезд, Москва, школа…
Выпускной класс…
И на Лёшино лицо легло уныние. На мгновение.
– Не бери в голову, солнышко, – сказал он тихо и стро-
го. – После окончания школы я приеду к тебе в Москву.
– Куда ты собрался поступать?
– Хочу выучиться на инженера, а после вернуться
сюда – на Байкал. А ты?
– Я попробую поступить в художественный институт..
– Ну вот. А потом я заберу тебя, и мы поженимся…
Аня широко раскрытыми глазами уставилась на него,
тёмные брови удивлённо взметнулись вверх:
– А не рано думать об этом, Лёша?!
Они причалили к берегу. Узкая тропка тянулась вверх,
к скалам. Они были настолько красивы, что Ане тут же
захотелось перенести хоть частичку этой красоты на бумагу. Меж камней росли маленькие сосенки, источавшие
восхитительный смолистый аромат.
И вдруг в этот свежий горный, хвойный воздух ворвался тяжёлый, удушливый запах. В кустах, едва прикрытая ветками, гнила кем-то оставленная довольно
большая куча рыбы. Туча зелёных мух кружилась над
ней, залепляя, выедая глаза. Тяжёлый, нехороший дух
повис над поляной.
– Боже мой! – только и выговорила Ана. – Кто же мог
сделать такое…
– Браконьеры, – печально сказал Лёша. – Дядя Серёжа говорил, что в августе лов омуля запрещён.
– А почему запрещён?
– Потому, что в августе половозрелый омуль собирается в нерестовые косяки… Образуется такое скопление
рыбы, поняла?
– Поняла. А почему они её на берегу оставили, почему
с собой не забрали?
– От рыбнадзора, видно, убегали, – он горько усмехнулся, – не успели всю собрать…
Аня снова посмотрела на гниющие останки:
– Жалко рыбу, всю природу жалко.
Когда они вернулись, то увидели, что мужчины сидят
за столом озабоченные, угрюмые. Ребячье недоумение
развеял дядя Серёжа:
– Пришлось с Михалычем, участковым нашим, Кузнеца отлавливать. Говорил ведь парню, сколько раз говорил: ещё раз с сетями увижу, с милицией приду… Плевать он хотел на все предупреждения! Чуть что – сети
бросают и – наутёк. Но нынче – на месте застукали его
«пятнашечку»! Тянет с дружками сеточку из воды!.. Так
ещё ружьём давай размахивать!.. Ага, значит… Да не
тут-то было!.. Но поймали мы их, короче…
– А рыба? – тут же спросил Лёшка.
– Ну, какую смогли – собрали. А что, собственно?
– Да мы сегодня с Аней на кучу брошенного омуля
наткнулись. Где-то в пятистах метрах от бухточки той.
На берег вывален. Много… Гниёт…
– Гниёт, говоришь? Так-так… Значит, не вчера и не
позавчера сброшено. А вот третьего дня в тех местах
дали от нас дёру трое на моторке. А следов там никаких не наблюдали? Ну, от машины, например. Или бочки,
упаковки от соли?
– Нет, не было.
– Ну, так ладно… Поздно уж, спать пошли…
По утрам стало холоднее. Пахнуло осенью. Вернулась
из Усть-Баргузина тётя Надя, жена дяди Серёжи. Очень
обрадовалась гостям, но огорчилась, что Лёшина мама
не приехала вместе со всеми.
Ане тётя Надя задавала вопрос за вопросом, просто
завалила вопросами. Племянника отослала к кому-то
по каким-то надобностям. Слушала Аню, одновременно
рассказывала о себе, доставала свои старые, но хорошо
сохранившиеся платья, прикидывала их на Аню. Потом
достала коробку конфет.
– Пойдём чай пить. Серёжа получил своё пособие по
безработице, сладенького прикупил.
Аня удивилась:
– Он разве безработный?!
– Да нет. Это он так зарплату свою называет…
Под вечер Лёша чуть не плакал – тётя ни на шаг не
отпускала от себя Аню. Улучил минуту, зашептал:
– Солнышко, ну попроси тётю Надечку, пойдём погуляем…
– Да ладно уж, идите, – засмеялась тётя Надя, – но на
часок, не больше.
Они сидели рядом и глядели друг на друга. Потом
Лёша робкими губами дотронулся до её губ…
Из сладкого оцепенения вывел нарастающий звук лодочных моторов.
– Смотри! Смотри! – Лёшка ткнул рукой в сторону водной глади.
Из-за каменной глыбы утёса вывернули, ревя на пределе двигателями, две моторные лодки.
– Дядя Серёжа? – спросила Аня.
– Это не дядя…
Двигатели смолк. Лодки влетели под нависшие над
водой кусты. И почти сразу оттуда выскочила машина,
вздымая клубы пыли вскорабкалась на крутой берег и
скрылась из виду.
А из-за утёса выскочил катерок.
– Вот это точно дядя Серёжа! – выкрикнул возбуждённо Лёшка. – Эх, опоздали! Упустили Кузнеца!
– Лёш, ты чего? Его же поймали!
– Лодка его, Анюта. На борту номер – не заметила? –
пятнадцатый. Пойдём, проверим.
– Откуда ты знаешь, про номер? – спросила Аня.
– А помнишь, дядя рассказывал про поимку Кузнеца?
Ну ещё назвал – «пятнашка»?
Они спустились, осторожно заглянули за кусты. На
борту одной из лодок красовалось полустёртое: «15».
– Ну вот! Что я говорил! Это Кузнец! Жаль, что на
другой лодке нет номера.
– Но Лёша! Их же в полицию забрали!
– Как забрали – так и выпустили! Может, взятку
дали… И по закону, кстати, лодки конфисковывают, как
орудия преступного промысла… А лодка – вот она!
Аня с уважением посмотрела на друга.
– А знаешь что? – прищурился Лёшка.
– Что?
– Давай лодки эти…подожжём!
– Ты… ты что? Они же чужие!!! Как можно!
– А ему можно? Откуда у него такое право – губить
живое?! – в Лёшкиных глазах зажглись искорки упрямства. – Мне до жути интересно, перестанет ли он, хоть
на время, пугать Байкал своим появлением. Аня, пойми
ты, он же…
– И ты пойми! Мы же не судьи, Лёша!
– Аня! Вымирает природа из-за таких, как Кузнец! Мнут
её, топчут, давят! Куда ни глянь, кругом разрушение, раздирательство! Лес вырубают, шишку кедровую варварски
бьют, омуля машинами вывозят, нерпу байкальскую без
жалости бьют, соболя с белкой напрочь постреляли…
31
Аня опустила голову. Да, Лёша прав… Хищник этот
Кузнец. Но даже браконьерская лодка – чужое имущество. И предложение Лёшкино – противозаконное… Но,
с другой стороны… Ведь и вправду, они же на глазах
творят незаконные дела, а ты сиди, закрыв рот, оглохнув, ослепнув. Смирись с несправедливостью. Да это
даже хуже называется! Убийство! Да, убийство природы…
И она выдохнула:
– Хорошо! Только в первый и последний раз!
Лёша кивнул.
Лодки стояли борт о борт.
– Лёш, а толку? – не удержалась Аня. – Они же алюминиевые.
– Дюралевые, – поправил Лёшка. – Да тут бензином
всё пропитано, запылают как миленькие!
«Соучастники» лихорадочно забросали лодки сухим
плавником, которого на берегу было в избытке, и Лёшка
чиркнул спичкой. От масляной тряпки огонь жадно перекинулся на белёсые сучья плавника.
– Бежим!
Они не пробежали по прибрежной тропинке и ста метров, как внизу, у воды раздался вначале один взрыв, и
следом – другой.
А через два дня байкальские приключения внезапно
закончилась неожиданным звонком Марины Александровны, мамы Лёшки.
– На работу вызывают. Видно, незаменимый, – невесело засмеялся отец Лёши.
Перед отъездом Аня напросилась сбегать в магазин,
стоявший на самой окраине посёлка.
У прилавка стояла пожилая, как показалось Ане,
женщина. Продавщица, взвешивая сахар, вежливо интересовалась здоровьем покупательницы. Та ей также
вежливо отвечала, разговор набирал обороты.
– Как с уловом- то у вас нынче, богато? – тихо спросила продавщица.
У женщины вдруг затряслись плечи, судорожно
всхлипывая, она горько зашептала:
– Ой, и не спрашивай, Тамара! Какой там улов?! Кто-то
сжёг Сашкину лодку! Как мы теперь? На одно пособие…
на пять ртов! Кусок хлеба поперёк горла встаёт, когда
видишь, как детишки в рваных тапках бегают! – Женщина ещё больше сгорбилась, обильные слёзы застилали
её глаза, голос она уже не сдерживала. – Кузнецу-то…
ему что?.. Денег вона сколько загребает! Заходи и черпай, как Али-Баба в пещере… А нам… за что такое?! Они
ведь маленькие не понимают… Ещё школа на носу…
Жадными глазёнками сейчас все карманы ощупают…
Как мы теперь-то…
Аня не в силах слушать дальше, выбежала… Она бежала долго, не зная, куда и зачем… Потом, запнувшись о
камень, упала… Упала, захлёбываясь слезами и жестокой ненавистью к самой себе… Ногти до крови впились
в ладони, но она даже не почувствовала боли. Перед
глазами стояли худенькие, полупрозрачные ребятишки.
Другими она и представить не могла детей той, в магазине, женщины, вспомнив её заплаканные, не живущие
глаза, потрескавшиеся, натруженные руки, поблёкшее,
застиранное платье…
И такая боль пронзила сердце… Аня зарыдала… От
страха, в ужасе раскаяния, от непоправимости сделан-
32
ного, в отчаянии от невозможности помочь. «О, мама,
мама! Зачем ты умерла?!»
– Извините, пожалуйста, вы случайно девушку не видели?
Лёша, взволнованный долгим отсутствием Ани, обежал уже весь посёлок. Что-то нехорошее случилось – он
чувствовал, он даже был в этом уверен.
За крутым поворотом он увидел её: она лежала, вся
в пыли, бледная, увядшая, и плакала. Лёшка испугался,
подскочил, принялся трясти за плечи... Запёкшимися губами она прошептала, хотя это больше походило на стон:
– Зачем?.. Зачем мы это сделали, Лёшенька?.. Теперь на всю жизнь… позор… Как помнить это?.. И не
забудешь…
– Что случилось? Ты про лодки? – тревожно спросил
Лёша, поднимая её.
Кое-как Аня рассказала обо всём, что она услышала
в магазине. Лёша молчал, прижимая к себе худенькие,
вздрагивающие плечики Ани.
– Не плачь, Анечка, успокойся… Я один во всём виноват, – дрожащим голосом повторял он, – это я всё затеял, я виноват, я поджигал…
Тётя Надя плакала, ласкала девушку, то и дело спрашивая, здорова ли она. Кое-как распрощались…
– Ну, дети, рассказывайте, что такие невесёлые? С
Байкалом жаль прощаться или натворили чего? – спросил отец Лёшки уже в пути, когда машина летела по
шоссе.
– И то, и другое… В общем, папа, такие дела… – И
Лёша рассказал отцу о случившемся во всех подробностях, ничего не утаивая. Его лицо полыхало как байкальский закат.
– Ну, вот и всё, папа… Я не знаю, что делать… Боюсь,
подумают на дядю Серёжу. Знаю, что был неправ… Не
этому ты меня учил…
Отец Лёшки оглянулся и посмотрел на Аню. По её
пунцовым от стыда щекам бежали горячие крупные слёзы. Он задумчиво почесал лоб, словно выбирая, что бы
сказать такое, серьёзное, успокаивающее.
– Да, сплеча ты рубанул, сынок! Прежде бы подумать… Горяч…. Ну да ладно, сам всё понимаешь…. Да
и сейчас не это главное…. Люди же они разные. Характерами разные…У одного есть сила воли, терпение,
совесть, а другого Бог обидел этим… И кормятся люди
по-разному: кто ворует, убивает, а кто честный хлеб зарабатывает в поту, в труде. Вот и Кузнец со своими подручными… – Он махнул в сторону голубой полоски Байкала. – Большой у них долг тайге и Байкалу… Да вернут
ли они его когда-нибудь?.. Тут государству думать надо…
В окно машины ворвался свежий влажный воздух –
последнее байкальское дуновение…
* * *
«Вроде бы всё как прежде… Так же хочется смотреть
в эти глаза и любить… Но только как будто взрослее
душа стала… Почему сердце всё никак не успокоится?
Почему я уже слышу этот стук колёс? Почему вдруг так
выросло моё сердце и рвётся, и рвётся…Так тесно ему
в груди…»
– Я люблю тебя…
– И я тебя люблю…
Крепкое пожатие рук – прикосновение нежных чутких
пальцев… И в её ладони оказался прохладный скользкий предмет. Она разжала руку… Медальон! Тот самый,
что отобрали у неё в прошлом году жестокие девушки….
Щёлк! Крышка открылась… Она подняла полные слёз
глаза.
– Не забывай…
ДОКТОР И БАБУСЯ
Доктор очень спешил. Двадцать, десять, шесть
минут… «Ах, как не повезло! Не опоздать бы на
автобус… И придумал же кто-то остановку в лесу!»
Ветки лезли в лицо, сплетались, преграждая дорогу, нагло тыкали доктора в спину… Впереди всё
тесней и тесней слипалось пространство. «Ах, бедабеда! Чаща непроходимая! И куда меня несёт, куда
я иду?! Как бы не опоздать на автобус! А то голова
с плеч…»
– Голова с плеч, говоришь? Хе-хе! – услыхал он вдруг
за спиной скрипучий, как старая пружина, голос и ошалело оглянулся. Немного поодаль стояла скрюченная зеленоватая старушенция и, выдвинув вперёд свои кривые,
редкие зубы, ухмылялась:
– Ты, милок, куды бредёшь-то?
– Ах, бабуся! Как это вы здесь образовались?
– Какая я тебе «бабуся»?! Хы… Выдумал тоже! Я –
Яга! Костяная Нога!
Доктор в недоумении остановился и смущённо оглядел старуху. «Что только не померещится!» – подумал
он, стараясь больно ущипнуть себя за руку и убедиться,
что видение костлявой, бородавчатой старушки тут же
улетучится. «Всякая чертовщина лезет в голову! А ведь
вчера не пил, сегодня… тоже»
– Что ты всякий вздор выдумываешь? – вдруг рассвирепела старушка и так скрипнула зубами, что доктору
показалось, будто затрещали дремучие ели. – Что глядишь на меня, будто впервые видишь? Аль рассмотреть
не можешь? На что тебе твои глупые стекляшки?
Доктор оторопел:
– Позвольте! Да я вижу-то вас впервые!
– Как впервые?! Докторишка несносный! Ну? Вспомнил? Раскрасавица писаная в эдакой дряхленькой книжонке? Ты вчерась своим деткам читал…
– Ну это бред… И вообще – я опаздываю на автобус.
Старушенция в негодовании топнула ногой.
– Автобус! Ишь, ты, какой скорый! Ты для начала Яге
услугу окажи, потом и будет тебе автобус!
Доктор раздражённо захихикал:
– Ну, тебя, старая! – И двинулся вперёд.
Но не тут-то было! Костлявые руки елей сомкнулись и
не давали доктору пройти. А вокруг всё почернело, как
перед бурей, и лес наполнился каким-то злобным хохотом.
«Вот беда-то, – думал с горечью доктор, – и что тебе
нужно, противная старуха?»
– А нужно мне одно, милок, – Старуха в одно мгновение оказалась рядом с доктором и грязным закостеневшим пальцем водила перед самым его носом. – Лишь
одно. Достань мне эту самую… Мою ступу!
– Какую ступу? – брезгливо поморщился доктор.
– А ту самую… Волшебную ступку, на которой я летаю
и деток малых пугаю!
– Где ж я её вам достану?
Старуха вдруг зарыдала. Да так по-детски, навзрыд,
что доктор совсем смягчился.
– Ну, будет вам, будет… – ласково говорил доктор.
– Бедная я, несчастная, – причитала старуха, скосив
довольные глаза на доктора, – никто меня не пожалеет,
не приголубит, живу двести… уж с лишком лет в своей
избёнке, а ступа-то в колодезь провалилась… Эх!
– Не плачьте. Так уж и быть! Достану я вам ступу.
– А коли так, то идём! – звонким девчачьим голосом
вскрикнула старушка, и, прихватив подол серенького,
какого-то невиданного платьица, припустила во весь
дух. Доктор едва поспевал. Он то и дело спотыкался о
толстые лапы елей и цеплялся за их острые когти. А в
темноте, в верхушках дремучих дерев недобро мерцали
зелёные огонёчки, и хохотал где-то рядом старый филин.
Лоб доктора покрылся испариной:
– Ну, что, бабуся, скоро ли?
– Скоро, скоро, – отзывалась старуха и ещё быстрей
семенила короткими ножками.
И точно, вскоре, в самой глубинке чащи, показалась
маленькая избушка, крытая корой. Доктору стало смешно. «Да в такую спичечную коробку даже ребёнок, не то,
что взрослый, не войдёт!»
Старуха и ухом не повела. Она заговорила премилым
голосочком:
– Избушка-избушенька, ну-кась, повернись-ка к лесу
задом, ко мне передом!
Доктор усмехнулся такой небывальщине, но вдруг,
против всех законов физики, химии и прочего естествознания, он услышал, как кто-то тяжело вздохнул, засопел
носом, крякнул и смолк…
– Избушенька…, – продолжала гундосить старуха.
– Эх, старая, совсем ты замучила меня, – ответил глухой голос,– не даёшь ты мне покоя…
– А коли и так! Ты гляди у меня! Я ж тебя по досочкам, по щепочкам растащу-у!
Избушка жалобно скрипнула и нехотя поворотилась
передом.
– Ну, вишь, что я говорила? – просияла старуха,
взмахнула серым подолом и скрылась в дверном проёме.
– Какая гостеприимная! – пробурчал доктор. Он с минуту помялся, крякнул и ступил на крошечное крыльцо.
Дверной проём вдруг вытянулся, приподнялся и пустил
доктора внутрь…
Кромешная темнота!...Хоть глаз выколи! Лишь два
зелёных глаза глядят с потолка. Доктор вскоре привык
к темноте и уж различал печку, такую маленькую и неправдоподобную, как и сама старушенция… «А, кстати,
где же она?» Однако, старушкой в «избушеньке» и не
пахло…
– Ты откуда, мил человек?
– Кто это?! – взвизгнул доктор.
– Я – Котофей, мяу! – ответил воркующий голос. Доктор задрал голову и подивился: на потолке, словно приклеенный, лежал большой чёрный кот, заложив лапы за
голову.
– Я старухин верный советчик! Служу ей уж порядком
лет сто. Да… Мр-мр… – Кот почесал в раздумьях мордочку. – А ведь она мила, не так ли? Но больно хитра,
33
востра. Ты уж ей очень-то не верь… Мр-мр.… А лучше,
знаешь что: ступай-ка ты, откель пришёл…
– А ступа? – совсем растерялся доктор.
– Ступа-то? Да плюнь ты на неё, на ступу эту. Сту-пай,
тебе говорят. А не то останешься здесь на веки вечные,
как я, и будешь старухе прислуживать. Мрррр…
Доктор поворотился было идти, но вернулся:
– Нет, – с сожаленьем сказал он. – Я обещал помочь
несчастной женщине. Эх…
– Всему-то их учить надо, докторов энтих, – с удовольствием зафырчал кот, видимо, довольный собой и
возможностью насолить старухе, – Слушай, мил человек, если хочешь выбраться отсюдова. Сейчас старуха
попросит тебя достать ей ступку из колодца, ты – глядь
в воду, а она чёрна-чёрна, ничего не видать, и начнут
тут являться один за одним соблазны. Ты не поддавайся!
Коли выстоишь, так – хвала тебе. Будет всё по-твоему...
Вдруг за дверьми раздался ворчливый старухин басок:
– Где же ты, нелепый докторишка? Я уж с полчаса
тебя дожидаюсь!
– Сейчас, сейчас, – заторопился доктор.
– Ну-кось, взгляни-ка в мой колодезь, – старуха, довольная и ехидно улыбающаяся, ждала его у колодца.
Доктор нагнулся и посмотрел… Даже своего отражения не увидал, лишь чёрная, как смола вода колыхалась
внизу…
– Хорошенько гляди…
Но как не напрягал доктор зрение, а всё не мог ничего
разглядеть.
– Черпни же, испей водицы, авось и увидишь, – сказала старуха.
Едва нагнулся доктор, как зелёные круги разбежались по воде, и из самой глубины вдруг явилась белая
рука в браслетах, а на ней поднос. На подносе разных
яств видимо-невидимо! Румяная хорошо зажаренная
курочка так и просит: «Съешь меня, добрый молодец»,
медовые пряники, засахаренные фрукты, конфеты, орехи – так и смотрят в рот! Доктор тут же вспомнил, что
он с утра не ел, а тут ещё старуха залебезила вокруг да
около:
– Что же ты? Отведай! Желудок голодный, бедненький… Кушай, милок, кушай!
Доктор уж было протянул руку, но вспомнил наставления кота и плюнул в колодец.
– Не хочу, старая! Пусти меня!
– Ну, уж нет! – заскрипела зубами та, – пока не достанешь ступу, ни-ни…
Доктор вновь наклонился, и вновь разбежалась вода
кругами, и вновь явилась та же рука с подносом. Но на
сей раз поднос был полон золота и драгоценных каменьев. Загорелись глаза у доктора:
– Так… – он потёр вспотевшие ладошки. – Шубу жене
куплю… Так… Детям – по мешку конфет… Так… Машину!.. А ещё можно было бы квартиру в Москве! Нет, не в
Москве, в…
– Бери, бери, всё твоё…, – ласково поддакивала старуха.
Но, как спасение, вдруг вспомнились доктору слова
отца – честного труженика: «Вот как честным трудом
сколотишь капитал, так и станешь Человеком, вот тогда
я тебя уважать и на том свете буду».
34
– Нет! – вскричал доктор и отёр мокрый лоб.
– А, не хочешь брать моих даров, выскочка проклятый! Ежели так…
И стали появляться из воды красные девицы, одна
лучше другой… Опускают скромненько глазыньки, да
так приветливо улыбаются доктору, что и взгляда нельзя отвесть.
Заулыбался тут доктор: не часто зараз столько сказочных красавиц увидишь!
– Ну, выбирай, какая краше, какая приглянулась? –
зачастила старушенция и – туда-сюда, туда-сюда перед
лицом.
Доктор хотел было взять за руку ту, что ближе стояла… и тут так явно перед глазами предстала супруженька Любонька – голубоглазая, с длинными косами, – аж
слёзы доктору взор застлали.
– Ты что же это, старая, совсем из ума выжила?! Ты
в какой грех меня впутать решилась? – грозно вскричал
доктор и ударил кулаком по колодцу. «Колодезь» вдруг
задрожал, задымился и поскакал вприпрыжку в лес. А
на месте его осталась старая старухина ступа.
– Ой-ой-ой-ой! Что ж ты наделал-то, проклятый! Как
мне теперь быть! – запричитала старуха. – Как людей
честных обманывать, да к себе заманивать!
– Эх, бабуся! Столько лет на свете белом живёшь, а
всё не научилась. Да сейчас любой ребёнок знает, «что
такое хорошо, а что такое плохо»…
– Все вы там грамотные! А мы грамоты не знаем, мы
– так…
– Ещё не поздно и поучиться. Сейчас и пенсионеры за
знаниями идут. Главное, живи, бабуся, по человеческим
законам.
– Да… – хныкала старуха, – живи…
– Однако, старая, держи своё слово! Я тебе ступу достал, выводи на дорогу…
Баба Яга сокрушенно махнула рукою.
Затрещали сосны, и не успел доктор удивиться, как
оказался на автобусной остановке. Но «тринадцатый»
показал ему свой оранжевый хвост и скрылся за поворотом.
Дмитрий ЗОТОВ
ДАВИД
Все началось с того, что в нашем доме появился котёнок. Ну не то чтобы просто появился, из ниоткуда, – его
моя вторая половинка принесла. С первой половинкой
этот вопрос не обсуждался. Принесла-то принесла, да,
видимо, унести забыла. Так и поселился он у нас, котёнок этот.
Вид у него, прямо скажем, был не то, чтобы несуразный какой, но и на принятые в приличном обществе
представления о котятах он тоже не походил. Не красавец, в общем. Нескладный, уши большеватые, а морда
острая. Доверия такие у нас, сибиряков, привыкших к
круглым, словно луна, кошачьим харям, такой субъект
вызывать не мог.
Ну что ж, принесла, так принесла, не выкидывать же
теперь, чай не изверги мы.
Появление котёнка этого, само по себе являющееся
проблемой, породило ещё одну головную боль: какое
имя присвоить сей божьей твари? Я думал Майором назвать. Ну, типа он в полиции работает, я его бью, а меня
и не садят. Приятно все ж.
Потом решил: пусть будет Тряпкой. Котом ведь полы
протирать вроде как свинство, а тряпкой в самый раз.
Но моя жена, как большой эстет и любительница животных, не позволила мне поглумиться над животиной, и
назвала по-благородному – Давидом. В честь знаменитой скульптуры Микеланджело. Для меня было очевидно
– сходство, как минимум, притянуто за уши. Ну что общего между этим животным и здоровым каменным мужиком? Ах да, цвета котёнок был белого. Пожалуй, на этом
сходство и заканчивалось.
Постепенно я смирился с тем, что жить нам теперь
придётся с этим Давидом, то есть втроём.
Давид, как ни странно, со временем подрос, возмужал и похорошел, отрицать не буду, но и слегка принаглел. Хотя нет, не слегка. Принаглел прилично. Поняв,
что в доме у него есть союзник в лице моей возлюбленной, Давид начал относиться ко мне с оскорбительной
надменностью.
Ночью, когда мы ложимся спать, он позволяет себе
следующее: наступает лапами на моё лицо, кусает меня
за ноги и за руки.
Если я выдаю ему что-нибудь съестное из холодильника, он может поступить так: когтем зацепляет кусок
(например, рыбы), поднимает насколько может высоко,
нюхает, а затем трясет лапой так, что продукт отлетает
от кота на расстояние десяти-пятнадцати сантиметров.
В такие моменты мне, каюсь, хочется его прибить. Но
строгий окрик моей любимой из комнаты: «Не обижай
котёнка!», всякий раз останавливает меня. И кот, нагло
посмотрев на меня и нервно дёрнув хвостом, лезет на
батарею. К месту вспоминается библейская легенда о
Давиде и Голиафе. Я чувствую себя этим Голиафом,
большим и беспомощным детиной.
Отношения же Давида с батареей – это вообще отдельная тема. Залезет, лапы в дырочки свесит, глазенки
прищурит и валяется. И в эти моменты мне хочется… Но
моей возлюбленной почему-то это возлежание, с демонстративным игнорированием всех норм этики и морали,
кажется чем-то милым, и у меня снова нет никаких шансов.
Гадостный характер Давида проявляется и в других
вещах. Например, в туалет он ходит исключительно тогда, когда мы собираемся на работу. В самый момент,
когда ты одетый, торопясь (обязательно опаздываешь),
открываешь входную дверь, Давид-кот начинает корячиться на своей чашке. Вид у него при этом всегда пренебрежительный. На морде написано: «Нате вам! Хотя
это цветочки ещё. И не так могу, если захочу». Ты, понимая, что если всё так и оставить, то в квартире вечером
будет пахнуть далеко не цветочками, возвращаешься,
убираешь за котом, и… опаздываешь, разумеется, на
работу.
Эти ритуалы с туалетом вообще порождают у меня
массу вопросов, среди которых основной: зачем Давид
каждый раз, справив свою нужду, закапывает продукт
справленной нужды в линолеум. Сосредоточенно и тщательно кот водит лапой вокруг чашки. По полу, по стенам, по стоящему рядом шкафу. Я уверен, что он бы и по
потолку лапой поводил, если бы мог до него дотянуться.
Этим он занимается каждый раз минуты две-три и, будучи уверен, что всё закопано и никто не найдёт, он снова
лезет на батарею. Так как я вижу всё, что он, якобы, закопал, мой вопрос «зачем он всё это вытворял?» снова
остается без ответа.
Вообще-то у меня есть по этому поводу две гипотезы,
правда, не нашедшие пока своего научного подтверждения. Первое: кот делает это из приличия, как бы говоря:
«Я бы всё, что нагадил, убрал, если бы у вас, придурков, был кругом песок». Вторая: он попросту вытирает
об нашу мебель свои испачканные лапы. Я не уверен,
что у Давида имеется какое-то, хотя бы самое маломальское чувство приличия, и потому считаю вторую версию
более правдоподобной. Наглость этого кота повергает
меня в уныние.
Однако человек ко всему привыкает, и, спустя несколько лет, я уже не так остро реагирую на все выходки
нашего домашнего животного. Может быть, всё дело в
том, что теперь он спит двадцать три часа в сутки, бодрствуя лишь для того, чтобы воплощать в жизнь очередные свои коварные планы, направленные на уничтожение моей нервной системы.
Успокаивает ещё и то, что с философской точки зрения всё в мире относительно. В конце концов, женщины
ведь воспринимают нас, мужиков, примерно так же, как
я воспринимаю своего кота. И многие наши ритуалы, как
то: разбрасывание носков, незакрывание тюбика зубной
пасты и т.д., вступают в непреодолимое противоречие
35
с взглядами женщин на порядок вещей в природе. Что
ж, всё так, наверное, и есть, но всё-таки мне неприятно,
что на мое лицо могут наступить лапой, которой полчаса
назад что-то там закапывали. Нехорошо это как-то. По
крайней мере, я убежден: Давид работы Микеланджело
себе таких вещей не позволяет.
ФЭН-ШУЙ
Есть у меня подруга одна, Лизка. Дружим мы с ней
с самой школы. Не то, чтобы нас тянуло сильно друг к
другу, просто она так решила, а я сильно и не сопротивлялась.
Лизка вообще человек хороший, только умная она
чересчур. Как брюнетка почти. До всего Лизке дело, во
всем ей нужно поучаствовать, обо всём она осведомлена.
Раньше я временами думала, что шумная у меня подруга, но, в общем-то, бесполезная. Так, воздух посотрясать. Но оказалось, что суждено Лизке сыграть большую
роль в моей судьбе. А вернее, Лизке и фэн-шую.
А было дело так. Я как раз возраста достигла такого,
что вроде бы и не девочка уже, но и тётенькой меня ещё
никто не называл. Ну, короче мне было тогда больше
двадцати. Но и сорока ещё не было. Уже и определённости в жизни захотелось, стабильности, но так, чтобы при
этом чувствовать себя женщиной. Ну, так, чтобы определённость, но с перспективой на приятные сюрпризы.
Когда замуж выходила, думала так и будет. Но через
несколько лет и след простыл от внимательности мужа.
Изменять он мне начал. Сначала с телевизором, потом с
холодильником, а потом с друзьями, а потом не знаю ещё
с кем, но внимание на меня обращать он перестал. И тут
вмешалась Лизка. Говорит она мне раз:
– Знаешь что? Не по фэн-шую ты живёшь.
– Почему это? – спрашиваю.
– Потому что дура! – ответила мне Лизка. Я с ней согласилась. Я не знала ещё тогда, что такое фэн-шуй, но
то, что я дура – знала наверняка. Хотя, может быть, меня
в этом Лизка и убедила. Она часто меня так называла.
– А как по фэн-шую-то? – поинтересовалась я, не убирая с лица выражения конченой бестолочи.
– Да как-как? Посмотри, у тебя же мебель стоит неправильно! Нужно сделать перестановку, и энергетические флюиды в квартире начнут циклировать в нужном
направлении. Балбес твой придёт с работы – не узнаешь! Попадёт в энергопоток флюидов и, зуб на мясо, его
страсть – вскипит! Как пить дать – вскипит!
– Это не повредит этим… флюидам? – осторожно поинтересовалась я и долго слушала потом лизкину лекцию о том, как природа отдыхает на некоторых людях.
Оказалось, что природа отдыхает на других людях только после того как устаёт на мне.
– Слушай, ты, чокнутая! - говорит мне Лизка. – Не будешь меня слушать, твой муж скорее с флюидами переспит, чем с тобой.
Стали мы мебель двигать туда-сюда. Под шкафом
оказалось столько пыли, что дохлые тараканы, которые
валялись там же в количестве двух штук, скорее всего,
запутались в ней и сдохли от голода. Ещё мы нашли в
36
этой пыли пятисотку. Лизка уверила меня, что это добрый знак.
Вечером пришел муж, наорал на меня, что я тумбочку
не туда укатила и теперь ему пиво некуда ставить, а без
пива футбол – это всё равно, что корова без молока. Я
сравнения не поняла, но тумбочку на место поставила.
Видимо флюидный поток, хотя и пошёл в другом направлении, но муж в него как-то не угадал.
На том бы и закончились мои эксперименты с фэншуем, но Лизка (а она никогда не отчаивалась) решила
идти до конца и направила всё своё внимание на мою
внешность.
– Короче, сама себя не полюбишь – никто не полюбит.
Прописная истина, – входила в азарт Лизка. – Причешись, напудрись, завивку сделай и повторяй сама себе:
«Я красивая и безупречная». Поняла?
– А долго повторять-то?
– Пока не поверишь.
– Значит долго. – вздохнула я. – А как ты, Лизка, в
себя поверила? Так же повторяла сама себе?
– Да бог с тобой! Я в себе не разочаровывалась никогда.
Однако и эта новая затея закончилась для меня плачевно. Муж глядел на меня молча минут двадцать, а потом как заорёт:
– Ты чего, совсем охренела, что ли?! Чего намалевалась, как шлюха китайская, и бурчишь под нос чушь
какую-то?! Уйди с глаз моих лучше!
Прогнал он меня тогда, а я окончательно решила, что
фэн-шуем больше заниматься не буду, даже под угрозой
со стороны лучшей подруги быть названной первым чучелом планеты.
На следующий день Лизка пришла все такая же заполошная. Я думала, что она прибьёт меня сейчас же, как
расскажу про вчерашнее. Но к моему большому удивлению, Лизка не стала ругаться. Она сказала коротко, как
отрезала:
– Я поняла. Этот козёл тебя просто не любит.
Вдруг и я это поняла.
Я развелась. Встречаюсь с хорошим мужчиной. Чувствую себя женщиной и имею перспективы. Не могу сказать, что это фэн-шуй мне помог. Но и то, что без него
всё обошлось, тоже не скажешь. Наверное, не такая это
и глупая штука, этот фэн-шуй. Просто выводы нужно делать правильные.
Аркадий ПАУЖИН
ДО ЧЕГО ИНОПЛАНЕТЯНЕ ДОВЕЛИ!
Ветер, начавшийся после обеда и не дававший покоя
людям весь день, к полуночи совсем затих. На пустыре,
находившемся за городом, там, где ночью можно спокойно ночевать, коротали время возле костра три человека.
С первого взгляда можно было понять, что торопиться
им некуда. Вальяжно расположившись на пустых пластмассовых ящиках, они грелись у огня и были погружены
в свои мысли.
– Афанасий, а ты как здесь оказался? – нарушил молчание один из мужчин, одетый в серую замызганную
куртку и такие же брюки. Человека этого звали Михаил
Леонидович, и он в данный момент пристально смотрел
на своего товарища по несчастью, того самого Афанасия, к которому был обращен вопрос.
– Мы ж вместе сюда пришли, – буркнул Афанасий, недоумённо посмотрев на друга. Его всклокоченная борода
и нечёсаные волосы топорщились, и в отблесках костра
он походил на мистический куст, у которого вместо цветов росла человеческая голова.
– Да нет, я имею в виду, как ты вообще до такой жизни дошёл? – уточнил свой вопрос Михаил Леонидович.
– А, ты про это… Да как, как? Очень просто. Пил, пил
и спился.
– Что, вот так вот просто? – недоумевал Михаил Леонидович.
– А чего здесь сложного? – не понял Афанасий и насторожился. С такими людьми как его собеседник, надо
держать ухо востро, никогда не знаешь, что взбредёт в
бездомную голову. А раз Афанасий и сам был из того
же племени, то он точно знал, что в такую голову может
взбрести всё, что угодно.
– Ну, я думал, может, какая история захватывающая
там или из принципа действовал, – разочарованно протянул собеседник.
– Да какой может быть принцип? – возмутился
Афанасий-куст и ещё больше стал топорщиться.
– А вот ты меня спроси, как я до такой жизни дошёл?
– не унимался человек в сером.
– Миша, отстань ты от человека! – вмешался в разговор ещё один постоялец пустыря. Он в отличие от
Афанасия не был похож на куст. Но и в серые одеяния,
как Михаил Леонидович, облачён не был. На нём красовалось старое чёрное пальто с зелёными заплатками
и синие вельветовые брюки, тоже в заплатках, только
коричневых.
– Нет, Паша, пусть Афанасий спросит, как я здесь
оказался, а потом и до тебя очередь дойдёт! – неугомонный Михаил Леонидович стоял на своём.
– Афоня, спроси ты у него, как он тут оказался, а то
ей-богу, не успокоится же! – махнул рукой Паша в заплатках.
– Скажите сударь, как вы изволили тут оказаться? –
съязвил Афанасий.
– А я расскажу! Я вот… – Обвёл он взглядом своих
друзей. – Я тут оказался, потому что слово держу, данное мной! – гордо выпятил грудь Миша в сером.
– Это как? – удивились человек-куст и человек в заплатках.
– А вот так! – торжественно поднял палец вверх Михаил Леонидович. – Было это давно, в институте ещё. Я
тогда вообще не пил ни капли. Учился только на отлично.
И тут как-то с приятелем, как его, Иннокентием, идём, а
он начал подтрунивать, мол, ты Миша не пьёшь, всё стороной нашу компанию обходишь, как будто мы для тебя
чужие. А я говорю, не мели ерунды, ничего вы мне не
чужие. А он пуще прежнего давай издеваться. Ты, мол,
нас не уважаешь, раз не пьёшь с нами. Ну, я тут возмутился, конечно. Кричу, ты, Кеша, дурак что ли? Как это
я вас не уважаю? Да я ради вас и в огонь и в воду. А он
мне подмигивает, подлец, мол, а в огненную воду? Конечно, завёлся я: и в огненную воду с головою окунусь!
Я, кричу, сопьюсь ради вас. А он тут же ко мне подлетел
вплотную и шепчет как заговорщик: «Слово, Миша, даёшь, что сопьёшься?» Я тогда молодой был, голова-то
шальная, вот и крикнул сгоряча, сопьюсь, мол. Вот так с
тех пор и держу слово.
– И что, не жалеешь? – ехидно спросил Паша.
– Каждый день жалею. Каждый день просыпаюсь и
говорю себе, какой я упрямый осёл, – грустно заметил
Михаил Леонидович и сильней запахнул куртку.
– Ну ты, Леонидыч, кремень! Человек с большой буквы! – воскликнул Афанасий, – Да на таких людях вся
страна держится!
– Да ладно тебе, прям уж так и вся страна, – заскромничал человек в серой одежде.
– Да, вся страна! – подытожил Афанасий и по-новому
взглянул на друга.
– Хватит обо мне, – прервал хвалебные дифирамбы
герой нашего времени. – Теперь ты, Паша, расскажи
нам, как ты здесь оказался?
– Эх, мужики, расскажу, не поверите! – начал нагнетать атмосферу Паша в заплатках.
– Ты давай, не темни, а рассказывай, а там уж решим,
верить тебе, Паша, или нет! – на этот раз в расспрос уже
активно включился Афанасий, который поначалу принял
эту затею в штыки.
– Ну ладно, слушайте! – прошептал Паша и, оглянувшись вокруг, продолжил, – Короче, я из-за инопланетян
пить начал!
– О, да ты, Паша, допил уже совсем, какие ещё планетяне? – расхохотался Афанасий, а Михаил Леонидович
внимательно посмотрел на товарища в заплатках.
– Не планетяне, а инопланетяне, неуч! Ещё в институте учился! Говорил же я вам, не поверите! – расстроился
Паша.
– Да ладно, это он так, пошутил, ты давай по порядоч-
37
ку всё расскажи, – успокоил его человек в серой куртке
и таких же брюках.
– А вы не перебивайте!
– Всё, не будем. Афоня, не перебивай его! – пригрозил
товарищу пальцем Михаил Леонидович.
Афанасий согласно кивнул и поднялся со своего ящика. Взяв немного дров, лежавших неподалёку, он подбросил их в костёр и уселся обратно. Михаил Леонидович опять запахнулся в куртку, а Паша, почесав затылок,
приготовился продолжать.
– Короче, слушайте. Пришёл я как-то раз со школы
домой. Мы в деревянном доме жили, аккурат возле школы. Поел, значит, чай попил и сижу, думаю, куда пойти.
Решил, схожу до Ваньки – соседа, может, мяч попинаем.
Стучусь к нему, а его дома нет. Ну, я расстроился.
– Паша, инопланетяне-то где? – перебил Афанасий.
– Да погоди, ты, сейчас расскажу! – махнул на него
Паша.
Афанасий притих.
– Дак вот. Ваньки дома не было, и я домой обратно
пришёл. Включил радио и сижу, слушаю. Вдруг какие-то
помехи пошли, и музыка заглушилась. Что такое, думаю? Подошёл, настраивал, настраивал, помехи не уходят. Сломался, думаю. Выключил радио и пошел книгу
почитать. Только открыл, слышу, гудит что-то. И странно
так гудит. Я на холодильник грешить начал. Пришёл на
кухню, холодильник не гудит. А что тогда, спрашивается,
гудит?
– Да, что гудит? – воскликнул Афанасий.
– Да, помолчи ты! – зашипел на него Михаил Леонидович.
– Молчу, молчу, – сдался Афанасий и затопорщился.
– Я прислушиваться начал, – в который раз продолжил Паша. – Слушал, слушал и понимаю, что гудит-то не
в доме. Выхожу на крыльцо, и смотрю, значит, по сторонам. Ничего не вижу подозрительного, а гудеть продолжает. Пошёл я за дом. И чем ближе к краю дома
подхожу, тем яснее слышу, что гудит там. На всякий пожарный я скорость сбавил. Крадусь, ну как отец учил,
когда с войны-то пришёл. Крадусь, крадусь и потихоньку
из-за угла выглядываю. Гляжу, а там какие-то люди стоят и шепчутся между собой, а рядом с ними не пойми
что находится. Думал, машина, может, но не похожа.
Странная, однако, машина, какая-то. Прямоугольная,
большая и мигает разными огоньками. Ой, думаю, что
же делается? Никак, шпионы к нам наведались? А чего
им у нас делать?
– Страшно мне чего-то, мужики, – зашептал Афанасий и накрылся с головой старым одеялом, которым он
утеплялся для большего комфорта, сидя на ящике.
– Самое страшное дальше будет! – сказал Паша, глядя, как Афанасий кутается в одеяло. – Только я хотел
отойти потихоньку и потом бежать сообщать про шпионов, как слышу, в голове у меня голос говорит: «Паша,
стой на месте! Мы не шпионы, мы инопланетяне!» Я тут
чуть в обморок не упал. Стою и не шевелюсь. Один из
них подошёл, взял меня за руку и повёл к этой машине
странной. Подошли мы, а у неё вдруг дверь открывается, и мы внутрь заходим. Дальше я не помню, что было.
Помню только – лежу в темноте и слышу, говорит кто-то,
таким скрипучим голосом: «Мы ему программу вшили,
38
как школу закончит, из армии придёт, начнёт пить и, по
нашим расчетам, должен спиться. Тогда мы подведём
итоги эксперимента». Потом я очнулся дома, вечером
уже… Никому про это не рассказывал, вам вот только
рассказал. А дальше всё так и произошло. Окончил школу, сходил в армию, потом пить начал и – вот результат,
сижу тут с вами.
– Ужас какой… А они больше не появлялись? – спросил Афанасий, выглядывая из своего убежища.
– Нет, больше не появлялись. Но, думаю, эта программа до сих пор у меня в голове зашита. Иначе бы давно
бросил пить. Видать, эксперимент ещё не закончился! –
важно проговорил Паша и погладил себя по голове.
– Да уж, чего только на свете не бывает, – вздохнул
Михаил Леонидович и поднялся со своего ящика,– Пошлите спать, мужики, завтра новый день, что-нибудь
придумаем.
Паша и Афанасий побрели вслед за своим товарищем. Добравшись до шалашей, которые служили им
прибежищем, все трое благополучно забылись крепким
сном.
На исходе ночи на небе что-то блеснуло и пролетело
подобно спутнику, но быстрее. Все продолжали мирно
спать, и только лишь Паша в заплатках, забормотал во
сне.
Ирина ПЕРШИНА
Ирина Першина родилась и выросла в Чите. Закончила исторический факультет ЗабГГПУ,
Работала в центре краеведческих ресурсов Забайкалья в краевой библиотеке им. А.С.Пушкина.
Ныне - слушательница Литературного института им. М. Горького. С детства любила литературу,
пробовала писать сама, начинала со стихов. В журнале «Слово Забайкалья» увидели свет две её
стихотворные подборки, не считая отдельных стихотворений в разных номерах. А ныне на суд читателей представлены рассказы Ирины из цикла «Вопросы», получившие одобрение на семинаре
направления «проза» московского литинститута.
ВОПРОСЫ
1. ЗАЧЕМ?
Человек проснулся. Будильник ещё не начал своей
отвратительной утренней трели, которая прогоняет самую сладкую предутреннюю дрёму. Сегодня человек
проснулся раньше будильника и не упал обратно на подушку, чтобы дождаться, пока его разбудят, как обычно. Он встал, удивившись самому себе, – встал и пошёл
умываться. А потом завтракать, а потом одеваться. Всё
как обычно, утро как утро. Ну, подумаешь, проснулся
сам, иногда такое случается. Это же не значит, что день
получится не такой, как много дней до него и много дней
после?
Человек вышел из подъезда, направляясь на работу.
Привычной дорогой, мимо магазина на первом этаже,
через улицу, где постоянно сломан светофор, обходя
вечную большую лужу на тротуаре, через соседний дворик, – и к остановке. В метро.
Толпа таких же спешащих по своим делам людей
охотно приняла его в себя. Он шёл, глядя под ноги, как
обычно, спускался там, где лестница шла вниз, поднимался там, где убегала вверх, но неожиданно ему пришла в голову мысль! Нет, такое периодически случалось,
человек же был неглупый, и иногда любил поразмышлять о том о сём, но не по дороге же на работу! Не ранним утром! И на этот раз мысль была странной… Очень
короткой, стремительной, но такой, что человек остановился, не обращая внимания, что на него налетел кто-то,
кто-то выругался, обходя его, нарушившего стремительный ритм утреннего бега. А человек стоял, огорошенный
своей мыслью, и не мог двинуться дальше.
«Зачем? – словно пульсировало у него в голове, – Зачем?! Зачем я бегу? Что изменится, если я однажды пойду в другую сторону?».
И он решительно развернулся и шагнул назад. Не в
другую толпу, спешащую в противоположную сторону,
а просто – назад. Двигаясь против людского потока, не
обращая внимания на толчки и возмущения. Толпа буквально тащила его за собой, но он упрямо рвался к дверям, в которые недавно вошёл. Ему казалось невероятно важным выйти наружу, глотнуть воздуха, посмотреть
на небо…
С огромным трудом он пробрался к дверям, распахнул
их и вышел наружу. И остановился оглушённый, ошарашенный.
Не было ничего! Дворик, лужа вдалеке, крыша его
дома, которая виднелась, когда он возвращался сюда
вечером, – они исчезли. Но это неожиданное исчезновение казалось бы не таким страшным, если бы осталось
хоть что-нибудь… Но вокруг не было ничего, только всепоглощающая пустая пустота.
Человек закричал, но не услышал своего крика, он
кинулся назад, снова войти в двери метро, но дверей не
было. Он стоял посреди… нет, в центре, – если у этой
пустоты был центр или середина, – он стоял именно там.
Оглушающая тишина и ослепительная пустота. Человек кричал, и не слышал своего голоса, он не понимал,
стоит он или лежит, двигается или замер. Человека охватил панический ужас, а пустота вокруг него оставалось такой же неизменной и бесконечной. Мира не было,
не было ничего, но отчего-то единственное, в чём он был
сейчас уверен, что люди по-прежнему спешат по своим
делам, идут ровной толпой, садятся в поезда, поднимаются и спускаются по лестницам, и никто и не думает,
чтобы резко развернуться и пойти назад… А человек всё
стоял и беззвучно плакал, его слёзы таяли и исчезали в
пустоте…
* * *
– Это снова произошло.
– Третий случай за неделю? Так не должно повторяться. Мы не можем создавать мир во все стороны. Они
должны двигаться вперёд, как обычно, как правильно,
как делают всегда.
– Но что я могу сделать, если он вышел за пределы?..
– Зачем?
– Не надо!!!
– Что?
– Они все говорят это! Говорят: «Зачем?» А потом выходят. Те, кого я не успеваю отвлечь, напомнить, что он
любит работу, а его ждут дети, а он завтра идёт на концерт, а у него завтра выступление на этом концерте…
Но иногда ничего не помогает, они спрашивают вновь:
«Зачем?» и – тоже выходят. Я больше так не могу!
– А если они все «выйдут»?
– Я… я не знаю. А, может быть, пусть… пусть выйдут,
пусть увидят…
– Увидят, что нет ничего? Увидят, что есть только
одно направление, поймут, что идти назад глупо, и ещё
более бессмысленно, чем идти… вперёд?
– Да… Может, так будет лучше, если они узнают, что
мы тоже не знаем «зачем?».
– Может быть… Но, может быть, они идут затем, чтобы мы могли создавать для них дорогу, а мы – затем,
чтобы они шли…
– Может быть…
39
* * *
Человек проснулся до будильника. Он открыл глаза
и попытался вспомнить сегодняшний какой-то странный
сон, но неожиданно вспомнилось, что сегодня на работе
совещание, где определится, кого назначат начальником отдела, а вечером в торговом центре бесплатная
дегустация, а ещё в прокат выходит новый фильм…, а
потом… В общем, столько всего нужно успеть!
Только в метро его охватило смутное тревожное ощущение, когда какой-то чудак прорывался сквозь толпу в
обратном направлении. Странный… Неужели не торопится на работу, на учёбу, по делам, или куда там нужно
торопиться с утра? А он идёт в обратном направлении.
Зачем?
2. КТО?
Она не была злой, не строила никому козней, не ненавидела, даже не жаловалась, может быть, немного завидовала, и только. Да кто не завидует?! Тот, кто первый
сказал, что это нехорошо? Так, наверняка, у него простонапросто было всё, всё самое нужное, самое лучшее, он
был счастлив, и ему не представляло смысла кому-то
завидовать. А она завидовала: птицам, что они умеют
летать; кошкам, что они видят в темноте; солнцу, что оно
одинокое и ему ничуть не скучно; траве, что по ней ходят, а она, как ни в чем не бывало, вновь подымается изпод ног. Но больше всего она завидовала людям – знакомым и незнакомым, друзьям и родным, потому что они
все могли ходить по этой траве, смотреть на это солнце,
когда захотят; догнать кошку, и даже, если будут достаточно ловкими, поймать птицу. А она? Обречена вечно
сидеть и только смотреть на то, что происходит за её
маленьким окошком. Пока у всех яркая стремительная
жизнь, у неё… Что у неё? Эти дурацкие костыли, кресло,
и только одна нога. Конечно, любой скажет, что можно
найти себе много занятий, даже сидя в кресле. Рисуй
картины, вышивай, читай книги, пой песни, только за
окном-то по-прежнему останется всё тот же надоевший
вид, да и какая песня запоётся, если на душе так тоскливо? И она, грустная, сидела у окошка. Смотрела, как по
парку гуляют счастливые парочки, в кафе через дорогу
танцуют, по двору бегают ребятишки – мир живёт, а она
только смотрит со стороны. Почему? Кто в этом виноват? Кто придумал, что она должна только наблюдать,
как живут другие и безмолвно завидовать?..
* * *
Он потерял счёт дням, казалось, земля дрожала от
взрывов целую вечность. Больше, чем вечность. Он забыл, может ли мир быть иным, не окрашенным заревом
пожаров, не наполненным кровью и бесконечным страхом. Уже давно невозможным казалось различить, кто
был мёртв, кто ранен, а кто просто не удержался на
ногах от усталости. Голова раскалывалась от бесконечных залпов, стонов, бессмысленных приказов уставших
командиров. Но он должен идти дальше, быть наготове,
сжимать зубы, презирая собственную боль, презирая
собственный страх. Сражаться! Сражаться с кем? Для
чего? И кто сейчас, здесь может об этом вспомнить? Война гремела повсюду, и, наверное, он хотел бы уйти, но
уйти невозможно, – просто некуда. Потому что точно так
же, как здесь, было всюду. Взрывы, крики торжества и
боли, смешанные в один непонятый рёв. Только в редкие
40
мгновения, секунды затишья, перехватывая удобнее автомат, он невольно задавался вопросом: кто знает, почему они воюют? Кто знает, почему он должен идти и
стрелять в таких же, как он – испуганных и потерянных
людей, только чтобы они не застрелили его первым? Кто
виноват, что он не помнит уже, как выглядит его дом, и
есть ли он вообще? Кто придумал эту войну?..
* * *
Они, незнакомые между собой, совершенно чужие
друг другу, неожиданно в одну и ту же секунду почувствовали это. Все, как один, неожиданно замерли, прекратились шевеления, разговоры, смешки и вскрики.
Ещё ничего не произошло, а предчувствие чего-то ужасного и неотвратимого словно заполнило собой пространство вокруг. И осознание, что на самом деле случилось,
также настигло их одновременно – самолёт падал. Просто падал, словно камень, подброшенный вверх, камень,
который никогда и не умел летать, а только вниз – падать. Как ни странно, паники не было, глупо тратить на
панику последние минуты своей жизни. Эта мысль тоже
пришла всем одновременно. Словно в салоне самолёта
почти сотня пассажиров вдруг стали одним существом,
существом, обречённым на скорый конец. Оцепенение и
ужас – всё, что могло чувствовать это существо. И ещё –
неверие и слабую надежду, настолько слабую, что каждый знал, – она разобьётся вместе с этим самолётом. И
ещё они все думали в эту свою последнюю стремительную секунду, думали общую мысль: «Кто? Кто решил,
что всё должно произойти так?..»
* * *
– Почему у тебя в комнате всегда такой беспорядок?
– Ну, мама! Я же играю!
– Всеми игрушками сразу?
– Да! Я во много игр играю!
– Эти солдатики у тебя валяются уже неделю!
– Они не валяются – там война!
– Бесконечная, как я посмотрю! Давай, складывай их
в коробку! А это ещё что? Зачем ты разбил самолетик,
который подарила тебе бабушка?
– Я не разбил. Это… это… самолётокатастрофа!
– Авиакатастрофа?
– Нет – самолёта!
– Вот-вот, теперь самолёта нет. А ты им и месяца не
поиграл.
– Мой самолёт, хочу – и он падает!
– Как хочешь, но новый тебе бабушка не подарит.
Убирай игрушки побыстрее, скоро отец вернется, ужинать будем. И выброси, наконец, эту ужасную сломанную
куклу без ноги!..
3. ЧТО?
Она его ненавидела! И, казалось, все её чувства, все
мысли были сосредоточены на этой ненависти. Она не
сможет больше жить, зная, что он счастлив, что он будет
счастлив без неё, а она бессильна что-либо сделать, както помешать. В замок её не пустят, добраться до этой
мерзавки, которую он выбрал себе в жёны, она не сможет, да и зачем, если он сам больше не любит её, если
сам отказался… Она могла бы дать ему вечность, могла
бы поделиться своей вечностью. А он предпочел ей другую! Он проживёт свою короткую жизнь, умрёт в почёте
в окружении наследников, даже не вспомнив о ней. А
она вынуждена будет помнить, жить и помнить, как её
отвергли! Помнить всю вечность, бесконечную и такую
желанную когда-то вечность, ту вечность, которая у неё
теперь есть! Невыносимо! Невозможно! Он отравил эту
жизнь! И раз не захотел получить подарок возлюбленной, пусть получит проклятье отвергнутой.
* * *
Охота была в самом разгаре. Кровь горела от погони,
радостно лаяли собаки, и бежали вперёд сильные лошади, неся на спинах отчаянных седоков, призывно трубили рога… Радостный азарт кружил голову, а дома ждала
его возвращения любимая… За кустами мелькнул зверь,
ещё секунда и – появится на тропинке. Он поудобней
перехватил арбалет, готовясь в следующий момент
выстрелить. И когда зверь вновь шевельнулся, стрела
полетела ему навстречу с едва различимым свистом.
Стрелу было уже не остановить, не вернуть обратно,
когда стало понятно, что не зверь выступил из кустов.
А она только шагнула, приближая свою смерть, с улыбкой, с нехорошей, зловещей улыбкой. Эта улыбка маской
застыла на её лице. Она хотела, чтобы он чувствовал
себя виноватым? Какая глупая месть! Да, он любил её
когда-то, но всегда знал, что она сумасшедшая, поэтому
и женился на другой.
* * *
– Будет очень глупо, если вы упадёте отсюда и разобьётесь!
– Не ваше дело! Это моя жизнь, и мне решать, как ею
распорядиться.
– Как бы я тоже так хотел!
– Можете тоже прыгнуть – крыша большая, всем места хватит!
– Милая девушка, я в своё время попробовал – жутко
больно, но не помогает. Не верите? Конечно, сейчас следов уже не видно – прошло больше двухсот лет… Ну вот,
вы уже колеблетесь, хотя и по-прежнему мне не верите.
Так что же привело вас сюда?
– Я хочу жить!
– Странно слышать это от девушки, которая стоит на
краю парапета…
– Вы не понимаете! Я больна! Я не хочу умереть в
постели, страдая от боли, и видеть, как все обречённо
ждут, когда же я, наконец, умру!
– Благородное стремление! Позвольте, я присяду рядышком?
– Вы издеваетесь?!
– Нет, отчего же? Я просто хочу посмотреть на то,
что недоступно мне. Вы не представляете, юная леди,
сколько смертей я видел! Сначала те, кого я любил, потом те, с кем я дружил, те, кто был мне дорог, те, кого
я знал, и те, кого я едва успевал узнать. Все рано или
поздно вновь оставляли меня одного, я давно перестал
заводить знакомства, потому что так легче, не так больно смотреть, как умирают… Как же я устал смотреть…
– Оставьте меня в покое!
– О, не лишайте меня удовольствия, я не успел к вам
привязаться, и могу поговорить. Вы ведь решительно
настроены покончить с собой? Отчего вы молчите, посмотрите, как красиво раскинулся этот город, – только и
ждёт, чтобы вы бросились в его объятия.
– Осторожнее, вы сейчас соскользнёте!
– О, не переживайте, это не причинит мне никакого
вреда!
– Осторожнее!!! О боже, нет! Я держу вас!
– Не трудитесь, ничего со мной не случится!
– Здесь пятьдесят этажей! Держитесь! Пытайтесь
взобраться!
– Опустите меня, вот посмотрите, все будет хорошо.
– Держитесь за мою руку! Пытайтесь взобраться. Я
не могу удержать! Не могу!
– Отпустите…
– Нет! Не-е-ет!..
* * *
Сначала она чувствовала себя виноватой, из-за неё
погиб человек, пусть он был сумасшедшим, и считал, что
выживет, упав с крыши… Но ведь прыгнуть-то собиралась она, сбежать от себя, от предстоящего ужаса, сбежать, пока ещё не осознала, что смерть стоит за спиной
и дышит в затылок, подталкивая.
Когда тот человек разбился, она не смогла прыгнуть следом, не смогла решиться. А потом оказалось,
что болезнь чудесным образом отступила. Ей предстояло столько всего, такая долгая счастливая жизнь.
Она редко вспоминала тот страшный вечер... А когда и
вспоминала, старалась скорее забыть, забот было много: работа, дети, внуки, правнуки. И все не переставали
удивляться, как хорошо она выглядит. Когда умер муж,
она нашла новую любовь, время шло, второй муж тоже
умер, а она выглядела моложе собственной дочери, потом умер сын, и внучка состарилась, а она всё ещё была
бодра и полна сил...
Не осталось никого из друзей, родные смотрели с опаской: с каждым годом она ничуть не старела. Она становилась для них словно чужая. Менялся мир вокруг, а
время словно проходило мимо, не касаясь её. Странный
незнакомец, упавший с крыши, вспоминался всё чаще,
теперь она ему верила.
Не осталось никого из родных, и, чтобы не вызывать
много вопросов, она называлась именем правнучки,
умершей несколько лет назад. Она переезжала из города в город, пробовала новые удовольствия, стремилась
жить, раз уж так вышло и смерть не торопится за ней,
пыталась увидеть и запомнить как можно больше, как
можно больше почувствовать. А потом вдруг всё надоело. Она уже даже перестала считать года – сотня, две,
три? Она впала в отчаянье, пыталась найти способ, но
тот человек был прав – падать с крыши было больно,
только и всего.
Но, в конце концов, его же это убило! Приступы отчаянья сменялись полным безразличием, она бродила по
ночным улицам, не замечая ничего вокруг, она всё уже
видела, всё было знакомо, всё было скучно…
Она заметила, что за ней кто-то идёт, но не придала
значения. Мальчишка-грабитель, догнал её, нож в его
руке дрожал, но глаза горели лихорадочным жадным
блеском. Он что-то говорил, наверное, требовал денег.
У неё были деньги, много, её шуба была роскошной и
дорогой, иногда наряды ещё доставляли мимолетное
удовольствие. Мальчишка был так молод, и так отчаянно
жив, он прожил в сотни раз меньше, но она ему завидовала. Он нервничал и слишком сильно размахнулся ножом. Вот оно, дыхание смерти… Как же она благодарна
41
этому пареньку, и, кажется, она знает, что он получит
гораздо больше, чем её сумочка и шуба…
* * *
– Молодой человек, вы хотите жить вечно?
– А кто бы отказался?
– Я, к примеру.
– Ну, думаю, если бы вам такое предложили всерьёз,
и вы знали, что это реально…
– Так поверьте и не отказывайтесь! Я хочу отдать вечную жизнь вам, юноша!
– Я понял – вы хотите продать мне какой-нибудь философский камень? Или эликсир молодости? Я так похож
на идиота, чтобы на такое купиться?
– Я предлагаю вечную жизнь. Но цена за неё выше
денег.
– Душу продать? Вам нужно, чтобы я расписался кровью в каком-нибудь древнем папирусе?
– Мне показалось: у вас смышлёный вид… Жизнь
нельзя продать или купить, обменять или получить в
подарок, её можно только взять, забрать себе. Убейте
меня – и вечная жизнь ваша!
– Не могу же я просто так убить человека?!
– Но ты же хочешь жить вечно! Только представь, сотни лет, молодость, весь мир перед тобой, деньги, знания, и
всего-то надо – один выстрел! У меня даже пистолет есть.
– Нет, я не могу! Вы сумасшедший!
– Постой, я даже расскажу тебе этот секрет! Я это понял! Я прожил столько, что нашел отгадку, перевёл один
старый дневник ведьмы. Плата, чтобы передать другому
эту вечность, – смерть… Всего-то и нужно, когда тебе
надоест, найти того, кто тебя убьёт. И всё… Прошу, попробуй! Вот здесь безлюдно, темно, никто не увидит. Давай же, стреляй! Ну же, вечность только для тебя, живи,
сколько хочешь, делай, что хочешь! Стреляй!..
– Вы… вы живы? Как такое может быть? Четыре
пули… Чёрт бы вас побрал! Как я не понял: пистолет –
муляж! Или патроны холостые? Что это – трюк? Скрытая камера? Или какой-то психологический тест? Очень
смешно! Идите вы к чёрту!
– Нет!.. Нет, пожалуйста, попробуй ещё! Не уходи!..
За что мне это? Может, все дело в способе убийства…
Кто из них? Скольких я застрелил, скольких убили по моему приказу, как убивали их? Или всё дело в ноже?.. Ту,
первую, я зарезал, но ведь я не хотел! То убийство не
считается… Но, может быть, попробовать нож? Найти
именно тот нож… Или должно быть то самое место…
Или… Что ещё я должен сделать чтобы избавиться от
этой вечности?!..
4. ПОЧЕМУ?
Ей просто хотелось, чтобы кто-нибудь дарил ей розы,
держал её за руку во время прогулки, покупал для неё
шоколадки, пушистую сладкую вату и мороженое, дарил
мягкие игрушки с забавными сердечками, водил в кино и
говорил что-нибудь красивое и ласковое.
Он был, конечно, не принц. Но принцев, говорят, не
существует. Зато он приглашал в кино, водил по выходным в кафе, иногда рассказывал забавные истории,
перед подружками можно было похвастаться, что у неё
есть парень. И с ним, в общем-то, было не стыдно прогуливаться за руку, и было, пожалуй, приятно, что их
считали парой.
42
Почему бы и нет? Свадьба – это ведь так красиво:
длинное белое платье, довольные мама и папа, много цветов, куча новых праздничных фотографий… И
пусть подружки завидуют! А любовь? Наверное, надо
меньше читать романов, кто её видел на самом деле
– эту любовь? Может быть, все только делают вид?
Ну и она тоже так умеет, разве так сложно сказать:
«люблю»?
* * *
Ему мама уже пару лет напоминала, что пора бы найти приличную милую девушку, такую, чтобы могла о нём
позаботиться, чтобы появились, наконец, улыбчивые и
капризные малыши-внуки. Он, чаще всего, отшучивался
и уходил от темы, но иногда и сам размышлял, что было
бы неплохо, если бы кто-то ждал его дома, чтобы было
к кому возвращаться и о ком думать, и знать, что тебя
ждут.
Она была, конечно, не той девушкой, о которой он
мечтал когда-то в далёкой юности, – об очаровательной
умнице, которая поддержит его во всём, поймёт каждую
даже невысказанную мысль, станет другом и крепкой
опорой, его второй половинкой… Но он же давно понял,
что всё это сказки! Зато она была очень симпатичной,
молоденькой, наивной, смешливой, с ней он чувствовал
себя таким умным и сильным.
Почему бы и нет? Все ведь женятся. Значит, его сыновья будут похожи на неё, это совсем неплохо. И ему не
придётся больше обедать бутербродами и выслушивать
мамины жалобы. А любовь? Да что это такое? То, из-за
чего его приятель пару лет назад сиганул с крыши, когда
его пассия решила попрощаться? Так это не великая любовь, а его дурная голова всему виной.
* * *
…– Давай уедем… Далеко-далеко… Туда, где будем
только мы, и никого больше. Или где никто нас не знает,
и никому до нас нет дела. Мы там будем счастливы…
Ты и я…
– Давай! Собирай чемоданы…. Только ты и я…
– Ах, если бы всё было так просто!
– Что же сложного? Ты решила.
– Ты же знаешь, я не могу оставить дочерей. И муж.
Он ведь любит меня… Так нельзя!
– Я тоже тебя люблю. Со мной так можно?
– Мне дышать без тебя сложно, мир тускнеет, и становится холодно, когда тебя нет рядом! Я каждое мгновение о тебе думаю и боюсь тебя потерять. Но я не могу
быть с тобой! Не могу! Где ты был раньше? Почему не
встретился мне?
– Прости, слишком уж далеко я был отсюда...
* * *
– Как мне хочется сбежать! Бросить всё, и быть только с тобой!
– Это было бы чудесно, но…
– Что – но?
– Но ты ведь никогда так не сделаешь…
– Ты так думаешь?
– Я в этом уверена. Твоя семья… Ты ведь не сможешь
их оставить. Ты не такой.
– Ты говоришь, словно рада этому…
– Нет, не рада, но я бы перестала тебя уважать, если
бы ты так поступил, ты бы сам перестал себя уважать.
– Да, ты знаешь!.. Знаешь лучше меня! Почему я тебя
не дождался? Но я боялся поверить, что существуют такие, как ты…
– Нет, таких, как я, больше нет, я такая одна… Для
тебя… Как ты для меня.
– Для меня… Как мне иногда хочется прыгнуть, хотя
бы с этого чертового балкона и разбиться на тысячи кусочков, только бы не думать, что однажды тебе просто
надоест быть со мной!.. Быть моей…
* * *
Он ненавидел эти семейные ужины, но старался делать вид, что всё хорошо. Ради дочек. Они-то ведь не
виноваты, что он когда-то так ошибся. И пусть он всегда
мечтал о сыне, дочерей он любил и не хотел, чтобы они
думали или могли подумать, что он совершенно не любит
их мать. Она не стала ему верным другом и надёжной
опорой, его раздражала её глупость, то, что она вечно
некстати смеялась, то, как она готовила, как говорила.
Она была чужой. Ему нужна была другая женщина, та
женщина, с которой его мир расцветал яркими красками,
и становилось светло и легко… Но слишком многое его
связывало с этой.
Она поставила перед ним тарелку с запеканкой, – кто
бы только знал, насколько он ей был противен, насколько
бесили каждое его слово, каждый жест, эта показная забота, чахлые розочки по праздникам, поездки по выходным в гости к его матери, занудной чопорной старухе, которая вечно пыталась её чему-то учить… А ей хотелось
праздника – сказки, феерии, но не с ним, конечно. Сказка была в её жизни урывками, украдкой, исподтишка.
Она больше не швырялась лживыми «люблю», шептала
это только, горько и отчаянно, тому, кто на самом деле
был любим. Но как же тоскливо и больно было каждый
день улыбаться другому, говорить с ним, делать вид, что
у них нормальная семья, как у всех…
И с некоторой долей злорадства хотелось, чтобы у
всех было точно так же.
5. КОГДА
Был обычный осенний день, мама вела её из садика,
а она рассказывала обо всём, обо всём: как научилась
сегодня делать крокодильчика из листьев, как рисовала
зайчика, как каталась на горке, и как то облачко похоже
на сердечко…
И вдруг за стеклянной витриной большого магазина, того красивого магазина, что рядом с двориком, где
деревянные качели, – увидела его. Розового медведя,
огромного, с неё ростом, пушистого, как бабушкин Барсик; и глазки у него были, как камешки в маминых зелёных серёжках.
Мама отказалась его покупать, мама не поняла, какой он нужный! И что на него можно примерить старое
платьице, и что ему можно рассказать секрет в его большое плюшевое ухо, и в прятки с ним можно играть, да
и столько ещё всего! Но мама прошла мимо, и завтра
тоже, и послезавтра и послепослезавтра тоже мимо. А
медведь всё улыбался с витрины своей розовой добродушной улыбкой...
* * *
Он был старше на целых два года. И учился в первую
смену, как все старшеклассники, да и разве его могла
заинтересовать малявка-семиклассница, которая попадалась ему навстречу в коридорах в среду и пятницу,
когда у второй смены раньше начинались уроки? А она
влюбилась. По-настоящему, конечно, она же уже взрослая! И как в него можно было не влюбиться, он же – такой… Такой! Ну, кто бы ещё смог так дерзко спорить с
математичкой, и в школу ходить в зелёных кроссовках, и,
говорят, – он даже курил! А в тот раз, когда они столкнулись на лестнице, он первый раз посмотрел на неё, именно на неё! Она спускалась вниз, одна, и он поднимался,
один… Сердце ушло в пятки и забилось сильно-сильно,
только он ничего не заметил и прошёл мимо…
* * *
– Это, в конце концов, невежливо, выйди и поздоровайся!
– С какой стати?! Мне не нравится этот дядька! Я же
сказала тебе!
– Ты взрослая девочка, должна понимать, мама тоже
хочет быть счастливой.
– А с папой счастья не было?! Ошибка, да? Может, и я
тоже тогда ошибка? Тоже несчастье?!
– О чём ты говоришь!? Конечно, нет! То, что мы с папой решили расстаться, никак не означает, что мы станем любить тебя меньше. Ты ещё маленькая, но когданибудь поймёшь, что так бывает, я просто хочу быть с
другим мужчиной.
– Взрослая – маленькая, сама определись сначала!
Не буду я с этим твоим даже разговаривать! Может, он
захочет, чтобы я его и папой называла?
– Зачем ты так? Он просто искренне хочет подружиться. Подарок тебе принёс!
– Плюшевого медведя?! Да ещё и розового цвета! Он
что, издевается или думает, что мне пять лет!? Мама, ну
он меня жутко бесит! Давай ты вернёшься к папе!
* * *
Она старалась не пропускать ни одного занятия. Нет,
вовсе не из-за тяги к знаниям и боязни пропустить что-то
важное и полезное. Учёба и так давалась ей довольно
легко. Но этот предмет она особенно любила, потому что
здесь преподавал – он. Она могла бы сказать про себя,
что была влюбчивой девушкой, но именно увидев его,
поняла, что это тот самый единственный, ради любви
которого она пойдёт на всё. Но ему никакие жертвы от
влюблённой студентки были не нужны, потому что его
жена тоже работала на той же кафедре. Бесцветная серая мышь, в очках и со старушечьим пучком на затылке!
А он – красивый, умный, блестящий… И она ведь даже
однажды набралась смелости, подошла и призналась,
так и сказала, что любит его, а он только мягко улыбнулся и вежливо ответил, что, мол, ему очень лестно и
приятно, но пусть она лучше обратит внимание на когонибудь из сверстников.
* * *
– Почему такая красивая девушка скучает?
– По-видимому, девушка не настолько красива, чтобы
веселиться и быть счастливой.
– Я могу составить твоё счастье.
43
– Едва ли!
– Ты даже не посмотрела на меня как следует!
– А стоит?
– Почему нет? Мне вот кажется, что я тебя где-то уже
видел!
– Банальный способ знакомства.
– Нет, серьёзно! Может быть, на обложке журнала
или в кино?
– Всё более прозаично – мы учились в одной школе.
– Неужели? И ты меня помнишь?
– Да, у тебя в девятом классе были безобразные зелёные кроссовки.
– Точно были! Какая у тебя память!
– А у тебя все тот же дурацкий стиль в одежде! Та же
глупая улыбка, и те же дурные манеры девятиклассника!
Извини, ты не вписываешься в картину моего счастливого будущего.
* * *
Когда отчим умер, она плакала больше всех. Ни мама,
ни сестра, казалось, так не убиваются. А ей было так невыносимо горько. Некому теперь будет прийти и пожаловаться на очередного навязчивого поклонника или на
какую-нибудь обиду, никто не выслушает, как прежде,
так внимательно и серьёзно, не поможет всегда таким
дельным советом, не развеселит очередной нелепой
шуткой, не отвлечёт. Она и не помнила, в какой момент
поняла, что может так открыто доверяться этому человеку, больше, чем родному отцу, даже больше, чем
маме. Самое странное, что через некоторое время после
его смерти родители вновь стали жить вместе, как будто ничего не случилось, будто не было этих десяти лет.
Только вот она почему-то не могла прийти к ним, и так же
легко за чашкой чая посетовать, как несправедливо, что
должность начальника отдела, о которой она так давно
мечтала, получила не она, а племянница директора.
* * *
– Он упорно расспрашивал о тебе.
– И что с того?
– Ну, ты же была когда-то в него влюблена?
– Вот именно – когда-то. Это было почти в прошлой
жизни, в жизни глупой девчонки.
– И всё-таки зря ты не пошла на встречу выпускников,
он такой же красавчик!
– А что ему за несколько лет сделается? Кстати, правда, что он развёлся с женой?
– Да, оказывается, у него была любовница… Так что,
если бы ты оказалась понастойчивей…
– То той любовницей была бы я? Нет уж, спасибо.
– Он, правда, несколько раз посетовал, что ты не пришла...
– О, ещё не поздно! Тем более даже вакансия супруги
свободна. Но если уж и заводить семью, то я хочу, чтобы
муж любил меня и только меня, не вспоминая каких-то
далёких девчонок.
* * *
Очередная внеплановая проверка отнимала все силы.
Она приходила домой и просто падала в кровать, чтобы
утром вновь встать на каблуки, нарисовать милую дружелюбную улыбку и бежать на работу. В такие моменты
радость, что она заместитель директора, практически не
44
ощущалась, девчонки на работе перестали звать пить
вместе чай, к выходным безумная усталость пересиливала все желания на развлечения, рестораны и клубы.
Надоело даже гулять по магазинам и тратить премию на
приятные бесполезные вещицы. И чаще всего хотелось,
чтобы дома кудрявый малыш капризничал, кушая кашу,
целый день мелькали мультики, пестрели игрушки, а по
воскресеньям она за ручку с этим карапузом в ярком
комбинезончике ходили бы в зоопарк.
* * *
Его щенячье обожание и такая навязчивая, или как
умильно вздыхала сестра, трогательная забота – стали раздражать через пару месяцев после свадьбы. Да,
иногда это было приятно, правда, что именно, – что он
действительно её любит, или что так явно завидуют подруги, она не могла точно ответить. У них была нормальная хорошая семья, о них говорили: «Идеальная пара»,
родители радовались, что ей так повезло. Но почему
же так тоскливо на душе? Покупая очередной роман о
средневековой принцессе и рыцаре, который спасал возлюбленную то от огня, то от злого короля, ей казалось:
её в чём-то обманули. Потому что её мир не становится
ярким и солнечным, не мелькают звёзды перед глазами,
и не порхают бабочки в груди, когда она целует мужа.
* * *
Она вела дочку из садика, почти не слушая её веселое щебетание, она думала о том, что приготовить на
ужин, как закончить отчёт, чем вывести пятно от краски
на детском комбинезоне, и самое главное, – что завтра
соврать мужу, чтобы вырваться на очередное свидание,
к тому другому, любимому мужчине. И ещё, когда же,
наконец, она станет счастливой? Когда же у неё будет
всё, о чём она мечтала?
* * *
– Мама, смотри какой медвежонок! Он такой л-л-лозовый…! Он смотрит на меня! Купи! Он мне так нужен!
Ну, мама!!!
Станислав ЧЁРНЫЙ
ВСЕ ЦВЕТА РАДУГИ
Осенью у тебя по соседству аккуратные загородные
дома. Летом следующего года – широкая улица и аквариумы-небоскрёбы. Город наступает быстро. Топчет. Отнимает у тебя независимость. Сгоняет в стадо, одевает
в одинаковые костюмчики и отправляет на работу в стеклянные офисы. Перемалывает. Работа – дом. Пятница
– клуб. Выходные – парк. Крутятся жернова. Из года в
год. Пока кости не затрещат от натуги. Пока их не поглотит пламя крематория.
Эдуард Вениаминович Ростовский не любил город.
Ещё двадцать лет назад он перебрался в один из уютных спальных районов. Бежал от суеты улиц в квадрат
зелёного сада. Осенью собирал яблоки. Зимой уходил
в чтение. Весной красил забор. Летом рыбачил. Так и
текла жизнь. Неспешно. Осень – зима. Весна – лето. Из
года в год. Пока не пришёл город. Тихая речушка была
закована в бетон, – форель с тех пор там не водится.
Детский смех сменился воплями клаксонов. Свет фонарей на верандах – вульгарными вспышками неоновых
вывесок. Отбойные молотки…
…Опять вскрывали асфальт. В нескольких метрах от
дома. Грохот поднял Эдуарда Вениаминовича с постели
в половину девятого. Он медленно встал, покряхтел, потирая поясницу, – старость брала своё, – и побрёл на
крыльцо. Кричать было некому. Вместо привычных рабочих в комбинезонах, сегодня асфальт дырявила машина.
«Черт бы побрал эту урбанизацию», – пробурчал старик.
Его внимание тут же переключилось на забор. За зиму
он немного покосился, краска местами облупилась. Работы было на пару дней.
Но Ростовский справился быстрей. Уже к вечеру того
же дня его дом и сад окружал аккуратно выкрашенный
в зеленый цвет, подправленный забор. Старик, довольный проделанной работой, отправился пить чай. Солнце
медленно уходило за горизонт. Раньше в такие тёплые
вечера воздух наполнялся сладким ароматом пробуждающейся природы. Теперь пахло выхлопными газами.
Утро следующего дня застало Эдуарда Вениаминовича в хорошем расположении духа. Планы на день были
почти «наполеоновскими» – побелить известью стволы
яблонь, подправить ступени на крыльце, вымыть окна.
Насвистывая простенький мотив песни, слова которой
давно позабылись, Ростовский готовил крепкий чай.
С него он начинал любой день. Им же и заканчивал. В
чайник он насыпал двойную порцию заварки, заливал её
крутым кипятком. Через три-четыре минуты он наполнял
большую кружку горячим напитком и белил его молоком.
Но в то утро молока в доме не нашлось. От обиды на
свою забывчивость – два дня назад он ходил за продуктами, а молока не купил – выругался в пустоту.
Ростовский накинул пальто и не спеша отправился в
магазин. Не в роскошный супермаркет напротив, кричащий рекламными вывесками, а в скромную лавочку,
которую уже пятнадцатый год держала еврейская семья
Шпильманов.
Но у калитки Ростовского ждал неприятный сюрприз.
На выкрашенный только вчера забор кто-то прилепил
предвыборный плакат с портретом кандидата в мэры.
Рядом, во всю длину ограды чернел трафарет надписи:
«Голосуй за Лиханова!»
– Мерзкий упырь! – вырвалось у старика. – Сейчас я
до тебя доберусь!
Ростовский кинулся обратно в дом. Он отыскал в телефонном справочнике и набрал нужный номер. «Ждите
ответа. Ждите ответа», – с полминуты повторял механический женский голос в трубке.
– Дежурный полицейского участка лейтенант Востриков, – наконец отозвались на другом конце провода.
Ростовский вежливо представился и рассказал полицейскому об утренней выходке кандидата Лиханова.
– Какой у вас адрес? – уточнил дежурный.
Ростовский ответил.
– Одну минуту, – сказал лейтенант.
Заиграла популярная мелодия. Её резко оборвала
произнесённая писклявым голосом реклама: «Обращаясь в налоговую инспекцию с жалобами, вы экономите
деньги!». Ростовский отодвинул трубку подальше от уха,
чтобы не слышать последовавший за слоганом гимн инспекции.
– Уважаемый Эдуард Вениаминович, – произнёс через минуту молодой полицейский, – мы проверили вашу
информацию. Нарушений закона со стороны господина
Лиханова не имеется.
– Но я не давал ему согласия! – почти закричал Ростовский.
– Понимаю ваши чувства. Видите ли, Лиханов оплатил муниципалитету использование зелёного цвета на
время проведения избирательной кампании. Ваш забор
ведь зелёного цвета, господин Ростовский?
– Да, но я не давал согла…
– Согласие не требуется. Вы ведь слышали о принятых поправках в муниципальный закон о рекламе?
– Что-то слышал… да, что-то…
– Так вот, любая поверхность жилых домов и ограждений, имеющих зелёный цвет в нашем городе и выходящих на проезжую часть, на один месяц принадлежит
господину Лиханову. И он может использовать её в целях предвыборной агитации. Соответственно, ваш забор тоже. Так что, извините, мы ничем не можем вам
помочь. До свидания.
Ростовский некоторое время слушал короткие гудки
в трубке. Потом он швырнул её на место и помчался в
сарай. Там оставались кое-какие запасы краски.
Плакат Лиханова был изорван стариком на мелкие
клочки, забор в три слоя, чтобы не выступала предвыборная надпись, был покрыт жёлтой краской. Ростовский не любил этот цвет, но из двух зол он предпочитал
выбирать меньшее.
Солнце клонилось к горизонту. Ростовский вспомнил,
что ещё даже не завтракал. Уставший, разбитый, он
вымыл кисть и побрёл в магазин. Окна так и остались
немытыми, стволы яблонь без побелки. Третья ступень
крыльца в любой момент могла треснуть.
Магазинчик Шпильманов был зажат между двух
офисных небоскрёбов. Казалось, что два стеклянных
напыщенных гиганта вот-вот раздавят лавочку. Ростовский вспомнил, как раньше здесь выстраивались очереди за только что испечённым хлебом, – запах разносился
по всей округе; делились новостями, а их было немного;
45
дети играли в классики прямо на всегда полупустой автостоянке. Теперь это осталось в прошлом.
Ростовский шёл медленно, втягивая в себя воздух,
словно пытаясь поймать тот знакомый запах хлеба. Но
пахло машинным маслом, выхлопами, потом толпы.
– Возьмите буклет, – какая-то тень мелькнула возле
старика, сунула ему в руку пачку буклетов о распродаже
и растворилась. Другая тень попыталась всучить газету,
но Ростовский отмахнулся.
– Уважаемые посетители! Только до первого апреля в
нашем магазине скидки! – орал где-то динамик.
Эдуард Вениаминович поднял голову. Реклама была
повсюду. Вечернее небо раскалилось докрасна от неоновых вспышек слоганов, эмблем, витиеватых названий ресторанов, магазинов, автосалонов. Город гремел,
как несыгранный оркестр. И среди всей этой какофонии
улыбался с плаката на зелёном торце школы кандидат
Лиханов.
Ростовский погрозил ему кулаком и зашёл в магазин. У
Шпильманов было тихо, только работал старый проигрыватель – что-то знакомое и давно ушедшее наигрывал Диззи
Гиллеспи. Пахло хлебом, но уже не так, как раньше.
– Что-то забыли, Эдуард Вениаминович? – послышался голос Шпильмана.
– Да, молоко не купил вчера, – пожимая руку, ответил
Ростовский.
Шпильман поставил на прилавок пакет с молоком, отбил на кассе чек.
– Вы слышали о поправках к закону о рекламе? –
спросил он, пересчитывая деньги.
– Они меня уже коснулись. Какая-то сволочь наклеила
на мой забор портрет этого, Лиханова. Полиция говорит,
что все законно, представляете?
– Ай-яй-яй!.. Что за времена пошли? Не то, что раньше. Мой магазин знали все вокруг, а теперь придётся,
видимо, закрываться. Покупатели ходят в супермаркеты, эти одинаковые магазины самообслуживания. Чем
будет жить семья Шпильманов, мой дорогой Эдуард Вениаминович, не знаю.
– Да, да, – покачал в ответ Ростовский. Он попрощался и вышел из магазина, а престарелый Шпильман всё
говорил и говорил о тяжёлых временах.
На следующий день Ростовский проснулся поздно,
ближе к одиннадцати. В груди неприятно покалывало.
Нашарил в тумбочке лекарство, запил его молоком.
Вскоре ему стало легче.
Неожиданно раздался телефонный звонок. Ростовский поднял трубку и услышал приятный голос молодой
девушки.
– Добрый день, Эдуард Вениаминович, меня зовут
Оксана, я из…
– Пенсионного фонда! – перебил её Ростовский. – Я
ведь только на прошлой неделе послал вам прошение об
увеличении пенсии…
– Нет, нет, – запротестовала Оксана, – я из компании
«Город-телеком». Вы наверняка слышали или по телевизору видели: «Город-телеком – связь в каждый дом»?
– Я не смотрю телевизор.
– Но это было по…
– Радио не слушаю, газет не читаю. Вы по какому поводу звоните?
– Уважаемый Эдуард Вениаминович, мы просто хотели вас предупредить, что ваш забор будет использоваться нами в рекламных целях. Мы на три недели оплатили
жёлтый цвет…
46
Таких грубостей Ростовский ещё никому не говорил.
И когда телефонная трубка легла на место, ему тут же
захотелось перезвонить, извиниться. Но номера он не
знал. «Надо спасать забор», – угрюмо подумал старик,
отбросив сентиментальные порывы. Он кинулся в сарай
и достал оттуда всю оставшуюся краску. Набралось семь
банок – разных цветов.
Ростовский стряхнул с кисти лишнюю краску и провёл
на заборе фиолетовую полосу, потом, ниже – синюю.
Так он макал кисти в каждую банку и проводил полосы
на заборе. Получилось что-то вроде радуги. Только цвета
были перемешаны.
– Вот теперь деритесь, – зло сказал Ростовский.
Он выкинул кисти с пустыми банками в мусор, и
отправился в крохотный парк в двух кварталах от
дома, где он обычно гулял час-полтора. Вернувшись,
старик, не глядя на чудовищно выкрашенный забор,
прошёл в дом, заперся на все замки, отключил телефон. В груди опять закололо. Таблетки теперь не помогали.
Ближе к вечеру Эдуард Вениаминович услышал,
как к его дому подъехал автомобиль. Отдернув штору,
увидел, что возле забора закопошились какие-то люди.
Ростовский выскочил из дома в халате и тапочках – он
уже готовился ко сну, слишком трудными выдались последние дни.
– Кто вы такие?! – закричал он на молодого, одетого в
дорогой костюм человека. – Что вам нужно?
- Я из фирмы «Юристы без границ». Такое сочетание
цветов было выкуплено нами сегодня вечером для рекламы на год. Поэтому мы просто наклеим наш баннер и
уедем. Это не займёт много времени.
– Убирайтесь к чёрту! – заорал Ростовский.
– Извините, вы не имеете права, мы можем и полицию вызвать.
Ростовский издал нечленораздельный звук и кинулся
на юнца с кулаками. В этот миг его сердце сжалось, и
старик упал на спину, застонав от боли.
…Треща пропеллером, в воздухе плыл биплан. Такие
не поднимались в воздух уже лет десять. Ростовский
приоткрыл глаза и посмотрел на серевшее вечернее
небо – туда, где летел самолёт. К его фюзеляжу была
прикреплена длинная растяжка с надписью: «Летайте с
авиакомпанией «Мир»!».
– Боже, – застонал Ростовский, – они купили небо.
Глаза старика устало закрылись. Навсегда.
ПАЦИЕНТ
Люди для того запирают нескольких сумасшедших в особый дом, чтобы создать
впечатление, будто те, кто находится вне
этого дома – не сумасшедшие.
Шарль Монтескье
Игорю начало казаться, что главврач забыл об его
присутствии. Николай Владимирович внимательно изучал чью-то историю болезни, бормотал что-то неразборчивое себе под нос и не давал ни жестом, ни взглядом понять, стоит ли ещё подождать или тихо покинуть
его рабочий кабинет. Пошла тринадцатая минута. Игорь
заметил, что нервно дергает ногой под столом. «Дурац-
кая привычка», – мелькнуло у него в голове. Наконец,
главврач отложил документы на край стола и, нахмурившись, осмотрел Игоря.
– Что ж, говорят, вы идёте у нас на поправку?
– Чувствую себя уже лучше. Значительно лучше, –
ответил Игорь.
– Это радует. Вы даже не представляете, как я за
вас рад. Может, на следующей неделе, если всё будет в
порядке, мы сможем вас выписать, – Николай Владимирович широко улыбнулся, он вообще был добродушным
человеком. – Есть ещё какие-нибудь вопросы ко мне?
– Нет, Николай Владимирович.
– Тогда свободны. И помните, что если вы и дальше
будете выполнять назначения врача, то выздоровление
ваше наступит очень скоро. Всего доброго.
Игорь коротко кивнул и тихо прикрыл за собой дверь.
И тут же столкнулся в коридоре с соседом по палате.
– 13-22, – обратился он, – хочешь посмотреть на мои
новые шахматы?
– Чуть позже, 16-27, чуть позже, – открестился Игорь
и бодро зашагал в столовую. Начинался обед.
Сосед Игоря, настоящего имени которого никто из
обитателей клиники не знал, был крайне странным человеком. Даже среди такого контингента, как душевнобольные. Как только он попал сюда, буквально несколько дней назад, так сразу объявил всем, что это не
клиника, а космическая станция, все пациенты – объекты для экспериментов, медперсонал – экспериментаторы, и обращался ко всем он только по номерам, вышитым на нагрудных карманах. Кроме этого, 16-27 активно
трудился над созданием различных вариантов шахмат:
с одноцветными фигурами, на шестерых, шахматы, где
все фигуры ходят как «конь», шахматы без короля. И в
них ни у кого не получалось, а у него получалось.
Сам Игорь попал сюда месяц назад. Попал, можно
сказать, добровольно. По странному стечению обстоятельств, после выпускных экзаменов в юридической
академии все его сокурсники были распределены в престижные фирмы, а Игорю, учившемуся не хуже других,
выпало пройти 17-летнюю службу в армии, чего ему делать, конечно, не хотелось. Единственным выходом из
создавшегося положения было оказаться в этой клинике.
Игорь сымитировал падение с первого этажа, после
чего заявил докторам, что боится оставаться в темноте.
Доктора решали недолго. И поместили его на излечение
в клинику для душевнобольных, как сказали, на пару
дней. Теперь Игорь делал всё возможное, чтобы эта
пара дней закончилась как можно скорее. Тогда в его
руках будет заветная справка со штампом: «Состоит на
учете в ПНД», с которой в армию не только не брали, но
и близко не подпускали к военкомату.
В столовой было душно и шумно. Неприятно пахло
жиром и старыми тряпками для мытья посуды. Был четверг, поэтому подавали отвратительный рыбный суп, несолёное картофельное пюре с минтаем и компот.
Игорь расставил тарелки и стаканы компотом на разносе, отыскал свободное место и принялся без особого
аппетита обедать. Справа, в трёх метрах от него, сидел
его сосед 16-27, который увлеченно что-то рассказывал
явному шизофренику с номером 15-02. Игорь прислушался. «Представляешь, сегодня утром подошёл к иллюминатору и увидел метеоритный дождь. Это незабываемое зрелище и такое необычное в наших местах…»
– «Великолепно…»
«Да это заразно!» – подумал Игорь, и отчего-то ему
стало весело и свободно на душе.
После сон-часа обитатели клиники выходили на просторную лоджию второго этажа, где играли в шашки,
шахматы, нарды, читали, курили, разговаривали или
просто безотрывно смотрели на синее июльское небо.
Игорь здесь обыкновенно читал Шекли, курил и ни с кем
не разговаривал.
Сегодня царило непривычное оживление. Пациенты
клиники собрались в круг, курящие интенсивно дымили
сигаретами. В центре круга стоял 16-27. Темой беседы,
как понял Игорь, был пресловутый метеоритный дождь.
– Но это же абсолютный феномен! – сказал кто-то из
толпы.
– Да, да, вы правы – абсолютный абсолютно! – поддержали его.
Игорь сидел неподалеку и с интересом слушал. Оказалось, что сосед распространил своё известие уже по
всей клинике. Когда только успел? Нашлись люди, также
видевшие метеоритный дождь, кто-то пытался предположить причины возникновения такого феномена, кто-то
его намеревался описать в научном журнале. Большинство же, досадуя, что пропустили такое событие, жадно
курили.
Игорь усмехнулся, сел в свободное кресло, раскрыл
книгу на странице с закладкой: «Как-то вечером они сидели на веранде…» Он вздрогнул и захлопнул книгу. Пациенты продолжали громко обсуждать увиденное 16-27.
Игорь понял, что почитать сегодня не придётся, и отправился в палату смотреть телевизор.
На ужине Игорь неожиданно понял, что «зараза»,
распространяемая 16-27, затронула и поварих. Одна из
них, имея небольшой художественный талант, даже изобразила акварелью метеоритный дождь на альбомном
листе и с удовольствием показывала его всем, кто подходил к раздаче.
– А вы видели дождь? – спросил Игоря подсевший к
нему пожилой пациент, лечившийся от депрессий. Игорь
перестал вынимать кости из минтая.
– Какой дождь? – спросил он, старательно пытаясь
оставаться спокойным.
– Метеоритный. Все это обсуждают. Даже статья
уже вышла в журнале. Я потом принесу почитать. Наша
станция сейчас…
– Какая станция?! – не выдержав, закричал Игорь. Какой дождь?! Вы все тут сумасшедшие! Мы в психушке!
Нет никакой станции, и не было никакого дождя! Хватит!
Слышали его все, кто был в столовой. Сотня больных
уставилась на Игоря, перестав жевать. Поварихи вышли
на шум из кухни и стояли молча, ошеломлённые. Игорь
понял, что перегнул палку. Теперь без беседы с главврачом не обойтись. Он стукнул кулаком по столу и пулей
вылетел из столовой. В эту ночь в палате он был один.
Его соседа срочно перевели на другой этаж.
Утром в палату зашли два очень крепких санитара и
молоденькая медсестра. Она объявила, что Игоря вызвал главврач. Сопровождающие доставили его в кабинет. Медсестра вышла. а санитары остались у двери
кабинета.
Игорь нервничал и тщетно пытался это скрыть. Главврач выглядел уставшим и злым. Строго спросил:
– Что вы вытворяете, 13-22? К вам подошёл 17-80,
поделился с вами впечатлениями о метеоритном дожде,
явлении редком, а вы? Чуть не разнесли всю столовую
47
на нашей станции. Что с вами происходит? Не понимаю…
– Николай Владимирович, какая станция… – Игорь побледнел, его охватила мелкая дрожь.
– Какое сегодня число? – резко спросил главврач.
– Пятое июля две тысячи седьмого года, – как-то неуверенно ответил Игорь.
– Ясно… – протяжно вымолвил доктор. – Думал, будет хуже… Сегодня, к вашему сведению, пятое июля
две тысячи со-рок треть-е-го года.
Дату главврач произнёс, тщательно проговаривая
слоги.
– Придётся, уважаемый 13-22, на некоторое время
вас изолировать, а то ненароком поубиваете весь экспериментальный экипаж.
– Вы о чём?! – Игорь дал волю эмоциям. – Вы же вчера сказали, что меня выпишут скоро! А теперь? Какаято станция, дождь! Бред, бред! Это бред! Вы все сошли
здесь с ума! Это всё он, мой сосед, шахматист хренов! Я
ему покажу! И… называйте меня по имени!
Подлетевшие санитары ловко скрутили Игорю руки
за спиной, а неизвестно откуда взявшаяся медсестра
вонзила ему в руку иголку шприца. Через секунду Игорь
«поплыл».
…Очнулся он, как ему показалось, через несколько
часов, лёжа на жёсткой койке, крепко привязанный к ней
ремнями. Комната, в которой он находился, была небольшой, без окна, с обшитыми мягким поролоном стенами.
Несмотря на видимое отсутствие лампы, было светло.
Неожиданно открылась дверь. В комнату вошла
полная медсестра с короткой стрижкой и, не говоря ни
слова, снова поставила укол. Игорь опять провалился во
тьму. Очнулся он в тот момент, когда та же медсестра
ставила ему очередной укол. Так повторялось несколько
раз. Через день-два, может, неделю, в комнате появился
главврач. Без халата, одетый в синюю форму, как у летчиков, но с непонятными нашивками. Он что-то напевал
весёлое и знакомое, но Игорь не мог вспомнить.
– Прекрасно, прекрасно… Теперь вы будете гораздо
спокойней себя вести. Мы возвращаем вас в вашу каюту. Пока там побудете один, под присмотром врачей.
Потом видно будет.
Главврач развернулся и, продолжая напевать, удалился. Вошла медсестра со шприцем в руках. Игорь слабо застонал.
…В своей палате он долго лежал в тишине без движения. Не открывал глаза. Было страшно. Наконец, он
осмелел, сел на кровати и огляделся. От увиденного ему
стало плохо и он, уткнувшись в подушку, зарыдал.
А за иллюминатором блестела россыпь ярких звёзд,
и виден был краешек планеты Марс. Исследовательская
станция парила в бесконечной чёрной бездне.
КОНТРАБАНДИСТ
Ничто не может быть изменено в прошлом. Это закон. Его нарушение поставит под вопрос существование
современной цивилизации. Таковы воззрения физиков и
нет оснований им не доверять. Мы, Инспекция времени,
следим за соблюдением Закона. Сотни перемещений в
сутки в разные точки планеты, разные эпохи. Наша святая обязанность предупреждать малейшие изменения,
отлавливать в ткани времени тех, кто может уничтожить
48
настоящее одним неразумным шагом. Поверьте, – это
тяжелая работа.
Тридцать лет назад, когда только-только была открыта возможность перемещения в прошлое (путешествия в
будущее до сих пор считаются научной фантастикой, и ни
один серьёзный теоретик даже не пытается изучить этот
вопрос, откидывая его с усмешкой, как пустую трату времени), в работе Инспекции, может, и не было необходимости.
В конце концов, каждый учёный осознавал меру своей ответственности при странствиях по былым эпохам. Но когда
корпорации решили на этом подзаработать…
Мы пару раз оказывались на грани катастрофы. Конечно, широкой публике об этом не сообщалось. Как-то
один из «туристов» признался в любви своей первой
девушке, отчего та в состоянии шока оказалась в психиатрической лечебнице. Другая пыталась отомстить
убийце своего мужа, но по ошибке пристрелила невинного человека. Каждое из этих, казалось, незначительных
с точки зрения развития цивилизации событий, чуть не
привело к широкомасштабным военным действиям. Нам
пришлось приложить максимум усилий, чтобы избежать
кровопролития. После этого был принят Закон.
Но вот через тридцать лет после первого шага человека
в прошлое появился он – «Контрабандист», как окрестили
его в Инспекции. Неожиданно разбогатевший сорокашестилетний лаборант-неудачник Центра исследований времени Ян Лозовский привлёк наше внимание, когда он из
очередного путешествия вглубь времён привёз несколько
крупных алмазов, которые на совершенно законных основаниях продал коллекционерам за бешеные деньги.
Вся сложность ситуации заключалась в том, что он
так и не попался в расставленные нами сети. Мы сутками гонялись за ним во времени, но так и не смогли найти
его следов.
Вообще-то, мы установили, на какой отрезок времени он
перемещался. Мы только упустили какую-то деталь, но не
могли понять, что именно. Физики просчитали несколько
вариантов развития событий, которые должны были последовать за похождениями Лозовского, но Система, то есть
настоящее, так и не вышла из равновесия. Всем на удивление. У нас не было ни одной улики против Лозовского.
Ни одной зацепки. Но мне удалось уговорить руководство
Инспекции, и «Контрабандист» был арестован.
Ян Лозовский сидел в моём кабинете через час после
того, как я направил в полицию постановление об аресте.
Он не подавал ни малейшего признака волнения – покуривал дорогие сигареты, попивал минеральную воду и давал
с ледяным спокойствием ответы. Я думал быстро прижать
его к стенке, что у меня обычно хорошо получалось, но вот
уже четверть часа ходил вокруг да около.
– Господин Лозовский, чем вы занимались помимо основной работы в исследовательском центре?
– Всё свободное время я просиживал в государственной библиотеке. Я не женат, как вы знаете, поэтому
имею достаточно свободного времени, особенно сейчас.
– Какими вопросами вы занимались?
– Пространством и временем.
– Вы искали возможности обойти Закон?
– Нет, этот закон совершенен, чего не скажешь о других.
– Вы не в том положении, чтобы обсуждать законодательство, господин Лозовский, имейте это в виду.
Лозовский пожал плечами, закуривая очередную
сигарету. На следующие вопросы он давал только односложные ответы. Так беседа продолжалась ещё пятнадцать минут, и я начал терять терпение. Наконец, не выдержал и раздражённо выпалил:
–Лозовский, как вам удалось протащить алмазы мимо
нас?
Это было непрофессионально. Я раскрыл карты, не
рассчитывая на честную игру со стороны Лозовского.
Однако он, на удивление, открылся и вместо «да», «нет»,
«не знаю», ответил:
– А кто вам, инспектор, сказал, что я вообще был в
прошлом?
Этот вопрос меня удивил.
– Что вы хотите этим сказать?
– Меня не было в прошлом, инспектор, – Лозовский
посмотрел на меня так, как смотрит профессор на студента-троечника, плавающего при ответе на элементарный вопрос.
– Господин Лозовский, не осложняйте ваше положение ложью. Нами достоверно установлено, когда вы
пользовались «машиной времени»…
– Но вы же не нашли моих следов?
– Нет, поэтому я и хочу узнать, что мы упустили.
Лозовский попросил листок бумаги и карандаш. Он с
минуту чертил какие-то уравнения, потом протянул листок мне и с торжествующим видом произнес:
– Вот это вы пропустили!
Я неплохо разбирался в физике и математике, даже
подавал определённые надежды в университете, но
каракули Лозовского мне ни о чём не говорили. Он это,
видимо, заметил и продолжил:
– Знаете, в чем проблема современной фундаментальной науки? Она считает, что проникла во все тайны
мироздания. Когда-то человечество мечтало о «машине
времени». Современная наука её создала и… на этом
остановилась. Кто-то предпочёл решать насущные проблемы, кто-то ударился в малопонятное философствование. Это – кризис. Кризис науки. Она больше никуда
не движется, лишь самодовольно пожинает плоды своих
открытий. А тем временем природа – это бесконечность.
Боюсь, мы никогда не познаем её сути. Нам всегда будет
казаться, что вот-вот мы достигнем истины, а она будет
ускользать и ускользать от нас.
Пока Лозовский говорил, мне вспомнилась статья в
каком-то небольшом околонаучном журнальчике, где
на десяти страницах автор, имя которого я даже не потрудился запомнить, нёс подобную чепуху. Конечно, на
протяжении трёх десятилетий наука не выдала ни одного открытия. Но они уже никому не были нужны. Я, как
миллионы людей, за исключением явных сумасшедших
считал, что мы знаем о природе всё! Тем более после
того, как научились посещать прошлое.
– Потрудитесь объяснить, что это такое? – сухо спросил я, не отрывая взгляда от рядов цифр и математических знаков.
– Я корпел над своим открытием долгих десять лет
– всё то время, пока работал в лаборатории Центра.
Потом решил им воспользоваться. Как видите, удачно.
То, что вы держите в руках, инспектор, описывает параллельные миры! – Лозовский, видимо, ожидал, что эта
фраза меня шокирует, но я был холоден.
– Я пользовался «машиной времени», как вы знаете,
два раза. Первый – когда моё изобретение ещё не было
совершенным и требовало большого количества энергии, которую машина как раз и могла дать. Тогда я по
случайному стечению обстоятельств попал в мир, который мало чем отличался от нашего. Было только одно
«но». Алмазами там играли дети. Они-то и подарили мне
парочку, а дальше вы знаете. Второй раз мне повезло
больше. Я нашёл в одном из достаточно технологичных
миров устройство, вполне экономичное.
Лозовский извлёк из кармана пиджака небольшой золотистый куб и положил его рядом с собой.
– И каков принцип действия вашего изобретения? –
спросил я, чувствуя, что мне вешают лапшу на уши.
– Я с удовольствием вам всё объясню, инспектор.
Только принесите ещё воды. У вас очень жарко.
В кабинете действительно было душно. Я взял его
стакан и вышел за дверь. Свет в коридоре коротко моргнул. Я не придал этому значения, набрал воды из автомата. Когда вернулся, Лозовского в кабинете не было.
Свет не горел. Люминесцентные лампы лопнули, их
стекло хрустело под подошвами ботинок. Стакан выпал
из рук. «Экономичное!» – прогремело у меня в голове.
Ему хватило обыкновенной розетки!
В кромешной темноте я нашарил на столе листок с
формулами Лозовского, порезав при этом палец об осколок стекла, и кинулся к штатным светилам науки.
Они долго крутили листок в руках, пока один из учёных не воскликнул: «Не может быть! Он растоптал все
современные теории о времени и пространстве!».
Теперь мы прыгаем по параллельным Вселенным в
надежде когда-нибудь встретить гениального «Контрабандиста».
P.S. Недавно я получил необычное письмо. На листе
то ли бумаги, то ли гибкого пластика были выведены
знакомые каракули: «Будущее тоже существует, инспектор!». Дальше тянулись длинные ряды уравнений, в конце которых стоял знак бесконечности.
ОГРАНИЧЕНИЕ
РОЖДАЕМОСТИ
– Ты не мог так поступить, Марк, это неправильно!
Так нельзя, он должен родиться!
– Прости, дорогая, но это необходимо, иначе нам не
выжить, – Марк стоял у окна и смотрел, как из-за горизонта поднималось жёлтое солнце. Он повернулся к
жене.
– Просто не выжить, – повторил он тихо, словно не
хотел, чтобы она его услышала.
Лиза сидела за столом и держала в руках чашку с
остывающим утренним кофе. По её бледному лицу текли слёзы. Она с самого начала знала, что Марк не согласится, но продолжала верить. Даже когда он сегодня
положил перед ней постановление о производстве аборта в 20:00, с размашистой подписью чиновника и двумя
печатями, она надеялась, что всё вот-вот изменится. Но
Марк был непреклонен. Он только сухо изложил, что
пайка им сейчас с трудом хватает на двоих, а если родится ребёнок, они попросту погибнут с голоду, так как
Лизе придётся уволиться со службы. Но она не хотела
слышать его холодного, как у диктора, зачитывающего
49
государственные постановления, голоса, его призывов
к рассудительности и логике. Ей хотелось только этого
ребёнка.
– Я ненавижу тебя, – со злостью прошептала она,
глядя в глаза мужу. Марк отвернулся и быстро вышел
из кухни, громко хлопнув дверью. К завтраку он так и не
притронулся.
В восемь утра душный город шумел. Где-то над головами прохожих, на высоте девятиэтажного дома с
металлическим грохотом проносились монорельсовые
поезда, казалось, уносящие сотни пассажиров куда-то
ввысь, под самые облака. Вовсю шла торговля свежими,
ещё пахнущими типографской краской газетами. Марк
сунул низкорослому старику, торговавшему официальной «Публикой», десять рублей, развернул газету и стал
бегло просматривать последние новости. В глаза ему
сразу бросился заголовок «Земли Востока – наши!». В
короткой заметке сообщалось, что правительственные
войска перешли в наступление, уничтожая на своём пути
вооружённые группировки «Восточной армии». «Победа
над голодом близка! В следующем году благодаря решительным действиям правительства мы получим первый урожай! Через тридцать лет проблема голода будет
полностью решена!» В конце заметки сплошные восклицательные знаки.
Марк представил себе «Восточные земли», этот вечнозелёный оазис посреди испепелённой солнцем пустыни, в которую из-за десятилетней засухи превратилась
почти вся планета. Остался только этот небольшой, всё
ещё плодородный клочок земли на территории Евразии,
где обосновались выжившие, гонимые зноем люди, и
земля на Востоке – в Сибири. Здесь свирепствовал голод, и правительство вынуждено было принимать самые
жесткие меры в борьбе с ним, как, например, закон «Об
ограничении рождаемости», там – шла сытая, как казалось Марку, и размеренная жизнь, за которую боролись
федеральные войска.
На Марка прочитанное в «Публике» не произвело должного впечатления. Тридцать лет – слишком долгий для
него и Лизы срок. Он свернул на широкий проспект, где к
городскому гулу добавились ещё резкие сигналы клаксонов
электромобилей, застрявших в километровой пробке. Серый безмолвный людской поток подхватил его и понёс вниз
по улице. Прозрачное полчаса назад небо вдруг затянулось
тучами, и на очнувшийся после короткого сна город пролил
холодный, издевательски-короткий дождь.
Из головы никак не выходил утренний разговор с
Лизой. Марк ещё неделю назад понял, что она от него
что-то скрывает. В конце концов, он понял что, и вчера
сходил в ближайший лечебный кабинет, взял постановление. Эти операции были короткими, абсолютно безболезненными и безвредными. Его коллега на днях делала аборт и осталась очень довольной результатами. Но
Лиза… Она всегда мечтала о ребёнке. Сколько раз она
говорила ему об этом, сколько раз он пытался уходить
от этих разговоров. Глупая неосторожность и безответственность теперь поставили его и Лизу на край пропасти. Нет, сейчас она должна это сделать…
В офисе Агентства пищевых разработок стояла обычная для этого времени суета. Специалисты, лаборанты,
руководители в белых халатах с бумажными папками
в руках сосредоточенно носились по узким коридорам;
хлопали стеклянные двери; механический голос из дина-
50
миков ежесекундно оповещал сотрудников о совещаниях, распоряжениях руководителей и их помощников.
Марк зашёл в лабораторию. Там уже сидел склонившийся над микроскопом главный технический специалист Глеб Александрович Пальшин. Он руководил проектом по разработке искусственных пищевых продуктов,
а Марк третий год был его ассистентом. Конечно, он мог
бы уже давно и сам вести эти разработки, но Пальшин
относился к нему предвзято и не считал перспективным
учёным. Марк, как обычно, холодно поздоровался с шефом и сел за компьютер работать. Вчера ему всё-таки
удалось убедить руководство отдела дать ему пусть
небольшой, но самостоятельный проект. Ему пошли навстречу, хотя и с большой долей сомнения, и поручили
заняться моделированием климатических изменений на
следующий год для сельскохозяйственной академии. Но
сегодня работа не шла. Он снова подумал о Лизе.
Они познакомились четыре года назад в исследовательском институте по проблемам голода и перенаселения, где
оба проходили трехмесячные курсы повышения квалификации. Около года встречались, а затем, оформили свои
отношения по всем требованиям закона, сняли небольшую
квартирку и жили, как говорится, душа в душу.
В последние два месяца Лиза сильно изменилась.
Она замкнулась в себе, стала нерешительной, и её глаза… Поначалу Марк думал, что депрессия Лизы связана
с самоликвидацией её престарелых родителей в соответствии с федеральным законом «О пенсии». Если бы
Марк сразу понял, отчего в её больших голубых глазах
так много печали, всё было бы сейчас по-другому. Она
поймёт, потом, конечно, не сразу, что ребёнок им не по
силам. Они всего лишь специалисты третьего уровня.
Через несколько лет, когда им выдадут сертификаты
шестого, а то и седьмого уровня, тогда другое дело… но
не сейчас.
Марк оторвался от компьютера. Пальшин всё ещё
разглядывал что-то под микроскопом.
– Я в библиотеку, – небрежно сказал Марк и, не дожидаясь реакции шефа, вышел из лаборатории.
Компьютер быстро обработал запрос. Через минуту
Марк получил из «рук» механического библиотекаря
нужную карточку. Он удобней устроился за столом, вставил карточку в разъём на мониторе и принялся читать.
«Федеральный закон «Об ограничении рождаемости». Принят 18 сентября 2123 года с целью борьбы с
голодом… статья 18. Семья, состоящая из двух человек,
где каждый из супругов имеет сертификат специалистов
третьего уровня, в случае рождения ребенка лишается
льгот по оплатам за электроэнергию и обязана выплачивать налог в размере 30% от заработной платы одного
из супругов в течение пяти лет. Беременная женщина,
в соответствии со ст. 230 Федерального Закона «О труде», должна быть уволена с места службы и лишена
ежедневного пайка на пять лет. В случае производства
аборта, в установленные Федеральным Законом «О беременности» сроки, семья из двух человек, имеющих
сертификаты третьего уровня, получает дополнительный паёк в течение трёх недель со дня проведения операции…»
Марк откинулся на спинку кресла и нервно постучал
пальцами по столу. Без вариантов… Лиза… мне, правда,
очень жаль. Он ещё раз пролистал страницы закона в
надежде найти хоть какой-нибудь шанс…
«…Статья 38. В случае, если семья из двух человек,
имеющих сертификаты третьего уровня принимает решение не прерывать беременность…»
Лиза смотрела в окно на город, в котором один за
другим загорались уличные фонари. Дождь сегодня шёл
меньше десяти минут. С каждым годом влаги выпадало
всё меньше и меньше. Лиза не пошла на операцию, сославшись на плохое самочувствие, но решение приняла.
Завтра утром она сделает так, как просил её Марк, и всё
у них будет как раньше. А потом через несколько лет,
когда они получат сертификаты, у них обязательно появится ребёнок, а то и два.
Неожиданно раздался телефонный звонок. «Неужели опять задерживается… чёртов Пальшин, всю
работу сваливает на Марка», – проворчала Лиза, подходя к телефону. На дисплее вместо Марка высветился
государственный герб. Лиза нажала кнопку приёма. Металлический голос произнес краткое правительственное
сообщение:
– Сегодня, 27 августа 2130 года, ваш супруг Ильин Марк
Анатольевич провел процедуру самоликвидации в пользу
продолжения вашей беременности и дальнейшего рождения ребёнка. Сообщаем, что за вами закрепляется право
получения ежедневного пайка в двойном размере, а также
льготы по оплате за электроэнергию и лечение. Благодарим за вашу помощь в борьбе с голодом…
НЕ ТРЕВОЖЬТЕ
ДЕМОНОВ…
В тесном кафе, несмотря на ранний час понедельника
было многолюдно и шумно. Четверо юношей и три девушки, судя по разговорам, студенты курса четвертогопятого физико-математического факультета Университета, искрясь свойственным только студентам юмором,
обсуждали престарелых профессоров. Удачная пародия
– и молодые люди буквально взрывались заразительным смехом.
Расположившись за большим столом у окна, человек
восемь китайцев – все были увешаны фото- и видеокамерами, как гирляндами, – хором пытались втолковать
что-то своему, по всей видимости, гиду – русоволосому
парню лет двадцати. Тот не соглашался ни с какими доводами. Русоволосый возмущённо крутил головой, отчаянно отмахивался руками, при этом взгляд его не отрывался от развернутой на столе карты города.
Белянскому это кафе всегда казалось самым уютным местечком в Городе. Расположенное далеко не в
самом фешенебельном квартале, оно манило его к себе
с давних пор. Объяснения этому он не находил, разве
что вырос в доме напротив. Однако кафе в те времена
ещё не было, вместо него стоял небольшой кондитерский магазин, который впоследствии разорился. Когда
появилось кафе, Белянский не помнил точно. Но здесь
он по обыкновению завтракал с десяти до одиннадцати
утра, пользуясь положением заместителя генерального
директора крупной, если не крупнейшей в Городе, юридической фирмы. Тем более Сара, давно поседевшая
еврейка, будучи владелицей заведения, всегда обеспечивала ему свободный столик. Пока его бедолаги-под-
чинённые – правда, Белянский считал их всех до одного
дармоедами – копошились в куче бумаг, он ел оладьи,
пил горячий густой, почти черный, чай. После трапезы
адвокат любил степенно выкурить трубку.
Этот день не был исключением. Как только Белянский занял свободный столик, к нему подошла Сара. На
подносе в её руках стояла тарелочка только что испечённых яблочных оладий, чашка чая и пепельница. Сара
недовольно покосилась на разгулявшихся студентов.
Расставляя завтрак перед Белянским, она с заметным
акцентом сказала:
– И чего это не учатся сегодня?! Пятое сентября никак! Так рада, что вы у нас, Пал Палыч!
Произнося «Пал Палыч», Сара вскидывала руки к груди, словно собиралась молиться.
– Мне всегда нравилось ваше кафе, Сара, – По губам
Белянского скользнула улыбка – холодная вежливость,
не больше.
– Ах, Пал Палыч! Каждый день за вас молюсь. Если б
не вы, сидел бы мой Андрончик в тюрьме. Это ж надо –
десять лет сидел бы, если бы не вы!
– Ну что вы, Сара, – неактивно запротестовал адвокат, – я просто выполнил свою работу. И, замечу, как
всегда безупречно.
– Вы святой человек, Пал Палыч! Андрончик, наконец,
за ум взялся. В техникум поступил. В железнодорожный.
– Всегда рад вам помочь, – Белянский едва уловимым
жестом дал понять, что хочет остаться один. Сара, улыбнувшись, кивнула.
– Приятного вам аппетита, дорогой Пал Палыч!
Сара, чуть заметно прихрамывая на правую ногу, –
давно мучил ревматизм, – отправилась на кухню, сопроводив при этом недовольным взглядом хозяйки заведения расшумевшихся китайцев.
В этот момент зашёл очередной посетитель. Белянский глянул на него. Высокий, стройный, темноволосый,
средних лет человек. В каждом его шаге чувствовалась
уверенность и сила. На незнакомце был надет старомодный плащ. «Чёрный», – придумал прозвище Белянский и
хмыкнул от удовольствия.
Незнакомец окинул взглядом изрядно захмелевших
студентов, замолчавших в ожидании счета китайцев
с их незадачливым гидом. Его губы скривились в презрительной ухмылке. Через мгновение он сел за столик
Белянского. Адвокат оторопел от подобной наглости, но
тут же взял себя в руки, подумав, что это может быть
очередной денежный клиент.
«Чёрный» властно взмахнул рукой, подзывая официанта. Он заказал только кофе. Официант раскланялся
и скользнул за барную стойку. «Должно быть, крупная
рыба», – мелькнуло в голове Белянского, когда его
взгляд упёрся в перстень с крупным бриллиантом на
пальце «Чёрного». А тот, заполучив чашку кофе, глубоко, не скрывая наслаждения, вдохнул аромат напитка.
– Знаете, – заговорил «Чёрный», обращаясь к Белянскому, – это действительно наслаждение – ощущать
вкус.
Белянский промолчал. Он вообще был холоден в общении.
– Представьте, – размеренно продолжал незнакомец,
– у вас на столе самые изысканные блюда, а вы не можете почувствовать ни их вкуса, ни аромата. Да к тому же,
это жуткое чувство голода, которое ничем не утолить.
51
Сущий ад, поверьте. Сущее наказание…
Глаза незнакомца тускло, как-то по-звериному, сверкнули. Белянский внутренне содрогнулся. Незнакомец
словно заметил это. Глядя в упор на адвоката, произнес:
– А вы, Павел Павлович, и впрямь скоро начнете считать себя святым?
Белянский не выдержал:
– Кто вы такой, чёрт возьми?!
– «Чёрт возьми»! – посмаковал «Чёрный». – Простите, не представился. Где же моя вежливость? Знаете
ли, столько впечатлений обычно от посещения Мира, совсем забываю об этикете… Я – Астарот, Великий Герцог
Преисподней! – Взгляд «Чёрного» стал надменным.
Белянский опешил. Стараясь сохранить самообладание, допил остатки чая, не сводя глаз с «Чёрного». Догадка полоснула по сердцу. Белянский резко поставил
чашку на стол и с вызовом произнёс:
– Шутка весьма неудачная. Догадываюсь, что вы из
службы безопасности. Я чувствую таких, как вы, за версту. И, пожалуйста, обойдитесь без мракобесия. Я уже
дал все показания. К покушению на нашего генерального директора я не имею никакого отношения. Так что,
прошу оставить меня в покое. Если вы не знаете к чему
приложить ваши таланты, то я вам скажу – на улицах
полно настоящих маньяков и убийц. Ловите лучше их!
Довольный речью, Белянский швырнул на стол салфетку и попытался подняться. Однако ноги не послушались. Словно их не было вовсе.
– Да кто вы такой?! – вскипел он.
– Вы можете кричать так громко, как вам вздумается,
святой Павел Павлович. Нас всё равно никто не услышит. Знаете, что сейчас видят остальные? – Астарот
оглянулся по сторонам. - Только двух мирно завтракающих мужчин, которые обсуждают последние новости.
Только и всего. Пространство мне подвластно. Я пришёл
к вам с деловым предложением, господин Белянский.
Неразумно было бы с вашей стороны отказываться от
него заранее. Уверен, мы можем быть друг другу полезны. Итак, вы слушаете, или уходите? Только предупреждаю, – если уйдёте, до конца дней своих будете
сожалеть о величайшем подарке судьбы, который вы
легкомысленно отвергли. Видеть будущее – тоже в моей
власти.
Астарот говорил медленно, взвешивая каждое слово.
Его чёрные глаза, в которых теперь горел поистине адский огонь, прожигали Белянского насквозь. Невидимые
щупальца забрались в память адвоката, вынимая из её
липкого тумана всё самое чёрное и отвратительное. Всё
то, что Белянский тщательно пытался скрыть. Неожиданно адвокат сорвался во тьму. Его окружили стоны и
крики. Белянский летел в бездонную чёрную пропасть,
хватаясь руками за воздух. Вырвавшееся из Преисподней пламя опалило его волосы. Белянский заорал, но его
крик потонул в огне…
Резкая белая вспышка привела его в чувство. Китайцы фотографировались напоследок, щелкая всеми имеющимися аппаратами. Белянский судорожно ощупывал
волосы. Все были на месте. Белянский посмотрел на
«Чёрного», в глазах которого застыл вопрос.
– Я слушаю вас, – чуть слышно прошептал Белянский,
потом нерешительно добавил: – Герцог.
Астарот оскалился в улыбке, его глаза засверкали.
– Я знал, что вы разумный человек, господин Белян-
52
ский. Притом вы очень честолюбивы. Знаете, всегда
считал честолюбие величайшей добродетелью. Честолюбивые сильные. Они-то и побеждают. А нам нужны
только победители. Очень долго мои, выразимся так,
подчинённые, следили за вами. Они неотступно следовали по вашим следам, изучали каждый уголок вашей
души. Меня не было бы с вами рядом, если бы не эта
история с покушением на Астахова. Он ведь ваш друг.
Ну-ну, что вы, господин Белянский, – Астарот протестующее замахал руками, – вы не на допросе, а мне известны
все мельчайшие детали. Я знаю всё о прошлом любого
человека. И я вас не виню. Отнюдь. Вы сильны. Астахов
слаб. Вы достойны его места. Как вы считаете?
Белянский понял, что упираться бесполезно.
– Да, это входит в мои планы, но…
– Но не ли повторить попытку убийства?
Белянский вздохнул.
– Мы готовы вам помочь, – в глазах Астарота блеснул
тусклый огонек.
Белянский выдавил кривую улыбку:
– Мне нужно продать вам душу, подписать договор
кровью?
Астарот рассмеялся
– На дворе не дикое средневековье, уважаемый.
Другие времена – другие нравы. Мы сочли возможным
изменить условия игры. Знаете, так тошно порой выслушивать эти стенания: «Я не готов, это была ошибка,
верните всё обратно!». Такие души плохо служат.
– И какие же условия?
– Допустим, вы предприняли одно тёмное дельце, но
по какой-то причине оно провалилось, несмотря на то,
что вам страстно хотелось довести его до логического
конца. Вы представляете для нас интерес. Мы попросту
сделали ваше дело за вас. Без вашего, естественно, на
то согласия. Это, мы считаем, справедливо. Но у вас
есть шанс отказаться, хотя, я знаю, что вы – победитель
и не отступитесь!
С этими словами Астарот извлёк неизвестно откуда
завтрашний номер городской газеты. «Известный адвокат Илья Астахов погиб в автокатастрофе» – гласил
крупный заголовок на первой полосе.
– Чего вы добиваетесь?
– Так это общеизвестно, господин Белянский! Владычества! Чтобы Земля стала миром абсолютного зла. И
терпения, поверьте, нам не занимать. Все эти благопристойные дурачки скоро будут служить нам, если уже не
служат. Но я посвящу вас в наши планы чуть позже, лет
через двадцать. А теперь вынужден откланяться. Хочу
пройтись по Городу…
Белянский вновь сорвался во тьму. Когда он очнулся, «Чёрного» уже не было. Исчезла и газета. Пьяные
студенты собрались уходить. Белянский растёр ноги. Теперь он их чувствовал. Адвокат отсчитал деньги, бросил
их на стол и выбежал на улицу. Больше в этом кафе он
никогда не появлялся.
…Ровно через двадцать лет после встречи с «Чёрным» известный в Городе и далеко за его пределами
адвокат, председатель Совета правления директоров
крупнейшей юридической фирмы, миллионер Белянский
очнулся в реанимации.
– Где я? – хрипло прошептал он.
Тут же к нему подскочила миловидная девица в белом
халате.
– Вы в больнице, Павел Павлович, уже неделю. Не
волнуйтесь. Вам сделали операцию, теперь всё в порядке.
– Операцию? – переспросил Белянский.
– Да-да, несложную, – девица принялась взбивать подушки, и только сейчас Белянский понял, что с головы до
ног закован в гипс, – доктор вообще сказал, что считает
чудом то, что вы выжили в этой аварии.
Белянский приподнял голову, но тут же бессильно
уронил её на подушки. Какой-то запах… Он опять принюхался и кашлянул. В палате что-то зашевелилось.
Адвокат с трудом повернул голову на звуки, и с его губ
сорвался крик – на Белянского уставилась пара бледнозелёных глаз огромного дракона. Зверь тяжело дышал
сквозь частокол острых зубов, распространяя чудовищный запах разлагающейся плоти. Белянского затрясло.
– Рад нашей очередной встрече, господин Белянский,
– послышался властный голос. Адвокат поднял глаза. На
драконе восседал костлявый человек. Его голова была
увенчана золотой короной, из-под которой выбивались
чёрные, как смоль, кудри. Его пальцы были усыпаны золотыми перстнями. За спиной виднелись чёрные крылья.
– Астарот? – прошептал Белянский в ужасе. Дракон
зарычал, и Белянский чуть не задохнулся от вони. – Я…
я н-не г-готов ещё, – заикаясь, произнёс адвокат. Дракон
методично застучал когтем по кафелю пола. Астарот погладил его по длинной чешуйчатой шее.
– Разве мы не давали вам возможности выбора? Разве мы не были честны с вами?
– Я не хотел, я не думал…
– Хватит! – рявкнул Астарот. Дракон ударил мощным
хвостом, отчего кафель на полу разлетелся вдребезги.
– У вас была возможность спасти вашего друга, но вы
предпочли, чтобы он умер. Вы получили славу и богатство. С нашей стороны договор выполнен. Теперь ваш
черед.
– Верните всё обратно! – заорал Белянский.
Дракон взревел. Послышался звон разбившегося
оконного стекла.
Белянский пытался пошевелиться, но гипс сковывал
все движения. Тело наполнялось холодом.
– Не-е-ет! – из последних сил заорал Белянский, но
его голос потонул во тьме.
…Вцепившись изо всех сил в чешуйчатую спину
дракона, Белянский нёсся сквозь грозовые тучи над
крышами серого Города. На его счету были уже сотни
душ людей всех сословий и мастей – от разжиревших
миллиардеров до закоренелых преступников, от «светских львиц» до домохозяек. Тьма постепенно поглощала
Город, на его улицы, как тень выползало абсолютное
зло. «Вот уж Астарот порадуется, когда я закончу своё
главное дело!» – думал демон-Белянский, глотая холодные дождевые капли. Он резко направил дракона вниз –
туда, где виднелся шпиль городской церкви. Зверь плавно приземлился на площадке возле входа. Белянский
легко спрыгнул с его спины на землю и ласково похлопал
дракона по длинной шее. «Молодой, но такой разумный
зверь», – прошептал демон. Дракон прорычал в ответ.
Давно закончилась вечерняя служба, прихожан в церкви не было, за исключением двух молодых людей, стоящих
на коленях подле креста. Белянский уверенным шагом направился в кабинет пастора. Тот пил чай, склонившись над
библией. Он был настолько увлечён, что даже не заметил,
как Белянский оказался возле его стола.
Пастор поднял глаза. Близоруко щурясь, он оглядел
посетителя, и тут же в ужасе вскочил с кресла и вжался
в стену. Демон даже не потрудился спрятать свои чёрные перепончатые крылья.
Белянский полистал библию, ухмыльнулся и отшвырнул книгу в сторону.
– Боюсь, что святое писание вам уже не поможет,
святой отец. Хотя, так ли вы святы, как кажетесь?
Пастора забила мелкая дрожь.
– Или библия поощряет гомосексуализм? Я что-то не
встречал такого откровения.
– Я… я… согласен на всё, – пастора затрясло ещё
сильнее.
– Полно вам, я не из вашей паствы и нисколько не
осуждаю вас. Напротив, мы способны помочь друг другу,
как вы считаете?
Пастор закивал.
«Да! Астарот порадуется!», – подумал Белянский. Он
удобно устроился в кресле, где минуту назад сидел пастор. Ему предстоял долгий разговор со святым отцом…
ОСЬМИНОГ
Звон бьющейся посуды и странное шипение на кухне
заставили меня проснуться. Прорвало кран – пробилась
первая мысль, – он в последнее время начал довольно
сильно протекать. Я с трудом оторвал голову от подушки
и глянул в окно. Хмурилось раннее июньское утро. Собирался дождь. Начало дня не предвещало ничего хорошего – скандал с соседями снизу и счёт на круглую
сумму. Голова трещала. В памяти пронеслись туманные
обрывки вчерашнего вечера. Я слабо застонал. Всё, бросаю пить! Прямо завтра. Сегодня – скандал с соседями и
пиво! Хотя, сначала пиво.
Собрав остатки воли в кулак, я поднялся с дивана, который не смог вчера даже разложить, попытался выцарапать тапочки из-под шкафа, но они, как потрёпанные
котята, только дальше забились в угол. Плюнув от досады, я пошлёпал на кухню босиком. Странное шипение,
переходящее теперь в свист, повторилось. Послышалось, что кто-то двигает стол. «А, Иваныч! Так и не дошёл до дома, бедолага», – лениво шевельнулась вторая
за утро мысль.
– Иваныч! Подъём! – гаркнул я, толкая дверь кухни.
– Нали-вай!
И тут я обомлел. Захотел закричать в ужасе, но тошнота от увиденной мерзости подкатила к горлу – на потолке моей кухни растянулся гигантский осьминог. Его
длинные отвратительные щупальца теребили кастрюли
в мойке, занавески, посуду на столе. Близко посаженные
чёрные глазки с любопытством уставились на меня.
– Прош-шу прощ-щ-щения, – шипело чудовище, при
этом его голова невообразимо раздувалась. Бусинки
глаз ловили каждое мое движение.
Одно из щупалец подставило табурет. Словно загипнотизированный, я аккуратно обошёл осколки разбитой
тарелки, медленно сел, не сводя взгляда с осьминога –
он отвлекся от меня и осматривал пустой холодильник.
Мои руки нащупали под столом бутылку с остатками водки, наполнили рюмку и поднесли ко рту. Я выпил залпом.
Оцепенение немного спало. Я встряхнулся и налил вторую. Осьминог, оставив в покое холодильник, принялся
шарить по кухонному гарнитуру. «Здравствуй, delirium
53
tremens», – как молния, сверкнуло в голове. Осьминог,
словно уловив эту мысль, прошипел:
– Я сущ-ществую.
Меня затрясло. То ли с похмелья, то ли от страха –
разобрать трудно. Очередная рюмка была вновь наполнена и выпита. Я заговорил.
– Ты кто? Чуди…
– Чудовище?! – Осьминог поджал щупальца к голове.
– Я – гость! Прош-шу прощ-щ-щения за вторжение.
Оставшаяся водка обожгла горло. Наконец-то я осмелел.
– Ты можешь не махать этими своими… отростками?
– нетвёрдо спросил я.
Осьминог опять прошипел своё «прош-шу прощ-щщения», переместился за стол и свернулся в клубок. Это
было отвратительно. Выпитая мною водка полезла обратно, но я вовремя придавил её солёным огурцом.
Осьминог молчал. Его глазки хитро поглядывали на
меня. Он явно ждал очередного вопроса. И я снова спросил:
– Ты кто?
Гость оживился. Пара его щупалец взвилась в воздух.
Осьминог зашипел что-то о бесконечной Вселенной, о
мире и дружбе. Ага, пришелец из глубин космоса! Радует, что вежливый. Головоногое чудо прилетело явно не
завоевывать мир. Стало легче. Даже похмелье то уже
не так наступало головной болью.
Человек и осьминог… Мы сидели друг напротив друга
часа два. Разговаривали. Вообще, вести диалог с подобным существом на кухне как минимум странно, но за
последнее время в моей жизни произошло столько событий, что уже ничего не удивляло.
Я работал в неприметной городской газетке репортёром, содержал пару интернет-магазинов, которые приносили основной доход. Деньги небольшие, но на жизнь
хватало. Месяца три назад ко мне обратился мужичок,
который представился лидером партии очередных российских патриотов, предложил подзаработать. Названная сумма в европейской валюте меня слегка шокировала, но я не подал вида и принялся за дело. Знаний о
партстроительстве не было никаких, но моя работа клиента полностью удовлетворяла. Гонорар рос.
Спустя месяц в моём дворе по утрам и вечерам стали появляться незнакомые автомобили с наглухо затонированными стеклами. В редакцию газеты частенько
приходили парни в галстуках и с суровыми лицами, спрашивали обо мне. С тех пор я в редакции не появлялся,
отсылал материалы по электронной почте. Но это ещё
полбеды. Вскоре за мной стали гоняться городские бандиты. Чуть ли не все главари преступного мира города
объявили меня своей главной мишенью. Оказалось, что
мужичок назанимал денег у криминала, но отдавать их
не спешил, объявив, что финансами распоряжаюсь я.
Пару раз меня хотели пристрелить. В подъезде. Но както у бандитов ничего не выходило. То соседка выходила
с собачкой, то наркоманы из нижней квартиры начинали
выяснять отношения на площадке. В общем, повезло – я
остался живым.
На прошлой неделе меня вызвали в городской отдел контрразведки. Улыбчивые ребята дали мне прочесть небольшое досье на партию, раскруткой которой
я упорно занимался второй месяц. «Патриоты» оказались вовсе не патриотами, а международной террористической организацией исламских фундаменталистов.
Я, неприметный репортер, засунул свою голову в самое
пекло противостояния российской и турецкой спец-
54
служб. Первые боролись с террористами, вторые с их
помощью хотели оказать давление на власть и отмести
юг России. У террористов же была самая элементарная идея – похитить ядерную боеголовку и угрожать
ею миру. Потом с криком «Долой глобализацию!» мир
уничтожить, несмотря на то, выполнят их требования,
или нет. У меня даже сложилось впечатление, что террористов растили и воспитывали в Калифорнии. Сильно попахивало дешёвыми голливудскими боевиками.
Только я на супергероя не походил. Самое неприятное
в этой ситуации было то, что у исламистов всё получалось. У нас пока нет.
Но всё-таки контрразведчики обещали разобраться с
бандитами (слово своё сдержали) и позвонить в ближайшее время. Я вторую неделю (взял отпуск) ждал звонка
и пил. Так что появление на десятый день запоя осьминога на кухне меня нисколько не удивило.
– На вашей планете есть океан? – спросил я головоногого, еще не переварив информацию о центре сингулярности и рождении Вселенной.
– Мы не живем на планетах, – Осьминог опять начал
перебирать щупальцами по стене. Я не обратил внимания. Привык.
– А где твой дом?
– Он везде. Наш дом – то, что вы называете космосом
или Вселенной. Мы называем это Вечностью. Мы переходим из галактики в галактику. Мы собираем знания.
Они наша пищ-ща. Я попал в ваш мир и у меня мало времени. После я приму свою истинную форму и мне нужно
будет идти дальше. За миллионы световых лет отсюда.
Мне нужно узнать как можно больше.
– Зачем? – задал я, наверное, самый глупый вопрос.
– Мы хотим построить идеальный мир.
Я начал трезветь. Голова постепенно наливалась
свинцом. В комнате заорал мобильный. Я извинился
перед головоногим и вышел. Звонил Иваныч. Он был
необычайно возбуждён, отчего говорил быстро и неразборчиво.
– Иваныч! Постой… – перебил я лившийся из трубки
поток. – Как ты говоришь? Выиграл конкурс в «National
geografic»? Пропить гонорар? Конечно, согласен. И камеру новую купил? Мы сейчас придём. Что-что? С другом скоро придем, говорю!
Я нажал отбой. В этот момент щупальце осьминога
выхватило телефон. Пришелец его с любопытством разглядывал.
– Это телефон, – пояснил я, – по нему говорят.
Осьминог потерял к аппарату интерес и уполз на кухню.
– Собирайся, – крикнул я вдогонку, – сейчас пойдем
к Иванычу. Он-то тебе понарассказывает про наш мир.
Пришелец оказался нетерпеливым. Пока я ковырялся
в шкафу, он шлёпал щупальцами мне по спине, приговаривая: «Быстрей, быстрей. Времени очень мало». Наконец, я достал рюкзак, стряхнул с него пыль и с сомнением поглядел на головонога. Тот понял всё без слов.
Клубком закатился внутрь. Я затянул тесемки.
– Не задохнёшься? – побеспокоился я.
– Мне незачем дышать, я – энергетическая субстанция, а моя внешность – плод твоего воображения.
Ничего не поделаешь, больное у меня воображение…
Иваныч жил на другом конце города, и ехать нужно было автобусом с двумя пересадками. Из чувства
сострадания к головоногу – раздавят ещё – мы пошли
пешком кратчайшим путем – по центру города, а потом
всё ближе и ближе к окраинам – рабочему посёлку кам-
вольно-суконного комбината – заброшенного гиганта
промышленности.
В городе Иваныч появлялся на два-три месяца. Он
работал фотографом в московском журнале, вдобавок
писал что-то о путешествиях и постоянно мотался по
миру. Дружили мы с ним с первого курса журфака. Его
визиты для меня были всегда праздником. Он умел увлекать рассказами. Вместе с ним я тонул в зыбучих песках
Сахары, блуждал по джунглям Камбоджи, взбирался на
Эверест… Однажды даже сходил в кругосветку. Правда, после этого печёнка дала о себе знать.
Она опять заныла. Пришлось купить ей кружку холодного пива. От него печень разомлела и замолчала.
С неба опять полило. Дождливым выдалось начало
лета.
Мы брели через центральную площадь. Я и осьминог
в туристическом рюкзаке. Тяжёлый! Никто не обращал
на нас внимания. Со стороны, действительно, ничего
подозрительно – мужик с похмелья собрался на дачу.
Как и в сотнях подобных городов, на площади высился
гранитный вождь мирового пролетариата. Его рука указывала в сторону светлого будущего. В нашем случае
– на управление железной дороги. Пришелец в рюкзаке
помалкивал. Неожиданно к нам подскочил молодой обритый наголо парень в армейских ботинках и громко заорал:
– Мужик! Ты же русский! – бритоголовый протягивал
какие-то листовки, – подпишись за нашу партию! Давай!
Туда вон иди и подпишись! Будь патриотом, мужик!
Я был и русским, и патриотом. Но за одну партию уже
выступил. Хватит.
На краю площади замаячили «лица кавказской национальности». Они тоже кричали что-то в адрес кучки
«патриотов». Парень с листовками занервничал – их
команда была в явном меньшинстве. Идеологическая
литература отправилась в карман куртки. В руки «патриота» лёг кастет.
– Бей чёрных! – заорал парень и кинулся прямиком
на противника. За ним с дикими воплями последовали
единомышленники.
Опасаясь за головонога, я кустами-кустами быстро
ушёл с площади под звуки милицейской сирены. Мимо
нас пролетел автобус ОМОНа.
– Что здесь происходит? – пришелец в рюкзаке занервничал, зашевелился.
– Тише ты, – зашипел теперь на него я, – услышат –
конец мне и тебе.
– Не услышат. Я телепат.
Это меня успокоило.
Как объяснить пришельцу причину межнациональных
конфликтов? Для меня они были настолько привычными, что никакого внимания на скинхедов или нацменов
я давно не обращал. Поэтому для инопланетянина слова-образы подбирались с трудом. Я мысленно посылал
осьминогу картинки войн, погромов, лозунги, выдержки
из газет. Вспомнил последнее выступление президента
и тоже запустил его пришельцу – пусть обмозговывает.
Пока мы добирались до парка на другом берегу реки,
делившей город на две части, я, как мне показалось,
полностью раскрыл взволновавшую осьминога тему. Он
довольный (а может, и нет) помалкивал.
В парке было пусто. Все-таки будний день. Мы прошли
аллейками, свернули к центру – туда, где по выходным поскрипывали облупившиеся карусели. Там, возле «чёртова
колеса», маячили фигуры людей, автомобили. Сквозь мокрую листву высокого кустарника было трудно что-либо
разобрать. Только подойдя ближе, я понял, что произошло.
Шесть, в чёрном полиэтилене, тел погружали в кареты скорой помощи. Рядом толпились милиционеры, врачи, люди
в штатском. Вспыхивали фотоаппараты, отпечатывая на
матрицы застывшую кровь на асфальте, рассыпанные повсюду автоматные гильзы. Зевак почти не было. Мы встали
возле ленты заграждения.
– Ночью убили… – заговорила со мной полная женщина – кассирша или смотрительница. – Молодежь по парку гуляла, а их вот расстреляли какие-то бандиты. Ради
развлечения. Ужас, что творится… ужас.
Я огляделся по сторонам. Один из криминалистов
неподалеку фотографировал прикрепленный к тополю
вымокший прямоугольник бумаги. Я напряг зрение. Это
была листовка. «Смерть неверным!» – чернела надпись.
Ещё вчера мы с Иванычем тут пили на скамейке. Хорошо, что потом пошли ко мне. Осьминог молчал. Каким-то
образом мне удалось коснуться его сознания. Из глубины
меня кольнуло странное чувство. Оно становилось всё
отчетливей – пришельцу было страшно. Я прислушался
к своим чувствам и ничего не услышал. Живя в таких
городах, быстро привыкаешь к чужой смерти.
Мы покинули парк. Осьминог не без тревоги интересовался происшествием в парке.
– Ты не переживай, – попытался успокоить его я, –
такое случается часто. Сам пойми – большой город – это
всегда большие проблемы. Много преступлений.
– Что такое преступление? – спросил головоног.
Я напряжённо начал вспоминать лекции по юриспруденции, прослушанные на первом курсе университета.
Бесполезно. Мысли путались, осьминог только успевал
задавать вопросы. Тогда я коротко пересказал ему пару
детективных сериалов. Пришелец впал в глубокие раздумья.
– Молодой человек, – послышался женский голос за
спиной.
Я обернулся, чтобы по привычке ответить «нет денег» или «не курю», но немолодая, изрядно потрепанная
жизнью женщина меня опередила:
– Я из церкви новых христиан, мы приглашаем вас на
служение, которое состоится в эту субботу в нашем царственном зале.
Незнакомка говорила быстро, ласково, глядя в глаза.
Я не заметил, как в руках у меня оказалась пара цветных журналов с улыбчивыми бородачами на обложках.
Христианка не унималась. В мои уши вливались ужасы
о скором судном дне. Через минуту я чуть было не наполнился состраданием к тем, кому суждено сгореть в
геенне огненной.
– Из какой вы церкви, говорите? – уточнил я.
– Из церкви свидетелей апокалипсиса…
– Это та, чей пастор убивал пенсионеров и продавал
их квартиры?
Женщина замотала головой, попыталась привести
цитату из Библии в оправдание «святому» отцу, но,
к счастью, вовремя позвонил Иваныч. Ворчал. Мы и
вправду уже немного опаздывали. Отвязавшись кое-как
от сектантки, я ускорил шаг.
– Иваныч нас потерял, – передал я мысль в рюкзак
осьминогу.
Тот некоторое время молчал, потом спросил:
– Кто эта женщина?
– Так, религиозные фанатики. Религия – это вообще
яд.
Пришелец помолчал ещё немного. Я почти физически
ощутил, как проносятся мысли в его мягкой голове.
55
– Что такое религия? – наконец, спросил он.
Сказать по правде, меня утомили его вопросы. Но
куда деваться. И я начал. С диких первобытных племён,
магии, мифов, богов Олимпа. Нажимая в лифте кнопку
пятого этажа – там, если повернуть направо, квартира
Иваныча – я перешел к модным «нео-культам».
Когда мы вышли на площадку, осьминог потребовал
его выпустить из рюкзака. Я развязал тесемки. Инопланетянин, весь фиолетовый, вскочил на потолок.
– Ошибка. Ошибка! – засвистел он. - Мы никогда не
попадаем в один мир дважды. Ошибка! Ошибка! Время
потеряно!
Я выковырял из пачки сигарету.
– Так… В чём ошибка? И перестань ерзать по потолку!
– До меня здесь уже были.
– Тоже осьминоги? - Я чуть не засмеялся. – Да вашего
брата полно в морях и океанах!
– Нет! – резко оборвал меня пришелец. – Вы звали
его Иисусом, Христом! Его убили. Точнее – его оболочку.
От волнения инопланетянин позеленел.
– Так ты хочешь сказать, что ты – есть второе пришествие?!
– Ошибка! Ошибка!
– Да успокойся!
– Мы попадали в ваш мир много, много раз. Это ошибки. Надеялись на улучшения, но их не было. Динозавры
уничтожили сами себя, ваши древние цивилизации уничтожили сами себя. И вы уничтожите сами себя. Любое
знание, добытое вами, или принесённое когда-то нами,
вы используете для самоуничтожения. Ошибка. Какая
ошибка! – Пришелец засвистел. Я почувствовал, что его
раздирает боль и отчаяние.
– Но что-то можно сделать?!
– Кто-то должен начать изменять ваш мир к лучшему.
Тот, кто увидит, что вы убиваете сами себя…
Инопланетное сознание удалялось от меня. Вскоре я
вообще перестал его ощущать. Осьминог быстро-быстро
пополз к открытому окну. Я не успел ничего сказать, как
пришелец скользнул вниз и растворился в воздухе.
В этот момент заждавшийся Иваныч выглянул из дверей своей квартиры.
– Чё так долго? А где твой…
Я хотел было ляпнуть, что Иваныч, как и всё человечество, пропустил второе пришествие, но передумал. Мы
давно застраховались о того, чтобы услышать правду.
Решётки, войлочные стены и транквилизаторы… Даже
если Иисус придёт к нам в третий раз – мы запрячем его
в психушку и накачаем лекарством. Потому что правду
знать никто не хочет. Миру суждено умереть. Точнее, мы
должны убить его сами. Вся система работает на это.
Программа…
И тут в моей голове что-то щёлкнуло. События последних недель слились воедино. В сложившейся мозаике отчетливо вырисовался больной мир. Прежде я никогда этого не замечал. Видел осколки, но не понимал, что
они означают в целом. Значит, и я болен. Все мы больны.
Может, осьминог совсем не походил на привычного
святого с небес. Не было непорочного зачатия, не было
у него апостолов, не совершал он чудес, не исцелял. Но
сегодня он был распят. Причем, я вбивал в него гвозди и
надевал на голову терновый венок. Он такой не первый
и, боюсь, что не последний. «Кто-то должен начать изменять жизнь к лучшему» – последние слова пришельца
стучали в голове, как молот по наковальне. Он сказал
что-то ещё... Размытый образ, неясное чувство. Мое со-
56
знание гналось за этим ускользающим эхом. Оно становилось всё яснее и яснее, наливалось красками, нарастало шумом…
Грянул гром! Я вздрогнул. Потрясённый, помотал головой, словно пытаясь отогнать сон. Перезагрузка!
«Хорошо, – подумал я, – какой бы он ни был, но это
мой мир. И я его буду спасать. Иваныч будет. Много кто
будет. Только мне нужно начать, раз уж я во всё это ввязался. Но завтра. А сегодня напьюсь. В последний раз!»
ПОХОРОНИТЕ
МЕНЯ НА ЛУНЕ
В пятницу, ровно в 20:00, директор похоронного
агентства «Море спокойствия» Виктор Межин вышел из
своего рабочего кабинета. В этот час в бюро больше не
оставалось никого из сотрудников, длинный коридор был
пуст и тёмен, лишь где-то в его глубине, за стеклянной
дверью одного из кабинетов, настойчиво звонил телефон. Электронный сигнал разлетался по всему этажу.
Нескоро звонивший сообразил, что трубку в столь поздний час пятницы не возьмут. Телефон смолк.
Не успел Межин защелкнуть дверной замок, как снизу послышались торопливые шаги и тяжёлое дыхание.
Виктор дошёл до лестницы и чуть не столкнулся с толстым, невысоким, абсолютно лысым человеком.
– Виктор Александрович! – с радостью взвизгнул незнакомец и принялся энергично трясти руку Межина, –
как хорошо, что я вас застал… Звоню, никто не берет
трубку, а тут вы!
– Рабочий день закончился, приходите в понедельник.
– Нет-нет, вы не понимаете. Мне нужно именно сейчас.
– Покойный не может ждать до понедельника? Наши
агенты…
– Да нет. Нет никакого покойного. Речь обо мне!
– Вы представляете, куда пришли?
– В похоронное агентство «Море спокойствия»! Я займу у вас не больше пятнадцати минут.
Межин понял, что дальше разговор не может продолжаться в том же духе. Он пригласил незнакомца в
кабинет. Здесь внимательно рассмотрел посетителя.
Это был мужчина лет пятидесяти, одетый изысканно и
очень дорого. Обычно в таких костюмах разъезжают на
роскошных автомобилях с личным водителем, охраной и
двумя-тремя длинноногими блондинками.
На огромный, почти необъятный живот незнакомец
сложил свои толстые короткие ручки, обвёл, всё ещё
тяжело дыша, взглядом скромно обставленный кабинет,
неприятным, тонким, почти женским, голосом заговорил:
– Я Дмитрий Петрович Панарин, вам должно быть
известно мое имя, – Тут он сделал паузу, ожидая какойлибо реакции, но на лице Виктора Александровича отразилась только подчеркнутая любезность.
– Я владею всеми казино города, четырьмя гостиницами для высокопоставленных персон, занимаюсь строительством элитных жилых комплексов, кроме этого намерен заняться нефтяным бизнесом.
– Отличные планы, господин Панарин, но я всё-таки
не понимаю, что же вас привело ко мне. Мы ведь, простите, не занимаемся э-э-э… живыми.
– В том-то и дело. Кто-то из великих сказал: «Никто
не вечен».
– Поэтому у меня есть работа.
– Я знаю, что вы… В общем, что вы хороните на Луне.
Межин приосанился.
– Правительственное поручение. Все расходы за счёт
бюджета.
Панарин склонился к столу, желая придать разговору
доверительный характер.
– Так вот, мне бы хотелось после смерти…
– Быть похороненным на Луне?
– Именно так!
– Хм… Господин Панарин, вы, должно быть, не знакомы с требованиями к, с позволения выразиться, кандидатам. Я вам объясню. Кандидат на лунное погребение
должен при жизни внести определённый вклад в развитие человечества. Даже не определённый, а значительный! Сейчас на Луне находится прах, с разрешения,
разумеется, родственников, выдающихся учёных, музыкантов, писателей, врачей и так далее.
– Я хорошо заплачу! – Панарин занервничал. На его
широком лбу выступил пот. Он то и дело вытирал его
капли белоснежным платком.
– Вы не понимаете! Кандидат рассматривается правительственной комиссией, в состав которой входят
руководители развитых стран Земли. Один раз в год к
Луне отправляется космический корабль, который спускает в «Море спокойствия» капсулы с прахом. Так мы
увековечиваем память об этих людях. Организацию подготовительных работ, ну вы понимаете, проводим мы,
остальное – правительства разных стран. Я ещё раз
подчеркиваю – нужно внести значительный вклад в развитие человечества!
– Сколько? Я не постою за ценой!
– Мы не можем превращать Луну в общественное
кладбище! Даже за деньги!
Панарин вскочил неожиданно резво для его габаритов, выбежал в коридор, громко хлопнув дверью. По
этажу долго разносились ругательства. Межин тяжело
вздохнул. На часах было почти девять. Он выключил
свет в кабинете, защёлкнул дверной замок и отправился
домой, по пути планируя как провести выходные.
В понедельник, ровно в 9:00, Виктор Межин зашёл
в свой кабинет, включил телевизор, достал из сейфа
бумаги. «… известный бизнесмен Дмитрий Панарин сегодня пожертвовал городским детским домам по одному
миллиону рублей. Со слов самого предпринимателя, это
не одноразовая благотворительная акция…». Межин
оторвался от бумаг и посмотрел на экран телевизора.
Там говорило широкое лицо Панарина: «Мне всегда
было больно смотреть на страдания этих несчастных детей. Я намерен делать ежемесячные пожертвования в
таком же объёме…»
Межин выключил телевизор. Ему стало не по себе.
Он закурил, и через несколько минут нажал на кнопку
пульта. Панарина на экране уже не было. Под рассказы о
дикой природе Африки Виктор Александрович приступил
к работе.
В 13:00 Межин вышел из здания, где располагалось
его агентство, и направился в небольшой итальянский
ресторанчик. Здесь он обыкновенно обедал. Съев порцию макарон, густо присыпанных тёртым сыром, Виктор
Александрович заказал чёрный кофе и принялся просматривать купленную перед обедом городскую газету.
«Бизнесмен Дмитрий Панарин дарит машину обществу
инвалидов!» – кричал с первой полосы крупно набранный заголовок. Под ним красовалась фотография Панарина, передающего ключи от автомобиля председателю
городского общества инвалидов. Далее следовал комментарий самого Дмитрия Петровича: «Мне всегда было
больно смотреть на страдания этих несчастных людей.
Это, поверьте, не одноразовая акция…».
Межин скомкал газету. Не дождавшись кофе, он
оставил на столе купюру и вышел из ресторана. Его
голова невыносимо разболелась. Работать сегодня он
больше не мог. Отправился домой, в надежде, что утром
недавний посетитель его беспокоить не будет.
Во вторник Панарин под оком телекамер возлагал
цветы к могилам неизвестных солдат, памятнику Великому поэту, молился в церкви и жертвовал библиотеке
на ремонт. Среду он посвятил, как писали газеты, «рабочему совещанию в мэрии, результатом которого стало
строительство в городе новой автодороги». Весь четверг
Дмитрий Петрович ездил в общественном транспорте. К
вечеру городская газета опубликовала обширную статью на эту тему. «Мне тяжело смотреть на то, как бедно
живёт наш народ, – говорил журналисту Панарин, – мы
должны изменить это положение! Такой народ не может
быть бедным!»
Утром в пятницу весь город был увешан плакатами
с изображением Панарина, прижимающего пухлыми
ручками к своей груди ребёнка. Подпись гласила: «Я,
Дмитрий Панарин, думаю о подрастающем поколении!».
Днём Дмитрий Петрович стал почётным жителем города, лауреатом литературной премии, доктором технических наук и участником двух локальных вооружённых
конфликтов. Ближе к вечеру телевидение и радио представляло широкой публике философа и христианина Панарина.
В 18:00 в кабинете Межина зазвонил телефон.
– Похоронное агентство, – буднично произнес Виктор
Александрович.
– Вы видите! – в трубке послышался знакомый писклявый голос. – Видите, как любит меня народ! Вы просто обязаны похоронить меня на Луне! Сегодня я обращусь в парламент!
Виктор Александрович бросил трубку.
Следующим утром город облетела трагическая новость – бизнесмен Дмитрий Панарин умер. Как писали
газеты, «не выдержало его доброе сердце…». Глядя в
экран телевизора, где диктор поникшим голосом рассказывал о судьбе бизнесмена, Межин, к своему стыду, с
облегчением вздохнул.
Наутро Виктор Александрович получил пакет с государственным гербом. Он вынул розоватый листок со
списком «одобренных к похоронам на Луне». Всего было
пять человек: врач, спасший в Африке от смерти больше тысячи человек; астронавт, высадившийся на Марсе
и погибший при возвращении; писатель, примиривший
своим романом религии; политик, предотвративший очередную мировую войну, и… бизнесмен Панарин.
Межин побледнел. В горле пересохло, он закашлялся.
Фамилия «Панарин» гремела в голове, болью запульсировала в висках. Руки затряслись. Стены кабинета вдруг
дрогнули и поплыли. Виктор Александрович упал в обморок, больно ударившись головой об угол стола.
Очнулся он через несколько секунд, прижимая ладонь
к ушибленной голове. Неожиданно он улыбнулся, и, привстав, разразился оглушительным хохотом. Возникшая
идея его ободрила.
В вечном холоде и мраке обратной стороны Луны, на
дне безымянного кратера, чуть присыпанная серой пылью лежит серебристая колба. Выбитая на ней надпись
гласит: «Дмитрий Петрович Панарин. Вечная память…»
57
Алексей ШАРЫПОВ
НЕ СУДЬБА
1
Пауль раз за разом перечитывал последние строчки
своего прощального письма к Лаурите, и скупые слёзы
катились по его небритым щекам, падая на листок бумаги, который должен был разлучить его с любимой. «…
Всё когда-нибудь кончается, – шёпотом читал Пауль. –
Может быть, и наше расставание к лучшему, только, пожалуйста, не плачь, твои слёзы разрывают мне сердце
даже на расстоянии…»
Пауль тяжело вздохнул и медленно запечатал письмо
в конверт. Стерев слёзы, он попытался улыбнуться, но
улыбка получилась хуже некуда.
– Мое сердце уже и так разорвалось на части, – прошептал Пауль. Он тоскливо обвёл взглядом свою жалкую каморку со скошенной крышей на самом верху дома.
Обстановка удручала его ещё больше.
Пауль посмотрел на стопку своих рукописей, лежавшую на столе. Это были труды, которым он отдал
несколько долгих лет, никому не нужные плоды его
размышлений о мире и людях. Пауль предлагал свои
произведения разным газетам и издательствам, но все
в один голос говорили ему: «Простите, это талантливо
написано, но нам не подходит»…
Пауль едва сводил концы с концами, подрабатывая
грузчиком, дворником, писарем, сторожем, кем угодно.
Все более-менее ценные вещи он уже давно сдал в заклад, без надежды выкупить обратно, помощи было
ждать неоткуда. А по ночам он писал свои никому не
нужные романы, без надежды увидеть их опубликованными для широкой публики. Работа, в которую он вкладывал всю свою душу, не приносила ему ничего, кроме
разочарований…
Пауль вспомнил, как познакомился с Лаурой, талантливой художницей и ценительницей литературы.
Это было три года назад на семинаре для начинающих
авторов. Пауль тогда так не бедствовал и имел средства, чтобы посещать эти курсы, которые проводили известные писатели, и поэты. Лаура увлекалась стихами
и пробовала писать сама. Пауль впервые увидел её на
литературном вечере, они оба участвовали в любительской постановке пьесы Шекспира. У них оказалось много
общего, и вскоре знакомство переросло в дружбу, они
стали встречаться…
Но… Пауль был бедным студентом, а Лаура – дочь барона. Между ними была настоящая пропасть. Ни о какой
свадьбе и речи быть не могло. К тому же, отец Лауры
уже давно присмотрел ей подобающего, по его мнению,
избранника – Джона Маккинли, молодого отпрыска старинной дворянской семьи из Шербурга. Пауль понимал,
что Маккинли был именно тем человеком, который нужен ей, блестящей образованной девушке знатной фамилии.
Они никогда не заговаривали об этом, Пауль был горд
58
и к тому же не хотел задевать гордость Лауры, он понимал, что рано или поздно это должно случиться. Пауль
принял решение, что именно он должен сделать первый
и последний шаг. И он написал письмо, щадя её чувства.
– Я жалкий неудачник, – пробормотал Пауль. Он
спустился вниз, отправил письмо по почте и вернулся в
свою каморку. Долго стоял, глядя на свои сочинения. Потом вздохнул, смёл со стола все рукописи, швырнул их в
жаровню и поджёг.
Наблюдая, как горят, скручиваясь, листы мелко исписанной бумаги, Пауль чувствовал, что сгорает его душа,
сгорает он, прежний.
Внезапно раздался стук в дверь. Пауль никого не
ждал и с удивлением открыл. На пороге стоял Билли
Эллиот, его старый приятель по литературному семинару. Билли сочинял фельетоны в местные газеты и жил
на это, не шикуя, но вполне сносно. Когда-то они жарко
спорили на тему – может ли писатель, думающий о высоком искусстве, разменивать свой талант на дурацкие дешёвые фельетоны? Пауль, конечно, был категорически
против этого. Билли не был выдающимся писателем, но
всё же и он думал о настоящем искусстве слова, однако
стал сочинять фельетоны, так как на философские романы из области высокой морали не прожить.
А Пауль не смог предать литературу, на которой он
воспитывался, которую он боготворил, и продолжал
бороться за свои идеалы, считая, что писать фельетоны, когда ты способен на большее, – самая настоящая
низость. Они даже сильно поругались по этому поводу
и довольно долго не общались, поэтому Пауль изумился
приходу старого оппонента и друга.
– Билли?! Ты ли это, какими судьбами? Проходи, садись. Извини, у меня тут всё разбросано, – смущённорадостно забормотал Пауль, стыдясь своей нищеты.
– Рад видеть тебя, Пауль, – улыбнулся Билли, быстро
оценив всю убогую обстановку и истощённый, бледный
вид друга.
– Неплохо выглядишь, – заметил Пауль. Билли щеголял новеньким, с иголочки, костюмом по последнему
писку моды.
– Чего не могу сказать о тебе, дружище, – грустно
улыбнулся Билли.
Пауль неловко пожал плечами.
– Как ты меня нашёл-то, я же раньше жил в другом
месте, и этого адреса тебе не сообщал? – спросил он,
чтобы сменить тему разговора.
– По адресному бюро, – ответил Билли. – Представляешь, ты есть у них в картотеке, я сам не надеялся найти
тебя, ан нет, повезло, нашёл! А что это у тебя там горит?
– спросил он, увидев пламя в жаровне.
– Я сжёг все свои рукописи, – глухо сказал Пауль, потупившись.
– Ты с ума сошёл, идиот! – возмутился Билли, он шаг-
нул к огню, пытаясь вытащить горящие листы, но бесполезно, в его руках остались лишь обгорелые клочки, всё
обратилось в пепел.
– Всё равно они никому не нужны, – вздохнул Пауль,
с равнодушным видом наблюдавший за ним.
– А Лаура, твоя Лаурита? Она ведь была в восторге
от твоего творчества! – зло выкрикнул Билли.
– Лаура выходит замуж за Джона Маккинли, – мёртвым голосом сказал Пауль.
– Твоя любимая выходит замуж за другого, а ты сидишь тут и сжигаешь свои романы, которые писал для
неё?!! – заорал Билли, в бессильной ярости взмахнув
руками.
– Зря говорят, что рукописи не горят, ещё как горят,
– отстранённо заметил Пауль, глядя на горстку золы в
жаровне.
– Какой же ты кретин, Пауль! Она же любит тебя! Вы
же так подходите друг другу! Вы оба творческие романтичные натуры, а этот напыщенный кичливый Маккинли
не отличает стихи от прозы! – взывал к голосу разума
друга Билли, эмоционально жестикулируя.
– Зато он потомок графа и богат, завидный жених, –
опустив голову, тихо заметил Пауль.
– Ну, видимо, ей очень, очень повезло! – зло сказал
Билли. – Ты ещё больший идиот, чем Маккинли! Когда ты
видел её в последний раз?
– Давно уже, я отправил к ней прощальное письмо
сегодня, – вздохнул Пауль.
– Вот идиот, – покачал головой Билли и задумчиво
произнёс, тоже уставившись на кучку золы. – Кто-то,
хоть убей, не могу вспомнить, написал, что все романы –
это письма, которые написаны для одного человека. Ты
ведь писал всё для Лауры, но всё уничтожил, а значит
– и уничтожил и память о ней. Ты предал её Пауль, ты
предал свою любовь. И ты ещё смеешь укорять меня в
том, что я предаю искусство, занимаясь сочинением низкопробных фельетонов и заметок в газетёнки. Ты – ещё
более худший предатель! Ты предал свою душу, предал
самого себя!
Пауль ничего не ответил на эти слова.
– Не трави мне душу, и так тошно, – буркнул он. – Говори, зачем пришёл-то?
– Ах, да, совсем забыл!– хлопнул себя по лбу Билли.–
Я хочу предложить тебе работу, у нас освободилось место корректора в газете, зарплата небольшая, но есть
перспектива роста. Пойдёшь?
Пауль угрюмо ответил:
– Нет, Билли, я решил завязать со всем этим, что имеет хоть малейшее отношение к литературе. Отныне я не
напишу ни строчки. Последнюю точку я поставил в своём
письме к Лауре.
– Ты думаешь, я тебя стану отговаривать? – вспылил
Билли. – Фиг тебе, идиот! Хотел помочь, а он предал всё,
ради чего жил!..
– Ты мне и так уже сильно помог, – неожиданно со
злобой проговорил Пауль. – Ведь это ты тогда притащил
меня на тот дурацкий семинар, где я и познакомился с
Лаурой. Спасибо тебе большое! Ты сломал мне жизнь,
Уильям!
Билли ничего не ответил, а лишь махнул рукой и ушёл,
хлопнув дверью.
Пауль с тоской подумал: «Я уничтожил своё творчество, я уничтожил свою любовь, я уничтожил своего дру-
га, осталось только одно – уничтожить себя самого»…
Он вышел на улицу, неторопливо дошёл до набережной. Поднялся на высокую стену, защищавшую берег от
морских волн.
С высоты десяти метров он смотрел на бушующее
море. Потом вздохнул, перевалился через бортик и полетел вниз.
Пока Пауль падал, перед его глазами промелькнула
не вся жизнь, как обычно пишут в книгах, а появилось
только задумчивое, с грустинкой лицо Лауры. Он внезапно подумал, что зря всё затеял, отчаяние и страх смерти
охватили Пауля на короткий миг… Но только на миг… Он
рухнул в море и от удара потерял сознание…
2
В четырнадцать лет Томас остался сиротой и был вынужден зарабатывать на жизнь сам. Его отец был матросом, и Том, недолго думая, попробовал пойти юнгой
на корабль. Пока отец был жив, он ни за что на свете не
хотел, чтобы сын пошёл в матросы, ибо это адский труд
и большой риск. Но Томасу нравилось море, и он мечтал
стать таким же здоровым, загорелым и мускулистым,
как все матросы. Мальчик был костлявым и болезненнобледным, его долго никто не хотел принимать в команду,
больно уж жалким он выглядел, но, наконец, нашёлся
один капитан, который решил его судьбу и взял на своё
судно.
Честно говоря, когда Томас впервые увидел капитана
Хука, он испугался, но виду не подал, чем и приглянулся
бывалому моряку. Капитан Хук был одноногим калекой с
деревянным протезом на левой ноге и железным крюком
вместо левой руки. Только назвать его калекой или инвалидом ни у кого не повернулся бы язык. Такой ужасный
человек мог напугать только своим видом, не говоря уж
о том, как он по-страшному безбожно сквернословил, отчитывая своих подчинённых за малейшую провинность.
А когда Томас увидел остальную команду, то испытал
ещё больший трепет, ибо все выглядели законченными
висельниками и головорезами. Но, кроме капитана Хука,
никто не захотел брать его на работу, и Томас смирился
со своей участью, поскольку оставаться на берегу для
него было хуже горькой редьки. На море он был относительно свободным, на земле же его наверняка забрали
бы в работный дом как сироту и бродяжку.
Для начала Томаса приставили на камбуз, где он без
конца драил огромные котлы, чистил картошку и лук, выносил помои и выполнял прочую грязную работу, за которую никто не хотел браться. Поначалу ему было чрезвычайно тяжело на корабле, но постепенно Томас привык
к морской работе, он окреп, загорел, стал для команды
своим парнем, а команда для него – единственной семьёй, как и корабль превратился в родной дом.
Корабль капитана Хука носил гордое имя «Легенда
семи морей». Это было небольшое грузовое судно, занимавшееся перевозкой разнообразного товара от Англии до берегов Америки и Африки. По большей части
– занимались контрабандой и имели не самую светлую
репутацию в портах многих городов, но определённые
люди ценили отчаянный нрав команды капитана Хука и
доверяли ему свой нелегальный товар.
Томас драил палубу щёткой, когда мимо прошёл
старший помощник по имени Грозный Глаз. Это был
огромный горбун с повязкой через лицо, закрывавшей
59
глаз, потерянный в давней драке. На грубом лице старпома, испещрённом многочисленными шрамами, горел
злобным огнём единственный глаз. Грозный Глаз имел
весьма крутой нрав и был скор на расправу. Почему-то
он сразу невзлюбил юнгу и никогда не упускал случая
исподтишка задеть его или дать взбучку по поводу и без.
Томас никогда не жаловался на него. Это было, конечно, бессмысленно, но, как мог, мстил ему, устраивая маленькие пакости.
Однажды он хорошенько намылил палубу, потом заставил старпома погнаться за ним, показав ему язык, и
когда Грозный Глаз понёсся по палубе, обещая скормить
мальчишку акулам, он поскользнулся на мыле, рухнул и
прокатился по доскам, чуть не выломав бортик. С тех
пор Томас избегал оставаться с ним наедине.
– Попался, гаденыш! – прорычал Грозный Глаз, широко расставив руки и направляясь к юнге.
– Заткнись, уродливая морда! – дерзко крикнул Томас,
отходя назад.
– Догоню – убью, якорь мне в корму! – заорал старпом, ускоряя шаг.
Томас кинулся к огромным ящикам с сукном, протиснулся в щель между ними. Грозный Глаз с несусветной
руганью начал отодвигать ящики, пытаясь добраться до
юнги. Томас отходил всё дальше по щелям, пока его ноги
не уперлись в бортик корабля. Страшные вопли старпома были всё ближе, Томас перелез за бортик и, держась
за заклёпки, спустился по борту вниз.
– Куда ты делся, мерзкий оборванец, балласт мне в
зубы?! – орал Грозный Глаз, дойдя до конца палубы. Он
в злобе стучал кулаком по бортику, а Томас, висевший
ниже всего лишь в метре от его ног, в ужасе застыл,
вжавшись в борт. Кулак такого зверя, шутя, мог сломать
двухдюймовую доску с одного удара, как неоднократно
демонстрировал Грозный Глаз.
Неожиданно раздался равномерный стук о дерево, и
хриплый голос капитана Хука.
– Глаз, старина, когда ты оставишь парня в покое? – с
усмешкой спросил капитан.
– Этот сопляк сам доводит меня до припадка, хлыста
хочет отведать, не иначе, брамсель мне в рыло! – прорычал Грозный Глаз.
– Вспомни себя в его годы, – усмехнулся Хук. – Помнишь, как ты доводил своего старпома?
– Я помню, как мой старпом бичевал меня, не жалея
плётки, у меня до сих пор вся спина и задница в шрамах,
фок-мачта мне в ноздрю! – буркнул Грозный Глаз.
– Ты-то точно заслуживал порки, дружище! – захохотал капитан Хук. – Помнишь, как ты укокошил капитана
Селькирка?
– Ещё бы, – хмыкнул Глаз, – я довёл капитана до горячки, он гонялся за мной по всему кораблю, а я залез
на мачту, старик – за мной. Я-то потом по канатам слез
обратно, а вот капитан, бедолага, запутался в веревках,
попал в петлю, сорвался и висел вниз головой до самого утра, а кроме меня, на корабле никого не было, все
гуляли в порту. В общем, ушел я спать, а наутро обнаружилось, что капитан сдох от кровоизлияния в мозг, парус
мне в ухо!
– Смотри, как бы этот мальчонка не довёл тебя до
кровоизлияния в мозг! – усмехнулся капитан Хук. – Доведёт, доведёт он тебя до ручки, старпом!
– Я ж его жизни учу, всё пригодится, кто же, если не
60
мы? Да он ещё мне «спасибо» скажет, пирс мне в тыкву!
– с чувством произнёс Грозный Глаз. – Ладно, сопляк,
вылезай, не трону я тебя! – миролюбиво предложил он.
Томас стал карабкаться на палубу. Увидев юнгу,
старпом с добродушной улыбкой протянул ему руку,
легко втянул наверх, но, вместо того, чтобы отпустить,
неожиданно выхватил из-за пояса плеть и хорошенько
отхлестал Томаса.
– Не верь никому, парень, – сказал ему Хук, криво усмехаясь, когда Грозный Глаз отпустил избитого парня.
3
Вне себя от злости, боли и обиды, Томас поковылял
в свою кандейку. Небольшой закуток в углу трюма занимал он и ещё один парень по прозвищу Непомнящий,
который тоже работал на камбузе. Его так прозвали потому, что он не помнил себя, ничего не помнил из своего прошлого. Его выловили в море полтора года назад.
Парень едва не погиб, еле откачали, но оказалось, что
он полностью потерял память. В команде не хватало рабочих рук, и капитан Хук решил взять его на работу.
Непомнящий был странным типом, даже несмотря на
то, что он ничего не помнил. Во-первых, он чуть ли не
единственный в команде умел читать и писать, да ещё
и Томаса научил грамоте. Во-вторых, Непомнящий любил чтение, его уголок был завален старыми газетами,
книгами, рукописями. Непомнящий подбирал все тексты,
попадавшие ему в руки, и очень радовался новинкам. А
в-третьих, Непомнящий был интересным собеседником
и знал много историй, которые рассказывал по вечерам
Томасу.
– Что, отхлестали? – спросил Непомнящий, когда в
каморку ввалился юнга.
– Ублюдок одноглазый постарался, – сплюнул Томас,
завалившись на свою полку.
– Забастовку не хочешь объявить? – усмехнулся Непомнящий, роясь при свете фонаря в своих бумажках.
– Заба… что? – переспросил Томас.
– Забастовка – это акция протеста, нередко она сопровождается мощными демонстрациями, столкновениями
с полицией, правительственными войсками, превращается в общенациональные схватки с монополистическим
капиталом, – выдал как по-писаному Непомнящий.
– Хм, ну ты даешь, Непомнящий, – усмехнулся Томас,
– акция…, капитал…
Он устроился поудобнее и попытался уснуть.
Непомнящий долго не спал, что-то черкая на бумаге. Он всегда что-то писал по ночам, какие-то романы,
непонятные никому, кроме него самого. Романы были
грустные и полные странных мыслей, которые Томас не
понимал, как тот не пытался ему растолковать. Впрочем,
Непомнящий признавался, что и сам-то многое из своего написанного не понимает. Том иногда наблюдал за
писаниной товарища и поражался, как быстро тот водит
пером по бумаге. Обычно Непомнящий брал толстую тетрадь, вечером начинал сочинять и до утра исписывал
её всю, причём почти без помарок и исправлений.
– Как тебе это так удается? – поражался Томас.
– А я будто не пишу, я записываю, – пожимал плечами
Непомнящий. – Мне будто кто-то свыше диктует текст, а
мне остается только перенести его на бумагу.
– Только кэпу это не говори, а то он тебя за борт выкинет, – качал головой юнга.
4
Однажды «Легенда семи морей» остановилась в порту города Шербурга. Вечером к капитану подошел Грозный Глаз и сказал:
– Есть дело.
– Что?
– Одна богатая дама хочет отплыть с нами до Бостона, – заявил старпом.
– Баба на борту?.. Мы же возим грузы, а не пассажиров, – задумчиво произнес Хук.
– Она обещает щедро заплатить, якорь мне в рыло! –
почесал затылок Грозный Глаз.
– Странно, до Бостона ходят суперлайнеры, вон, что
не видишь, у причала стоит красавец, – кивнул Хук на
огромный корабль, недавно спущенный со стапелей и
готовящийся в своё первое плавание. – Этот корабль
как раз для богатых дамочек и как раз идёт в Америку,
в Бостон.
– Я ей то же самое и сказал, но дама хочет плыть
инкогнито, рея мне в ребро, – заметил старпом и, с неожиданной для себя жалостью, добавил, – Она выглядит
очень несчастной… Может, сделаем исключение, кэп?
– Хорошо, веди её сюда, я с ней потолкую, – нехотя
произнес Хук, – посмотрим, что за штучка.
Дама оказалась бледной молодой женщиной, прячущей лицо под капюшоном. Из вещей с нею был лишь
чемоданчик с книгами да сумочка. Она попросила называть ее мисс Дейзи и щедро заплатила капитану.
Мисс Дейзи поместили в лучшую каюту, откуда она
почти не выходила. Во время плавания её лишь иногда
можно было заметить на палубе, она стояла на носу корабля и задумчиво смотрела на море.
«Легенда семи морей» плыла пятые сутки, когда её
обогнал тот новый суперлайнер, который они видели в
порту Шербурга.
– Черепахам привет! – смеясь, кричали матросы с
лайнера, презрительно глядя на тихоходное судно.
– Уроды, чтоб вам провалиться, фок-мачта мне в
глаз! – орал Грозный Глаз им вслед, потрясая своим
тёмным кулаком.
Лайнер мощно и величественно прошёл мимо «Легенды семи морей». Огромный корабль был словно гора. На
солнце ярко сверкали золотые буквы на борту корабля –
«Титаник». Вскоре он скрылся за горизонтом….
5
Вечером Томас, как обычно, принёс ужин в каюту
мисс Дейзи. Он вежливо постучался в дверь.
– Войдите! – крикнула мисс Дейзи.
– Мисс Дейзи, ваш ужин, – сказал Томас, открывая
дверь носком ноги.
– Спасибо, юноша, вы очень любезны, – улыбнулась
она. – Поставьте, пожалуйста, на тумбочку!
Девушка сидела за столом и что-то писала, вокруг всё
было завалено бумагами и книгами. «Вот бы Непомнящего сюда», – подумал юнга, осторожно ставя поднос
на тумбочку
– Как у вас много книг, мисс, – заметил Том вслух.
– Интересуешься? – удивилась мисс Дейзи, которая
была уверена, что грубые матросы могут интересоваться только кабаками и портовыми женщинами.
– Я обучен грамоте, – застенчиво признался Томас,
будто это было что-то постыдное.
– Молодец! Сейчас без образования ничего не добьёшься, если, конечно, ты хочешь чего-нибудь добиться, – сказала мисс Дейзи.
– А вы что-то пишете, сочиняете, небось, сами? – осмелился спросить Томас, поглядывая на бумаги.
– Стихи. Я увлекаюсь поэзией и философией. Хочешь, дам что-нибудь почитать? – предложила девушка.
– Конечно, буду рад,– кивнул Том с готовностью, хотя,
на самом деле хотел добыть новую книжку для Непомнящего.
– Что ты любишь? – спросила она.
– Ну, всякие интересные истории про приключения, –
сказал юнга.
– Такого у меня нет, к сожалению, – вздохнула мисс
Дейзи. – Я дам тебе почитать свой сборник стихов, а также книгу одного моего друга. – Её голос вдруг задрожал.
– Ваш друг – сочинитель? – удивился Томас.
– Да, только правильно – писатель, – грустно улыбнувшись, поправила она. – Он давно умер, написал довольно мало, всё, что осталось, я отредактировала и
издала небольшой книжкой, – со слезами на глазах сказала мисс Дейзи. – Это память о нём, он был великим
писателем, но не все знали об этом… – Она вдруг горько
разрыдалась.
Томас почувствовал себя неловко и перевёл взгляд
на стол с бумагами. Среди прочих листов на краю лежал пожелтевший старый конверт, из которого торчало
письмо. Томас даже разглядел последние строчки на
серой бумаге, покрытой пятнами: «…все когда-нибудь
кончается. Может быть, и наше расставание к лучшему,
только, пожалуйста, не плачь, твои слёзы разрывают
мне сердце даже на расстоянии…». Томас с удивлением
обнаружил, что в этом письме есть что-то знакомое, но
он не мог сразу понять, что именно.
Мисс Дейзи проплакалась и, всхлипывая, проговорила:
– Ты иди, иди, Том…
Томас ушёл в свою каморку и похвастался перед Непомнящим новинками – сборником стихов под названием
«Останусь…» и небольшой книжкой с непонятным заглавием «Что делать?» В сборнике стихов автором была
указана Линда Дейзи, а во второй книжке – Пауль Верди,
причём имя автора было обведено чёрной рамочкой.
Сам Томас не очень любил читать, предпочитая просто слушать занятные рассказы друга, а вот жадный до
книг Непомнящий с радостью схватил книги и читал весь
свободный вечер, не отрываясь.
– О, боже, как тонко и поэтично!.. – восклицал Непомнящий, читая стихи, причем иногда даже слёзы ронял,
расчувствовавшись от трогательный строк.
– Ты, что, сдурел? – усмехнулся Томас, наблюдавший
за ним.
– Какие чувства! – прошептал потрясённый Непомнящий. – Поэтесса пишет о своей любви к гению, которого
никто не понимает и не признает, который беден, а она
богата и между ними пропасть, и её насильно выдали за
другого… Какие чувства! – повторил он. – Линда Дейзи
– тонкая натура и мне жаль её, так писать можно только
лишь, если сам испытал нечто подобное. Она так молода и убита горем… Её гений – Пауль Верди, автор вот
этой книжки – «Что делать?» Видимо, этот Верди, хоть
и гений, но был идиот, раз допустил, что любовь всей
его жизни выдали за другого. Ему надо было бороться,
61
а не ныть, – возмущённо говорил Непомнящий, потрясая книжкой Пауля Верди. – Этот Пауль только и думал,
что делать, а ничего и не сделал! Хотя, стоит признать,
его мысли свежи, не лишены доли разумного и… – Непомнящий почесал затылок, – во многом схожи с моими
убеждениями…
– Это в плане того, что ты тоже идиот? – улыбнулся
Томас.
– Нет, в плане того, что я тоже гений, – подмигнул
Непомнящий.
– Ты только кэпу и одноглазому добряку это не говори
– не поймут ведь, – с усмешкой посоветовал ему Томас
и лег спать.
А Непомнящий ещё долго шелестел бумагами и скрипел пером при тусклом свете масляного светильника.
6
На следующий день пошёл дождь, который не стихал
два дня подряд. Грозный Глаз и капитан Хук собрали все
маты, проклиная погоду, а когда дождь прекратился, они
опять собрали все маты, радуясь солнцу.
Но рано они радовались. После этого на «Легенду
семи морей» набросился мощный шторм, продолжавшийся целых трое суток. Корабль швыряло, как щепку,
по волнам. Унесло нескольких матросов. Среди команды
поползли слухи о проклятии.
– На борту баба, от них одни беды, – шептались по
углам злобные матросы. – Надо избавиться от неё…
– Да вы что, совсем охренели, якорь мне в рыло!! –
орал на них Грозный Глаз, когда матросы обратились с
просьбой скинуть мисс Дейзи за борт.
– Совсем страх потеряли, паршивые собаки! – хрипел
Хук, грозя негодяям своим крюком. – Всех поубиваю!
Всем заткнуться и – за работу!
– Она несёт проклятие, парни погибли из-за неё! Баба
на борту – к бедам! Она накликала шторм! – не успокаиваясь, галдели матросы.
– Этот шторм – не единственный, который мы пережили, а те дураки, которых смыло волнами, нажрались
рома до посинения, брамсель мне в глаз! – орал старпом.
Никакие угрозы не могли заставить матросов успокоиться, они всё равно роптали, поскольку штормовая погода не спадала.
Виновница бунта спокойно сидела в своей каюте и,
насколько это было возможно во время шторма, пыталась заснуть. Томас и Непомнящий с оружием в руках
охраняли вход в её каюту, никого не подпуская.
Грозный Глаз и капитан Хук жестоко расправились с
несколькими особенно наглыми моряками, но остальные
подняли настоящий мятеж, и на палубе началась свалка… После непродолжительных разборок верх одержали бунтовщики, которых было намного больше, чем защитников мисс Дейзи.
– Баба должна уйти прочь, вместе с ней уходите, кто
хочет, на шлюпке! – распорядился главарь бунтовщиков
боцман Зубило, в прошлом пират и убийца.
Испуганную мисс Дейзи грубо выволокли на палубу
под проливной дождь, матросы покидали её книжки в
мешок.
– Как вы можете, вы не мужчины, вы жалкие подобия! – гневно кричала девушка.
– Закрой рот, ведьма! – зло буркнул Зубило.
Непомнящий только сейчас увидел мисс Дейзи и по-
62
разился её красоте. Она стояла, мокрая от дождя, в надетой наспех одежде, но ни одна женщина не казалась
ему такой прекрасной, как мисс Дейзи… Странный моряк сжимал в руках кожаный мешок, плотно стянутый
ремнём, – в нём было всё его богатство – книги, рукописи, перья, больше он ничего с корабля не взял.
Мисс Дейзи плакала, глядя на страшных головорезовморяков, она инстинктивно шагнула к Томасу, рядом с
которым стоял обросший бородатый матрос, не сводивший с неё острых чёрных глаз. Его внимательный взгляд
почему-то показался ей знакомым, но было не то время,
чтобы вспоминать.
Капитан Хук, Грозный Глаз, Томас, Непомнящий, несколько матросов и мисс Дейзи сели в шлюпку.
Хук обвел взглядом зачинщиков бунта:
– Ты, ты и ты, – он по очереди указал на них своим
крюком. – Подонки!
– Мы ещё встретимся, паршивое отродье блохастой
псины, фок-мачта мне на темя! – прохрипел на прощание
Грозный Глаз.
Томас ничего не сказал, а только с тоской проводил
взглядом корабль, который стал ему почти родным домом. Непомнящий же вообще, казалось, ничего не замечал, всё его внимание было устремлено на таинственную мисс Дейзи. Девушка всхлипывала, зябко куталась
в плащ, пряча лицо под капюшоном.
Шлюпку качал сильный ветер, пока матросы спускали её на воду. Море не утихало, дождь бил сильными
холодными струями, в тёмной пелене неба вспыхивали
огни молний, гремели раскаты грома, и свирепо ревел
штормовой ветер...
Лодка ударилась о воду, и волны, подхватив её, как
пушинку, стали кидать с одного гребня на другой. Мужчины взялись за вёсла, но со стихией не могла совладать
даже совместная ругань старпома и капитана.
«Легенда семи морей» вскоре исчезла в пучине шторма.
Шлюпку бросало из стороны в сторону, пока, наконец,
огромная волна не накрыла совсем…
Лодка перевернулась...
7
…Сознание возвратилось к нему, словно вынырнуло
из темной глубины. Пауль почувствовал дикую боль,
раздирающую тело, которое казалось одним сплошным
синяком. Горло нестерпимо горело от морской воды.
Голова раскалывалась. Он с трудом разлепил тяжёлые
веки и увидел ослепительно голубое небо. Но никакая
физическая боль не могла сравниться с той мукой, что
раздирала его душу. Горькие слезы выступили у Пауля
на глазах, когда он осознал, что натворил.
– Билли был прав, я ещё больший идиот, чем Джон
Маккинли… Я потерял Лауру навсегда… – тоскливо прошептал он. – Но я, по крайней мере, остался жив, хотя
зачем мне теперь эта никчемная жизнь, от неё ничего
не осталось…
Пауль внезапно вспомнил, что уничтожил всё свои
рукописи, и ему стало ещё горше.
– Жизнь – жестянка, – пробормотал он, осторожно
пытаясь подняться на ноги. – Я потерял всё – любовь,
творчество и самого себя тоже… И зачем Богу было надобно оставить меня в живых после всего этого?..
Пауль встал на дрожащих ногах и огляделся. Вокруг
простирался песчаный берег, море лениво лизало волнами пляж. Вдалеке виднелся лес. Повсюду валялись
какие-то деревянные обломки, похожие на куски корабля. Судя по всему, какое-то судно разбилось в море, и
его останки выбросило на берег.
– Куда меня занесло-то? – недоумённо проговорил
Пауль, почёсывая затылок. – О, господи! – Он в ужасе
смотрел на свою руку. Она была загорелой до черноты,
покрыта шрамами и вдобавок забугрилась мускулами,
рельефно проступавшими под кожей.
Пауль, ничего не понимая, ощупал себя. Его тело выглядело так, будто он усиленно тренировался в спортивном зале и часами загорал на пляже. Вместо привычной
одежды на нем были какие-то грубые холщовые штаны
и рваная рубаха, связанная на груди узлом. Вдобавок
Пауль обнаружил, что оброс бородой, давно не стриг волосы.
– Что же со мной приключилось, господи?! – он покачал головой, обхватив её руками. В мозгу, словно бил
кузнечный молот, не давая сосредоточиться.
Пауль пошёл вдоль берега, словно надеясь найти ответы на свои вопросы среди обломков корабля. Вокруг
не было ни души.
Он шёл, внимательно смотря по сторонам. Среди прочих обломков на берегу лежал полузасыпанный песком
кусок обшивки корабля, на котором виднелся фрагмент
надписи – «…енда семи мор…».
И тут Пауль увидел человеческое тело. Он бросился
к лежавшему. Это был молодой парень лет пятнадцати.
Он был без сознания, но дышал.
– Эй, парень, ты как? – Пауль осторожно пошевелил
его, пошлёпал по щекам.
– Жив… – пробормотал парень, открыл глаза и закашлялся. – Непомнящий!..
– Давай, я помогу тебе, – Пауль оттащил его подальше от берега и уложил на сухой песок.
– Пить… – слабо попросил парень.
– Сейчас, погоди, – Пауль растерянно огляделся. Вдалеке, вроде бы, к морю бежала река или ручей.
Пауль направился к ручью, ища по пути что-нибудь, в
чём бы он смог принести воду. В куче обломков лежал
кожаный мешок, плотно стянутый ремнем. Пауль развязал ремешок и высыпал на песок содержимое. На землю
посыпались перья, книги, газеты, листы исписанной бумаги и несколько толстых тетрадей. Морская вода почти
не тронула их.
Пауль с интересом взял в руки одну из тетрадей, пролистал… и едва не упал в обморок от потрясения.
Пауль прекрасно помнил, как горели его произведения, которые он бросил в жаровню, он даже помнил
запах горелой бумаги, витавший по каморке. «Ещё как
горят!» – всплыла в памяти его фраза.
На песчаном берегу неведомой земли лежали все
его сгоревшие рукописи, все до единой!.. Пауль, забыв
обо всём, перебирал дрожащими руками страницы, исписанные его рукой, и ему казалось, что он сошёл с ума.
Детская светлая радость затеплилась в душе. С сумасшедшей улыбкой он вчитывался в строки своих романов,
и счастливые слёзы текли по его небритым щекам. Это
было настоящее чудо!
«Парень же ждёт воды!» – вдруг вспомнил Пауль. Быстро побросал свои сокровища обратно в мешок и, подхватив его, пошёл дальше.
То, что он увидел за очередным песчаным гребнем,
заставило его содрогнуться. У полосы прибоя в воде колыхались трупы погибших. Берег тоже был усеян телами. Но погибли не все. Пауль видел, что некоторые люди
кашляют, шевелятся, пытаются подняться на ноги.
– О, моя башка, якорь мне в ухо! – хрипло ругался
страшный одноглазый моряк, хватаясь за голову.
– Проклятые собаки, не уберегли «Легенду»! – сокрушался другой не менее страшный моряк, у которого
вместо левой руки был изогнутый крюк…
Пауль подхватил с земли обломок горшка и пошел к
ручью.
– Помогите мне, пожалуйста! – рыдающий женский
голос заставил его вновь позабыть обо всём.
Пауль оглянулся на зов и остолбенел. На песке лежала Лаура…
– Лаура? – сипло произнес он, не веря своим глазам.
– Помогите мне встать, сударь, мое горло горит от
жажды, – прошептала девушка, с мольбой устремив на
него взор.
Пауль всматривался в родные, знакомые до последней родинки черты лица и окончательно понял, что либо
сошёл с ума, либо умер и попал в рай.
– Лаура, Лаура, это ты? Это ты, Лаура… – срывающимся голосом спрашивал и утверждал Пауль, бросаясь
на помощь.
Девушка села на песок, опершись спиной о кусок дерева, и внимательно посмотрела на него. Потрёпанного
вида моряк был ей явно незнаком.
– Кто вы и почему называете меня Лаурой? – наконец
спросила она.
– Вы не она? Не может быть, вы так похожи! – проговорил Пауль, пожирая её взглядом.
– Я не Лаура, я… – она провела рукой по спутанным
волосам. – О господи, я не помню ничего о себе!.. Я не
знаю, кто я…
P.S.
Дальше у наших героев было ещё много приключений, но это совсем другие истории.
63
Дарья ЮРИНСКАЯ
Наконец, вдали показался поезд. Окоченевшей рукой
Семён потянулся к валенку, достал красный флажок и,
согласно инструкции, начал махать круговыми движениями. Это был сигнал о помощи. Поезд послушно издал
гудок, извещая об остановке.
Через несколько минут машинист и помощник, от
удивления не говоря ни слова, помогли окоченевшему
Семёну спуститься на землю. Когда колеса вновь застучали, и поезд покатился дальше, мужчины увидели, что
волки вовсе не собирались уходить. Они опять сидели у
светофора и выли.
ВОЛКИ
На многие километры расстилается забайкальская
степь. Летом она манит к себе разнотравьем, а зимой
выглядит белой и безжизненной пустыней.
Родина Семёна – маленькая станция, где все жители, в основном, заняты работой на железной дороге.
Семён – путеец, и его работа – осмотр пути: нет ли на
стыках рельсов нарушения крепёжных гаек, не лежат
ли на рельсах посторонние предметы, которые могли бы
создавать угрозу движению поездов. Из инструментов
у Семёна – ключ для затяжки гаек, молоток, а ещё есть
сигнальный флажок. Одевается Семён в специальную
робу, носит меховые рукавицы, валенки и форменный
оранжевый жилет.
В тот январский день было особенно холодно. Столбик термометра опустился до минус 48 градусов. Семён
делал свою привычную работу, обходя железнодорожное полотно от станции до разъезда.
Прошагав несколько километров, он вдруг услышал
позади едва различимый скрип снега. Оглянувшись,
увидел в стороне крупную худую собаку с втянутым
животом и вытянутой мордой. Уши у неё были приподняты, глаза смотрели косо. Только тогда, когда слева и
справа от Семёна появилось несколько подобных фигур,
он вдруг ужаснулся собственной догадке – волки! Опущенные хвосты и очень сближенные передние лапы не
оставляли сомнений: за Семёном следила голодная волчья стая. Парень знал – в жестокие морозы стаи волков
не ждут наступления темноты, чтобы напасть. Отпугнуть зверей можно, если развести костёр. Огонь – это
то, чего боятся волки. Но хоть и были у Семёна спички,
разводить костёр было не из чего, да и некогда.
Волчья стая, как слаженная и уверенная в себе команда, неспешно приближалась, окружая предполагаемую жертву полукольцом.
В голове застучало. Убегать от стаи бессмысленно.
Помощи ждать не откуда: стальные рельсы, бескрайняя
степь и высокое небо вокруг. Что делать? Взгляд Семёна
упал на светофор. Да, там была лестница, которая могла
бы спасти жизнь. Семён медленно отступал к светофору,
благо тот находился недалеко. Боковым зрением видел,
что так же медленно подступают к нему и волки.
Старый вожак с широкой грудью подходил всё ближе.
И тогда Семён со всех ног бросился к светофору, подтянулся, сумел забраться на самый верх и прижался к
стальным замёрзшим ступенькам.
Волки не уходили. Терзаемые нестерпимым голодом,
они уселись вокруг светофора и стали ждать.
Сколько прошло времени, Семён не представлял. Холодный металл проникал в самое сердце, Семён уже не
чувствовал ни рук, ни ног.
64
CHIANTI
Он стоит у меня на пороге зимним вечером. Ждёт
приглашения. В руках – бутылка вина. Когда ехал, даже
не сомневался, что впущу. Воспользовавшись паузой,
проходит в гостиную. Я опускаюсь в кресло, впиваюсь
пальцами в подлокотники – мне страшно услышать знакомый голос. Почти зажмуриваюсь, когда он садится рядом. Нет человека, который причинил мне больше боли,
чем этот мужчина.
– Столько всего произошло за время разлуки… – Голос остался прежним.
Он наливает своё любимое «Chianti». Я помню этот
напиток. Его он когда-то привёз в дом моих родителей.
Просил у них моей руки. Потом это вино мерцало в заграничном отеле, во время нашего медового месяца. Даже
когда мы развелись, отметил радость именно этим.
Подходит к окну. Год назад он вот так же возле него
стоял. Сейчас, кажется, будто уезжал в долгую командировку и вот – вернулся.
Берёт мою ладонь. Бессердечно начинает перечислять,
сколько всего мы пережили вместе, как были счастливы.
Но вместо усыпанного цветами острова Бали, я представляю себе другое. Холодной пол, я сижу на нём, обхватив
ноги руками. Плакать не получается, вместо всхлипов получаются хрипы. В тот день он сказал, что любовь прошла, и
он займется поисками нового чувства.
Пьёт вино и продолжает рассказ. Новая любовь так и
не встретилась. Искал, домой приводил, даже маме показывал. Только не к душе все. Ненадолго.
Смотрю на часы. Наверное, я должна испытывать
радость? Справедливость восторжествовала, он кается,
просит прощения. Только я не чувствую совсем ничего.
Просто незнакомый мужчина у меня в доме.
– Ты просто скажи, согласна ли всё вернуть? – восклицает он. Я улыбаюсь и показываю ему на дверь. И это
не просто знак того, что ему нужно уйти. Возле выхода,
на вешалке, висит мужской свитер.
Бутылка «Chianti» остается почти нетронутой. Ума
не приложу, что с ней делать. Теперь я люблю совсем
другие напитки.
ТИШИНА
Врач в деревне была пожилая, даже в кресло сажать не стала. Только посмотрела на живот, спросила
о менструациях и поздравила с беременностью. Придя
домой, Александра Ивановна замерла в прихожей, не
зная, радоваться или смеяться. От неожиданного диагноза сердце стучало торжественно, со значением, как
бьётся только в очень важные моменты жизни. Алек-
сандра Ивановна присела на табурет, обхватила себя
руками. Какое чудо-то бог послал! Ещё одного ребёночка
нянчить суждено, и это в пятьдесят лет! Да, в деревне,
конечно, не просто воспитывать малышей, но ведь можно справиться!
За окном облетали с деревьев последние жёлтые листья. Стояла волшебная тишина – никаких посторонних
звуков. Как знак новой жизни – подумала Александра
Ивановна.
Засуетилась с ужином. Не с обычным, с праздничным. Рыба, салат, бутылка домашней настойки. Ах, да,
и та кружевная скатерть, что с самой свадьбы хранится.
Руки у Александры Ивановны дрожали, но с лица не сходила счастливая улыбка.
С радостным криком возвратились из школы ребятишки, усталый, с работы вернулся муж Иван. Привычно
чмокнул в щеку, уколол щетиной.
Перед накрытым столом все застыли, но мать приказала сначала сесть. Краснея, как ребёнок, начала говорить почти шепотом:
– В общем, семья, у меня для вас новость. Скоро у нас
появится маленький человечек!
Наступила тишина. Было так страшно, что весть воспримут без радости, ведь денег не хватает и сил уже не
так много. Но Иван улыбнулся:
– А мы догадывались, мать, вон ты у нас какая стала
пышная! Живот-то уже и от соседей не утаишь, не то,
что от родных!
Дети с восторгом бросились обнимать Александру
Ивановну.
Жизнь продолжалась, только стала она ещё более осмысленной, важной, нужной. Иван стал нежнее к жене,
не позволял поднимать тяжести, уговаривал меньше
работать. Детки всё выспрашивали, кто же все-таки родится. Гришка или Машка? Имена для малыша уже были
подготовлены.
– Я ей буду косички плести! – кричала Иринка.
– А я её защищать! – гордо говорил Матвей.
Александра Ивановна выписала журнал о детях и с
замиранием сердца получала каждый новый номер на
почте. В доме уже выбрали место для колыбели, а кроватку заказали известному рукодельнику. Летели дни,
приближая заветную дату.
Только забеспокоилась вдруг Александра Ивановна
– прежние беременности доставляли ей неудобства: то
кололо в боку, то ощущалось шевеление, а здесь – тишина. Прекрасное самочувствие и никаких знаков. Шесть
месяцев, живот растёт, а малыш не пробует общаться с
родителями. «Езжайте в город, – сказала сельский врач,
прощупывая живот, – я ничего не пойму. У нас же нет
УЗИ. Поезжайте и всё там узнаете. Но тишина эта мне
не нравится».
Иван договорился с машиной, и они несколько часов
ехали по каменистой дороге.
Александра Ивановна не думала о плохом, она привыкла к мысли, что в ней есть новая жизнь.
В городском медицинском центре в кожаных креслах
сидели мамочки – молодые, красивые, как из журнала.
Александра Ивановна неловко потупила взгляд – все
были в шоке, увидев «беременную» бабушку. Когда до
неё дошла очередь, почти влетела в кабинет. Прочь от
сомнений и тревог! Всё будет хорошо.
Доктор обожгла кожу ледяной жидкостью и стала водить прибором прямо по животу. Её брови хмурились,
глаза пытливо рассматривали изображение на мониторе
компьютера. Врач покусывала губы.
– Только держите себя в руках… Женщина, вы не
были беременны. Вы запустили своё здоровье. Это киста. Вы должны лечь в больницу…
Свет в глазах потух. Обещанная новая жизнь не была
жизнью. Болезнь перепутали с радостью. Это с ней говорил счастливый Иван по вечерам, её гладили дети, её
она любила. Крик безутешной женщины эхом разнесся
по центру. Женщины испуганно прикрыли руками свои
драгоценные животы.
Иван гладил Александру Ивановну по голове и обещал, что всё непременно наладится. Но в сердце у неё
не было ничего. Одна тишина.
ОДИНОКОЕ ДЕРЕВО
Когда пыльная дорога осталась далеко, и машина,
наконец, поднялась на высокую сопку, шурша высокой
зелёной травой, Вадим увидел удивительной красоты
озеро. По форме Торей напомнил ему подкову. В воде,
как в зеркале, отражалось голубое июльское небо.
Вадим жил в большом душном городе, и рыбалку
считал настоящим, ни с чем несравнимым отдыхом. Ему
удалось уговорить своего друга Сергея, тоже страстного
рыбака, провести несколько дней у родственника Петра
Ивановича, не так давно ушедшего на пенсию и жившего в степном городке рядом с Тореем.
От озера веяло такой прохладой, что жгучие лучи
солнца не казались уже такими жаркими. Дул степной
ветер с нотками саранок и маков, дышалось легко и свободно. Сергей стянул с себя майку и нырнул в манящую
гладь воды. Вадим и Пётр Иванович доставали рыболовные снасти и перекидывались шутками. Место для
ночлега выбрали только тогда, когда яркий шар солнца
начал уходить за горизонт. Сергей вернулся, довольный
купанием, благодарный Вадиму за столь сказочное место.
Когда стало темнеть, Сергей и Пётр Иванович ушли
ставить сети, а Вадим остался варить ужин и устанавливать палатку. Он быстро вбил в землю три колышка, привезённых специально, – вблизи озера деревья не растут.
Но вот четвёртый куда-то пропал, и палатка болталась
из стороны в сторону. Вадиму не хотелось, чтобы Сергей
принял его за растяпу, ведь тот уважал Вадима и считал
его настоящим мужчиной.
Он огляделся по сторонам – голый, пустынный берег,
бескрайняя степь. Вадим направился в сторону дороги,
где вдали темнело что-то похожее на дерево, – чудо, выросшее посреди бесконечного океана трав. Оно становилось всё ближе, всё отчетливее вырисовывались его
раскидистые ветки на темнеющем небе. В изнеможении
опустился возле долгожданной цели. Показалось, что
дерево тихо шептало что-то огромными резными листьями... «Я схожу с ума», – устало подумал Вадим. Веки слипались, но он с усилием встал на ноги и с силой всадил
топор в нежный ствол дерева. Оно с треском рухнуло
на землю. Вадим довольно улыбнулся и потащил его к
палатке.
Друзья ещё не вернулись, и он быстро сделал четвёртый колышек, поставил палатку, развел большой
костёр. Сергей и Пётр Иванович вернулись, когда в
котелке уже бурлила картошка. Они похвалили Вадима и принялись рассказывать, сколько красоты встретили на своем пути. Только Вадиму почему-то совсем
не было весело. Рассказывать о своем «подвиге» не
стал. Он слушал вполуха и дико хотел спать, даже не
стал ужинать.
65
Утром Вадим был хмурым и недовольным.
Через пару дней под глазами появились мешки, хотя
спал он крепко и долго. Он пожаловался на сильную головную боль. Таблетки, которые нашлись в аптечке, ничем не облегчили его страданий.
– Уезжать пора, – сказал Пётр Иванович, кивнув на
Вадима, – что-то я боюсь за тебя!
Через несколько часов машина быстро понеслась, не
замечая под колесами травы и цветов. Вадим прислонился головой к стеклу – ему ничего не хотелось, и только, когда в окне вдруг мелькнул пенёк от срубленного им
дерева, что-то заставило его открыть глаза.
Джип набирал скорость, вот он уже мчится по дороге,
вот уже виден дом Петра Ивановича...
«Скорая помощь», вызванная немедленно, забрала
Вадима на обследование в местную больницу. Он лежал
там довольно долго, но определить, в чём дело, никто
так и не смог. Кто-то из знакомых предложил съездить
в дацан.
Лама осмотрел Вадима и сказал:
– Он спилил одинокое дерево. Дерево чудом выросло
среди степи, оно было священным. Дерево умерло – умрёт и он.
– Но неужели человека никак не спасти? – в ужасе
спросил Пётр Иванович.
– Можно. Только если он сам посадит на том месте
новое дерево. И если оно приживется, то он будет жить
до тех пор, пока оно будет расти.
Новую молодую сосну выбирали тщательно – проверили, крепкий ли ствол, корни. Вадим, приехав на место,
с энтузиазмом принялся за работу: он выкопал старый
пень и заботливо полил только что посаженное деревце.
«Только живи, – шептал он, прислонившись к сосенке, –
только живи...».
Самочувствие Вадима улучшалось, он начал выздоравливать. Сосна прижилась. Все уже поверили в чудо.
Вадим продолжал работать, радоваться жизни. Всё оборвалось как-то вдруг, в один миг. Вадим умер. Родственники поспешили на священное место...
Дерево не смогло расти в степи и погибло. Было заметно, что это случилось недавно – как раз тогда, когда
умер Вадим. Место, где погибло дерево, и пропала человеческая жизнь, обнесли невысоким штакетником.
Все это случилось около двадцати лет назад. Но озеро Торей и в наши дни удивляет красотой, шелестом
трав, лазурной гладью воды. И пока оно существует, мы
все должны знать и чтить его законы.
Туристы любят этот райский уголок посреди степи.
Хорошо ехать в маленьком автобусе, слушая рассказы
гида. «А вон там было высокое дерево, – говорит он,
указывая на заборчик и засохшую маленькую сосенку.
Закроешь глаза, и кажется, что летит оттуда тихий безнадёжный шёпот: «Только живи! Только живи...».
ПАНАЦЕЯ
Я был самый обычный мальчик – любил мультики и
футбол, брата своего младшего, каникулы. Играл в хоккей – часто ездил на соревнования и до ужаса трясся
перед выходом на лёд. Совсем не умел и не хотел проигрывать. После каждого поражения со мной приключалась настоящая истерика – не помогали ни капли, ни
травы. Тело колотило, дрожь охватывала каждый сантиметр кожи. Тогда-то со мной и началась вся эта ерунда.
Однажды прыгнул в бассейн и ощутил жар воды. Я
66
плавал с наслаждением, согревался. А ребята крутили
пальцами у виска – мол, вода же ледяная. То же самое
повторялось с едой – я видел, что от кофе идёт дымок,
но на моём языке он был точь-в-точь как мороженое.
Меня всё это пока ещё не пугало, но настораживало.
Даже снег зимой опускался на меня тёплыми хлопьями,
а в баню я совсем перестал ходить, потому что там мёрз.
Я долго об этом никому не рассказывал. Мама первая догадалась. Были какие-то проверки, врачи, центры
и исследования. В конце концов, нам сказали, какая это
болезнь. Больше похоже на название острова – сирингомиелия. Похоже, правда? Я услышал слово и пожал
плечами, а мама громко плакала. Из этого я сделал вывод, что дела плохи. Если по-простому, это заболевание
нервной системы. Им меня наградил хоккей. Теперь
предстояло пить таблетки и быть всегда настороже – не
забывать, что я чувствую всё наоборот. Так ведь недолго и получить травму – обвариться, например, или ещё
что похлеще. Приходилось трудно – спорт я, конечно,
оставил, всё время готовился совершить промашку, постоянно прислушивался к голосу тела. Но ко всему привыкаешь, привык и я.
Привык, вырос, а потом встретил Марию. Она была
прекрасна, как весеннее утро – красивая, стройная и
очень умная. Мне было с ней интересно – весело, радостно и грустно. Все грани моего мира сошлись на одном человеке. Я мечтал провести с ней всю жизнь, но
знал что коварная сирингомиелия может всё испортить.
Она мутирует в другую форму, мне станет ещё тяжелее
жить. Марии не нужны все эти проблемы. Я решил во
всём ей признаться и честно уйти.
Помню её красивые распахнутые глаза, тихое дыхание. Вот я беру её за руку, но она вдруг перебивает
меня и говорит: «Я люблю тебя». Мария подходит ко мне
ближе, и…я чувствую огонь её поцелуя. Огонь. Огонь.
Огонь.
Я исцелился. Исцелился любовью.
БОЛЕЛЬЩИЦА
Девушка сидит на трибуне. Кудри её своенравны,
эгоистичны и непослушны. Они ложатся на плечи, бьют
по лицу, обдают случайных соседей лёгким запахом дорогих духов. Ноги с ярко-красным педикюром, высокий
каблук. Глаза накрашены дымчато-чёрным, и – сияют. И
свет их – цвет влюблённости.
Небо вверху голубое, последождливое, такое чистое,
что создается ощущение, будто внутри тебя лопаются
полиэтиленовые пакеты – хлоп, хлоп-п-п…
Но девушка не видит неба. Лучи её взгляда направлены только на мужчину. На во-о-он того высокого игрока
футбольной команды, вышедшей на поле. Пустое табло, болельщики оглушительно выкрикивают речёвки, а
сердце её взрывается громче попкорна.
Он идёт. Шагает размеренно, точно, вдумчиво. Их
много – этих его шагов. И пока он проделывает путь от
трибун до середины поля, девушка уже прощает ему высокомерие, холодность, всё. За одну только такую его
походку.
Игра получается серьёзной, сложной. А он на воротах, на нём ответственность такая… И каждый раз, когда противники бросаются с мячом в его сторону, девушка впивается ногтями в сумочку и зажмуривает глаза. А
потом резко открывает. «Он идеальный вратарь», – тихо
произносит она. И не знает, как научиться переживать
такие моменты.
Но вот табло в последний раз мигает красным цветом,
уверяя всех и в особенности её – да, да, да! Его команда
сегодня – победитель! А ведь это столько всего значит
– он будет весел и счастлив, а значит, они увидятся и,
возможно, проведут вместе несколько часов. Он обещал
– сразу после матча случится их встреча.
Девушка быстро встает с трибуны и идёт вниз, вниз,
по скользким от волнения ступенькам. Он улыбается и
немного растерян. Они женаты уже десять лет, а она,
как и в первую встречу, безумно хороша и по-прежнему
– самая ярая его болельщица.
ВЕЩИ И СНЫ
Зимой я вижу тяжёлые сны. Жёсткие, как кожа на
сумочке. Глубокие, как мех на воротнике. Иногда снится
что-то опасное, такие сны покалывают, как тот свитер с
оленями. Бывает, случаются просто печальные сновидения – это когда я одета в мохеровый кардиган. Сны… их
всегда приносит одежда.
Зимой очень много снов. Они тянутся вереницей, похожие на одинаковые бусины.
Однажды скромный солнечный лучик пронзает очередной серо-чёрный зимний сон. Картинка трескается,
рассыпается в пазлы. Всё крутится и звенит. Через секунду я вижу поля и высокие травы, как в рекламе косметики «Чистая линия», только гораздо красивее. Это
– весенний сон. Он снится, когда в моей прихожей селится нежное кашемировое пальто. Мелкие весенние сны
передают мне блуза с коротким рукавом, брюки-дудочки
и лёгкая косынка на шее. Если я решаюсь на платье, то
может присниться даже румяный принц.
Летом я вижу короткие и быстрые сны. Вижу редко,
потому что сплю мало. Как правило, летние сны мне дарят купальники, юбки с запахом, сарафаны-хулиганы.
Такие миниатюрные, аккуратные. Ну, разве в них уместятся большие сны?!
Осенью сны самые непонятные – половинчатые. Потому что на ногах уже сапожки, а на плечах ещё плащ.
Иногда в таких снах звучит музыка – изысканная. Фортепиано. Возможно, Шуберт. Иногда Чайковский. Бывают
бессонные ночи. Когда я снова решаю, что нечего надеть. Долго пью кофе, читаю и встречаю рассвет.
Где взять сны, если их приносят вещи? Они настолько
друг от друга зависят – вещи и сны.
ФЕЯ ДЕТСКОГО САДА
В сон-час любому малышу нужно спать. А уж если
малыш пребывает в детском саду, то он просто обязан
это делать. Благословенный Спок даже вырабатывал
особый режим. Но, но, но!..
Наша воспитательница была другого мнения. Когда
наступала её смена, мы ликовали – эта женщина была
феей! Абсолютно точно! Феей высшей пробы. На ней
были платья, по которым можно было рассказывать
сказки, повести, целые романы. Что она и делала – показывала на рисунки своей одежды и сочиняла истории.
Про такой подход к воспитанию не знал и не знает никто! Мы слушали, затаив дыхание, забыв про забавы и
дурманящий запах полдника. Платьев у феи-воспитательницы было много: с изображением старинных ча-
сов-ходиков, с тропическими животными, прекрасными
нимфами, чистыми озёрами и отважными воинами. Тогда, на матраце детского сада, я узнала, что одежда – это
волшебство. И мы можем с её помощью творить чудеса.
Мы все скучали по фее, когда пошли в школу.
Когда я стала старше, то вдруг вспомнила об этом и
спросила о фее у мамы. «Её все у нас в городе называют
странной, и с этим не поспоришь. Эта её одежда, манера держаться… Люди не любят тех, кто выделяется так
явно. Но как бы то ни было, в её группах детишки всегда
были просто ангелочками – так она умела с ними поладить. Кстати, она одинока, и у неё нет своих малышей…»
Более десяти лет спустя я встретила фею на улице.
Она шла в цветном плаще, улыбалась. Она была необыкновенно красива. А мне было снова всего шесть лет, и я,
так же, как тогда, восхищённо застыла. Но нет, на этот
раз не только от её образа. Фея катила коляску, из которой глазами-брошками смотрела на мир восхитительная
девочка. Конечно, одета она была в замысловатый костюмчик с узорами. И её ждала волшебная жизнь, которую для неё непременно устроит фея.
СЛЕДЫ
ОТ ДОБРА И ЗЛА
Добро похоже на пластилин – если прикоснуться к
нему, непременно останутся ваши следы. Это будут едва
уловимые вмятинки от подушечек пальцев, полумесяцы
от ногтей. Тот, кому вы подарили комочек своего расположения, чуткости, понимания, обязательно сохранит воспоминание о вас. У меня в душе, например, есть
цветастый льняной мешок. Я и сама порой не замечаю,
как отправляются туда моменты, которые в разное время тронули меня и восхитили. Вот рука водителя протягивает мне во время зимней командировки огромные
рукавицы (они пахнут мазутом и ветром), мне не очень
удобно в них, но по сердцу, как только я их надела, разливается приятная нега. А это – улыбка таксиста, который
согласился довезти меня, несмотря на то, что я забыла
кошелёк; а вот – лицо подруги, которая переступила мой
порог спустя пять лет разлуки, – лицо в слезах радости.
Следы добра всегда остаются тому, кому мы его дарим,
поэтому у всех любимых мною людей обязательно будет
много таких вспышек.
Со злом же – наоборот. Зло оставляет испачканными
ладони. Оно впитывается, как чернила. Оседает в трещинках, заползает под маникюр. Я знаю также и людей,
которые покрыты пятнами зла и, не замечая этого, каждый день наносят на себя новые, свежие слои.
Я каждый вечер тщательно проверяю свои руки, поднося их к огню – и успокаиваюсь. На них нет и намёка
на чёрные разводы мазута-зла, есть только обычная
житейская грязь. А её проще простого смыть мылом. Я,
например, люблю Dove. А вы?
67
Мария ФЕОФАНОВА
МИНИАТЮРЫ
1.
Всегда, когда затухают свечи, и последняя капля
огонька становится крохотной красноватой искоркой, которая мерцает и дрожит на фитильке последние мгновения своей жизни, и, наконец, медленно всплывает вверх
пахучим дымком, я думаю о тебе.
О, этот пьянящий сладковатый запах свечей, как
много жизни ты таишь в себе! Как много тех картин, тех
до боли родных образов, тех песен, что звучат на непонятном всему миру языке… Рассуждая ранее о том, что
значит быть непонятым, я и не думала, что не познала и
половины значения этого слова.
Теперь, получив внушительную порцию бесполезного
внимания, и, наконец, обретя часть своей души, я вижу:
прежде я не могла себе представить, что буду настолько
покинутой, что поневоле почувствую себя абсолютным
чужаком, все эмоции которого никогда не смогут найти
одобрения и признания среди людей.
Быть одиноким в окружении родных гораздо страшнее, чем просто быть одиноким.
Ты не спишь по ночам. Звёздные тропы уводят в мир,
где гуляет вечный ветер, и вьются серебряным локоном
обрывки радостных и унылых воспоминаний. Но мне
лишь сон может подарить ту удивительную возможность
– увидеть сквозь призму бессознательного твою улыбку.
Мы даже можем обменяться парой фраз, но они настолько окутаны таинственной вуалью, что, проснувшись, я помню только размытый образ. Так некогда живое существо становится душевным бредом, медленно
разрезающим на куски всё моё существование, но без
которого жизнь теряет всякий смысл. Им не понять.
Путешествуя из одного дня в другой, мы медленно
становились единым целым. Твоя боль даже сквозь время не даёт мне засыпать спокойно.
Ты любишь дождь. Его безумные, крупные, горячие
капли выстукивают на крышах свой особенный ритм, который, сливаясь и погружая в какое-то необычное состояние, со временем становится просто отдалённым шумом. Среди общего страха и недовольства звучат лишь
гармоничная музыка дождя да звонкие колокольчики
твоего смеха, рассыпающиеся безмятежной, какой-то
ребяческой радостью. Ты ждёшь первый дождь, как и я.
Бродя по одиноким, забытым улицам, где гулял лишь
ветер, приносивший с собой сорвавшиеся с небес холодные капли и пыльный воздух, и незаметно уйдя в мир,
где горизонт становился гораздо шире, мы прославляли
то, что казалось абсолютно невозможным. То, что было
самым желанным и являло собой воплощение Рая. То,
что ворвалось вдруг безумным порывом, подарив и отняв самое дорогое. Прозаично, но здесь даже за бесценное надо платить. Пусть даже таким же бесценным…
Ненавижу. Не пережив, не прочувствовав и мил-
68
лионную долю того, о чём сердце складывает одну за
другой удручённые строки, безжалостно разбивают моё
маленькое, нежное существо.
Убили. И искренне удивляются, куда же, чёрт возьми,
подевалась моя благодарность, и почему всё чаще мне
надо побыть одной! Волна нескончаемой боли захлестывает всё – даже хриплый, обезумевший от горя, бессильный крик лишь на мгновенья нарушает зловещую
тишину.
Нет, я не смогу. Никогда.
P. S. …Отдаляясь, я вдруг увидела тебя. Внутри снова что-то разбилось. Я поймала на себе твой усталый,
безжизненный взгляд. Казалось, он устремлялся не то
на меня, не то куда-то сквозь пространство. Ветер подхватил волосы цвета догорающего огня, приподнял их с
плеча и взволновал в воздухе. В твоих глазах отражалось небо, готовое заплакать…
2.
Вселенная на краешке земли. Знакомый уголок, укутанный в снега. Ветви тополей, заплетаясь в белые заиндевелые косы, устремляются в заснеженное небо. Так
тихо, что едва слышно даже саму тишину.
И только что-то далёкое и невыразимо прекрасное
зовёт за собой, увлекая в холодные, но сказочные и беспредельные дали.
Зимней владычицей вознеслась над нами Белая Небыль.
Шагая, я опускаю ноги в рыхлые сугробы, и, кажется,
что вся Земля – маленькая и тихая – безвременно окунулась в нескончаемые снега.
Покой владеет этим спящим миром, сквозь который
прорывается немая безудержность. Из последних сил
я быстро и твёрдо иду… куда, зачем? Вырываюсь ли в
прошлое, откуда веет чувственностью, похожею на тающую снежинку в руке? Бегу ли от настоящего, в котором
мечта далёка, как сияющая в небе, где-то за толпами
тяжёлых снежных облаков, прекрасная Полярная звезда?..
Как радостно, как светло мне было. Но как призрачны
были мечты мои!
Как радостно, как светло мне было... Но было ль всё
таким? И было ли?
Всё пустота. Всё маски. Всё на время. Надеть и снять
маску. Как горько. Надеть и снять, растаять для кого-то,
кому твой образ был дороже мира! И лишь за тем, чтоб
новую надеть, и снова обмануть. Надеть на пустоту. Надевши маску, ты веришь в неё, и в ней же растворяешься. Однажды сняв, спешишь надеть другую, чтобы себя
не видеть.
Не беспокойся, не увидишь. Нельзя увидеть что-то
в пустоте. Всё призрачно, как все эти снега. Сугробы,
хлопья, сказочный покров – Белая пелена, и суждено ей
раствориться: уйти, исчезнуть – превратиться в Небыль.
Вокруг уличных фонарей кружатся, окрашиваясь синим цветом, снежинки. Они, притворным светом озаряясь, играют, но, приблизившись к Земле, теряя ощущение полёта – в себе найдут иную красоту, что истинной
окажется и милой.
Как удивительно! Ведь никогда не замечала, что с
разной быстротой они летят, цвет окруженья на себя
примерив. Как люди.
Мечты мои, вы словно облака…. Свобода правит всем
существованием: то спите, то летите к красоте, меняя
направление и желанья. Пушисты и манящи, далеки…
Вы достижимы ли? Но вы лишь снег. Вас можно выХОККУ
лепить. Но вы растайте. Чтобы фигуру новую принять,
чтоб снова изменяя направленье, лететь. Динамика
любви и бытия!
И то и это вправе мы создать, воздвигнуть; мечты –
лишь радужное отраженье жизни, которой ты живёшь
сейчас. Жизнь измени – себя изменишь ты, себя изменишь – получай мечты, на прошлые желанья не похожи.
Творя себя, мы сотворим свою реальность. Она собой
заполнит целый мир, и миром для нас станет. Она окутает собою всё вокруг, как эта сказка зимняя, как снег, как
Белая сияющая Небыль…
Золотые нити
от неба до земли
дождь протянул.
***
Ветка, красуясь,
найдёт отраженье
в зеркале вод.
***
Ветви качнулись:
вздыхает ветер
о просторах неба.
***
Босиком пробежал
по тёплым лужам
ласковый ветер.
***
Ночную реку
звёзды наполнили
тихим сияньем.
***
Солнечный лучик
дождинку сделал
каплей радуги.
***
Мягкие волны
неспешно гладят
берег песчаный.
***
Черёмухи цвет…
В душе родился
юности отклик.
69
Екатерина СТРЕМИЛОВА
ДЕДУШКА
Маленькая девочка бежит по мостовой. Звук крохотных каблучков: цок-цок. Она летит навстречу миру и
солнцу.
Где-то позади лениво плетется мать:
– Ира! И-ира! Стой! Кому говорят?! Несносная девчонка!
Но девочка убегает всё дальше и дальше. Летний ветер раздувает кукольные кудряшки. Наконец, она врезается в солидного мужчину в белых брюках.
– Носятся здесь!.. Вы, женщина, за своими детьми-то
смотрите! – Это, недовольное, адресовано матери летящего создания.
– Извините, пожалуйста, мужчина. Уж такая она у
меня непоседа. Простите, – твердит мать речитативом.
– Дяденька, а скажите, у меня красивые туфельки?..
– звонко спрашивает малышка.
Белые брюки, не обращая внимания ни на неё, ни на
её милый вопрос, шествуют прочь.
– Мама, мама, а дяденька…
– Ты можешь хоть минутку помолчать?! Так, давай
мне руку и не крутись. Не крутись, я сказала!
Привычно пропуская нотации мимо, Ирочка кричит,
цепляясь за синюю юбку прохожей:
– Тётенька, тётенька, посмотрите, какое у меня платьице!
– Ира-а! Отпусти сейчас же! Тёте некогда. Извините,
извините… Не крутись! Боже, откуда в тебе такая самовлюблённость…
Синяя юбка тоже уползает вдаль, как огромная улитка. Забавен мир детей – здесь всё по пояс.
Да и сама мостовая исчезает постепенно, растворяясь в аллеях и супермаркетах города. Цветные афиши,
рекламные плакаты, вывески. И хорошо, что девочка
ещё не умеет читать, а то бы вопросов у неё было куда
больше, а головная боль её матери умножилась бы в тысячу раз.
В одном мать Иры абсолютно права. Девочка влюблена с самого рождения. В своё отражение. Всё, что касается её самой, должно быть замечено окружающими.
Это важно. Она любит себя, свои маленькие зелёные
глазки, свои русые кудряшки и стук каблучков. Если каблуки стучат, значит, она уже совсем большая! И бежит
она только ради этого стука.
Детская ручка, потная от жары, выскользает из материнской ладони, и вот малышка снова в свободном
полёте.
70
– Ира!! Стой!!
Бесполезно.
На скамейке, в начале аллеи, рядом с магазином
«Мясо-Молоко», одиноко сидит дедушка, дышит жарой
и, кажется, слушает пенье некой птицы, которая явно
решила порадовать его своим сольным концертом.
– Дедушка, дедушка! – врывается в его мир малютка,
хлопая ладошкой старика по коленке. Птица испуганно
взмывает с ветки. Дедушка поворачивается и улыбается
девочке.
– Дедушка! А красивое у меня платье? – спрашивает
она, хватаясь за юбочку и поворачиваясь вокруг себя.
– Ай да красавица! А кудряшки какие! – восклицает
старик.
Малышка оглядывает старичка и садится рядом. Теперь они в одной весовой категории, если можно так
сказать. Он – дедушка, она – девочка. Он – дедушка, не
штаны.
Подбегает мать.
– Господи! Ира!! Ну, так же нельзя! Нельзя от меня
убегать! А если ты потеряешься? – Но тут же соображает, что всё в порядке, и вполне можно оставить дочку с
этим человеком, – куда спокойнее, чем брать её с собой
в магазин. – Вы посидите с Ирочкой, пожалуйста. Очень
прошу. Я сейчас только в магазин и обратно. Сиди с дедушкой, Ира. Я скоро, – кивает мама Ирочки на вход в
магазин.
– Не беспокойтесь, – кивает в ответ дедушка.
Девочка подсаживается ближе и начинает болтать
ножками. Как хорошо, когда с лавочки не достаёшь до
земли! Её нисколько не пугает отсутствие матери.
– А вот у меня ещё есть розовая юбочка, как у принцессы. Правда, она дома. А это платье мне мама подарила на день рождения. Я уже совсем большая – мне вот
столько лет (показывает четыре пальца). Скоро в школу.
Мама говорит, там надо учиться. А я уже всё и так умею.
Она вскакивает и начинает прыгать вокруг скамейки.
– Посмотрите!
– Молодец, молодец! – подбадривает её новый знакомый.
– Я же говорю, что всё умею. И считать умею. До
двадцати! Один, два, три, четыре, пять… Но это – ску-учно!.. Вот мы с бабушкой ездили на карусели, там было
весело. И крутились, и качались! А потом меня бабушка
посадила на большо-о-ого слона! И я летела!.. А потом
мне купили мороженое. А шоколадное мороженое – невкусное!.. А ещё я ела шоколадку с вишнёвой начинкой.
Она вкусная! Но моя кошка, почему-то, шоколад не ест.
Не любит. А Катькина собака ест всё. А мой папа в кошку
вечером тапки кинул. Она его поцарапала, а меня вот –
укусила.
Девочка показывает небольшой шрам на запястье.
– Ой-ой-ой! Ну, ничего, до свадьбы и следа не останется, Больно было? –дедушка сочувственно кивает.
– Нет. Не больно. Но я плакала. Все плачут. Даже
Димка соседский. Он осенью ка-ак упал! Разбил коленку
и тоже плакал. А мой папа говорит, что Димка… – малышка округляет глаза и переходит на шёпот, – дурак…
А мама говорит, что дурак – плохое слово. А когда я
вырасту, я буду, как тётя Лера, продавщицей. Там под
прилавком у неё - много конфет! А я конфеты люблю. А
ещё… А ещё… А ещё…
И тут маленькая головка сообразила, что всё, что
было с ней за эту неделю, за этот месяц да и за всю сознательную жизнь, она уже рассказала. И ей стало жалко дедушку, потому что он только слушает, но ничего про
себя не рассказывает. Первый раз стало жалко. И она
замолчала. Старичок тихонько смотрел на неё и улыбался.
– А вы? Как у вас дела? – застенчиво спросила Ирочка старика.
Он перестал улыбаться. Покряхтел, увидел прибли-
жающуюся мать девочки, встал с лавочки.
– Всё нормально, – сказал старик женщине, а Ирочке
подмигнул.
Малютка застыла. Мать начала благодарить старичка, привычно извиняться за дочь, но он всё твердил, что
это для него пара пустяков. И, наконец, добавил:
– Хорошая у вас дочурка.
– Сущий кошмар, – возразила мать.
– Не за что, – ответил дедушка.
Девочка подошла к маме и протянула руку.
– Мамочка, это дедушка, он хороший. Ему много лет, и
у него просто всё нормально.
Дедушка уходил. Слышался стук его палочки, который был сейчас важнее для малютки, чем стук её собственных каблучков. Дедушка исчезал.
Он был глух уже два года.
СТИХОТВОРЕНИЯ
Обычный парень из Читы
С совсем обычным интересом.
К тебе в плаще с дождём на пару
Пойду. Ты жди меня. Приду.
* * *
Целуя дождь, по лезвию в ночи
Во мглу ворваться,
в бесконечность влиться,
Чтоб потерять себя и обрести,
Себя чтоб ненавидеть и влюбиться.
Она не видела его.
Она его не замечала.
Она любила не того
И не тому весну вручала.
Она спала, и снились ей
Всегда совсем другие люди.
Она была тогда ничьей,
И вряд ли кто её осудит.
Он был повсюду рядом с ней:
Она идет, он близко где-то.
Но, к сожалению, не ей
Дарил морозные букеты.
И, к сожалению, не она
Была его мечтою тайной.
И не его это вина,
А жизни серой и случайной.
Я не хочу, чтоб дождь шёл рядом,
Но такова его судьба.
Меня холодным, мокрым взглядом
Он провожает до угла.
А за углом свернёт за мною.
Всё так же молча, как всегда,
И, может, мокрою рукою
Меня коснется без стыда.
Не страшно, что промок в такую ночь.
Пусть смоет дождь всё то, что накипело.
Долой зонты и мысли тоже прочь.
Нашепчет он, чтоб сердце не болело.
И капля на ресницах, как слеза.
В ней свет фонарный,
в спектры превращаясь,
Раскрасит твои карие глаза
И вдруг исчезнет, мраку покоряясь.
И в темноту войти, и стать дождём.
Без времени, без страха и без места…
И в свете дня ты заново рождён,
Чтоб, как ребенок, жить со всеми честно.
* * *
Он просыпался каждый день,
Чтобы дарить свою улыбку.
Он убирал печали тень,
Он мог легко простить ошибку.
На окнах рисовал цветы
В пору метелей невесомых,
Хотя по замыслу судьбы,
Талантов не имел особых.
Он по частям иглой сшивал
В ночи разорванное небо
И сам ещё не понимал,
То ли он был, а то ли не был.
Он приносил с собой весну,
Он делал всё, что в его силах…
Только зачем да и кому
Всё это в жизни нужно было?
Он ждал, что сбудутся мечты,
Что он найдёт свою принцессу…
И жили много лет подряд,
Друг друга обходив сторонкой,
Но, всё же, верно говорят:
Жизнь – это та ещё воронка.
В потоке резких перемен
И повседневности привычной,
Сбегая от своих проблем,
Столкнулись в суете обычной.
И это был совсем не сон,
А смесь всех сказочных реалий.
Два сердца рядом в унисон
Свой ритм тихонько отбивали.
Теперь он ей включал весну,
Сшивал неслышно её небо,
Чтоб ненароком её сну
Тот шорох вдруг помехой не был.
Он отдавал себя всего,
Пусть дождь иль вихрь злой летает…
А любит ли она его?
Уж он-то это точно знает.
* * *
Я завтра, может быть, достану
Свой зонт, что год проспал в шкафу.
И лишь тогда поймёт, наверно,
Слепой мальчишка – глупый дождь:
Не зонт мешает ему, верно,
А то, что ты к себе зовёшь.
Прости меня, проказник дерзкий,
За то, что я не для тебя.
Но у меня есть повод веский.
Он – солнце. С солнцем нет дождя!
ОСЕНЬ
Она скользнула, не оставив следа.
Она ушла, как уходили многие.
Неощутимо сорванная нега
Исчезла, загоняя в рамки строгие.
Она ушла. Осталась незамеченной,
И жизнь опять погрязла в бренном холоде.
Но голос золотой, ветрами встреченный,
Не донесётся больше в этом городе.
Она теперь ничто. Нет даже отблеска
Её былого шарма между сосен.
И я молю, скажите мне хоть кто-нибудь,
Ответьте мне: была ли нынче осень?
* * *
Золотом… Всё отольется золотом:
Чужие сны, забытая печаль…
Покроется однажды лёгким холодом
Всё то, чего давно уже не жаль.
Утонет в куче листьев облетевших,
Иль отзвенит в капели поутру.
Нет. Боль не вечна.
В льдинках потускневших
Не стоит сохранять свою хандру.
71
Радостью… Останется всё радостью,
Когда обиду прошлое возьмёт.
Пылят дороги неприметной старостью,
Покуда наша жизнь вперёд идёт.
Проходит всё. Все так живут и жили.
Уйдём и мы в далёкие пути.
И пусть для тех, в кого мы боль вселили,
Мы отольёмся золотом в груди.
Оборвалось тогда,
Когда меня не стало…
Нет, я не умерла –
В пути мы разошлись.
Нет страха, нет стыда.
А раньше ведь летала!
Но руки опустились,
И крылья порвались.
Только вдруг я вижу,
Как бежит навстречу милое дитя.
* * *
Сумасшествие относительно.
Сумасшествие – отклонение.
Отклонение же действительно
Вызывает часто презрение.
Но я вернусь назад
Во что бы то ни стало!
Надеюсь, что проснусь,
Всё будет, как всегда.
И ты мне будешь рад.
Твой поцелуй усталый…
Ну а пока что –
Остров с названием «Беда».
Взгляд уже серьёзный,
но совсем ребёнок,
Как и я когда-то. Как и я сейчас.
И бежит беспечно. Хорошо, с пелёнок,
Защищают мамы от невзгод всех нас.
Сумасшедшие – люди суровые.
Сумасшедшие – победители.
Кто за нормы? Скажите! Здоровые?
Кто за нормы, скажите, – спасители?
Я и ты, мы немного странные,
Но стараемся быть обычными,
Подгоняясь под рамки равные,
Забываем мечты привычные.
И всё есть, как должно быть –
правильно.
И всё есть, как должно быть –
просто.
Домик маленький,
плюшево-вафельный,
Да и муж стандартного роста.
Я – эмоция, пламя, зарево.
Я – спокойствие невесомости.
Я – полуденное марево.
Я – источник прямой робости.
Кто я? Иль посмеялись, может?
Всё, что есть,
в одном теле спрятали?..
Я – нормальная? Нет, не похоже.
Сумасшедшая?
Может, но вряд ли.
* * *
Мне нечего сказать,
Мне нечем расплатиться
За дальнюю дорогу,
приведшую сюда.
Мне нечего отдать –
Пусты карманы птицы,
Да и, по воле сей,
нет у меня гнезда.
Реальность где, где ложь?
И, может, только снится,
Всё, что вокруг теперь –
Нечаянно сбылось?
Где правда – не поймёшь.
И нет у сна границы.
В душе ничто не ёкнет.
Как всё оборвалось…
72
* * *
Человек постареет, сменит лицо
И умрёт, отлиняв в серое.
Выпивая последнее в жизни винцо,
Прокричишь почему-то: «Верую».
Сотни душ, миллиарды живых идей,
Единицы былой совести…
Мы стучимся в закрытые двери церквей,
Растоптав все чужие повести.
Мы зачем-то замаливаем грехи,
Повторяя их снова и снова.
И опять божественной чепухи
На себя надеваем оковы.
Не святая совсем. Не зовите святой!
Я сама на ошибках выросла.
Но любить этот мир,
даже пусть он такой,
Я не брошу, и это не вымыслы.
Кто полюбит его, перестанет молить
О прощении ошибок свершённых.
Нам Господь навсегда завещал любить
И здоровых, и умалишённых,
Бедняков, богачей, иностранцев любых,
Быть открытыми миру в целом.
…Постареет лицо в куче прядей седых…
Но тогда мы останемся в белом.
* * *
Пожелтеет осень, пропадут улыбки…
Как обычно, впрочем. Как и год назад.
Опадают листья – летние ошибки,
Всех грехов минувших легкий листопад.
Белая беретка, чёрные ботинки.
Солнце бьётся в луже быстро и легко.
Я собой раскрашу города картинки:
Яркие серёжки, сумка и пальто.
Город засыпает. Осень ветром дышит,
Ветер теребит мне волосы, шутя.
Всё здесь как обычно.
Чёлка и кудряшки, белая беретка,
Чёрные ботинки, шарфик, пальтецо…
То ли мы знакомы
с маленькой брюнеткой?..
То ли наваждение… Кто же это, кто?
Мне сейчас взлететь бы
да бокал побольше:
Вычерпать бы небо, выпить допьяна!..
Мне бы есть сытнее,
да и спать подольше…
Но вокруг проблемы, тьма и глубина.
Нет, пошлю всех к чёрту!
Иногда так можно.
Эй, малютка, стой же!
Подожди чуть-чуть!
Побежали вместе. Только осторожно!
Не теряй нас осень,
завтра будешь дуть.
Павел КОТЕЛЬНИКОВ
ТЫ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
ОКТЯБРЬ
Минул сентябрь,
Яркий свет солнца погас.
Пустые улочки,
Вечерний тихий час.
Свободные скамейки,
Свет жёлтых фонарей
Холодный и немой,
Ему – не до людей.
Былое золото
На асфальте давно,
Небо прохладным дождём,
Но мне всё равно.
Плеер, наушники,
Любимая группа, конечно.
В лужу кораблик
И дальше неспешно.
Последняя в пачке,
И бросить – не бросить?
Как настроение?
Так никто и не спросит.
Случайные встречи
Сведены до нуля.
Неужели октябрь
Люблю только я?
ОСВОБОДИСЬ!
Время для тех,
кто торопится жить.
Откажись от часов.
Откажись от минут.
Освободись!
Перестань быть рабом.
Они всё заберут.
Стрелка падает вниз,
Стрелка взлетает.
Не важно!
Время ничто.
Ты-то ведь знаешь,
Теперь всё возможно.
Время для того,
чтобы его не хватало.
Откажись от часов.
Откажись от минут.
Освободись!
Ты здесь и сейчас,
ты только тут.
ОТПУСТИТЕ БАБОЧКУ!
Отпустите бабочку!
Ей в мутной банке очень тесно.
Отпустите бабочку!
Ей для полёта
слишком мало места.
Отпустите бабочку!
Ей не хватает воздуха дышать.
Отпустите бабочку!
Ведь ей так хочется летать.
Отпустите бабочку!
Красота не может быть мёртвой.
Отпустите бабочку!
Но право на жизнь
уже кем-то зачёркнуто.
ПОМНИШЬ?
Задумчивый дождь
Вторые сутки подряд
Обнимает наш город,
И мы с тобой рядом.
Вместе с листьями упало.
Стало мало, отчего-то стало мало
Мне всего и сразу, и ничего не надо.
Дайте света – я в тени исчезну!
Дайте тепла – мне хватает прохлады!
Дайте свободы! Дайте свободы!
Вот что мне надо!
ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?
Закрыть глаза и лететь.
Прикинуться птицей.
Почему бы и нет?!
Просто взять и присниться.
Покинуть эту планету,
Забыв путь назад.
Почему бы и нет?!
Просто видеть глаза.
На Солнце выключить свет,
Банально, от скуки.
Почему бы и нет?!
Просто коснутся руки.
Твой запах волос
Всей грудью вдыхаю.
Мы радугу ждём,
О делах забывая.
В никуда взять билет.
Никому ничего не сказать.
Почему бы и нет?!
Просто... поцеловать.
Считаем прохожих
За холодным окном,
А нам так тепло.
Явь кажется сном.
Писать весь этот бред,
Что творится внутри.
Почему бы и нет?!
Просто признаться в любви.
Гадаем на пальцах
Сколько осталось.
А помнишь, когда-то
Мы шутили про старость?
* * *
Серой тенью на стене
И лунным светом,
Листвой опавшей на земле
И белым снегом
Я вернусь.
ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ
Ветер – скиталец чужой и холодный,
Ноябрь сорвал на застывшую воду.
Смертельных объятий звенящий покой
Так и не взял на дно за собой.
Дымились кострами, улыбаясь теплом,
Падали братья, вырываясь огнём.
Тёплым радужным дождём
И утренней росой.
Я в целом Мире возрождён,
Я здесь, с тобой
Останусь.
Запах свободы дурманил, пьянил
И выше, и выше на Солнце манил.
* * *
Снега больше не будет,
Ни смеха, ни слёз, ни минуты...
Уже не вернуть...
Но сильнее всего
оказалась мечта –
Увидеть, узнать,
что такое зима.
Выключить прошлое...
Пароли, пароли, пароли...
Уснуть бы хоть, что ли,
И снов не смотреть.
ПОХОЛОДАЛО
Что-то вдруг похолодало.
Настроение в лужу на асфальте
Вернуться в начало,
И уже не терять никогда.
Лишь слова...
73
Верните мне крылья!
Для меня здесь больше нет места.
Устал очень, честно.
Верните мне крылья...
ТРИ ТЫСЯЧИ СНОВ
Так далеко, но так близко
Сияют глаза твои.
Бессонные ночи в пустых,
А следом и дни.
Между нами всего ничего –
Три тысячи слов,
Одна мечта на два сердца
И вереница из снов.
Так далеко, но так близко
Рук твоих нежность.
Учащённость дыхания, да!
Да, неизбежность!
А ты веришь в случайность?
В присутствие чуда.
Быть может, по-детски и глупо,
Но верю! я верю! и буду!
ИДУЩИМ «ПО ГОЛОВАМ»
«Господа, стряхните пыль чужих голов
Со своих начищенных ботинок».
Я снимаю перед вами
Свою потрёпанную шляпу
И дёргаю зубами
Чеку осколочной гранаты.
* * *
Тише,
Хочу что-то сказать лишь тебе.
Знаешь,
Я снова летаю во сне.
Веришь?
Такое было лишь только однажды.
Правда.
Но в осень не влюбляются дважды.
ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ, ОСЕНЬ
Последний жёлтый лист
Упал на белое одеяло.
Тишина. Никто не смотрит вниз.
Опять зима, и ты уже устала.
Меня оставила, ушла.
Совсем один.
На пятый поднимаюсь не спеша.
У глаза льдинка.
Буду ждать,
Храня в холодном сердце место.
Ты всегда, ты опять
В беззаботное вернёшь меня детство.
* * *
Тяжёлыми каплями холодного неба
Стекали к ногам слёзы прошлого лета.
74
Улетали дворами немые шпионы –
Свидетели счастья всё дальше от дома.
Линию жизни делил пополам
Билет в тишину усталым глазам.
И руки сжимали лезвие судеб,
И капала кровь – этого уж не будет.
МЕЖДУ НАМИ
Между нами она –
Тонкая красная нить,
Между нами весна
Рисует узоры,
Разрешает любить.
Между нами восходы
Собою сменяют закаты,
Между нами пешеходы
Тянут нити,
Сверяют по картам.
Между нами всегда
Нам времени мало,
Между нами весна.
Стоп, часы!
Всё, чего не хватало.
* * *
Моя чужая весна
Обманула присутствием сердце.
Я не умру никогда,
Я больше не знаю о смерти.
Зачем думать, что дальше?
Всё начинается вновь.
Я больше не знаю о фальши.
В мире есть только любовь.
НА ЗЛОБУ ЖИЗНИ
Заморозьте мою душу
Лет на сто или двести.
Не хочу я больше слушать
Ни про войны, ни про смерти!
Бесполезны, глупы смерти
На полях чьей-то войны –
Из-за глупой круговерти
Мыслей глупой головы.
ХВАТИТ, ХВАТИТ УЖ НАСИЛЬЯ!!!
Пусть банальное, конечно,
Я пишу вновь от бессилья.
Заморозьте же навечно…
* * *
Тонкой линией контур
На белом листе нарисован.
Красным фломастером сердце.
Руки временем скованы.
Карандашные звуки сигнала
Пульсацию будят в крови,
В невидимых венах по телу
Замысловатым узором «Живи».
Небрежно разлитые кем-то
Серые капли тоски,
Хаотично стекая к ногам,
Что-то новое будят в груди.
Оно рвётся наружу.
Тонкой бумагой шурша,
Разрывая кусками, по ветру
К тебе мчится живая душа.
НЕ ТРОНЕТ
Через сотню лет, иль через три,
Мои стихи уже никто не вспомнит.
И неважно будет, как внутри
Моя душа сегодня стонет.
И не тронет,
Никто не тронет теплом своей руки
Живые рифмы давних лет переживаний.
И не тронет,
Никто не тронет теплом своей руки
Сухие слёзы давних лет немых страданий.
ХУДОЖНИК
Этот мир не для тебя,
Он так далёк ещё от идеала.
Твоя заблудшая душа
Ошиблась миром, не туда попала.
Прислужники гламура.
Эти люди к тебе ещё не готовы.
Их псевдокультура
Не приемлет взгляда иного.
Оставь свои попытки.
Им бесполезно объяснять прописное.
Твои суждения – лишь пытка
Для тех, кто только осуждает другое.
Этот мир не для тебя,
Здесь развлечение стало делом.
Твоя заблудшая душа
Ошиблась миром, временем и телом.
ЭТА ВЕСНА
Эта весна будет лучшей!
Только лишь улыбнись и почувствуй
Дыхание тёплого ветра
На нежных губах.
Эта весна будет лучшей!
Остановись на мгновенье, послушай
Музыку первой капели
И пение птиц.
Эта весна будет лучшей!
Открой шире глаза, вдыхай глубже
Запах свежести утра
И яркое солнце.
Эта весна будет лучшей!
Не плачь, все проблемы лишь лужи.
Переступи и забудь!
Всё будет СУПЕР!
Мария СЕДЫХ
В ПОИСКАХ ЛЮБВИ
Не говори мне ничего;
Давай же вместе помолчим!
Не говори мне ничего –
Давай от шума убежим!
* * *
Мальчик-грёза, Мальчик-призрак,
Где ты кроешься во тьме?
За стремительным движеньем
Просто не угнаться мне.
Ты как будто бы играешь;
Замираешь; исчезаешь.
Появляешься и таешь;
Разум мой воспламеняешь.
Свежим ветром подгоняем,
Весел, словно невменяем,
Опьянён, неуправляем,
Только сам себе хозяин!
НАС НЕТ
В окне я вижу лунный свет,
Но знаю точно: нас здесь нет.
Забрезжил над рекой рассвет,
Но он нам снится: там нас нет.
Вот землю уж присыпал снег,
Но это грёзы – здесь нас нет.
Проходят миллионы лет;
Никто не видел нас – нас нет.
Не знаем мы жестоких бед,
Не беспокоимся; нас нет.
Мы не живём
И не умрём,
В жестокой битве не падём.
Осенний дождь смыл чей-то след.
Но след не наш:
Нас в мире нет.
* * *
Не говори мне ничего;
Зачем слова сейчас тебе?
Не говори мне ничего;
Молчи – забудь о суете.
Невыносимый слов поток…
Куда уносит он меня?
Ах, тишины бы мне глоток;
Без шума не проходит дня…
Не говори мне ничего;
От слов пустых утомлена.
Не говори мне ничего;
Я лишь хочу побыть одна.
Ах, одиночество моё
Потоком слов порождено.
Они так ранят душу мне…
Мечтаю лишь о тишине.
Зачем, зачем несносный шум?!
Он замутняет ясный ум!
Найди мне тихий уголок,
Где разум отдохнуть бы мог...
Не говори мне ничего;
Объединит нас тишина.
Не говори мне ничего –
Мне хватит чувств твоих сполна.
ОДИНОЧЕСТВО
В холодном мраке, среди льдин
Потерян ты, ты здесь один.
Никто не слышит крик в ночи.
Не надрывайся, не кричи.
Весь мир окрашен в чёрный цвет:
И жизни нет, и смерти нет.
Печаль живёт в груди твоей,
И ты почти уж свыкся с ней.
И грусти полон каждый день,
А дни проносятся, как тень.
В окно стучит осенний дождь,
А ты сидишь, кого-то ждёшь…
Холодный мрак вползает в душу,
Твой хрупкий мир внутри он рушит.
В душе твоей глухая ночь –
Никто не сможет здесь помочь.
И эту боль в своей груди
Ты обречён один нести …
ПЕЧАЛЬ
От боли и грусти
Мне некуда деться.
Печаль разрывает меня изнутри.
В холодные ночи тоска в моём сердце,
Трепещет оно в ожиданье любви.
А мрак заполняет замёрзшую душу,
А сердце всё рвётся и просит огня;
Но стену печали уже не разрушить –
Она поглощает и душит меня.
И нету мне места,
И нету свободы,
И я погибаю в холодной тоске,
А время уходит, проносятся годы,
И море стирает следы на песке.
И жажду я смерти,
Чтоб сбросить оковы
Глубокой печали,
Сковавшей мне грудь.
Страдания эти мне вовсе не новы;
Спасенье одно лишь – навеки уснуть.
* * *
По мыслей тёмным закоулкам
Бродил ты… Что искал ты в них?
Пойми: ты ходишь по осколкам,
А шум войны давно утих.
Ты не пытайся разобраться,
В тоннелях тёмных не броди.
Тебе бессмысленно стараться;
Ты и не пробуй, уходи.
Борьба идёт здесь постоянно;
Вот только победитель кто?
Здесь всё всегда довольно странно,
Не разбёрется здесь никто.
Зачем же зря тебе стараться?
Ты лишь изранишься об лёд.
Не стоит в буйный мир врываться –
Ведь это горечь, а не мёд.
Он причинит тебе страданье.
Неужто в том твоё желанье?
Ещё не поздно – уходи
И в этом мире не броди.
ПОБЕГ В ВЕЧНОСТЬ
Я просыпаюсь
В холодной мгле
И снова вижу
Луну в окне.
Взберусь на крышу
И улечу –
К далёким звёздам
Лететь хочу.
Они мерцают,
Меня зовут,
А в этом мире
Меня не ждут.
Сбежать отсюда
В бездонный мрак
Осенним утром…
Здесь всё не так.
Здесь нет свободы
И нет любви,
Проходят годы
И чахнем мы.
Здесь всё не вечно,
И смерть придёт.
Не знаешь даже
Что завтра ждёт.
А там мы вечны,
Там ждёт покой
И там я буду
Всегда с тобой.
* * *
Поймай безмолвных мыслей суть;
Пусть вечность наполняет грудь.
75
Не трать ни времени, ни слов
На тех, кто слышать не готов
Дыханье звёзд и шум травы,
Безмолвный шелест тишины.
Хоть ты один,
Глубок твой мир,
А их мирок и пуст, и сыр.
Зачем тебе их глупый шум?
Он будет отвлекать от дум.
Ты лучше будь один, чем там,
Где лишь пустой и глупый гам.
Будь выше их,
Взберись туда,
Куда зовет твоя звезда.
Нырни в бездонный океан
Иль взмой безмолвно к облакам.
Познай и вечность, и покой,
Иди лишь за своей звездой.
* * *
Растаять в тумане
И не возвратиться…
Над сонной водою
Ночами клубиться…
Печалью, любовью
В кого-то вселиться,
Совсем в ином мире
Чуть позже родиться…
Косыми лучами
в воде преломиться
Уйти, не вернуться,
В ночи раствориться
Иль криками пташки
Над степью разлиться.
Со звездного неба
Луна не исчезнет
И солнце не сгинет
В невидимой бездне.
Лишь ты растворишься
Во мраке полночном,
Кому-то явившись
Во сне краткосрочном…
И будет всё так же,
Как было до смерти.
Друзей твоих бывших
Жизнь снова завертит…
ТИШИНА
Я лежу в тишине…
Я хочу объяснить,
Для чего нужно мне
Тишину сохранить.
В напряжённой игре
Я устала кричать;
И хотя бы во сне
Я хочу помолчать.
Для чего столько слов?
Что они говорят?
Слово – маска лжецов,
А глаза объяснят
В сотни раз выразительней,
Ярче, живей…
76
Для чего эта ложь?
Распрощаемся с ней!
Насладись тишиной,
Пусть наполнит она
Закоулки души,
Пробираясь до дна.
Пусть она опьяняет
И глубже зовёт,
Грустью сердце пленяет,
В темноте тебя ждёт.
Не кричи – помолчи;
Насладись тишиной!
Тишина – лучший друг.
Она дарит покой.
* * *
Хочу быть только там, где ты.
Возьми меня из темноты.
Ты тот, кем я живу, дышу,
И образ твой в душе ношу.
От боли просыпаюсь я,
Когда со мною нет тебя.
И в холода морозных зим
Меня согреешь ты один.
Я думаю лишь о тебе,
Как о мерцающей звезде.
Сто тысяч солнц среди дождя
Нет, не заменят мне тебя.
И в бесконечной суете
Мечтаю я лишь о тебе.
Услышь во тьме мой тихий зов,
Сорви замки с моих оков!
Приди ко мне и будь со мной,
Несуществующий герой.
* * *
Чаша переполнена
Болью.
Смыть бы эту боль
Кровью…
Хватит ли мне слёз
Горьких,
Чтобы не страдать
Столько?..
С неба льётся свет
Бледный,
Исчезает он
Бесследно,
Растворясь в крови
Алой;
Снова больно мне
Стало.
Слёзы не блестят
Больше;
Не могу страдать
Дольше.
В темноте ищу
Лучик,
Только солнца нет, –
Тучи…
Враг сама себе,
Что ли?
Как же можно жить
В боли?
Как же можно жить
В фальши?
Но хочу я жить
Дальше.
* * *
Я не могу любить. Прости.
Пойми меня и отпусти.
Любовь ничем не разогреть –
Её в душе нужно иметь.
Не знаю этих тёплых чувств.
Мой мир и холоден, и пуст.
Не жди любви ты от меня,
Ведь не разжечь тебе огня.
Любовь?... Не знаю. Что она?
Всегда была я холодна.
Ничто не волновало кровь.
Скажи мне, как это – любовь?
Научишь ли меня любить?..
Навряд ли. Этому не быть.
Ничто не теплится в крови.
Не создана я для любви.
* * *
Зачем ты прячешься внутри?
Исчезни! Испарись! Умри!
Зачем ты мучаешь меня?
Но всё же я люблю тебя…
Ты спишь? О, нет!
Я здесь! Вернись!
Утешь, согрей и… испарись…
Ты раздираешь сердце мне!
Оно горит! Оно в огне!
Кричу – молчу… твоя вина.
Три ночи я лежу без сна.
Зачем крадёшься ты за мной?
Твой путь не здесь; твой путь иной.
Ты растворяешься в крови…
Исчезни! Испарись! Умри!
Возьми меня, возьми с собой.
Мой путь не здесь; мой путь иной.
Ты часть меня, но ты другой.
Наш путь не здесь; наш путь иной…
Глаза твои призрачно-странны;
Печальны, прозрачны, туманны…
Сомненья мои все обманны,
А ласки твои так желанны…
* * *
Когда для нас погаснет солнце,
Глаза не смогут видеть свет.
И мы поймём, что не вернёмся
И больше жизни нашей нет…
Мы осознаем, как прекрасна
Земная наша жизнь была,
И что не так уж и несчастны
Мы были в жизни, что прошла…
Ïðîáà ïåðà. Ïðîçà
Алексей ЖУКОВ, Роман ЛИТВИНЦЕВ
стало незначительным. Антон чувствовал – сегодня его
день. Сегодня он обретёт себя истинного, он займётся
тем, чем мечтал заняться всю жизнь. Вы спросите, что
же интересного в работе администратора, и какое отношение она имеет к пристрастиям Антона? Самое прямое,
так считал Антон, он чувствовал это. Пришёл его час.
На улице дул холодный, пронизывающий ветер. Но,
несмотря на ранний час, и ветер, пробирающий до костей, Антон ощутил себя центром Вселенной – внутри нарастало и крепло удивительное ощущение уверенности
ВСЁ РЕШАЕТ НОЧЬ
Иногда на создание одной большой
серьёзной вещи требуются годы жизни,
а иногда она приходит к тебе во СНЕ…
Всё решает ночь!
Глава 1. НАЧАЛО
Антон проснулся в холодном поту, посмотрел на часы.
Три часа ночи… Сегодня должен быть особенный день,
день, которого он ждал уже давно. Сегодня он идёт в
кафе… Нет, не развлекаться и гулять, а устраиваться на
работу.
Антон уже почти год без работы. Нет, он не лентяй, и
никто никогда бы его так не мог назвать. Просто о таких
говорят: «Не повезло». Антон получил очень интересную
специальность – он преподаватель мистики. Да, не удивляйтесь, появилась такая специальность несколько лет назад в единственном университете города Сьержска. Антон
ещё с малолетства интересовался всем паранормальным,
всем, что выводит за рамки разумного, вот по молодости
и по собственной глупости, как он сам замечает, пошёл
учиться на эту бесполезную в наше время специальность.
Бесполезную, с точки зрения заработка. Окончив универ, вышел на работу в местный колледж, где учились дети
богатеньких буратин, охочих до разных мистических баек
ради развлечения. Директор, женщина крайне вульгарная
и пустая, кстати, постоянно желающая затащить Антона в
постель, придерживалась одного: нужно как можно больше
развлекать детей разного рода байками и сказками, чтобы
им не скучно было. Не вытерпел Антон, ушёл, никакого уважения ни к нему, ни к мистике, одна фальшь и грязь…
Всё это вихрем пронеслось у Антона в голове, он загрустил. Но ненадолго. Поднявшись с кровати, он принялся за зарядку. Нет, он её никогда не делал, не любил,
не считал нужным. Но сегодня особенный день, Антон
это чувствовал. Сегодня его день.
Завтракал лапшой, залив её кипятком, им же и запил
(чай отсутствовал уже давно), потом оделся и ушёл в
ночь. Да, ночь, да, ещё нет никого в интересующем его
месте, но это всё утратило всякий смысл – время, место
нахождения, обстоятельства, темнота, холод, – всё это
Глава 2. КАТЯ
Кафе ещё не работало. Это и понятно. Антон посмотрел на часы. Пять утра… До открытия оставалось четыре часа. В голову закралась предательская мысль: «Не
уйти ли?.. Нет, что это я? Ждал этого давно. И сдаться?
Нет. А если не сдаться, то, что я здесь могу поймать?
Надо ли мне всё это? Надо, надо, надо...»
Хмарь прошла сама собой, как и пришла. На душе вновь
стало спокойно. Ждать ему было ни привыкать. Никак не
забыть тех детских забав, когда ночью, выбравшись из
окна своего дома, пока спали родители, отправлялся на
озеро, бродил по лесу с фотоаппаратом, бесконечно смотрел на звёздное небо. И всё чего-то ждал увидеть, увидеть то, что не каждому дано. Призраки, НЛО, параллельные миры – всё это существовало, он верил в это, верил и
ждал, что когда-нибудь за своё ожидание будет награждён
зрелищем, полным таинственности и мистицизма.
Но время шло, и ничего вокруг не происходило, ожидание становилось просто невыносимым, всё это стало
походить на паранойю. Антон никак не мог дождаться
ночи, чтобы погрузиться в сладкий сон, в котором он видел то, о чём так мечтал все эти годы. Видел каждую
ночь, как бесконечный сериал по телевизору, который он
не смотрел уже, наверное, года два.
– Простите, молодой человек, вы к нам? Мы ещё закрыты. Мне кажется, вы слишком рано пришли. О, Боже,
да вы совсем замёрзли! Что с вами?
Антон даже не сразу сообразил ,что эти слова были
обращены к нему. Выйдя из состояния транса, он поднял
глаза и резко бросил:
– Я жду.
Хотел было опустить глаза вновь и погрузиться в сладостную дремоту, но неожиданно взгляд его замер, тело
охватила дрожь, и он уставился в одну точку. И точка
эта – девушка, та, которой он посмел так грубо ответить.
Антон не мог понять ,что его привлекло, вернее мог, но
не верил. Это была она, девушка из его сна, та, с которой
вместе он путешествовал по мирам.
– Не может быть…Не может быть…Не может быть…
Другие слова словно вовсе вылетели из головы. Несмотря на пронизывающий ветер, стало невыносимо
жарко, внутри пылал пожар…
– Что с вами? Что с вами?
Ситуация показалась Антону комичной, и он нервно
расхохотался.
«Что с ним?» – подумала незнакомка. Стояла и недоу-
77
мённо смотрела на него. Её подумалось, что в последнее
время так часто хочется какого-нибудь разнообразия.
Уйти от тяжкого груза повседневности, расслабиться,
удивиться в конце концов. Она возвела руки в небо и
громко воскликнула:
– Спасибо, Боже!!!
И тут же мельком глянув на Антона, тоже захохотала.
Казалось, она выплёскивает наружу весь тот негатив,
всё то, что коробило и злило её в последнее время.
– Хватит! Хватит, я сказал! Хватит! Зайдёшься же! – Антон вскочил со скамьи, шагнул к девушке, хлёстко ударил её
по щеке. Отскочив в сторону, девушка умолкла, нахмурила
брови, провела рукой по начинающей краснеть щеке и…
резко выбросив свободную руку вперёд, произнесла:
– Катя.
– Антон. Вот и познакомились.
Оба усмехнулись и не в силах что-либо ещё сказать,
присели на скамью. Слова были явно лишними в данной
ситуации. Им обоим было о чём подумать.
Антона терзала мысль, как такое возможно, что девушка из сна явилась перед ним точной копией. Этот
факт настолько его взбудоражил, что он начал с силой
тереть глаза, щипать себя за икры, дабы убедиться, что
он не спит…Девушка не исчезала.
Она молча думала о том, что случай, на первый взгляд
достаточно нелепый, продвинул её на шаг к мечте…
Но они оба даже не подозревали ещё, что их ждёт,
что встреча их неслучайна, что мечты их начинают осуществляться, но будут ли они рады этому – вопрос.
Они сидели на скамье и глупо улыбались. Часы показывали 8:30.
Глава 3. СЕРЫЕ БУДНИ
– Ну, давай, рассказывай, что ты делал у нашего кафе
в столь ранний час? И кто, вообще, ты такой? – Катя не
вопрошала вежливости ради, она требовала ответа.
Антон молчал. Не торопился отвечать. Горячий чай, с
какими-то неизвестными доселе Антону травами, приятно растекался по телу южным теплом… мысли путались.
Отчего, он и сам не ответил бы на этот вопрос. Всё в
голове смешалось. Чему он радовался больше – чаю, запах и вкус которого стал забывать, красавице Кате или
тому, что стал на шаг ближе к своей мечте? А может,
всему в комплексе?
– Ты язык проглотил? – Её голос вырвал его вновь на
поверхность…
– Что ты думаешь о призраках, о параллельных мирах? О том, что есть материя жизни, недоступная нашему взгляду, или доступная единицам?
– Ты больной… А хотя, чему я удивляюсь. Допивай
свой чай и проваливай. Мы открываемся через пять минут. Не мешай работать. А что касается твоего вопроса,
считаю, что чушь всё это. Для меня, по крайней мере,
точно. Просто нет времени забивать голову подобной
чепухой. А я смотрю, ты как раз этим и занимаешься, забиваешь себе. Много свободного времени?
С этими словами она окинула его оценивающим
взглядом и усмехнулась. Да, выглядел Антон неважно,
совсем неважно. Одежда хоть и чистая, но очень старая и слишком старомодная. Вместо туфель допотопные
кроссовки, галстук отсутствовал вовсе. Сам-то Антон
вообще перестал обращать на это всякое внимание.
Друзей у него не было, родители жили в другом уголке
78
страны, он почти потерял с ними связь. Не интересовали
его люди, по крайней мере, до сегодняшнего дня точно…
– Я пришёл по поводу работы, звонил вчера. Вам требуется администратор.
– Ах, вот оно что… Только этого ещё не хватало. Теперь мне придётся терпеть тебя каждый день. Ну и перспективы. Хоть бы директор тебя не взял.
Она засмеялась.
– Время покажет, – буркнул Антон. – Иди работай,
если я тебя раздражаю. Вон первый клиент пожаловал.
– Обойдусь без советчиков.
С этими словами она направилась к среднего возраста мужичку, страдающему, как явно было видно, с жесточайшего перепоя.
– Пива мне, две кружки. И побыстрее, милая. Видишь,
плохо мне.
– Одну минуту.
В эту минуту в помещение вошёл высокий мужчина,
лет пятидесяти.
Антон испытал шок второй раз за день… Это был Рудольф, маг и волшебник из его сна, которому было доступно не только перемещение в параллельные миры, но
и возможность открытия различного рода порталов. Но
сейчас-то Антон не спал! Вот он перед ним – наяву!
Антон окликнул мужчину:
– Здравствуйте. Вы – Рудольф?
– Да. А мы разве знакомы? Хотя постойте, вы, видимо,
Артём? Пришли к нам на должность администратора?
Антон кивнул.
– Только я – Антон.
– Да какая разница! Вы приняты, можете приступать
к работе. Катя, объясни Антону, что он должен делать, а
я с ним после потолкую. Удачи тебе, парень.
С этими словами Рудольф удалился к себе в кабинет,
оставив недоумевать трёх человек: Антона, Катю и клиента, которой даже застыл с кружкой пива около своего рта.
Игра началась, Антон это чувствовал. Но облегчения не испытал. Слишком всё быстро и нереально происходило.
…Для Антона потянулись серые будни нудной работы, ничего интересного более не происходило. Рудольф,
казалось, вообще забыл о существовании нового администратора, Катя общалась с ним формально, перекидываясь сухими короткими фразами. Но он не обращал на
это никакого внимания, даже несмотря на то, что Катя
интересовала его. За много лет физического и морального одиночества Антон привык к отсутствию внимания.
И умение не навязываться ни при каких обстоятельствах
ценилось им как одно из лучших качеств. Было скучно. И
томительно. Ожидание всегда действовало угнетающе.
Но поделать он не мог ничего. Просто ждал…
Глава 4. РУДОЛЬФ
Он ликовал. Неужели нашёл?! Это было одно из самых сложных заданий, которые он получал от духов.
Примерно пару месяцев назад ему явился Веллитр – дух,
считающийся по средним меркам, весьма добрым парнём. Но задания всегда давал очень серьёзные. Невыполнение жестоко каралось. А Рудольф просто не мог
допустить провала. Он был близок к тому, чтобы открыть
параллельный мир, который знающие люди именовали
Канааной, в честь его создателя – сильнейшего мага из
династии Веретенщиков – Каана.
Чтобы попасть в этом мир, который считался прооб-
разом нашего мира, только в далёком будущем, нужно
было найти Странника (как его нарёк Веллитр). Сделать
это было непросто, так как неизвестно было ни его имя,
ни национальность, ни даже примерное место его нахождения. Да и способ поиска был предложен довольно
странный – через сны. Это единственная наводка, которую дал дух. «Ищи его во сне» – это были последние слова Веллитра перед тем, как он растворился в воздухе.
Это было сделать нереально, нереально для простого
смертного, коим Рудольф, конечно же, не являлся. Его
считали одним из самых сильнейших снистов – людей,
умеющих вторгаться в чужие сны, и влиять посредством
их на любого человека. Именно поэтому дух и поручил
столь сложное и опасное задание именно ему.
Почти два месяца ушло на поиски. Дело осложнялось
тем, что Странник в своих снах воплощал свою детскую
мечту в реальность. Его сны были настолько сильны, что
невозможно было пробраться к нему незаметно. Странник запоминал всех, кого он видел во сне. Поэтому Рудольф быстро сообразил, что Антон (который и оказался
Странником) сразу узнал и его, и Катю, и кафе. Приходилось рисковать – операция вышла на финишную прямую.
Была ещё и опасность, что сон могут прервать в самый
неподходящий момент, это грозило не только срывом
операции, но и уничтожением его главных героев…
Рудольф вспомнил свою безмятежную жизнь в юности, до того как он попал в сообщество магов. Сколько лет прошло… Рудольф закрыл глаза и погрузился
в воспоминания. Он успешный студент Университета
альтернативной истории, будущий археолог. Как-то, засидевшись допоздна в университетской библиотеке, он
услышал подозрительный шум. Это было странно. В библиотеке никого уже не должно было быть, все давно
ушли, даже уборщица, оставившая Рудольфу ключ. Его
пристрастие к чтению ценили, и в том, что ему доверили
ключ от библиотеки, ничего особенного не было.
Он, крадучись между книжными полками, двинулся на
шум. Перед глазами предстало нечто: трое самых интересных и уважаемых преподавателя их университета сидели
за маленьким круглым столом, заставленным какими-то
колбами, мистическими атрибутами и благовониями. Но не
это особенно поразило его… Все трое не сидели… они в сидячем положении парили у стола!!! В белых одеждах, более
похожих на простыни. Руди лишился дара речи и стоял так
до тех пор, пока не был обнаружен.
– Ты нас видишь?!
Страшным громом позвучал сразу от троих этот вопрос. Руди потерял сознание.
Когда пришёл в себя, то нашёл своих преподавателей
в нормальном обличии на какой-то квартире. Они смотрели на него в упор.
– Ты можешь видеть духов…
Это был приговор.
– Мы не можем оставить тебя в живых. Но и убивать
не хотим. Пока ты спал, мы исследовали тебя. Страшно
сильная аура, внутреннее зрение, прекрасная интуиция,
нюх как у ищейки. Ты будешь работать с нами.
– Кто вы?
– Мы? – Один из преподавателей склонил голову в
шутливом полупоклоне. – Просим любить и жаловать!
Мы – духи параллельных миров. Я – Веллитр, а это мои
единомышленники – Раввиль и Грилл.
– И зачем я вам? Что я должен делать?
– Выполнять наши приказы! Ты теперь наш посланник
на Земле. Мы и так здесь подзадержались. Пора уходить. Подробности позже. Не прощаемся.
С этими словами все трое растворились, а Руди уснул
вновь, а когда проснулся, обнаружил себя в своей кровати. Было десять часов утра.
Придя в университет, он узнал страшную новость –
все трое преподавателей, тех самых, сгорели заживо
на даче одного из них. Пострадавших смогли опознать
только по фрагментам одежды и личным вещам.
Так началась для Рудольфа совершенно другая
жизнь, жизнь, о которой он никогда не мечтал и которой
ужасно боялся.
Стук в дверь отвлёк его от воспоминаний.
– Войдите!
– А ты молодец!
Рудольф вздрогнул, увидев Веллитра.
– Приступай к заключительной стадии!
И опять, не ожидая ответа, дух исчез.
Рудольф кисло улыбнулся и задремал…
Глава 5. ПЕРЕПОЛОХ
Сегодня Катя проснулась не в самом добром расположении духа. Прошло уже две недели, как в их спокойную
и размеренную жизнь ворвался этот сумасшедший Антон. Удивительно, но с его появлением вокруг стало ещё
спокойнее. И это спокойствие выводило Катю из себя.
Новичок никак не реагировал на неё, хотя она чувствовала, что ужасно нравится Антону. И это оказалось взаимным. Было что-то в этом парне, что позволило Кате
сделать такой вывод. Как и принять решение самой сделать первый шаг. Сегодня!
Наскоро перекусив, она почти бегом кинулась на работу. И первым, кого увидела, был Антон.
– Привет!
– День добрый, Катя. Ты опаздываешь.
Она хотела, было, возмутиться, но, взглянув на часы,
ахнула. 9:10! Вот так замечталась! Антон понял её молчание по-своёму, улыбнулся и мягко сказал:
– На первый раз прощаю. Иди, переодевайся.
– Антон, помнишь, ты меня спрашивал о существовании параллельных миров?
– Помню. Особенно твой ответ.
– Я изменила своё мнение. Можем поговорить об
этом.
– Не сейчас. Да и надо ли… Давай работать. – Он удалился.
Пожав плечами, Катя пошла переодеваться. Разговор не задался.
Антон тем временем обдумывал перемены в поведении Кати. Ему, несомненно, было лестно её внимание.
Решил, что стоит с ней поговорить в свободное время.
Может быть, даже пригласить куда-нибудь. Сегодня
аванс. Этот факт, пожалуй, радовал его больше всего.
Шутка ли. Почти полгода вообще без денег. На душе повеселело, вызвало улыбку…
Истошный крик вырвал из приятных мыслей. Кричала
Катя. Ей нужна помощь!
Антон бросился на крик. Вдруг мимо него пролетела
мужская фигура в белых одеяниях. Он узнал его. Это
был Грилл. И сон тут ни при чём!
Грилл понял, что узнан. Он начал быстро вращаться
вокруг Антона, вращения были настолько сильны, что на
79
ногах от появившегося ветра было невозможно устоять.
Антону стало не хватать воздуха, голова закружилась,
он начал терять сознание.
Очнулся на полу, в просторном коридоре кафе. Встав
с пола и отряхнув одежду, бросился в зал в поисках Кати.
Нашёл её за барной стойкой, без сознания. Вокруг – беспорядок. Несколько столов и стульев перевёрнуто, возле
бара валялись разбитые бутылки, стаканы, блюдца.
Антон уже понял, что произошло, Катя встретила
духа, и встреча не прошла бесследно. Взяв стакан воды
и присев на корточки, он принялся приводить Катю в
чувство. Только сейчас он понял, насколько она красива.
Идеальные, даже несмотря на смертельно бледный цвет
кожи, черты лица, стройная фигура. И пьянящий аромат
волос. Хотелось зарыться в них поглубже, чтобы полной
грудью вдохнуть этот запах. Но он сдержался, намочил
пальцы водой и брызнул в лицо Кате. Она зашевелилась,
вздрогнула, открыла глаза и… улыбнулась.
– С тобой всё нормально? Что произошло?
– Помоги мне подняться, пожалуйста, – прошептала
она.
Антон помог ей подняться. Пока она приходила в
себя, прошёл по залу, поднял стулья, столы, хотел было
приняться и за битое стекло, но Катя остановила.
– Не надо, я сама. Всё произошло так неожиданно…
Она сурово посмотрела на Антона.
– Кто ты такой? Зачем пришёл к нам? Без тебя было
так спокойно и ничего подобного не происходило. Зачем ты задавал мне эти идиотские вопросы про каких-то
идиотских призраков? Я не удивлюсь, если это всё твои
шутки. Хотя, ты и мало похож на шутника.
– Успокойся и перестань истерить. Давай поговорим
спокойно. Что ты хочешь знать? Я Антон, преподаватель
мистики, оказался у самого края жизни из-за своей ненужности этому миру. Очень много интересовался мистикой, параллельными мирами. Я хочу найти портал в
мир, прототип нашего будущего – в Канаана. Да, я здесь
оказался не случайно, но моей вины в этом нет. Твой начальник, ты… Я вас видел, видел каждую ночь во сне,
пока не попал сюда. Все мы связаны… Я – последний
винтик, чтобы начать то, к чему кто-то очень давно готовился. Мы все, понимаешь, – я, ты, директор кафе, – все
мы винтики какой- то системы. Это как часы…
– Катя, Антон, идёмте ко мне, есть серьёзный разговор. – Появившийся в зале Рудольф подошёл к входной
двери и запер её, повесив табличку: «Технический перерыв». – Идёмте!
Антону стало немного страшно, в отличие от Кати он
понимал, что за разговор им предстоит.
– Располагайтесь, кому, где удобнее, разговор будет
длинным…
Рудольф достал из сейфа бутылку коньяка, налил
себе в стакан на два пальца, выпил залпом и смачно затянулся трубкой… Помолчал ещё минуту и начал:
– Вы сегодня увидели нечто необычное…
Он внимательно смотрел на Катю.
– Сегодня здесь были духи… Их трое. Они пришли
одновременно. Я знаю их…
– И я их знаю. Они мне снились, – кивнул Антон. –
Не думал, что когда-либо их увижу наяву... Что им было
нужно? Зачем они пришли? Им надо попасть в Канаану?
Рудольф усмехнулся:
– Ты знаешь многое, но не знаешь главного. Без тво-
80
ей помощи нам портал не открыть, и ты это знаешь.
– Какие духи? Какая Канаана? Вы сошли с ума! Оба!
Я ухожу. – Катя резко встала и направилась к выходу,
Антон преградил ей дорогу:
– Катя, сядь. Успокойся. Здесь нет сумасшедших. То, что
говорит Рудольф, правда. Хотя… я сам ещё не всё понимаю. Давай послушаем дальше. Рудольф, продолжай.
– Итак, продолжим. Канаана – это мир, в котором нет
никаких тайн, в нём невозможно обмануть, это мир не вопросов, это мир ответов. Наши профессора из Института
альтернативной истории занимались весьма секретными
разработками, результаты которых шокировали бы весь
мир. И когда они слишком близко подобрались к разгадке
этой тайны, они все погибли. Вернее, по стечению неких
обстоятельств они остались среди нас, но в другой оболочке. И продолжили изучение данной темы, втянув во всё
это и меня. Сами они туда попасть не могут, и со мной не
могут, только с тобой, все вместе. Потому что ты, Антон,
– избранный. Но одному тебе в Канаану не попасть никогда. Без определённых знаний и общих связей между нами,
твоя избранность теряет всякий смысл. Я не знаю, зачем
нам нужна Катя. Профессора тоже не знают, по крайней
мере, говорят так. Но мы без неё не обойдёмся, это точно.
– Мне очень не нравится это незнание Катиной роли в
нашем деле, – угрюмо проговорил Антон.
– А если я откажусь участвовать в столь сомнительном мероприятии? – прищурилась Катя. – Понятно, зачем это надо Рудольфу, он зависим от этих духов. Понятно, зачем тебе это надо, ты больной своей мечтой и
идёшь к ней целенаправленно много лет. Но я, при чём
здесь я? Нет! Сейчас я напишу заявление на увольнение
и уйду. И надеюсь, никогда больше не увижу вас.
Сорвавшись с места, она стремительно направилась
к выходу на улицу, резко открыла дверь, но вместо привычной улицы увидела… своё собственное отражение.
Как в зеркале. Не понимая почему, Кате захотелось с
ним слиться, она чувствовала, что это – часть её. То,
чего ей не хватает, чтобы наконец-то обрести себя, внутренний покой. И понять, что же всё-таки ей нужно от
жизни. И стоит ли присмотреться к Антону…
Медленно поднеся руку к отражению, которое проделало то же, Катя почувствовала, как её, словно мощным
магнитом затягивает внутрь «зеркала». На какую-то
долю секунды так и случилось и – тут же выбросило обратно. Дверь захлопнулась.
Девушка стояла посреди зала кафе и недоумённо
смотрела на Руди и Антона.
И только спустя секунду Антон заметил, что это не
Катя. Нет, внешне это была та же девушка, отличие заключалось в зеркальности. Существо из зазеркалья, так
Антон определил для себя эту Катю. В ней ощущалось
что-то потустороннее, не для этого мира. И ощущалось
это каким-то непонятным внутренним чувством, каким-то
животным инстинктом, как при землетрясении. В ней не
было души, жизни, магии, вот как можно это описать.
Неожиданно в зале заметно понизилась температура,
с потолка книзу начал опускаться какой-то туман.
– Рудольф! – Громовой голос звучал непонятно откуда. – Почему ты позволил уйти девчонке? Она нужна
нам! Они – как инь и янь, две половинки одного ключа,
друг без друга они бесполезны.
– Да вот же она, перед вами! – вскричал Рудольф.
– Глупец, ты что, не видишь? Эта девчонка из Кана-
аны, это – отражение! Вселенная – как кристалл с зеркальной поверхностью, каждая грань отражает сама
себя тысячи раз, создавая тысячи миров. Чем дальше от
центра мироздания, тем более замедляется время в мирах. Есть миры, которые ещё не знают человека, а есть
такие, где человеческая история подошла к концу. Мы и
Канаана находимся где-то посередине, рядом есть ещё
один мир, из которого можно открыть портал лишь в два
других. И так далее, в геометрической прогрессии. Миры
отстают друг от друга на световую минуту…
– Но зачем тогда нам Канаана, если между нами разница в минуту? – Рудольф недоумённо пожал плечами.
– Я думал…
– Твое дело не думать, а исполнять! – прогремел голос. – Разница в минуту достаточна для решения. Для
момента судьбы. Миры схожи, но решения, которые
люди принимают в них, разнятся. Ищите девчонку!
Глава 6. ДОМ НА ХОЛМЕ
Катя лежала на дороге. Ветер трепал волосы. За тучами пряталась почти полная луна. Капли дождя, подгоняемые ветром, падали на землю под большим углом
и пропитывали одежду холодом.
Катя открыла глаза, медленно поднялась с асфальта.
Лёгкая боль, казалось, ощущалась всем телом. Убрала
с лица волосы и почувствовала, как кончики пальцев
больно проехались по коже. Длинные, красивые ногти
превратились в кровоточащие обломки. Слёзы смешивались с дождём и падали на дорогу. Девушка не могла
вспомнить, как оказалась здесь. Мысли давались с трудом, голова кружилась всё сильнее, и вскоре сознание
наполнилось незнакомым страхом. Почти незаметный
поначалу, он быстро нарастал.
Прихрамывая, девушка побежала по незнакомой дороге. Сильный ветер дул в спину, словно подталкивал.
По обе стороны от дороги росли большие безжизненные деревья. Голые ветки можно было счесть признаком
приближающейся зимы, но стоило присмотреться и становилось понятно – лес мёртв. Стволы почти не покрывала
кора, их прорезали глубокие трещины. Несколько веток, не
выдержав ветра, с сухим хрустом рухнули на землю.
Ей не хотелось идти через мёртвый лес, но страх не
позволял и вернуться. Дрожа от холода, девушка продолжала бежать вперёд по дороге.
Ветер постепенно стих. Стук подошв о мокрый асфальт казался Кате оглушительным. Казалось, он притягивает неведомых древних чудовищ, что прячутся в
тёмном лесу.
Дорога пошла в гору. На вершине этого холма девушка увидела тусклый свет. Это был фонарный столб, один
единственный на пустой дороге. Лампа на его макушке
излучала манящее сияние. В круге мягкого света под
столбом одиноко стояла скамейка. Уставшая девушка
буквально упала на неё. На удивление, скамья была сухой, несмотря на недавний дождь.
Свет немного развеял страх, но длилось это недолго. Он начал тускнеть, потом светильник замигал, пробуждая чувство тревоги. Катя собралась уходить, и тут
заметила лист бумаги, лежащий рядом. Ей стало не по
себе. Только что ничего не было.
Она взяла лист, который оказался картой-схемой. Карандашные линии изображали дорогу, скамейку, полосу
леса за спиной. За деревьями, судя по схеме, располагался дом, над ним синела небрежная надпись «телефон».
Катя вновь устремила взгляд в лес, но чем дольше она
вглядывалась во тьму, тем сильнее становился страх.
Карта вывела её на большое земляное поле, за которым находилось озеро. Его гладь терялась в темноте.
У водоёма располагался небольшой, одноэтажный домик, в окне которого горел яркий свет. Но то, что стояло между домом и озером вызывало сильную тревогу.
Огромная, размером с гараж, клетка. Ком серого меха,
размером с крупного быка, лежал на металлическом
полу. Испуганная девушка, не издавая звуков, добралась
до деревянной двери, которая находилась с противоположной от клетки стороны дома. Дрожащими руками она
медленно повернула скрипучую ручку и вошла внутрь.
На забрызганной жиром плите стояли грязные кастрюли, источавшие тошнотворный запах мясной гнили
и прокисшей перловой каши. Постельное белье на кровати покрывали неприглядные пятна самых разных цветов. Посреди комнаты располагался покосившийся стол,
а на нём – старый телефон с наборным диском.
Катя сняла трубку. Послышался высокий женский
голос: «Для совершения звонка поместите запирающий
штырь». Девушка попробовала набрать номер подруги,
но услышала то же самое. Она осмотрелась. И увидела,
что провод от телефона уходит в стену рядом с небольшим пятигранным отверстием.
Катя вышла из домика, пытаясь проследить, куда
дальше уходит телефонный шнур. Невольно посмотрела на клетку. Меховой шар лежал в том же положении.
Взгляд девушки упал на засов, запирающий металлическую дверь клетки. Сознание наполнилось ужасом от
мысли, что это и есть тот самый штырь. Девушка медленно подошла к клетке. Меховая масса распространяла
отвратительный запах. Катя посмотрела на засов. Так и
есть – пятигранник! Испытывая злость и отчаяние, она
вернулась в дом. Слёзы вновь покатились из голубых
глаз. Выбор, который ей представился, страшил.
Прошло около получаса. Катя обошла дом снаружи,
в поисках подходящего предмета, но ничего не нашла.
Тщательно перерыла весь дом. Нашлась лишь одна подходящая замена штырю – крюк на который, видимо, подвешивали туши при разделывании. Взяв его, девушка
вернулась к клетке, аккуратно вынула засов и быстро
вставила крюк на его место.
Пятигранник идеально подошёл к отверстию в стене.
Катя тут же набрала номер телефона в кафе. Пошёл вызов, и тут же в трубке раздался голос Рудольфа:
– Алло?
– Рудольф! Я где-то на дороге, заберите меня скорее!
– вне себя от радости, почти кричала девушка.
– Кто вы?
– Я, Катя! Заберите меня!
– Не знаю, как ты это делаешь, но больше не звони
мне! – гневно ответил Рудольф. В трубке раздались короткие гудки. Плача, девушка набрала номер ещё раз, но
не успела дождаться ответа.
Клетка возле домика содрогнулась от мощных ударов.
Крюк, который представлялся надёжным запором, тут же
выскочил из дверных проушин. Дверь клетки с грохотом
распахнулась, и жуткая зубастая тварь вырвалась наружу.
Она запрыгнула на крышу, едва не повалив домик. Катя в
ужасе забилась в угол. Спустя несколько секунд с треском
вылетела входная дверь, пролетела через всё помещение,
выбила окно вместе с куском стены и разлетелась в щепки. Из дверного проёма показалась лапа с неестественно
длинными когтями. Зверь неистово размахивал ею, круша
мебель. Дом, казалось, вот-вот рухнет. Почти ничего не соображая, Катя вылезла в разбитое окно, заскочила в клет-
81
ку и захлопнула дверь, которая, к счастью, имела защёлку,
срабатывающую при закрывании двери.
Но зверь уже заметил девушку. Одним прыжком он
оказался рядом с решеткой и принялся разъярённо бить
лапами по металлическим прутьям…
…Девушка из зазеркалья так и стояла посреди зала.
Хотя зала уже не было. Ничего не было. Вокруг разливалось зеленоватое свечение, в котором, казалось, и
Антон и девушка висели.
– А девчонка сойдёт и эта…
Антон оглянулся на голос и увидел мужчину лет пятидесяти. Короткие волосы тёмного цвета, сквозь которые
пробивалась седина, усы. Обычный вид человека этих лет,
только лицо выражало какую-то особенную мудрость. И
снова Антон узнал его. Дух Веллитр из его снов!
– Где мы? В раю? В аду?
Этот вопрос совершенно не удивил духа, было ощущение, что ему его задают каждый день, и ему это уже
прилично наскучило.
– Это не ад и не рай. Это лишь дорога к ним. Ты не
умер, твоя душа всего лишь переместилась из одного
мира в другой. Как говорится, на тот свет. А всё зелёное
вокруг по той простой причине, что этот цвет успокаивает. Люди привыкли представлять дорогу «на тот свете»
тёмным туннелем со светом в конце, или белой комнатой
без пола, потолка и стен. Как видишь, это не так. Как и
людское представление о боге. Вера в него есть во всех
мирах и везде это ложь. Надо попасть сюда, чтобы понять – бог есть не Он, он есть в каждом из людей. Точно
так же, как ад и рай. Или ты никогда не знал блаженства
и тебя не раздирали муки? Идите дальше – и вы узнаете
ответы на все вопросы.
– Ты пойдёшь с нами? – спросил Антон.
– Нет, ты должен увидеть это сам.
Антон шагнул прямо в зеленоватое свечение.
…Он стоял посреди дымящегося поля только что отгремевшего боя. Чадили догорающие танки, несколько
солдат в странной форме вытаскивали из дымящейся
снарядной воронки трупы погибших.
Один из солдат заметил Антона и закричал:
– Хватайте неверного!
К Антону ринулось несколько человек…
И тут какая-то сила буквально выдернула Антона из
лап бородатых воинов. Рядом возник Веллитр.
– Что это было? – тяжело дыша, спросил Антон.
– Всего лишь один из миров. Миров, где вера в фальшивых богов, ложь продажных политиков, и ужасающая
несправедливость до такой степени ожесточили людей,
что мир погрузился в пучину войны. Всех против всех.
Это – Канаана. Да, Антон это Канаана. Твой мир через
восемьдесят лет. И ты ключ к нему. К его изменению его
истории. С твоей помощью мы станем его властелинами.
В том числе и ты.
Глава 7. ПРОРЫВ
Мир зеленоватого свечения куда-то отступил. Антон
снова почувствовал под ногами пол. Незаметно, хотя довольно быстро, вернулась привычная обстановка кафе.
Но перед глазами всё ещё стояло увиденное. Мир, который увидел Антон, был ужасен. Но то, что предлагали духи-профессора, было ещё хуже. Антон всегда был
сторонником свободы. Оказаться в роли властелина-тирана? Не-ет!
Неожиданно в воздухе образовалась светящаяся
брешь. И через неё хлынуло всё то, что несло людям
82
ужас во всех мирах. Это был поистине прорыв сил зла!
Орды монстров в один миг наполнили пространство зала.
Это было то, что никто не предвидел. Духи, витавшие
над потолком, хором издали истошный вопль. Вопль отчаяния и злости. Рудольф потерял сознание и рухнул на
кафельный пол.
Антон схватил «Катю» за руку, и они выпрыгнули в
окно. Бежали, не оглядываясь, на улице была уже глубокая ночь. Кто-то из нечисти ринулся за ними. Раздались
выстрелы, вокруг засвистели пули.
«Что делать? Что делать?!» – одна эта мысль вертелась в голове Антона.
– Я знаю, что делать! – прокричала на бегу «Катя». –
Только бы луна вышла из-за облаков!..
Спустя пару кварталов, когда, казалось, от погони не уйти,
яркий лунный свет залил улицу. «Катя» вырвала ладонь из
руки Антона и присела на четвереньки, издав внезапно жуткий и могучий рык! Антон в ужасе отпрянул от неё.
Он не верил своим глазам. Ноги девушки удлинились
и причудливо изогнулись, лицо стало вытягиваться в
жуткую морду, уши резко увеличились и по-волчьи заострились, тело обрастало шерстью, прочь отлетали обрывки лопнувшей одежды! Оборотень!
Все эти метаморфозы заняли секунды. Перед Антоном
стоял гигантский волк. Он задрал морду и страшно завыл,
уставившись на луну, а потом бросился на Антона…
Постскриптум
Миры создаются и возникают как мановения крыльев
бабочки, и так же они быстротечно исчезают, переходя из
одного в другой. Они похожи на сны, сменяющие друг друга. И как во сне ты не можешь понять, что истина, что ложь,
так и в реальности ты не можешь определить, реальна ли
она и есть ли настоящее, что мы считаем настоящим.
…Антон проснулся в холодном поту. Его бил озноб, голова страшно болела. Какая длинная и страшная ночь…
Но была ли она?..
Антон подошёл к окну, распахнул его, в комнату ворвался холодный свежий воздух. Порывом ветра в лицо
бросило несколько снежинок, но это не усилило, наоборот, погасило озноб и головную боль. Разум просветлел.
Антон начал вспоминать свой сон. Скорее интуитивно,
чем по велению разума, он бросился в прихожую, оделся
и вышел в холодное утро. Он не знал, зачем и куда идёт,
просто шёл, ноги вели его сами.
– Молодой человек, можно поаккуратнее? Вы меня
чуть с ног не сбили…
Это была она!
– Катя! Простите, задумался. Давайте я вам помогу.
Нагнувшись, он поднял и протянул ей сумочку, которую она уронила при их столкновении.. Глаза их встретились. И слова потеряли всякий смысл. Вмиг закружил
водоворот чувств, истинных желаний.
Катя, только что желавшая спросить, откуда этот человек знает её, позабыла о своём вопросе. Зачем её ответ!
Снежинки закружились всё гуще, потом повалил настоящий густой снег.
– Никогда больше не покидай меня!
Они произнесли это в один голос.
Реальность замерла, перестало существовать всё:
люди, события, погода, страхи, мечты…Только они, созданные друг для друга и прошедшие сквозь время, чтобы обрести любовь…
Роман ЛИТВИНЦЕВ
СОН ОДНОЙ ОСЕНИ
Часть первая. ВСТРЕЧА ИЗ ПРОШЛОГО
Я шёл по улице, немного подшофе. Небо было застлано серыми тучами, машины, проносившиеся по улице, разносили брызги во все стороны, заставляя редких
прохожих шарахаться от грязной воды.
Я шёл в никуда и думал ни о чём и обо всём сразу, у
меня был выходной. Один из тех, которого ждёшь с нетерпением, но когда он всё же наступает, ты понимаешь,
что и заняться-то особо нечем, и просто убиваешь время.
Ненавижу свою жизнь. Да ещё и такая погода.
– Антон! – услышал я. Обернулся и увидел девушку.
Она стояла на высоком крыльце кафе. Я подошёл к ней,
не узнавая.
– Привет, Антон, давно не виделись, я даже не сразу
тебя узнала.
Она смотрела на меня с улыбкой. С улыбкой человека, который словно что-то знает, но не скажет об этом.
Возможно, у реальной Джоконды была именно такая.
Всё же портрет, мне кажется, не передает истину в
полном объёме, а передаёт некое виденье художника.
Если долго смотреть на такое лицо, приходит странное
чувство, будто кто-то без особой цели бросил маленький
камушек и угодил тебе прямо в душу.
– Ты в порядке? – спросила она.
Я улыбнулся. И всё вспомнил. Сколько же лет прошло?..
– Привет, – ответил я. – Да, давно не виделись. Ты
тогда пропала куда-то…
– Антон, не спешишь? Может, зайдём, выпьем кофе?
Почему бы нет? Десять лет назад (Боже, десять лет
назад!) меня с ней связывало большее, чем просто дружба…
Я был тогда студентом юридического факультета,
юриспруденция казалась мне тогда достаточно перспективной профессией.
В двух кварталах от университета был небольшой
парк. Сосновый островок когда шумевшего здесь леса.
Сюда зачастую забегали немногочисленные мужские
компании – распить бутылочку-другую чего-нибудь алкогольного, купленного в магазине напротив. Собственно,
и я пришёл тогда в парк с той же целью. Ожидая приятелей, которым заблаговременно позвонил, скучающе
оглядывал скамейки.
Она сидела на одной из них и читала книгу. Здесь я её
видел не в первый раз, и всегда она проводила время за
чтением очередного новомодного бестселлера. Это вызывало у меня интерес, но подойти я не решался. Знал,
что она учится в нашем университете, но факультет был
мне неведом. Кажется, зовут её Аня.
– Девушка, извините, что вы такая красивая. Можно
угадать ваше имя?
– Извиняю, – улыбнулась. – Давайте лучше я угадаю
ваше.
– Что ж, попробуйте, – сказал я с неким удивлением.
– Вас зовут Антон, я давно за вами наблюдаю. Вы мне
ещё со вступительных экзаменов запомнились.
– Чем же? – ещё сильнее удивился я. Конечно, лич-
ность я неординарная, и от скромности не умру, но все
же чем-то примечательным я себя не считал.
– Не знаю, просто… – сказала она. – Может быть, вы
мне кого-то напоминаете.
– Хорошего или плохого?
– Неважно. Это всё из прошлого. И не помню я уже.
И она улыбнулась этой своей улыбкой. Тогда я её и
увидел впервые…
Мы разговорились. Голос у неё приятный. Оказалось,
она не местная, из какого-то маленького посёлка. Когда
подошли мои приятели, она не ушла, – обнаружились
общие знакомые: девушка моего друга была её одноклассницей. Они чуть ли не сидели за одной партой, хотя
меня тогда мало интересовало. Мой интерес на тот момент сводился к простому физиологическому желанию
уединиться где-нибудь с Аней. Чтобы ускорить этот процесс, я решил включить романтику. Мы выпивали и веселились, нам было хорошо. От алкоголя она захмелела,
и вскоре я уже знал всю историю её жизни.
Начало смеркаться. Все пошли по домам. Как «истинный джентльмен», я проводил её до дома, она жила в
квартале от парка.
– Знаешь, я, конечно, хотел бы напроситься в гости,
но не хочу портить момент.
– Фу, кошмар. Ты не портишь.
– Лучше я пойду. Только можно я тебя поцелую, – сказал я с улыбкой идиота. Подошёл к ней, обнял за талию
и поцеловал в губы .Она ответила. Я чуть отстранился,
посмотрел ей в глаза, они блестели и излучали желание.
Я понял, что всё, она моя, и решил продолжить игру.
Шепнул:
– Завтра на том же месте, в пять.
Кончиком языка лизнул её в нос и пошёл домой. Я был
доволен собой, но у меня появилось странное чувство,
где-то глубоко, что, может, это алкоголь сделал своё
дело. Ладно, завтра разберусь, а пока спать.
На следующий день она ждала меня.
Мы встречались каждый день, я приходил к ней на
съёмную квартиру, и всё свободное время, до полного
изнеможения, мы занимались любовью. В выходные,
просыпаясь к полудню, мы гуляли в парке, она слушала
музыку в наушниках. Почти всегда это был «Король и
Шут», не знаю, чем эта группа ей нравилась. Мы сидели на скамейке, разглядывали небо, а может, и заборы,
редко о чём-то говорили. Вроде, и без слов нам было хорошо.
Как-то я чего-то заикнулся о будущем. Она в ответ:
«Нам хорошо сейчас и это уже хорошо, а завтра пусть не
наступает никогда». Но оно наступало…
* * *
В двенадцать часов дня на местном ТВ-канале шли
криминальные новости. Полиция предупреждала, что
в районе парка орудует сексуальный маньяк, насилует,
убивает, среди его жертв есть даже школьница. Аня заплакала.
– Что с тобой?
– А если и со мной случится… тоже…
– Что «тоже»?
– Маньяк… Вдруг и меня тоже…– осеклась она. –
Убьёт.
– Глупая, я с тобой, – улыбнулся я. И это, как ни стран-
83
но, меня как-то даже воодушевило. Наверное, у меня
опять идиотская улыбка. Неужели, я в неё влюбился?
* * *
Мрак… мрак… мрак… Фея, фея, спой мне песню. Ха-хаха! Боже какой гнусавый голос! «Утикая, зайка – прыг-скок,
в лесок, под сосёнку, в уголок…» Мысли, мысли... Что же
ты бежишь-то… всё! – прибежала… Ну, кричи, кричи же,
спой мне песню… Лицо, лицо… Почему она боится меня,
ведь я хороший? Не бойся меня, не бойся, не бойся… Не
смотри на меня так! Не смотри!!! А-а-а-а-а!!! Кровь, кровь,
кровь… Ножик… Вау! Это её кровь! Волнительно! Дорогая,
тебе понравилось? Позволь лизнуть твой носик – на нем капелька крови… мммммм… такая сладкая…
– Милый, что с тобой?
– Ничего, Анечка.
– Антон, ты кричал во сне.
– Наверное, плохой сон, знаешь. Я что-то стал плохо
спать по ночам.
– Ты часто вечером гуляешь допоздна… Сбиваешь
себе жизненный ритм…
– Ладно, давай спать.
Дурацкий сон. Приснится же такое. Ладно, забыли…
* * *
Незаметно прошёл целый месяц. Таких длительных
отношений, как с Аней, у меня ещё не было. В голову
стали приходить разные мысли, о житье-бытье, о нас.
Что дальше? Может, послать всё к чертям и жениться?
Ноябрьские морозы придавили. Особо на улице не погуляешь. Боги, что же за климат-то такой, в Антарктиде и то
теплее! Мы бродили с ней по парку. Солнце, что говорится,
светило, но не грело. Сунув руку в карман моей куртки, она
подвела меня к скамейке. Мы сели, она плотно прижалась
ко мне, положив голову на правое плечо, тихо сказала:
– Слушай, что с тобой происходит? Последнее время
ты какой-то странный.
– Ничего, просто теперь у меня есть ты, – ответил я.
Она улыбнулась и поцеловала меня, я не ответил. Помолчав, она спросила:
– Тебе снятся кошмары?
– Есть такое… Да и не кошмары, а скорее, ужасы…
Про лес… Будто я гонюсь за кем-то, кровь, ну и всё такое…
– Это всё этот маньяк чёртов…
– Глупая, мне-то чего бояться? Он охотится только за
такими милыми девушками, как ты. Вот если бы это был
не маньяк, а какая-нибудь психованная нимфоманка,
тогда да. Да и я, впрочем, был бы не прочь с ней встретиться.
– Дурак, – сказала она, улыбнувшись, и легонько пнула меня в ногу носком сапога. – Я же, говорю серьёзно,
волнуюсь за тебя.
– Совсем забыл! – сказал я. – В конце недели мне
нужно будет уехать.
– Куда? – с удивлением спросила она.
– Есть возможность подзаработать. В университете я
договорился, зачтут как практику. Деньги нам нужны? –
улыбаясь, спросил я.
– И надолго?
– Ну, на месяц, наверное. Постараюсь управиться побыстрее. А хочешь – поехали со мной. Ну, потратимся
немножко.
84
– Нет, я останусь, – сказала она как можно решительнее. – Нам ещё и за квартиру платить. Так что обойдёмся
без этой блажи.
Взявшись за руки, мы пошли домой. Под ногами шуршали замерзшие листья. Мир был только для нас двоих,
и этот парк тоже.
Было утро воскресенья, до поезда мне оставалось
чуть больше трёх часов. Настроение было странным:
и ехать надо, и остаться хочется. Не знаю, не хочу её
оставлять одну. Мысли путаются: я точно знаю, что люблю её, но бывает «но»… Это «но» в том, что она раздражает меня. Не всегда. Моментами. Чаще – под вечер.
Наверное, поэтому вечерами я долго брожу по ночному
городу. В общем, что-то не так с ней, а может, со мной…
– Почему ты молчишь? Ты не любишь меня? Антон!
– А? Что? Что ты сказала?
– Ну вот, вечно ты витаешь в облаках, тебе на меня
наплевать… – начала она истерить.
– Да люблю я тебя, конечно, – сказал я и хотел её
поцеловать.
Она отстранилась.
– Антон, я для тебя кто? – спросила и ушла на кухню.
Мне нравится согревать её своим телом; гладить,
едва касаясь, её длинные волосы. Нравится слушать её
дыхание во сне, а утром завтракать с нею и идти на занятия. Мне всё в ней нравится, вот только чувству этому
я никак не подберу определения. А иногда… Разорвал
бы на части. Не знаю, почему бывают такие минуты помрачнения, может, кровь играет. Всё-таки цивилизация
не до конца вытравила в человеке звериное. В такие
мгновения я, можно сказать, чувствую себя всесильным,
чувствую своё превосходство – и это дает мне ощущение, что я могу… Я могу всё.
– Кофе будешь? – крикнула она с кухни.
Вот, опять приход раздражения. Испортила настроение с самого утра! «Я для тебя кто?.. Кофе будешь?..»
Тупость или непосредственность? Я бы даже сказал –
ощущение собственной безнаказанности с её стороны.
Я встал, оделся и пошел на кухню. Аня сидела уже
за столом, на столе стояла чашка с кофе для меня. По
«ящику» шёл какой-то советский фильм. Там один актер пел песню: «кровь… любовь…» Кажется, когда-то
он был знаменит. Палат или Палас Бюль-бюль-оглы… В
общем, ретро. «Кровь… любовь…» – звучным, хорошо
поставленным голосом пел он.
Да возможно он был прав. Я взял нож, чтобы намазать масло, и… тьма, тьма сгустилась надо мной глухой
пеленой, застлала моё сознание. Лишь кровь, кровь и
любовь… Кровь – это любовь… Как пластинка старого
винила, вертелось в голове.
…Открываю глаза. Соображаю, где я. Боже, не надо
мне было столько пить…, Не помню ни черта… Как в поезд садился, да и вообще... Стерва… Всё это было последней каплей. С ней мне явно не по пути, по жизни,
под руку, точно не пойду. А-а-а, голова раскалывается…
Нужно сходить в вагон-ресторан…
Поднялся. Пошёл. Ресторан через два вагона. Как же
меня шатает… нужно выпить пива, может, отпустит…
должно. Добравшись до заветного места, взял пива, залпом сделал три глотка. Не знаю, почему, но привык всё делать на счёт три. Поставив бутылку на столик, я произнёс:
«Ненавижу поезда!». Не для кого-то, для себя констатировал, наверное, чтобы подвести некую логическую черту.
В детстве, каждое лето, мы с родителями ездили к
бабушке в деревню, за несколько тысяч километров от
дома и часто выбирали для этих целей поезд. Для ребенка время тянется медленно, те десятки часов казались бесконечными и для меня превращались в пытку.
Лежать на верхней полке и тупо смотреть в окно или
сидеть на нижней и опять же смотреть в то же окно.
Пейзаж, за стеклом был удручающим в своем однообразии. Рассмотреть что-либо в подробностях просто не
представлялось возможным. Можно было, конечно, читать книгу и слушать стук колес, если б меня постоянно
не укачивало и, как следствие, не тошнило. С годами
все эти неприятные последствия сгладились, но детские
впечатления сублимировались в стойкое отвращение к
железнодорожному транспорту. И вот под эти размышления я сделал для себя последний вывод.
– Я думаю, нам не стоит больше встречаться, – сказал я себе, допил пиво и пошел спать.
…Этот месяц был тяжёлым, расставание с Аней не
прошло бесследно. Я много пил, пытаясь, не знаю, может, заглушить совесть, ведь видимых причин для прекращения отношений не было, но идти на попятную не
позволяла гордость. Но всё же, засунув её куда подальше, я решил: как только приеду, сразу же к ней и – непременно мириться. По пути зашёл в ювелирный и купил
кольцо. Я решил сделать ей предложение.
Но новость по приезду выбила меня из колеи окончательно. В квартире встретила мама Ани. С воем и
проклятьями она набросилась на меня, в истерике стала
бить меня в грудь кулаками.
– Это ты, это ты виноват! Это ты убил мою девочку! –
кричала она. – Её больше нет, нет моей Ани! Её больше
нет! И не будет!! Она покончила с собой!..
Тысячи иголок впились в мой мозг. «Это ты виноват,
ты её убил, ты и только ты!!!».
Прийти на похороны я не смог. Не нашёл в себе сил.
Часть вторая. СМЕРТЬ И СОН
Кафешка была так себе, с на редкость паршивым
кофе. Всё здесь казалось каким-то заупокойным, как в
склепе. Лица людей были под стать заведению и погоде
снаружи.
Мы присели за столик, подошла официантка, и мы
сделали заказ. Я – пиво, она, как и собиралась, – кофе.
Я сделал пару глотков. Странно, вкуса я почему-то не почувствовал, может, теряю вкус к жизни? Я улыбнулся.
– Что-то смешное? – спросила она.
– В общем, нет – сказал я. И странная догадка посетила меня. Всё вокруг было, как бы это выразиться, – как в
старом фильме. Не было цвета! Неужели это сон?!
– Что, дорогой, догадался? – с милой улыбкой произнесла она.
– Догадался о чём? – спросил я. Хотя ответ на этот
вопрос уже знал.
– Что это сон, а я мертва.
И в этот момент все посетители кафе разразились
смехом. Они смотрели на меня – мертвенная белизна
лиц. Лиц покойников, полных отрешённости от мира и
его мелочных терзаний.
Не в силах этого терпеть, я подымаюсь со стула,
пытаюсь протиснуться к выходу, но мне мешает вдруг
откуда-то взявшаяся толпа. Кажется, даже сам воздух
стал плотен, как студень. Руки, сотни рук хватают меня
за все, что можно, – за пальто, за волосы, рты разинуты
в крике, но, что они кричат, я не слышу.
– Антон, постой! Всё хорошо. Стой же! – Она медленно шла ко мне. Прекрасна и в тоже время страшна.
Страшна как древняя богиня. Я закричал, и от моего голоса мир вокруг вдруг разлетелся на осколки, подобно
зеркалу. Темнота окутала меня, только медленное занудное пиканье слышалось где то в стороне… Я открыл
глаза.
Я вышел из душа, причесался, освежил кожу лосьоном после бритья. Затем поплелся на кухню и заварил
кофе. Под сводку утренних новостей попытался сосредоточиться. Сон! Это всего лишь был сон. Какой странный… За десять минувших лет она ни разу мне не приснилась, а тут вдруг... К чему бы это? Может, и правда, в
этом что-то есть, завтра ведь как раз годовщина.
Допив кофе и собравшись с мыслями, я отправился
на работу.
Уже несколько лет подряд я старался не думать о том
дне. И тут этот сон. Что это? Наши тайные желания, недосказанность, муки совести, исчезающие при повседневной суете? На самом деле они никуда не исчезают,
уходят на второй план, за грань реальности, как говорил
дядюшка Зиги, – в подсознание. Или об этом говорил
Юнг? Хотя, какая разница, кто это говорил, суть в том,
что с покровом ночи весь этот эмоциональный хлам прошлого, давно заброшенный на дальние и пыльные полочки мозга, вырывается наружу в форме причудливых
образов, порожденных опять же подсознанием. Хотя,
может, это моё гипертрофированное чувство вины так
причудливо пытается достучатся до моей совести.
– Нет, старик, так и свихнутся недолго, – сказал я сам
себе.
На работу в этот день я решил не ходить, позвонив,
взял отгул.
Потягивая виски за барной стойкой, размышлял о
мире. О том, что мир продолжает жить, я живу в нём
и, надо сказать, живу достаточно неплохо, а её нет. Нет
той милой девушки, с такой обворожительной улыбкой,
которая могла бы покорять царей, в какой-нибудь античности. Как Елена Прекрасная, нет, Троянская. Прекрасная – это у Васнецова, на волке с Иваном-царевичем. А
я… Я – как Иван-дурак. У меня вроде всё зашибись, а
на самом деле – пустота. Нет ни семьи, ни детей. Одна
работа, которую я не люблю, давно бы ушёл, да деньги
на дороге не валяются.
Вот такой замечательной жизнью я живу, живу без неё,
а кто в этом виноват? Да я и виноват: нерешительность,
юношеская глупость, может, страх. Боязнь проблем. И
характер. Свободы хотел… Вот она, только цена тебе не
нравится. Тошно? Да. Но не изменить. Что случилось – того
уже не изменишь. «Изменить, изменить, да, всё изменить…
Я всё изменю, моя Аня…» – шептал я себе под нос в пьяном
бреду. Бармен что-то мне говорил, но я не слышал. В голову
не приходило больше ничего, кроме мысли изменить всё...
Раздался звонок в дверь. Я подошёл и открыл, не посмотрев в глазок. Почему-то это мне показалось лишним.
На пороге стояла она, моя Аня.
– Плохо выглядишь, – сказала она.
– Как я понимаю, это царство Асмодея? Или Морфея?
– ответил я вопросом.
– Да спишь ты, спишь, – ответила мне та, кого больше
нет, но которая так мне нужна.
85
– Антоша, ты мне тоже нужен. Как мне тебя не хватает!..
«Надо же, на том свете обо мне думают, а я-то уверился, что на фиг никому не нужен».
– Может, пригласишь войти? – произнесла она.
– Проходи, – сделал я пригласительный жест с поклоном. – Можем даже выпить. Хоть до утра будем пить, всё
равно, надеюсь, похмелья не будет – это же сон.
– У меня точно не будет, а у тебя… Тебе бы поменьше
пить. Ты же молодой мужик, проснись, наконец! – произнесла она.
– Мужик, проснись, проснись ты, наконец-то! Закрываемся мы! – кричал мне в ухо бармен.
Я расплатился и вышел на улицу. Ночь была на удивление тёплой, небо – как и положено, – по-осеннему пасмурным, тёмным. Ни звезды. Странное, непередаваемое
ощущение засело в душе: даже там, во сне, зная, что
Аня мертва, я всё равно вел себя как-то не так. Она показалась мне более реальной, чем я сам, реальней этого
бредового мира, в котором мы живём.
Домой решил добираться пешком. В конце концов,
движение – это жизнь, а я пока жив. Многие стараются не думать о смерти, а думать о жизни. Хотя, на мой
взгляд, это как две стороны одной медали. Нельзя верить в бога и не верить в дьявола. Кто здесь бог, а кто
дьявол – решать точно не мне, жизнь – она у всех разная. Кому то она в кайф, как нескончаемый рай, а для
кого-то и в аду краше, чем здесь, на этой грешной и
прекрасной в своем безумии и уродстве человеческой
земле. Да, да, именно человеческой, а не общей со
всеми живыми существами, как это принято считать.
Почему? Да потому что у животных свои правила и
своё видение мира, да и до банального суицида они не
дойдут, потому что не могут. Инстинкты им не дают.
За исключением, говорят, разве что мыши-полёвки. А
мы, люди, с инстинктами боремся, усмиряем их. Так
сказать, демократия в действии – и свобода выбора,
и свобода совести. В общем, целый парад завоеваний
цивилизации. И всё-таки, я придерживаются мнения,
что правильнее о смерти думать, хотя бы иногда. В
смерти для нас таится и ужасная мука неведенья, и
безмерное благо. И значит, пока мы ещё вольны выбирать.
Но Аня… Десять лет назад я подходил ей, был нужен
ей, а она была нужна мне. Мы взаимодополняли друг
друга, возможно, были половинками одного целого. Мне
кажется теперь, что тогда я её нашел и – не понял, что
это она. А она, она, кажется, поняла, да и понимает, наверное, до сих пор. Если там, в высоте синих небес есть
послесмертие или, как говорят христиане, истинное бессмертие, бессмертие души. А моя душа проклята, она
больна, она обречена на одиночество. И сейчас ещё,
десять лет спустя, стоит вспомнить Аню, – и накатывает
странное, неописуемое ощущение, ощущение неотвратимого конца.
С этого времени она стала приходить ко мне в моих
снах. Они создавали мне ощущение счастья, того, что я
потерял когда-то. Возвращение в реальность становилось пыткой, муки совести терзали меня. Я даже решил,
что вообще постараюсь не спать, и, надо сказать, у меня
получалось до поры до времени.
…То был третий день моего бодрствования, точнее,
вечер. Я шёл по улице, смотрел по сторонам, в небо…
86
Луна! Нет, не луна. В каком-то туманном облаке я увидел
Аню!
– Всё так, – раздался откуда-то голос.
– Кто это? Кто это сказал? – закричал я. Вокруг никого не было. Боже, брежу, глюки от бодрствования!
– Конечно же я, Луна, – луна мне улыбнулся. Не знаю
почему, но это был некто Он, а не она. Луна-мужчина.
Конечно, всё верно, я всегда это знал, просто не замечал.
– Я – луна, и мне видно всё, я большой и вкусный, а
ещё у меня есть это, – И луна показал мне ракету, ракету, застрявшую у него в глазу, как маленькая соринка,
ну или щепка, кому что по душе. – Я дам и её тебе, и
ты сможешь покататься на мне в моих траншеях на волшебных зелёных гробах, у них есть крышки, как в барокамере. Люди прилетают сюда, на меня, и катаются, как
селёдка, а я пою. Когда всё взорвется, они будут плыть
в них на солнце, чтобы согреться – сказал сумасшедший
луна. – Ау-у-у-у!.. – услышал я протяжный вой. Как будто
соседский пес Шарик опять прищемил хвост Не знаю, но
во всех собаках есть волшебство, если в нужное время
потянуть собаку за хвост три раза, она улыбнётся и исполнит желание, а может даже, что-нибудь скажет.
Вдруг, смотрю – по площади, в пшенице у памятника,
бежит волк. Волк – страшный, аж сердце в пятки уходит,
даже чувствую, как оно идёт под кожей, – наверное, боится, подумал я.
– Кто ты, зверь лохматый, с зубами большими и мохнатой мордой? – сказал я. Хотя знал, что это и не волк
вовсе, а волшебная собака. Я решился и потянул её за
хвост.
– Я это, я, Антоша, я здесь, – сказала волшебная собака голосом Ани. – Проснись.
Я стою посреди улицы, люди идут мимо и смотрят на
меня как на сумасшедшего. Глухо фыркнув крыльями,
две птицы вспорхнули с земли. Люди идут потоком, как
река в пору паводка. Мне плохо, и я вижу только выход,
последний выход для себя. Проснуться раз и навсегда…
Шло время, много ли или мало прошло, – я уже и
сам не знаю. Отсутствие того, что называется здоровым
сном, дало о себе знать. Я потерял счёт времени, да и
мир, вокруг стал какой-то расплывчатый, призрачный,
сюрреалистичный. Постоянные провалы в небытие, смешанные с галлюцинациями и обрывками снов стали моим
миром. Миром постоянного кошмара, просачивающегося
в реальность через мой утомлённый мозг, который уже
ничего не хочет. А ведь он – это и есть я. Мое сознание, характер, мое эго – всё покается в нём, а тело – это
всего лишь гаджет, дополнение для взаимодействия с
реальностью. А что если самому стать творцом реальности? Смерть – это всего лишь сон, сон тела, а разум
нетленн, он не спит и во сне. Как и наяву, человек переживает во сне различные ситуации, страхи. Потаённые
желания во сне не менее реальны, чем наяву. Поэтому
сон – это тоже жизнь, притом более полная, чем реальность, сон – это твоя личная реальность. Проблема лишь
в контроле, да и реальный мир вне сна мало кто контролирует по-настоящему.
Постоянный голос, откуда-то сверху, слышимый лишь
для меня, твердит: «ПРОСНИСЬ!» Люди уходят от нас, и
горе посещает нас – мы оплакиваем их в надежде не забыть. Даже праздник есть специальный. Как будто они
всегда, незримо для нас, присутствуют на наших погостах,
а мы, наивные, думаем, что они – для них. Но даже и в эти
периоды очередной постигшей нас утраты не всегда пытаемся разобраться и понять: что же всё-таки такое эта
смерть? Сны о смерти часто вызывают смешанные чувства. Вроде, если задуматься, увидеть человека, которого
любил и которого больше нет с тобой, должно бы быть приятным, но нет же, это вызывает страх и ужас.
Мы в продолжение всей своей жизни ежедневно бываем в двух реальностях. Поэтому неудивительно, если
у нас возникает парадоксальный, на первый взгляд,
вопрос: «А какая же из этих реальностей настоящая, а
какая – сон? Ведь обе эти реальности мы попеременно
воспринимаем, как истинные и самые, что ни на есть,
настоящие. Конечно же, реальность – это когда мы
бодрствуем! Ведь в ней мы проводим гораздо больше
времени. Только тогда выходит, что для младенца, который проводит в колыбели большую часть времени, чем
бодрствует, настоящей реальностью будет сон, а реальный мир – сплошной кошмар, населенным чудовищами,
которые постоянно, что-то от него хотят. В таком случае
мама будет его убаюкивать и кормить в ненастоящей для
него реальности. Для ребёнка настоящей реальностью
будет сон, а явь – лишь эпизодическим кошмаром. Этот
парадокс разрешится лишь в том случае, если признать
сон альтернативной реальностью. Бывают сны-символы
– и реальная жизнь, которую они символизируют, а может, вся моя жизнь – это символ сна или же вообще сон.
Смерть во сне это есть нечто иное, как сон наоборот, но
или жизнь. Умер там, воскреснешь здесь, то есть проснешься. Если тебе снится, что ты умер, — значит, тебе
суждена долгая жизнь. Одиноким во сне это сулит семейное счастье в реальности.
– А может, это лишь мой сон, бесконечный кошмар?
– сказал я себе. Всё-таки, как же должно быть страшно
человеку, который не может проснуться… всё-таки она
права, мне нужно проснуться. Мы редко задумываемся о возможности или невозможности проснуться. Тем
более, если нам снится замечательный, дивный сон
– тогда просыпаться совсем не хочется. Ну а что если
это не хороший сон, а нескончаемый кошмар, ад? Хотя,
в конце концов, мы сами создаем свой собственный ад
– своими поступками, действиями, расплата за которые
всё равно придёт. Мы просыпаемся в ужасе, если нам
снился кошмар, и думаем: «Как же хорошо, что это был
только сон!». Так что пробуждения, как и сны, бывают
очень разными. То же самое касается и нашей смерти.
Все мы не отказались бы вечно пребывать в прекрасной,
дивной, замечательной действительности, но совсем не
хотели бы находиться в ужасном сне, без возможности
пробуждения. Возможность эту я вижу только в одном…
Мне нужно пробудиться, и пробуждение это – смерть.
…Пересохло в горле, хотелось пить.
– Что с тобой? Я будила тебя, ты кричал…
Она чуть наклонилась надо мной, в комнате было
темно, но за окном уже намечались первые отблески
приближающегося рассвета. Я поглядел на часы, они
показывали без четверти семь.
– Антош, что с тобой, опять приснился кошмар? – продолжала спрашивать меня она.
– А? Что? Да, да, опять плохой сон, – ответил я, потому что попросту ничего не мог понять – где я, и вообще,
что я тут делаю, жив я или мёртв, или это всё ещё продолжение кошмара.
Не зная, что делать, и понимая, что сам я ни за что
сейчас не найду ответ на этот вопрос, решил спросить
её прямо, ведь и раньше в моих снах она не скрывала,
что это сон, почему бы и теперь ей не сделать того же.
– Ань, это сон?
– Ага, сон, как же! Мало того, что будит своими криками, спать не дает, так ещё и издевается.
Она произнесла это с игривой обидой.
– Ладно, любимый, вставай уже, скоро на занятия
идти, – сказала она, и поцеловала меня. И только сейчас
до меня дошло, что сном и дурным кошмаром было всё
то, из-за чего я переживал, за что корил себя. Кошмара попросту никогда не было и не случалось. Я всё ещё
учусь, и знакомы мы с Аней всего-то месяц.
– Ладно, лежи уж, а я пока пойду и сварю кофе, –
сказала она.
– Милая, я люблю тебя.
– Что? – обернулась она, не расслышав или сделав
только вид.
– Я люблю тебя!
– Я тебя тоже лю.
Сказала и босиком побежала на кухню.
Дубль два. Плевать я хотел – сон это или реальность,
жизнь или смерть, главное – это я и она, и мы вместе.
Вместе навсегда, пока смерть не разлучит нас. Или… не
прозвонит будильник.
Часть третья. САНИТАР ЛЕСА
В этот день ни в какой университет я не пошел, вместо этого решил прогуляться по парку, поразмыслить о
жизни, в общем, полюбомудрствовать на досуге о суете сует, а после возможно зайти в какой-нибудь бар или
кафе и пропустить кружку-другую пива. Погода к таким
планам располагала. Солнце не по-осеннему припекало,
птицы щебетали в округе, воробьи даже купались в подтаявшем снегу.
Пройдя вдоль аллеи, я присмотрелся и, выбрав понравившеюся скамейку, направился к ней. Все скамейки
были одинаковы, но хотелось, чтобы просматривалась
улица с проносящимися по нем автомобилями, чтобы я
мог видеть всё в округе, а меня увидеть было практически невозможно. Скамейка находилась на возвышенности, кустарник и деревья скрывали меня, не закрывая
обзора. Я подумал, что если бы я был тем самым маньяком, о котором талдычили из «ящика», то непременно бы
устроил свою охоту именно здесь.
– Молодой человек, извините, можно присесть? – услышал я.
Передо мной стоял щуплый невысокий человек,
мужчина лет под пятьдесят пять, может, чуть старше,
интеллигентного вида. Такой типичный советский интеллигент, что-то среднее между Берией и Зельдиным.
Ассоциативный ряд в моей голове, навеянный старыми
фильмами, почему-то был связан только с ними. Пальто
и шляпа приторно серого цвета. Возможно, этим он и напомнил мне Берию.
– Да, разумеется, присаживайтесь, – ответил я.
Конечно, хотелось побыть в гордом одиночестве, но…
А может, даже напротив, как знать, вдруг это волшебный дед, как Хоттабыч. Трах-тибидох – и всё в порядке:
вертолет, эскимо, кино. Это развеселило.
Незнакомец присел на край скамейки, посмотрел
куда-то вдаль и вздохнул.
87
– Какое место испоганили, – произнёс он.
– Что, простите?
– Парк, молодой человек, парк. Раньше здесь было
всё не так. Для людей всё было – удобные скамейки,
мраморные дорожки, не было всего этого мусора.
Сказано с явным раздражением и горечью в голосе.
Надо же, воздыхатель по советскому прошлому.
– Да, вы правы. Я Союз не помню, но даже и сейчас
видно, что здесь было очень красиво, – сказал я.
– Да. А ныне тут и гулять-то страшно.
– Ага, маньяк этот чертов… По телевизору говорили,
что будет патруль или охрана, но что-то я этих стражей
порядка не вижу, или они такие профессионалы маскировки, – съязвил я. Ругать полисменов – это хороший
тон, все ругают, хотя, если что-то случается, всё равно
бегут к ним.
– Знаете, молодой человек, маньяк это не так уж и
плохо. Удивлены? – «Берия» усмехнулся. - Жизнь теперь
такая, что все сами по себе, а страх – он объединяет.
Раньше люди больше общались, дружили, трудно было
совершить преступление и остаться незамеченным.
Сейчас не каждый знает своих соседей.
– Атмосфера страха сковывает движение и мысль
человека, – сказал я.
– Людей, скорее, сковывают их пороки и желания.
Маньяк – это чаще мужчина. А что есть ныне наше общество? Неполные семьи, в которых нет отца, утрачена во
многом преемственность поколений. Роль и место мужчины отходят на второй план, современные мужчины
стали более инфантильными. С взрослыми женщинами
им общаться сложнее, а дети оказались более привлекательным и доступным сексуальным объектом. К слову, и
модельный бизнес этому способствует. Худая девушка,
фактически без груди, всё волосы с тела убраны бритвенным станком... Кто это? Ребёнок! Поэтому распространены маньяки и другие девиации, те же педофилы.
Но педофилы – это зло в чистом виде, а маньяк… Маньяк – это санитар.
– Санитар? – удивился я. – Не иначе санитар из «дурки», который сам спятил.
– Вы знаете, кого называют санитарами леса?
– Кажется, волков и дятлов.
– Да-да, именно волки, охотящиеся за больными, старыми, слабыми обитателями лесных массивов. Видимо,
среди нас, я имею в виду людей, тоже есть личности,
считающие себя этакими санитарами нашего общества,
волки в человеческом обличье… Маньяк это не человек,
а зверь. Работает инстинкт и рефлекс, как у собаки Павлова. Раз убил и – получил удовлетворение, душевное
облегчение, внутреннюю разрядку, даже, может, некое
сексуальное удовлетворение. Так сказать, страх воочию
для общества. Пусть люди воочию увидят свой страх и
запомнят. Они долго будут помнить, все эти твари дрожащие! Так, кажется, у Федора Михайловича?
– Ну, всё-таки правосудие восторжествует, в конце
концов, с маньяком будет покончено. И потом, причём
тут понятие «санитар леса»? Больные и старые мало интересуют маньяков. Слабые – да! Какой же это санитар!
Свихнувшийся урод, который насилует и убивает женщин и девочек. Тут и думать нечего. Смерть – и то это
слишком милостиво для таких выродков.
– Однако, как не крути, а люди они по-своему интересные, и, я бы даже сказал, в чем-то гениальные. Гений и
88
злодейство – это две стороны одной медали.
«Ага, как же, в каждом из нас живёт Христос, и Гитлер тоже», – зло подумал я. Вслух сказал:
– Интересно у вас получается: вроде как маньяки –
это не свихнувшиеся звери, а прямо гении, непонятые
обществом и восставшие против него, убивающие, чтобы внести баланс в исковерканный мир и искру разума в
мозг людей, что так делать нельзя.
– Ну, я так не говорил, но суть моих мыслей вы донесли правильно. – Незнакомец вздохнул. – Ладно, молодой
человек, мне пора, приятно было поговорить с умным и
порядочным молодым человеком. Да-да, именно порядочным, это сразу видно. Сейчас такое редкость.
Он встал, расправил пальто, два раза топнул ногами,
стряхивая прилипший снег.
– Молодой человек, ведь у вас есть девушка?
– Да, есть, – ответил я.
– Берегите её, и пусть она бережёт вас, ей с вами повезло. А впрочем, может, и вам с ней. Надеюсь, я вас не
сильно утомил своей стариковской болтовней.
Приподняв шляпу на прощание, он тихо произнёс:
– До свидания. Если не я, то кто?
– До свидания, – попрощался я.
Незнакомец пошёл по тропинке вниз, к основной аллее. Полы его пальто разметали снег, руки – в карманах
И что-то жуткое было во всём этом . Как будто он мне
что-то сказал, а я не понял. А может, и понял. То, что
он не хотел сказать. Интересно, а себя этот дед в кого
записал? Овца – тварь дрожащая, или же волк? И тут
в голове – озарение вспышкой! А что если… что если
это волк в овечьей шкуре? Маньяк, истинный «санитар»
этого парка?
Часть четвертая.
СRISIS OF FAITH (КРИЗИС ВЕРЫ)
Под эти нерадужные мысли у меня зазвонил телефон.
– Привет, старик, как дела? – раздался голос в трубке. Это был мой приятель Серж.
– Привет. Да ничего, так, по-тихому.
– Ты на парах не был, вот я и решил, что, может, случилось чего.
– Да нет, всё о-кей. Просто хандра. Ты сам-то как? И
где?
– В смысле, как? – спросил Серега
– Да без смысла. Ноги в руки и – до кафешки. В общем, как обычно, не буду же я один алкоголить.
– Ага, минут через пятнадцать-двадцать буду, жди.
Я встал со скамейки и пошёл к выходу из парка. В воротах встретился священник. Не знаю уж почему, но у
меня с детства отвращение к христианству, и дело тут
не в атеистическом воспитании, человек я верующий, по
крайне мере, таковым себя считаю, вот только верю не в
христианство и уж тем более не в лицемерное православие. И во мне нет ненависти, просто это скорее психологическое. Что-то внутри меня ставит блок к восприятию
всего этого нагромождения абсурдов и нестыковок. Если
честно, то, на мой взгляд, у Лавкрафта и то больше истины, хотя тот ещё бред писал.
А случилось со мной во времена беззаботного детства, когда деревья были большими, а все взрослые умными, вот что. Пренеприятнейшая, как мне кажется, для
детской психики история.
В одном из не столь населённых городов европейской
России маленький мальчик десяти лет, приехавший в гости к родственникам на лето, катался на велике в местном парке. И по витиеватой тропинке заехал, как потом
выяснилось, на территорию часовенки, посвящённой
некой святой, большинство которых в России мало кто
знает и не помнит. Да и что душой кривить, помнить не
особо-то и горит желанием.
– Ах ты, гадёныш! – услышал мальчик за спиной. Он
испуганно обернулся и – упал с велосипеда, потеряв
равновесие. Но повергло в шок не падение – лица! Искажённые гримасами ненависти и какой-то душевной боли
лица людей, что-то ещё – не разобрать! – горланящих
писклявыми истерическими голосами. Бегущие мальчику даже не людьми показались. Возникло ощущение, что
это и не люди вовсе, а некие зомби. Абсолютно безумные глаза, несвязная речь.
Через пару минут, показавшиеся мальчику вечностью, сработал инстинкт самосохранения. Он помог растолкать эту беснующуюся толпу, готовую, как казалось
мальчику, разорвать его на части. Быстро подняв с земли велосипед, мальчик запрыгнул на него и что было сил
надавил на педали. Деревья мелькали перед глазами,
единственной мыслью в детской голове было желание
спастись. Уехать как можно дальше от этих безумных
людей. Уже потом дома, он рассказал о случившемся
с ним своей тёте. Она-то и поведала ему про часовню
и людей, с глазами полными безумия, – ими оказались
верующие.
Люди почти все верят во что-то. Но одни верят в душе,
другие идут в храм. Кто или что мешает жить людям по
совести или соблюдать нормы морали? Никто! Но люди
сперва их нарушают, а потом бегут каяться. И думают,
что грех прощён, а совесть чиста? Почему-то все решили, что если в храм ходить, то станешь праведником.
А не впадаешь ли в безумие, когда начинаешь считать
себя лучше других? Мнить себя носителем неких абсолютных истин, ведь догматы церкви не терпят никакой
критики? Какого же дьявола ты нападаешь на людей,
мыслящих иначе, и пытаешься их учить жить? Твой путь
к спасению верен? Он и не твой вовсе, ты лишь жалкий
подражатель того, кого ты называешь Богом…
С этими грустными воспоминаниями я дошёл до кафе.
Благо, что оно было через дорогу от парка. Уютное, маленькое кафе, что-то в баварском стиле. Сразу же заказал пива, в расчёте на скорый приход Сержа. А вот и он.
– Я смотрю, ты уже приложиться успел? – садясь за
столик, сказал Серёга и повесил, сложив вдвое, пальто
на спинку стула.
– Поразмышлять лучше под пиво.
– И о чём размышлял, о мыслитель?
– Хм, будешь смеяться. О вере. Апатия какая-то на
душе. Кризис веры… Хотя… какой веры… я же, вроде,
атеист или язычник…
– Да уж… – Серёга пристально посмотрел на меня.
– Да… Что-то тебя, брат, не туда несёт, чем тебе бог-то
помешал?
– Я про веру говорю, а не про бога. Да и вообще, как
там, у Ницше: «Бог давно мёртв», и нас он покинул.
– Не скажи, я тут тебя сейчас одну историю расскажу,
может, что для себя и выудишь из неё интересного, –
Серега многозначительно поднял указательный палец,
вверх.
«Никак будет морали читать или на путь истинный на-
ставлять заблудшую душу в лице моей особы. Что же
послушаем…»
– Было это в девяностые, тогда как раз советы пали,
и на Балканах начался такой бардак, что и в аду комфортнее. Так вот, в одной сербской деревушке жил старик.
Во времена Тито занимал он какую-то должность подле
вождя, а ныне был беден. Но было у него одно сокровище – великолепный «мерседес» представительского
класса белого цвета, чуть ли не ручной сборки, эксклюзив. В общем, хитрый дед в смутные времена прихватизировал «тачило» диктатора. Никто никогда в ихнем
колхозе не видел такого зе бест авто. Сам их местный
председатель колхоза или мэр поселка, как они у них там
называются, я не в курсе, предлагал старику за «коня»
огромные деньги! Но старик говорил: «Этот «мерс» для
меня не консервная банка на колесах, хоть и навороченная, он – друг, а как можно продать друга? И как часть
истории страны бесценен. Знаете, кто на нём ездил?».
И вот, однажды утром, зайдя в гараж, дед обнаружил, что машины там нет. Сбежались все жители селения и стали причитать: «Ты глупый человек! Нужно было
понимать, что в один прекрасный день твой «мерседес»
угонят! Надо было тебе его продать. Большие деньги
тебе давали! Мог бы уехать отсюда… И было бы тебе
хорошо. А так – совсем плохо. Ни с чем ты остался».
Старик ответил: «Хорошо или плохо – покажет время.
Никто не знает, что случится завтра». Люди посмеялись
над стариком и разошлись, решив, что на старости лет
тот лишился рассудка. А старик сына попросил разыскать машину. Ну а сын у старика был непрост. Что-то
типа местного Аль Капоне. При деньгах, но гордость
старику не позволяла брать, тем более просить деньги
у сына. О машине попросил. В общем, провернул его сынок это дело – кого надо спросил, кого – наказал, и через
две недели «мерс» неожиданно вернулся, а с ним – ещё
несколько машин, как моральная компенсация, не таких
крутых, конечно, но для тех мест тоже нечего. Сбежались соседи, стали восклицать: «А ведь ты был прав,
старик! Это мы – глупцы!»
«Опять вы за своё! – ответил старик. – Ну вернули
машину, с «довеском» – так что ж? Хорошо это или плохо – кто знает?! Жизнь покажет. Хорошо, плохо, горе,
радость – никто не знает, что будет завтра». На сей раз
соседи разошлись молча: вдруг старик снова прав?
Однажды в дождливую погоду снесло сына старика
на машине в кювет. Сломал ногу. И снова собрались соседи и начали причитать: «Какое несчастье! Да, старик,
ты снова прав оказался. Единственный сын – и калека
теперь! Хоть одна была бы опора тебе в старости, а
теперь как же?! Кто теперь тебе поможет?» А старик
отвечает: «Ну вот, опять вы торопитесь со своими суждениями! Скажите просто: сын сломал ногу! Счастье, несчастье – кто знает?!»
А через неделю – мобилизация в армию, война-то в
самом разгаре. Всю молодежь из селения призвали и
только сына старика оставили: какой толк от калеки?
И пришли снова люди к старику и сказали ему: «Прости
нас, старик! Счастьем оказалось, что твой сын разбился
на машине. Хоть и хромой, да останется живым, с тобой
будет!» И ответил старик: «Ну что вы за люди? Да кто
же знает – счастье это или несчастье? Никто не знает.
И никто никогда не будет в состоянии узнать. Один бог
ведает».
89
«Интересно у Серёги получается, – размышлял я,
двигая домой, – все мысли и байки свелись к тому, что
чему быть, того не миновать. С верой ли, без веры…»
Придя домой, я не стал включать свет. Аня уже спала.
Пробравшись в зал, я сел в кресло и решил посмотреть
телевизор на сон грядущий. Переключая один канал за
одним, скользя по телеэфиру, незаметно для себя провалился в зыбкий сон.
…Дул ветер, и мрак обступал меня. Ничего вокруг,
кроме снега и горы, которая возвышалась передо мной,
с вершиной, недоступной моему взору.
Страх обуял меня. Простой животный страх, или, нет,
наоборот – слишком человеческий. Я понял, что сейчас
я один, совсем один, и нет ничего, кроме этой горы. Она
нависла надо мной и всем мирозданием, которое на данный момент ограничено опять же лишь мной и этим белёсым клочком, оставшимся от мира. От мира, который
покинул бог.
Молиться! Желание молиться и нечего кроме. Может,
он услышит меня и заберёт. Но церкви нет. Нет ничего.
Мрак и пустота. И лишь птица. Должно быть, стервятник
кружит .А под ним я – последний Адам. Стоящий на коленях и простирающий руки, просящий о милости. Милости
высшего, безграничного, не подвластного пониманию. И
это – смерть. Смерть…
– Соня, проснись, завтракать пора! – Это была Аня.
– Ты где вчера был? Опять с пацанами пиво дули! Фу!
Опять нажрался...
– Сержа встретил, вот посидели чуть-чуть.
– Ага, «чуть-чуть»! Даже до спальни не в состоянии
был дойти, да и раздеться, я вижу, тоже.
– Просто я не хотел будить тебя. Ты так сладко спала,
как ангел, милая.
– Ой, да ладно, подлиза, иди завтракать. А у меня –
сюрприз…
Пройдя на кухню, я не поверил своим глазам, Аня стояла и держала в руках котёнка.
– Ну и как тебе? Это наш Бася.
– Пусть живёт, но если что, например, пострадают
мои тапочки – тогда пусть пеняет на себя, – сказал я и
дернул Басика за хвост ровно три раза.
Да, видимо, пора ей заводить детей, да и чего тянуть
– прям сейчас в ювелирный за кольцом, а потом – предложение…
Вместо эпилога
Я шёл по улице, немного подшофе от чувств, переполняющих меня. Небо было застлано серыми тучами,
машины, проносившиеся по улице, разносили брызги во
все стороны, заставляя редких прохожих шарахаться от
грязной воды.
Я шел в ювелирный салон и думал о ней. Это был тот
самый день, один из тех, которые ждёшь с нетерпением,
но когда он всё же наступает, ты понимаешь, что всё,
чего ты так боялся и пытался оттянуть, – всё это глупости, а истинно только то, что неизбежно. И это нужно ни
кому-то, а только тебе, это твоя жизнь и прожить её можно только один раз. Остальное – лишь сон, жутковатый,
кошмар, из которого можешь выбраться лишь ты сам, по
своей воле. Остальные… А что остальные! У них тоже
есть своя жизнь. Обожаю свою жизнь. Да ещё и такая
погода! Небо само смывает всю грязь с земли и дарует очищение. Хороший день для нового начала. Поэто-
90
му, что бы не приснилось, всегда помни: боги с тобой, а
остальное – игра слов и больное воображение пророков,
философов и прочих словоблудов прошлого и, конечно
же, настоящего.
Жизнь не стоит на месте, она мчится вперёд, она продолжается.
Никита ПЕТРОВ
БАЛОВЕНЬ СУДЬБЫ
Они не верят мне. Говорят, что мне надо отдохнуть.
Они даже не слушают меня. Глупцы. Ну, ничего. Я им
всем покажу. Я докажу им…
Пожалуй, начну сначала.
Мне 26 лет, зовут меня Егор. В свои двадцать шесть
я умудрился довольно неплохо устроиться в этой жизни.
Несмотря на то, что большая часть моей работы проходит в сидячем положении перед компьютером, меня без
лишней скромности можно назвать красавцем.
Профессий я сменил огромное множество. Был
грузчиком, официантом, певцом в барах, рекламным
агентом, барменом, и этот список можно продолжать и
дальше. На всех работах я всегда зарабатывал больше
своих коллег. И приписывал это заслугам моего ума, но
теперь-то я хорошо знаю, почему так происходило. Сейчас работаю менеджером по поиску клиентов в одной
крупной фирме, и на заработок, в отличие от остальных,
не жалуюсь.
В личной жизни, несмотря на мои финансовые успехи, всё глухо, но сейчас, когда мне стала известна причина, я рад этому. Конечно, чисто физически потребность
есть, и я с лихвой восполняю её случайными связями. И
меня это устраивало. И устраивает.
С коллегами по работе я практически не общаюсь. Но
друзей у меня много. Вернее, собутыльников. Нет, не подумайте, я не алкоголик, просто, когда мы собираемся
вместе, эти встречи никогда не обходятся без спиртного.
Всегда боялся машин. В смысле – автомобилей. Друзья довольно часто намекают, что для полного счастья
мне не хватает только машины. Но стоит лишь на секунду представить себя за рулём, как в следующее мгновение эта красивая картинка превращается в груду искорёженного металла и меня, лежащего в луже собственной
крови, с малым количеством целых костей. Стоит мне об
этом сказать, как тут же вижу снисходительные взгляды
и слышу фразу типа: «Такие водители самые аккуратные, не бойся».
И я таки сломался. Успешно сдал на права. А поскольку всегда был прагматиком, по крайней мере, я так о себе
думал, – машину выбрал приличную. Крутая, спортивная
машинка. Где-то слышал, что чаще всего причиной смерти является не авария, а подушка безопасности. Поэтому от неё отказался.
Так, о чём это я? Ну, так вот.
После рабочего дня, вечером, я ехал на встречу с друзьями. Мы договорились о встрече ещё днём, созвонились по мобильному, который я благополучно забыл на
работе. Встреча должна была состояться в нашем любимом кафе. Машину я уже водил неделю, и всё было гораздо лучше, чем я предполагал. Мне нравилось водить.
Страх ушёл. Я свободно позволял себе разгоняться за
сотню, подрезать и прочие подобные вещи.
И вот я еду по пустой дороге, скорость выше ста,
лёгкий адреналин поступает в кровь. До места встречи
около двух километров. Скорость уже далеко не детская.
Отпускаю педаль газа, но скорость возрастает. Я вдавил
тормоз в пол. Скорость растёт! Мысли в голове, как бешеные пчёлы, мечутся в полном беспорядке. Это паника.
Надо успокоиться. Глубоко вдохнул и автоматически, на
долю секунды, закрыл глаза…
– Здравствуй. Прошу простить за такие методы, но
мне нужно было с тобой связаться.
– Что? Где я? Кто ты?
Я находился, в какой-то незнакомой белой комнате.
Передо мной стоял молодой человек в белом пиджаке,
чёрном галстуке.
– Я твой ангел-хранитель.
– Кто?!
– Прошу не перебивать. Я абсолютно серьёзно. В
общем-то, в чём дело… Не могу пока позволить тебе
умереть. В том кафе… произойдёт взрыв. Даже если бы
ты туда приехал, умереть я бы тебе не дал. Но я счёл
нужным не дать тебе доехать. Машина, конечно, восстановлению не подлежит, но сам ты в целости и сохранности, и машину я тебе верну…
– Ничего не понимаю. Ты не дашь мне умереть?!
«Да что я несу! Это же просто сон…»
– Нет. Это не сон. По-хорошему в такой аварии не мог
бы выжить никто. Но твоё время ещё не пришло. Поэтому
я должен был тебя остановить. Честно сказать, до тебя я
был хранителем многих других людёй. Всё они были просто обывателями. Вечно недовольные, угрюмые, короче
говоря, ничего интересного. Но ты – другой случай. Ты
мне понравился. С самого твоего рождения, я понял, что
ты не такой, как все они. Всю твою жизнь я по-настоящему
хранил тебя. От лишних неудач, от корыстных женщин и
от всего прочего. Уверен, ты заметил, что тебе по жизни
невероятно везёт. Это всё благодаря мне.
– Я… это… спасибо... А что с моими друзьями?! Они
все умрут?!
– Если бы ты не оставил свой телефон в офисе, ты
бы знал, что встреча была отменена. Никто из них не
смог прийти. Если бы ты не забыл телефон, и машина
твоя была бы цела. Но я не могу всё предусмотреть. А
теперь… Пока!
…Я пришёл в себя от резкого запаха гари. Голова
трещала. Я хотел открыть дверь машины, но она отвалилась ещё до того, как я до неё дотронулся. Пошатываясь,
выбрался из автомобиля. То, что было моей машиной,
теперь годилось только на металлолом. Никогда не мог
бы подумать, что простое столкновение с деревом может дать такой эффект. Просто груда металла. Да уж…
Восстановить машину… Дешевле обойдётся купить новую. Но я – отделался парой царапин! И что теперь делать? Так. Домой. Ещё этот сон…
Я поймал частника и поехал домой. Принял ванну,
стараясь отвлечься от сегодняшнего события. Выжил я,
и правда, чудом… Хранитель?.. Бред!
Затрезвонил телефон.
– Алло.
– Егор! Ты дома! Слава богу! Ты чё трубку не берёшь?
– Да я мобилу на работе забыл …
– А мы тут все уже с ума посходили. Ты телевизор
смотрел?
– Нет, а что?
– Что-что! Ты бы знал, как ты нас напугал! Трубку не
берёшь… Короче, кафешка наша на воздух взлетела!
Причина пока неизвестна. А ты чё туда не поехал и никому не сказал?
– Я поехал, да в аварию попал…
– Оп-па! С тобой всё в порядке?
– Да, кажется… А наши? Все наши живы?
– Да. Прикинь, никто не смог приехать. А что за авария? У тебя проблем-то нет? Если что, ты скажи, мы
тебе…
– Да нет, нет. Я просто в дерево врезался. Машина
всмятку… но со мной всё нормально…Слушай, а ты…
ты, что-нибудь знаешь про ангелов-хранителей?
– Что? Ты уверен, что с тобой всё нормально?
– Уверен. Ладно, забудь. Завтра увидимся. Пока.
– Пока.
«Взрыв… Взрыв! Как он и говорил! И никто не смог
приехать. И я цел и невредим! Да что за… Так, надо
успокоиться. Да ну нет! Не бывает столько совпадений!
Неужели, правда?.. Как он там говорил? Я не могу дать
тебе умереть… хранил от корыстных женщин… Нет!
Надо спать!..»
Проснулся я как по будильнику, хотя был выходной.
О, моя голова! Лучше б я сдох! На автопилоте умылся,
позавтракал, пошёл одеваться.
В комнате увидел лохмотья вчерашней одежды… Ни
хрена себе бред, ха!
Звонок в дверь.
Быстро натянул другие штаны, накинул рубашку, подошёл к двери.
– Кто там?
– Семёнов Егор Анатольевич? Номер машины
А111ОЕ…
Я приоткрыл дверь.
– Да, это я.
– Мы нашли вашу машину. Наши люди прочёсывают
лес, но, скорее всего, угонщик уже …
– Угонщик?!
– Но вы же не давали никому доверенность на машину, мы уже проверили, – На его лице читалось искреннее
удивление. – У вас угнали машину, разбили. В машине
никого не обнаружили, скорее всего, злоумышленник
ушёл в лес, хотя при такой аварии, это вообще чудо, что
он ещё смог выйти из машины…
«О боже! Угонщик… Ха-ха!»
– Я должен, что-то подписать, или типа того?
– Да. Вот тут поставьте подпись, что вы уведомлены,
что розыск ведётся.
Я расписался.
– Спасибо вам большое, я уже и не знал, что думать.
До свидания. Лёгкой службы вам.
– Да вы не переживайте. Злодея всё равно поймаем,
а вы ещё и страховку получите в полном объеме – данный случай предусмотрен страховым договором. До свидания.
Я закрыл дверь в состоянии полнейшего шока. «Это
91
всё благодаря мне» – вспомнились слова ангела. Ну не
бывает так! Не бывает! Угонщик … страховой случай.
«Машину я тебе верну»… Это не мог быть просто сон.
«Твоё время ещё не пришло. Я не могу дать тебе умереть…» От машины почти ничего не осталось, а я жив и
здоров. Ни одной сломанной кости.
Я взял трубку и набрал номер.
– Алло, Вась. Ты не занят сейчас?
– Егор? Не занят. Что хотел?
– Давай через полчаса встретимся, у Стёпы во дворе.
Надо поговорить.
– Ну, ладно. Давай, пока.
– Пока.
Я положил трубку и сел на кровать. Не может так
везти. Не может! Я посмотрел на часы, и начал одеваться. Вчерашние вещи я положил в пакет. Выйдя из дома,
прошёл через помойку и выкинул их. Вещи общей стоимостью свыше двадцати тысяч рублей. Но мне не было
обидно. Машина. Я разбил её. Страховка в полном объёме. Погруженный в размышления, я дошёл до нужного
места. Меня уже ждали. Почти все друзья пришли.
– Егор! Блин, ты не представляешь, как мы за тебя
испугались вчера, – сказал Вася идя мне навстречу. – Я
позвал остальных, думаю, ты не против?
– Нет, конечно.
– Что ты хотел мне сказать?
– Да, так.
– Что значит «да так»? Ты позвал, мы пришли.
– Ладно. Только я сразу предупреждаю, что говорю
серьёзно. Кто-нибудь что-то знает про ангелов-хранителей?
– Ты что, опять? Что за авария-то была? Кстати, мы
тут с ребятами скинулись, на, возьми.
Он протянул мне конверт. Я раскрыл его. Там лежали
четыре пятитысячные бумажки.
– Вот! Вот об этом я и говорю! Двадцать тысяч! Это
примерная стоимость одежды, которую я только что выкинул.
– Ты про что? Я не пойму, ты имеешь в виду, что
мало?
– Нет, нет, ты что! Нет, конечно. Я про то… короче.
Вчера я ехал к вам на встречу. И при непонятных обстоятельствах попал в аварию.
– Что значит «при непонятных обстоятельствах»? –
спросил Стёпа.
– То и значит. Врезался в дерево на бешеной скорости.
– А ты про тормоза слышал? – решил съязвить Валера.
– Так в этом и дело. Я отпустил газ, скорость всё равно поднималась, я нажал на тормоз – всё равно. Так вот..
Далее я оказался в белой комнате…
– Стоп. То есть?
– Врезался и потерял сознание. И видел сон… Вернее, я не уверен, что это был сон. Увидел своего ангелахранителя…
– Ты в больницу-то ходил? Может у тебя сотрясение…
–У меня даже ни одного сломанного пальца нет. Машина – всмятку. В таких авариях не выживают! Я вам
точно говорю. А я цел. Так вот… Этот ангел сказал, что в
кафе произойдёт взрыв. И сказал, что никого из вас там
не будет. Сказал, что вернёт мне машину и что всегда
защищал меня от всего и…
92
– Притормози, – остановил меня Вася – Это, конечно,
всё очень странно. Особенно про взрыв… не спорю. Что
он там сказал? Вернёт машину? Ну и что?
– Сегодня приходили менты. Сказали, что мою машину угнали, и это страховой случай. Мне выплатят страховку в полном объёме.
– Да ты гонишь! Разыгрываешь?
– Нет. Вот и вы сколько денег мне подарили?
– Слушай. Тебе бы отдохнуть. Ну, выжил. Ну, повезло.
Страховку выплатят? Так ты же не просто так машину
страховал. Да, мы скинулись. Мы твои друзья. И, к тому
же, я уверен, твои шмотки стоят не ровно двадцать тысяч. Возьми небольшой отпуск, отдохни.
– Ты – придурок? Или притворяешься? Ты меня вообще слушал?
– Успокойся. Не нервничай.
– «Успокойся» ты кому-нибудь другому скажи. До
встречи. Я пошёл. Удачи вам.
– Да не обижайся ты…
Я уже не слушал. Так опозориться. И это мои друзья!
Я побежал. Бежал и бежал. Как же глупо! Всегда был
такой осторожный, а тут... Выбегая на дорогу, и не посмотрел по сторонам!.. Перекатываясь по капоту легковушки,
вспомнил, как мама в детстве говорила мне: «Переходя дорогу, сначала посмотри налево, потом направо».
Машина остановилась. Водитель подбежал ко мне.
– Ради бога, извините. Как вы? С вами всё нормально? Вызвать «скорую»?
– Не надо. Я в порядке.
Я встал с асфальта, осмотрел себя. Цел и невредим.
– Да вы счастливчик. Редко после такого столкновения выживают. А вы, вроде, даже не пострадали.
– Да-да... Есть телефон? Мне нужно позвонить.
Всё встало на свои места. Это был не сон. Смеётесь
надо мной, не верите. Ну, ничего.
– Да, конечно, секундочку. Возьмите.
«Ну, всё. Как же они…»
Я набрал номер Васиного мобильного.
– Алло, кто это? – услышал я в трубке.
– Это Егор. Вы ещё там?
– Да …
– Я сейчас приду.
Отдал телефон и побежал обратно. Во дворе был
только Вася.
– Оп-па! Что это с тобой? По тебе как каток…
– Неважно. Где все?
– Мы у Стёпы сидели, когда ты позвонил. Все там.
Я спустился тебя встретить. Пойдёшь к нему? Только,
я тебя прошу, пожалуйста, не надо опять загонять про
ангелов. Хорошо?
«Он даже ради приличия не может сделать вид, что
поверил? Друг, тоже мне! Урод!..».
– Пошли.
Мы поднялись к Стёпе. За дверью слышались весёлые голоса друзей. Вася позвонил – двери открыл Стёпа:
– О! Кто пожаловал. Ты чё смотался-то так? Ё! Да ты
как свинья! Где извалялся?
Он отошел, давая мне пройти. Я снял туфли и прошёл
на кухню. Всё сидели там.
– А вот и ангел наш. Давай, садись. Чё ты обиделсято? Ого! Где это тебя так приложило?
Я сел, взял бутылку пива со стола, глотнул.
– Меня только что сбила машина.
– Я понял, к чему всё идёт, – На кухню зашёл Вася.
– Меня реально сбила машина. Я тебе звонил с телефона водителя. И что? Не пострадал вообще! Как ты это
объяснишь? Ну…
– Ты достал! Повезло тебе. Слышишь? Повезло! И
всё! Оставь эту тему. Прошу.
Я замолчал. Вот они, мои друзья. Настоящие друзья.
Они не верят мне. Говорят, что мне надо отдохнуть. Они
даже не слушают меня. Глупцы. Ну, ничего. Я им всем
покажу. Я докажу им. Я встал.
– Жарко тут. Я окно открою.
Я подошёл к окну. Открыл его. Опёрся руками о подоконник. Вдохнул воздух. Посмотрел вниз. Пятнадцатый
этаж. Ну, всё. Что они скажут теперь!
– Как вы меня достали! – С этими словами я оттолкнулся.
Какой сильный ветер! И сердце бьётся как сумасшедшее. Представляю их лица, когда они увидят, как
я встану с асфальта. Резкая боль. Секунд десять боль
сковывала всё моё тело. Темнота.
– Твоё время пришло, – услышал я знакомый голос.
БЕЗЫСХОДНОСТЬ
Быстро закрыв дверь, я отбежал к стене и сел на пол.
Закрыл глаза. Попытался выровнять сбитое от долгого
бега дыхание. Как это могло произойти?! Как?! Как всё
могло так обернуться?!
– С днём рожденья, сынок. Вставай, ты уже опоздал.
В комнату зашла мама и обняла меня. Сегодня мне
исполнилось семь лет. И как будто сама природа решила преподнести мне подарок. Из окна на меня смотрело
яркое, тёплое солнце, а пение птиц было необычайно
красиво.
Я встал с кровати и оделся. Умывшись, пошёл на кухню, откуда доносился аромат свежего, только что испечённого хлеба. Сев за стол, я положил ложку сметаны в
борщ, отломил кусок хлеба, и посмотрел на мать.
– Сынок, ты хорошо себя чувствуешь? Как-то странно
выглядишь.
– Всё хорошо, мамочка. Просто сон плохой приснился.
– Ну, слава богу. Уж испугалась, что ты болен. Как
борщ?
– Вкусно.
– Ты моё золото! Доедай и иди на поле, тебя, наверно,
уже заждались. Когда придёшь домой, тебя будет ждать
сюрприз.
– Спасибо, мам. Ну, я побежал.
– Как закончишь – сразу домой!
– Хорошо. Я тебя люблю! Пока!
Наша деревня далеко от города. Живём мы с мамой в
небольшом домишке. Своего отца я не помню. Ежедневно, с раннего утра, я отправляюсь на картофельное поле,
помогать фермерам. Трудимся до сумерек – работы много, и нелёгкой, но я не жалуюсь, привык, тем более, что
сверстников здесь хватает, есть с кем поболтать.
– О! Ты-то нам и нужен! – Это старший из фермеров.
– С днём рожденья тебя. Надо бы тебе сегодня выходной
дать, но не могу. Двое ребят не пришли. Так что – «за
себя и за того парня» придётся. Ничего не поделаешь.
Сказать, что день пролетел незаметно, будет неправдой. Самое изнурительное, это когда ты ждёшь окончания дня, считаешь секунды, но с каждой новой секундой
кажется, что он удлиняется и конца ему не видать. К
вечеру я уже еле стоял на ногах. Дорога домой показалась адом. Всё тело болит, ноги еле передвигаются,
весь мокрый от пота. Хотелось прийти и лечь спать. Нет.
Сначала посмотреть на подарок, ну а потом уже спать.
Я поднялся на крыльцо и обессиленно толкнул дверь.
– Мама я пришёл. Ты не поверишь, сегодня прям ужас
какой-то был!
И сразу увидел её. И его. Её опустевшие, безжизненные глаза ножом врезались мне в сердце.
Он увидел меня. Направился в мою сторону. В глазах
помутнело. Темнота…
– Всё будет хорошо! Я верю! – услышал я мамин голос.
– Мама? Ты же… умерла. Я же видел.
– Ты сильный. Я знаю! Ты сможешь! Открой глаза. Пожалуйста.
– Где ты? Я тебя не вижу.
Всё затряслось.
– Прошу тебя. Открой глаза.
– Что происходит? Землетрясение? Где ты?
Я начал приходить в себя. Приподнявшись на локтях,
огляделся. Я был в повозке. Мы ехали по незнакомой,
неровной дороге. Вот потому и трясло. Значит, это был
не сон. Нет. Мы просто переезжаем. Да. Ну конечно. В
повозке наши вещи. Мама же давно уже хотела переехать ближе к озеру. Будить меня не захотела, вот и всё.
– Мама, куда мы едем?
Извозчик посмотрел на меня. Это был он. Меня затрясло. Я лёг, боясь издать хотя бы звук. Нет… Нет! Это
неправда. Неправда! Это всего лишь сон. Сон и только…
Сейчас я проснусь, и всё будет хорошо. Мама как всегда нежно обнимет меня, улыбнётся и скажет что-нибудь
ласковое. Всё! Я просыпаюсь! Ну же. Ну! Я не верю. Почему? За что?! Я вновь потерял сознание.
Очнулся ближе к утру. Я лежал на полу накрытый
какой-то грязной тряпкой. Приподнявшись, огляделся.
Маленькая комната с одним окном. Напротив двери, спиной ко мне, на табурете сидел мужчина. Я не видел, что
он делал, но по звуку понял, что он затачивает нож.
Подо мной скрипнула половица. Он повернулся, посмотрел на меня, встал, положил точилку для ножа на
табурет. Направился в мою сторону. В руке у него был
небольшой кинжал. Резким движением, схватил меня за
плечо, посмотрел мне в глаза, и начал что-то кричать на
незнакомом мне языке. У меня перехватило дыхание, я
не мог разобрать ни слова. Увидев моё недоумение, он
одной рукой поставил на ноги. Повёл меня к выходу, открыл дверь, жестом указал мне на небольшую теплицу.
Я понял, чего от меня хотят. Честно говоря, меня это немного успокоило. Это было лучшее из того, что я ожидал.
Я зашёл в теплицу, инструменты были внутри, лежали на земли недалеко от входа. Работал я усердно.
Как-то сразу понял, что всё происходит на самом деле.
Время пролетело незаметно. Мне окликнул тот мужчина.
Я подошёл к нему. Он дал мне воды, хлеба и матрац.
Указал рукой на место рядом с домом и ушёл. От усталости есть не хотелось, но я съел хлеб, запил водой и, упав
на матрац, уснул.
93
…Прошло семь лет. Уже свыкся с тем, что нахожусь в
каком-то разбойничьем поселении. Теперь уже довольно
сносно разговаривал на местном языке, освоил и местное письмо. То, что мой нынешний хозяин не убил меня,
вовсе не было чудом. Местные жили набегами, в которых каждый старался добыть себе рабов.
Дни мои тянулись однообразно. С утра и до наступления ночи я работал в хозяйской теплице. Со временем
у меня даже появилось время для отдыха и некоторая
свобода передвижения – иногда хозяин отпускал меня за
пределы своего участка, погулять с другими ребятами.
Все они, как я понял, были или коренными жителями, или
были украдены в самом раннем детстве.
А однажды хозяин подозвал меня к себе. Он был
взволнован.
– Сегодня пойдёшь со мной. Мне может понадобиться помощь. Брать кого-то из собратьев не вижу смысла.
Главное не трусь, и останешься в живых.
У меня застучало в висках. Я неосознанно попятился.
– Ты что? Испугался? Не бойся. Тебе понравится, –
хмыкнул хозяин.
Он повёл меня в дом. Внутри, недалеко от порога,
наступил на половицу – так, что она приподнялась, потянул её на себя. Открылся лаз в подвал. Я даже не
подозревал о нём. Взяв свечу, хозяин зажёг её и начал
спускаться.
– Давай следом! – крикнул он мне.
Подвал оказался раза в три больше, чем сам дом, с
высоким, примерно, в полтора роста хозяина, потолком.
Свеча едва разгоняла мрак, но и этого хватило, чтобы
увиденное ошеломило. За всю свою жизнь я не видел
такого количества оружия в одном месте. Куда бы я не
посмотрел, везде было оружие. Ножи и кинжалы, множество разнообразных дротиков и сюрикенов, на одном
столе в ряд лежали около десятка небольших метательных топориков. На другом столе стояли во множестве
непрозрачные банки, с наклеенными на них кусками бумаги с надписями, но что там было написано прочитать я
не мог, как ни старался.
Я бы так и стоял, разглядывая всё это, если бы хозяин
не ткнул мне в руки небольшой кинжал и нож размером
ещё меньше. Сам же он взял пять дротиков, предварительно окунув их наконечники в одну из тех банок, сунул
в карман несколько сюрикенов, за пояс – большой кинжал и три маленьких ножичка, таких же, как дал мне.
– Ну, что встал! Наверх!
Мы вышли из дома и направились прямиком в лес.
У меня возникло странное чувство, что всё это уже
происходило со мной. С каждым новым поворотом, с
каждым шагом, это чувство усиливалось.
– Куда мы идём?
– Тихо. Ни звука, пока не вернёмся домой.
Через некоторое время мы упёрлись в высокий забор.
Хозяин залез на него первым, протянув руку, помог мне.
Спустившись, мы направились вглубь деревни. На улице не было ни души. Стояла какая-то странная тишина.
Она давила на меня до тошноты, в глазах стало мутнеть
и двоиться. А ещё это нарастающее чувство, что я уже
был тут, что всё это уже происходило со мной.
И домик, к которому мы подошли, показался до боли
знакомым. Я узнал его! Это был наш с мамой дом!
Я захотел остановиться, но ноги шли сами, они не
слушались меня.
94
– Чёрт, да что же это со мной?! – выругался я. – Почему именно сюда?! Кто тут живёт?
– А ты не знаешь? Сколько раз мы тут уже были.
Хозяин толкнул незапертую дверь.
В доме за столом, спиной к двери, сидела женщина.
Услышав, как открылась дверь, она с улыбкой обернулась. В руках у неё была коробочка, перевязанная
ленточкой. У меня перехватило дыхание. Это была моя
мама. Я онемел. Она посмотрела на меня.
– Вот ты и пришёл. Возьми подарок, сынок.
Я сошёл с ума?
Хозяин достал кинжал. Пошёл к ней. Она, положила
подарок на стол, направилась навстречу ему. Кинжал
медленно вошёл ей в живот. Её лицо исказилось... в
улыбке?!
– Возьми подарок, сынок, – повторила она, смотря
мне в глаза.
– Возьми же его! – сказал уже он.
Я выбежал из дома. В голове всё смешалось. Я бежал сломя голову, не видя дороги. В боку кололо, дыханье сбилось, но я не останавливался. Я не чувствовал
ног. Когда бежать уже больше не было сил, ноги занесли
меня в какой-то пустой дом. Я захлопнул дверь, опустился у стены на пол. Закрыл глаза, пытаясь отдышаться.
Как это могло произойти?! Как?! Как всё могло так обернуться?! Да что тут происходит?!
Я открыл глаза. В щель под дверью затекала тьма.
Она подступала ко мне, заполняя всё вокруг. Но мне
было уже всё равно. Я снова закрыл глаза…
– С днём рожденья, сынок. Вставай, ты уже опоздал.
В комнату зашла мама и обняла меня. Сегодня мне
исполнилось семь лет. И как будто сама природа решила преподнести мне подарок. Из окна на меня смотрело
яркое, тёплое солнце, а пение птиц было необычайно
красиво.
Я встал с кровати и оделся. Умывшись, пошёл на кухню, откуда доносился аромат свежего, только что испечённого хлеба. Сев за стол, я положил ложку сметаны в
борщ, отломил кусок хлеба, и посмотрел на мать.
– Сынок, ты хорошо себя чувствуешь? Как-то странно
выглядишь.
– Всё хорошо, мамочка. Просто сон плохой приснился.
– Ну, слава богу. Уж испугалась, что ты болен. Как
борщ?
– Вкусно.
– Ты моё золото! Доедай и иди на поле, тебя, наверно,
уже заждались. Когда придёшь домой, тебя будет ждать
сюрприз.
– Спасибо, мам. Ну, я побежал.
– Как закончишь – сразу домой!
– Хорошо. Я тебя люблю! Пока!
…По длинному больничному коридору шла женщина.
Она не теряла надежды, продолжала верить, хотя уже
давно не верил никто. Подошла к нужной ей двери и
остановилась. Изо дня в день, она слышала один и тот
же ответ. Открыла дверь.
– Ему лучше? Он идёт на поправку? – с порога спросила она.
Мужчина в белом халате только что закончил проверку аппарата жизнеобеспечения. Он посмотрел на неё.
Сколько надежды было в её глазах. Ему так не хотелось
опять её разочаровывать.
– Никаких изменений. Мне жаль… но вы же должны
когда-то смириться с этим. Поймите же, наконец. Прошло семь лет с той трагедии. За семь лет никаких изменений. Даже если ваш сын выйдет из комы, он будет
неприспособлен к жизни. Прошу вас, подумайте, дайте
согласие на отключение его от аппарата.
Её кулаки сжались.
– Нет! Я никогда этого не сделаю! Я знаю, он очнётся!
Он сильный!
– Успокойтесь. Не нервничайте. Поймите, я должен
был это спросить. Я вас понимаю… – Он отвёл от неё
взгляд. – Я давно хотел у вас спросить... Почему часы,
которые стоят на подоконнике у его кровати, не работают? Если для вас это что-то значит, почему вы не купите
новые?
– Эти часы я купила в тот день, когда и произошла…
та авария. Я хотела ему их подарить. Как вы помните, это
был его четырнадцатый день рождения... – Она устремила взгляд на пол. – В тот день они и остановились. Но это
подарок! Это его. Вы понимаете? – Женщина перевела
взгляд на медбрата. – А вообще, это будильник..
КОГО-ТО ОН МНЕ
НАПОМИНАЕТ
Я проснулся от собственного крика. Невыносимая
боль в груди. Сердце бьётся как сумасшедшее. Не могу
пошевелиться. Боль начала слабеть, сердцебиение выравниваться. Я смог сеть. Как холодно. Ночь. Как я оказался на улице? Осмотрелся по сторонам. Грязь. Я был
под каким-то мостом. Попытался хоть что-то вспомнить,
но с ужасом обнаружил, что не помню абсолютно ничего. Даже собственного имени. Что мне делать? Куда
идти? Где я живу? Ни черта не помню.
Я встал и осмотрел свою одежду. Одежду… Рваные
лохмотья в грязи! Принялся отряхиваться, но каждое
движение причиняло боль. Как сильно болит всё тело!
И – голод. Жуткий голод.
Я поплёлся к лестнице, ведущей наверх. Поднявшись,
вышел на дорогу. Машин не было. Не было никого. Я
пошёл, сам не зная куда. Метров через двести, увидел
человека, идущего мне навстречу. Я ускорил шаг. И
что я ему скажу? Может, это вообще маньяк какой-то.
Да какая уже разница! А у него шикарный френч. Или
это плащ. Лаковые туфли отражают свет фонарей. Не
из бедных. Семьдесят метров. Он пьяный? Вроде, нет.
Чем-то расстроенный? В руке откупоренная бутылка…
Пятьдесят метров. Не уверен, что он жаждет общения с
таким, как я. Тридцать метров. Смотрит на меня. Десять
метров. Он на меня смотрит. Я… я его знаю? Мне кажется, он мне знаком. Всё, пора.
– Простите … – Я посмотрел на него и резко отвёл
взгляд.
– Да? – Он всё так же смотрел на меня – Что?
– Я… вы … – Язык заплетался – Я очень голоден,
дайте, пожалуйста, денег или еды, – на одном дыхании
выпалил я и посмотрел ему в глаза.
Он задумался. Молчание длилось бесконечные полминуты. Мне стало не по себе. Совсем не по себе. Я собирался что-то сказать, но он нарушил молчание первым.
– Слушай… – Он ещё внимательнее посмотрел на
меня – Я живу один… – Он выдержал небольшую паузу.
– Короче. Судя по всему, тебе негде жить…
– Наверное, – перебил его я.
– Наверное… Ну так вот. – Он отвёл взгляд в сторону
– Как я уже сказал, живу я один. Дом большой … – Он
вновь посмотрел на меня – Я хочу тебя нанять. Будешь
выполнять работу по дому. Жить будешь у меня. Кормить… и так далее, буду тебя тоже я. Согласен?
Он больной? Что он несёт? Я же… бомж? Да о чём я?
Хуже уже не будет!
– Да, конечно. Спасибо... – неуверенно ответил я.
– На, – он протянул мне бутылку. – Глотни. Замёрз,
наверно?
Я глотнул и пошёл за ним.
Большой дом? Да это целый замок! Просто огромный! Кто же он такой? Почему мне кажется, что я его
знаю? Мы подошли к воротам, он достал из кармана
связку ключей, выбрал какой-то чёрный брелок и нажал
на него. Ворота начали медленно открываться. В связке
был брелок от «БМВ». У него точно должна быть машина. Почему тогда он шёл пешком?
Мы прошли в ворота. Я уверен, что никогда не видел
такого красивого сада. Безумно красивый. Вдоль забора
аккуратно посажены розы самых разных цветов. Гладко
стриженый газон. Огромные кусты, остриженные в уму
непостижимых формах.
Мы зашли в дом. Я, почему-то ожидал увидеть кучу
прислуги, норовящей помочь нам раздеться. Но нас никто не встречал. В доме было чисто и аккуратно. Но как
будто пропитано одиночеством. Неужели он сам делает
всю работу по дому? А сад? Ну, нет.
Мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор и
множество комнат. Он открыл шестую дверь с правой
стороны.
– Располагайся. В гардеробе найдёшь одежду, – он
указал на большой шкаф напротив кровати. – Можешь
чувствовать себя… как дома. – Он ухмыльнулся, хлопнул
меня по плечу и удалился.
Как же я устал… Сил нет. Я снял верхнюю одежду.
Только сейчас заметил, что она была почти полностью
пропитана кровью. Посмотрел на свои руки, на кровать.
Двуспальная, занавешенная красным балдахином. Белоснежное бельё. И я. Грязный, как дворняга. Дворняга во
дворце. Милая картинка. Я невольно улыбнулся. Ванная
комната оказалась рядом. И здесь ещё одна дверь. «Туалет», – уверенно подумал я и не ошибся. Принял душ. И,
наконец-то, лег спать.
Проснувшись на мягкой кровати, я облегчённо вздохнул. Это был не сон. Я жив, здоров, и ночью меня никто
не трогал. Я посмотрел на старинные часы, висящие на
стене слева от кровати. Двенадцать часов. В дверь постучали, затем она открылась.
– Проснулся? – вошёл хозяин дома. Вошёл с подносом
в руках.
– Надеюсь ты не побрезгуешь японской кухней? – Он
поставил поднос на стол слева от кровати. – Попробуй.
Надеюсь, тебе понравится.
Он пошёл к двери.
– Поешь и спускайся. Я скажу, что тебе делать. – Он
вышел.
Я посидел в кровати ещё пару минут, приходя в себя.
Может, я сплю? Ничего не понимаю. Мне стало страшно.
95
Где я? Кто я? Есть ли у меня родные? Почему весь был в
крови? Я ничего не помнил.
Умывшись и поев, открыл гардероб. Костюмы на все
случаи жизни. И строгие официальные, и спортивные,
рубашки, ветровки, дождевики. Бельё и носки я нашёл
в ящиках того же гардероба. Надев лёгкую рубашку,
брюки от одного из костюмов и туфли, – всё оказалось
впору, – я взял поднос и спустился по лестнице в холл,
стены которого украшали живописные полотна и старинное холодное оружие. Золотые рукояти сабель усыпаны
драгоценными камнями. Или это имитация? Позолота,
стразы…Да кто он такой? Как можно заработать столько денег?
Он сидел за маленьким столиком красного дерева,
явно ручной работы, с коньячным бокалом в руке.
– Садись, – указал на кресло напротив себя.
Я молча сел.
– Твоя работа состоит в том, чтобы поддерживать
порядок в доме. Ничего особенного. Просто следи за
порядком. Я буду тебе помогать. Готовить, если ты не
умеешь, я тебя научу.
– Сад тоже? Или вы нанимаете профессионала?
– Садом я занимаюсь сам.
Он встал.
– Ну что же. Приступим.
Я тоже встал.
– Пойдём, я покажу, где всё, что тебе может понадобиться.
Я пошёл следом за ним. Сначала спустились в подвал. Там он указал мне на пылесос и множество разнообразных чистяще-моющих средств и тряпок. Затем он
показал, где кухня.
– Проголодаешься – что-нибудь себе приготовишь, сказал он. – А мне пора на работу.
– До свидания, – Я проводил его взглядом.
Дело шло к обеду. Попробовать приготовить? Может,
до потери памяти, я был поваром? Руки и впрямь действовали сами по себе. Обед я приготовил превосходный. Японская кухня.
…Дни летели незаметно. Я как будто окунулся в сказку. С момента нашей встречи прошло два месяца. Два
самых лучших месяца в моей жизни. Хоть я ничего и не
помню о прошлом. С работой я справлялся. Сергей Борисович, так звали хозяина дома и моего благодетеля,
был директором какой-то очень крутой фирмы. Что-то
связанное с автомобилями, точно я не знал, он не любил
говорить о работе. Зато сообщал, что постоянно проверяет, нет ли похожего на меня в базе данных о пропавших людях.
Когда, в конце концов, стало определённо ясно, что
меня никто не ищет, он сделал мне паспорт. Удивительно, но имя, фамилию и отчество указал он свои. Разнится только возраст.
Итак, зовут меня Бережнов Сергей Борисович, мне
двадцать девять лет. И в любой момент я могу выйти
из дома и отправиться куда пожелаю. Раз в неделю он
давал мне деньги. По моим понятиям, солидные. Но
куда мне их тратить? Еда у меня была, выпивка тоже,
компьютер, телевизор, одежды полно. Одним словом, у
меня было всё. Девушки не было, но меня это не волновало. Прошёл ещё один месяц.
…Я вытирал пыль с картинных рам и услышал, как необычно громко хлопнула дверь. Хозяин был жутко пьян.
96
Вроде бы, сегодня он собирался встретиться со своим
главным конкурентом.
– Подойди.
Я оставил своё занятие и направился к нему.
– Что-то случилось? – неуверенно спросил я.
– Ты меня ещё спрашиваешь? – негромко произнёс
он.
Удар! Я не понял, что произошло. Ещё удар! Я упал.
– Ты... – тихо сказал он. – Я тебя любил как сына! –
Повысил голос – Ничего не жалел! – Ударил ногой. – Ты
вонзил мне нож в сердце! – Ещё удар! – Ублюдок!
– Я не понимаю! – выплёвывая кровь, прокричал я. –
Это какая-то ошибка!
– Ошибка? Ошибка, говоришь?
Он взял со стены саблю и медленно направился ко
мне.
– Эта ошибка ты! – Он посмотрел мне в глаза и замахнулся.
С пола я ударил его ногой в живот. Он выронил оружие и отшатнулся, но мгновенье спустя бросился на
меня. Непроизвольно я схватил саблю, выставил перед
собой, держа обеими руками и зажмурившись, и тут же
почувствовал, как она пронзила его. Сабельная рукоять
вырвалась из моих рук. Больно стукнувшись затылком, я
потерял сознание.
В себя я пришёл глубокой ночью. Поднялся с пола.
Опухшая скула токающей болью свидетельствовала, что
это не сон. Я щёлкнул выключателем – неяркий ровный
свет залил холл. Стрелки на больших напольных часах
приближались к трём.
Он лежал на полу в луже крови. Но я не виноват! Ни
в чём! Это была только защита! Да что ж такое! Что мне
теперь делать?! В тюрьму я не хочу. Ведь всё было хорошо! Что на него нашло?! Надо успокоиться… Сколько
я был в отключке? Так… Сейчас три ночи, пришёл он в
десять. Понятно.
Я поднялся к себе, взял дождевик, перчатки, в подвале – лопату и небольшой рулон толстой садовой полиэтиленовой плёнки. Замотанное в неё тело отволок в
гараж, затолкал в багажник хозяйской «БМВ».
Я приехал туда, где мы впервые встретились. Моросил дождь, от воды поднимался туман. Вокруг не было
ни души. Стащив тело под мост, я принялся копать яму.
Земля была мягкая и податливая. Я выкопал довольно
глубокую яму.
Обратный путь показался коротким. Скорее всего, потому что я находился в состоянии шока. В доме вымыл
до блеска весь холл. Каким-то резко пахнущим чистящим
средством отмыл саблю с лопатой. В камине сжёг дождевик с перчатками.
Наверное, теперь опасно оставаться в его доме, но
у меня нет сил куда-то идти. Я поднялся к себе и лег, не
раздеваясь, и моментально уснул.
Но уже вскоре проснулся в полной истерике. Алиби!
Нужно алиби. Какое, к чёрту, алиби! Меня даже никто
тут не знает. Надо что-то делать! Я взял телефон и набрал ноль два. Когда я назвал его имя, меня с кем-то соединили. Я сказал, что хозяин не вернулся со вчерашней
встречи. Насколько я знаю, пропавших ищут через три
дня после пропажи. Однако мне сообщили, что машина
выехала и скоро будет у меня. Так и произошло. Ничего
что бы указывало на меня, им обнаружить не удалось.
Однако увезли в изолятор временного содержания, по-
том перевели в следственный изолятор.
Вышел я оттуда через несколько месяцев. Дело в отношении меня было прекращено, как мне объявили, за
недоказанностью, отсутствие мотива и состава преступления. Хозяина не нашли. Меня отвезли в дом, чтобы я
забрал вещи. Вот и всё. Куда я теперь?
В холле я почувствовал дурноту. Быстро прошёл к
лестнице, но пришлось вернуться – зазвонил телефон.
Я подошёл и взял трубку.
– Сергей Борисович? Здравствуйте, это…
Незнакомый мужской голос.
– Его нет.
– Алло! Алло! Я знаю, что его нету. Вы слышите меня?
Я звоню другому Сергею… Это вы?
– Да, – напрягся я. – Что вам нужно?
– Я нотариус.
Повисла пауза.
– Что вы хотели? – прервал я молчание.
– Дело в том, что Сергей Борисович Бережнов оставил завещание. Оно составлено на вас. Вы должны приехать подписать бумаги о вступлении в наследство…
Я повесил трубку. Никаких мыслей. Абсолютно. Я владелец всего. Всего!
…Прошло десять лет. Десять лет пьянства и одиночества. Воспоминания прошлого утонули в алкоголе. Я
ни в чём себе не отказывал. Несмотря на деньги, я так и
не смог никого найти. По-настоящему счастливым я чувствовал себя только когда занимался садом. Прислугу
я не нанимал. Всё делал сам. Работа накрывала меня с
головой. Я отдыхал от неё, когда делал что-то по дому.
Или пил, утопая вечерами в кожаном кресле у камина.
Так было и на этот раз. Бокал опустел. Бутылка тоже.
Пуст оказался и бар.
Недолго думая, я надел свои любимые чёрные туфли,
плащ, перешёл в гараж, завёл машину и поехал в магазин, где был мой любимый коньяк. Я мог бы заказать
коньяк по телефону, но мне хотелось выйти.
Дорога была пуста. Ни одной машины или пешехода.
В магазине тоже было пусто, не считая продавцов. Я купил коньяк и направился к выходу. Сел в машину. Слева
в груди вдруг сильно закололо. Даже показалось, что на
мгновение я отключился. Пора завязывать с этой чёртовой выпивкой, подумал я и повернул ключ зажигания.
Не заводится. Да что такое! Попробовал ещё пару раз.
Бесполезно. Чёрт!
Я вылез из машины и пошёл по направлению к дому.
Каких-то пару километров. Что ж, такая прогулка будет
мне полезна. Приду, позвоню своим, чтобы забрали машину. Чёрт! Занимаюсь автомобилями, и – сапожник без
сапог! Откупорил коньяк, сделал большой глоток. Немного успокоился.
Неподалёку от моста кто-то шёл мне навстречу. Не
хватало ещё нарваться на какого-нибудь урода… Может, это вообще маньяк какой-то. Да какая уже разница! Семьдесят метров. Он пьяный? Вроде, нет. Чем-то
расстроенный? Тьфу ты, обычный бомж! Пятьдесят метров. Не уверен, что он жаждет общения с таким, как я.
Тридцать метров. Смотрит на меня. Десять метров. Он
на меня смотрит. Я… я его знаю? Мне кажется, он мне
знаком. В чём у него одежда? Это кровь? Или просто так
кажется. Но кого же он мне напоминает?
Бродяга обратился ко мне.
– Простите… – Он отвёл взгляд.
Готов поклясться, я его где-то уже видел.
– Да? – Я всё так же смотрел на него – Что?
– Я… вы … – Язык у него заплетался – Я очень голоден, дайте, пожалуйста, денег или еды, – на одном дыхании выпалил он и посмотрел мне в глаза.
Не слабо мужика потрепало! Довольно молод, а поди
ж ты…
– Слушай… – Я внимательно посмотрел на него – Я
живу один… – Я выдержал небольшую паузу – Короче.
Судя по всему, тебе негде жить…
– Наверное, – перебил он меня.
– Наверное… Ну так вот. – Я отвёл взгляд в сторону –
Как я уже сказал, живу я один. Дом большой … – Я вновь
посмотрел на него – Я хочу тебя нанять. Будешь выполнять работу по дому. Жить будешь у меня. Кормить… и
так далее, буду тебя тоже я. Согласен?
Почему этот парень внушает мне такое доверие?
– Да… конечно. Спасибо…. – неуверенно ответил он.
Да что я делаю! Каких-то бродяг подбираю… Ишь, зубами стучит…
– На, – я протянул ему бутылку. – Глотни. Замёрз, наверно.
Он не отказался.
Мы пришли в дом. Поднялись на второй этаж, и я открыл ему седьмую комнату с правой стороны.
ВКУС КРОВИ
– Слав! Дай списать! – пыхтя, ко мне стремительно
приближался Колька.
– Осторожно! – Я выставил руку и зажмурился. Не почувствовав удара, я открыл глаза и увидел довольную
морду Николая.
– Не боись, боец! – он хлопнул меня рукой по плечу.
– Ты домашку сделал? Списать дай. Двойки я не переживу.
Я подошёл к подоконнику, достал из портфеля тетрадь по алгебре и дал ему.
– Красавец! На тебя всегда можно положиться. Спасибо. Я быстро.
Он достал свою и начал быстро переписывать. Скорость была и правда невероятная, но и почерк соответствующий.
– Слушай. А зачем тебе эта алгебра? Тебе судьбой
предначертано идти на медицинский.
– Чья бы корова мычала.
И он был прав. Как не смотри, а я всё равно был на
уровень выше. В смысле почерка. Его разбирал только я,
непонятно, каким чудом учителя, и что уж совсем невероятно, Колян. Даже родители не могли разобрать, что
я пишу. Мне это не нравилось. Но в те редкие случаи,
когда мой папаня решался проверить мою домашку, это
меня спасало. В эти моменты и тетрадь по истории с лёгкостью перевоплощалась в тетрадь по русскому. Ничего
не разобрав, батя зычно хвалил меня и с чувством выполненного отцовского долга уходил на кухню отмечать
это дело.
Коляну невероятно повезло. Я и сделанная домашняя
97
работа в одном наборе встречались крайне редко. Видимо, волей случая, но всегда выходило так: либо я сделал,
а Колян нет, либо я нет, а он сделал. Поэтому в школе
мы прослыли отличниками. А если точнее – ботанами. Со
всеми вытекающими из этого последствиями.
Нет, слабаком я не был. Да и Колька на дистрофана
не походил. Но десятый класс – это такое дело, когда
роли уже распределены, а сценарий переписать не получится, как ни старайся. Все разбиты на группы, я бы
даже сказал группировки, и как в тюрьме, попытки перейти из одной в другую, зачастую, оканчиваются плачевно. Разумеется, я не имею в виду убийства, но без синяков и ссадин такое дело обходится редко. Социальная
ячейка, к которой я могу себя приписать, состояла из
меня и Коляна. Но мы не жаловались. По крайней мере,
на это. Не очень-то приятно, когда всё, что нужно от тебя
окружающим, это: «Дай списать». Конечно, я не имею в
виду Николая. Нашу «группу» драки не обошли стороной.
Группу нет. Меня обошли. Бывало, нас отлавливали на
перемене или после школы по дороге домой, и просто,
без причины, затевали драку. Да и дракой это назвать
сложно. Пятеро на двоих, какая же это драка, это избиение. В эти моменты Коля старался на меня даже не смотреть. Чтобы не делать мне ещё больнее. Били его. Меня
не трогали. Но от этого мне было больнее всего. Ты стоишь и смотришь, как избивают твоего друга, и ничего не
можешь сделать. Эти уроды даже не обращают на тебя
внимания. А ты хочешь помочь. Хочешь наброситься на
них. Но не можешь.
Когда я родился, после обследования, меня принесли
моей счастливой матери и… сказали диагноз. Гемофилия. Моя кровь плохо сворачивается, вообще практически не сворачивается. Чтобы умереть, мне достаточно
небольшой царапины. Это мой приговор. Приговор на
всю жизнь. Раньше я надеялся на чудесное выздоровление, но давно отбросил эти глупые мысли. Смирился. А
что ещё остаётся? Жалеть себя я не собираюсь. Помню,
как-то во время такой драки я ударил одного портфелем.
Мне страшно вспоминать ту ярость, что излилась на моего друга из-за этой глупости. Почему я не зову на помощь? Могу вас уверить, ботанам живётся легче, чем
стукачам.
– Ты чё такое умное лицо сделал? О высоких материях в туалете думать надо, а тут школа. Пошли в класс,
опоздаем.
Мы направились в класс. Коля на ходу протянул мне
тетрадь, и я наскоро запихал её в рюкзак. До звонка
было ещё около минуты. Мы зашли.
– Привет, голубки! Что это вы такие хмурые? Бессонная ночь? – раздался голос с задней парты.
Это Глеб. Главарь самой драчливой группы из всех
десятых классов. Нам часто прилетало с его подачи.
Он дважды оставался на второй год, так что авторитет
его был непоколебим. Бугай ещё тот, но тупой, как осёл,
хотя и не хочется обижать это благородное животное.
Мы молча прошли к своей парте и сели. Мы сидели за
одной партой с Колькой. «Голубки голубые!» – эту шутку
Глеб пускал в класс уже раз сто, видимо, считая, что с
каждым разом она всё смешнее становится.
В класс зашёл учитель и тут же прозвенел звонок.
– Здравствуйте. Надёюсь, все подготовились к контрольной…
– Вы не предупреждали! – проревел Глеб.
– Это вопрос десятый. А готовым нужно быть всегда.
Директор сказал, что сегодня нужно провести контроль-
98
ную во всех десятых классах, так что можете не огорчаться, вы не одни такие.
Класс загудел.
– Успокоились все! – резко сказал учитель, лавируя
между допустимой интонацией педагога и львиным рёвом.
Мгновенная тишина.
– Так-то лучше, – удовлетворенно проговорил он. –
Задание я напишу вам на доске, поделитесь на первый и
второй вариант, начиная от окна.
Виктор Степанович, он же наш классный руководитель, и он же просто Динамик. Мужчина на вид лет сорока, всегда опрятный, гладко выбритый, и с постоянной
полуулыбкой на лице. Но я его не любил. Динамиком
его прозвали, разумеется, за голос. Он у него не просто
громкий, а всепроникающий. Как-то раз, мы тогда в девятом учились, я решил на его уроке послушать музыку.
Я сидел на задней парте, передо мной сидел Глеб, так
что я был полностью защищён от глаз учителя. Надел
наушники, включил музыку. Невероятно, но даже при
полной громкости, голос преподавателя заглушал музыку. Я сказал об этом Коле, который тогда тоже сидел
рядом со мной, и Глеб, услышав мои слова, повернулся,
бесцеремонно схватил мой айпод, напялил наушники и
убедился в сказанном мною. А на перемене заявил во
всеулышанье:
– Ныне, присно, и во веки веков, Витю именуем Динамиком!
Вот так и пошло. Но только Глеб, в силу слабости
своего ума, не подумал о последствиях. Всем известно, что в школе слухи разносятся молниеносно. И уже
на следующий день, мы всем классом наглядно в этом
убедились. Витя был как зверь. Вызывал каждого к доске, валил вопросами, пока знания жертвы не иссякали,
и – добивал. Двойки получили все. Мы с Колей тоже. Но
что мне запомнилось в тот день больше всего, так это
взгляд Глеба. Он однозначно винил меня. Понятно, что
меня винить было не в чем, но Глебу что-то объяснять
бесполезно. А когда кто-то злится на меня, это вскоре
отражается на Кольке.
Глеб со своей шайкой подкараулил нас после школы. Я стоял и смотрел, как они избивают Колю. Стоял
и злился. Злился на Глеба, на его банду, на себя из-за
своей беспомощности. Тогда я не заметил, как начал
злиться на учителя. Я перенёс все грехи ребят на него.
Я его возненавидел. Хотя он был ни при чём. И я это понимал. Но ничего не мог с собой поделать. Уже прошёл
почти год, а я всё так же ненавижу его. Конечно не так
как в тот момент, но всё же.
– Виктор Степанович, не могли бы вы выйти на секундочку... – В приоткрытую дверь показалась голова
завхоза.
– Да, конечно, – Он направился к двери. – Не шумите,
времени у вас не так много, – сказал он и вышел.
– Коль, знаешь как второе задание делать? – тихо
спросил я.
– Не-а. А ты первое уже сделал?
В класс вернулся учитель. Выглядел он необычно
взволнованно.
– Слава… тебя там зовут… собери портфель.
Я зачем-то посмотрел на Колю, будто ожидая, что он
мне что-то объяснит. Быстро положил всё в рюкзак и вышел из класса. В коридоре меня встречали завхоз и моя
мама. Увидев меня, мама резко отвернулась и поднесла
платок к глазам.
– Что-то случилось с отцом? – неуверенно спросил я.
Мама посмотрела на меня, затем упёрла взгляд в пол.
Всё ясно.
– Где он? – Я ужаснулся холоду в моём голосе.
– Сынок... – Она, почему-то виновато, посмотрела на
меня – Папа в больнице… несчастный случай... – Она
проглотила комок. – Врачи говорят, что всё будет хорошо.
– Поехали, – всё так же холодно сказал я.
Ехать нам не пришлось. Больница оказалась ближайшая, два двора от школы и через дорогу – прямо к её
воротам.
Мне стало противно от того, что меня это обрадовало.
Я всеми силами пытался вызвать в себе грусть, печаль,
но я ничего особенного не чувствовал. Как будто ничего не произошло. Я же не бесчувственный человек. Не
могу я быть таким. Я даже плакал, когда недавно смотрел какую-то драму. Господи! О чём я вообще думаю?
Какая драма, о чём я? У меня же отец в больнице. Надо
выкинуть всё из головы.
В больнице нас заставили купить и надеть бахилы, затем мама уточнила номер палаты, и мы пошли. Он находился на третьем этаже в 317-й палате реабилитационного корпуса. Палату мы нашли без труда. Открыв дверь
и увидев его, я остановился не в состоянии сделать и
шагу. Мама прошла вперёд меня.
– Дорогой. Ну, ты как? Получше?
– Я всё решил. С главврачом я договорился. Всё будет хорошо.
– Ты уверен? Ведь живут же люди и так ...
– Живут? Живут?! – Он сильно повысил голос – Дорогая моя, это не жизнь. Нет. Мечты, надежды. Всё прахом. Всё! Поставь себя на моё место! Это даже страшно
представить. Живут, говоришь? Неужели ты…
– Перестань! Пойми меня тоже. Не надо на меня кричать... – У неё повлажнели глаза. – Не сейчас. Прошу
тебя.
– Я не могу отступить. Пойми… прошу… – Голос его
стал мягким. – Если я не сделаю этого сейчас, так я сделаю это потом. Это неизбежно. Я не хочу быть обузой в
своём доме. Это слишком для меня.
– Я понимаю… – По щеке у неё покатилась слеза. – Я
не буду тебе мешать.
– Спасибо… – Он ласково посмотрел в её глаза. – Не
держи обиду. Никто не виноват. Я сам так хочу. Иди.
Она встала, достала из сумочки платок, хотела протереть лицо, но, посмотрев на меня, стоящего в дверях,
резко направилась ко мне. Её движения были настолько решительны и агрессивны, что мне отчего-то стало
страшно. Она прошла мимо меня, остановилась.
– Не стой. Иди к нему, – необычно грубо сказала она.
– Иди, кому говорят! – Она подтолкнула меня и быстро
удалилась.
– Сынок …
Я до сих пор не верил глазам. Мне казалось, что он сейчас встанет и скажет, что это шутка. Но я понимал, что это
лишь попытка отрицания очевидного. Он не встанет. Никогда больше не встанет. У него не было ног. Полностью.
– Папа! – Я старался не подать вида, но всё-таки заплакал. – Папа… Что произошло? Кто это сделал?!
– Успокойся, пожалуйста… – Он говорил очень мягко.
– Всё будет хорошо.
Его голос дрогнул.
– Не плачь. Подойди ко мне. Дай мне тебя обнять.
Я подошёл, уткнулся в его плечо и замер в его объ-
ятьях.
– У меня есть к тебе просьба. Обещай, что выполнишь. Обещай! – Его голос задрожал.
– Обещаю! – таким же дрожащим голосом ответил я.
– Слушай. Что бы ни случилось, береги мать. Прощай
ей всё… – Он отпустил меня и посмотрел мне в глаза. –
Прощай всё! Ты понял?
– Да … – Я несколько оторопел. – Понял. Конечно…
Внезапная мысль ударила меня как молотом.
– Что ты имеешь в виду? Выздоравливай, и я буду
прощать всё вам обоим. – Я попытался улыбнуться, но у
меня не получилось.
– Спасибо. Запомни, ты обещал! – Он улыбнулся и
снова прижал меня к себе – А это всё сон. Всего лишь
сон …
– Ты о чём?
– Слушай меня! – Его голос стал грубым – Слушай и
молчи! Это сон! Просто сон! Понимаешь?
– Ну… да, – неуверенно ответил я, пытаясь его успокоить.
– Вот и молодец.
Он отодвинул мою голову от себя, посмотрел мне в
глаза и… ударил! Он разбил мне губу. В голове всё перемешалось. Я не понимал, что происходит. Я почувствовал необычный, ни на что не похожий, вкус во рту. Пред
глазами всё начало расплываться. Всю жизнь они оберегали меня. За всю жизнь я не пролил ни капли крови.
За что? Он никогда не поднимал на меня руку. Для чего?
Что бы в один момент вот так меня убить?! Не понимаю!
Я почувствовал как мной начала овладевать ярость.
Волнами, одна за одной. Я опёрся рукой о стену. Но почувствовал не крепкую стену, как я ожидал, а осколки
плитки. Ярость. Я уже почти ничего не соображал. По
моему телу пошла дрожь. Во рту всё солёное. Очертания
комнаты окончательно расплылись. В глазах всё заполнило красным. Я потерял сознание.
…Я резко поднялся на кровати. Весь в холодном поту.
Судорожно восстанавливая события в памяти, прикоснулся к губе. Всё в порядке. Так это был всего лишь сон!
По телу прошли мурашки. Невероятно. Я посмотрел на
часы. Одиннадцать утра. Я соскочил с кровати. Опоздал!
И почему меня никто не разбудил? Я включил свет и начал собирать портфель. В комнату вошла мама.
– Мам! Почему не разбудила?! Сегодня же результаты
контрольной… – Тут я понял, что я сказал.
Мама посмотрела на меня. Не так как обычно. Я не
почувствовал в её взгляде материнской любви. Она смотрела на меня как на чужого.
– Мам … С тобой всё в порядке? – Я неосознанно попятился назад.
Её взгляд резко изменился. Он стал похожим на тот,
которым она смотрит на меня обычно.
– Да… Да. Со мной всё в порядке… – Она поправила
волосы.
– Мам … Папа дома? – осторожно спросил я.
На долю секунды мне показалось, что её глаза наполнились злобой. Мгновенье спустя её взгляд стал прежним.
– Ты ничего не помнишь?
– А что я должен помнить? – так же осторожно спросил я.
Она прошла в комнату и села на мою кровать.
– Он умер! – с оттенками злости выпалила она. – Его
сбила машина.
Я без сил сел на пол.
99
– Я пришла за тобой в школу, и мы пошли в морг, чтобы ты мог с ним попрощаться… – В её глазах опять блеснула злость. – Когда ты увидел его, то потерял сознание.
– Когда будут похороны? – безжизненным голосом
спросил я.
– Похорон не будет, – спокойно ответила она. – Он
завещал своё тело больнице на органы.
– Я об этом не знал… – Я начал приходить в себя. –
Почему вы не говорили мне об этом?
– Ты уверен, что тебе нужно было об этом знать?
– Прости. Я спросил, не подумав… – Я опустил взгляд.
– В школу можешь сегодня не идти.
– Ясно... – равнодушно ответил я.
Она вышла из комнаты. Я встал и начал одеваться.
Почему я ничего не помню про морг? Воспоминания будто подменили. Потерял сознание… Я никогда в жизни
не терял сознания. Его больше нет… Не надо думать об
этом. Не надо! Он бы не одобрил, если б я опустил руки и
с головой ушёл в оплакивание его.
Я пошёл умываться. Жизнь продолжается. С его
смертью мир не рухнул. Все мы когда-нибудь умрём.
Надо жить дальше. Мама… Как ей, наверное, тяжело.
Почему я видел злость в её глазах? Может, мне показалось? Скорее всего.
Я пошёл на кухню. На столе не обнаружилось обычных бутербродов с чаем. Я открыл холодильник, достал
хлеб и колбасу. Она же сегодня должна была работать.
Не пошла. Видимо, ей это трудней пережить, чем мне.
Взял разделочную доску, положил её на стол, взял нож.
Колбаса резалась трудно. Надо будет попросить в следующий раз купить докторскую. Да и люблю я её больше,
чем эти салями. В руку с ножом резко вцепилась мать. Я
не заметил, как она подошла.
– Ты что делаешь?! – закричала она. – Ты с ума сошёл?! Немедленно положи нож!
– Мам. Да успокойся ты. Я уже не маленький …
– Положи! – Я увидел в её глазах страх.
– Да хорошо, хорошо, – обиженно ответил я и положил нож на доску.
– В следующий раз зови меня. Вдруг ты порежешься?! Знаешь, что тогда будет?! – Она отвела взгляд, будто сказала что-то лишнее.
– Конечно, знаю… Успокойся. Я понимаю. Ты потеряла его. Боишься потерять меня…
Она влепила мне смачную пощёчину.
– Не смей даже говорить о нём! – От злости у неё задрожала нижняя губа – Выродок!
– Прости. Прости меня. – Я почувствовал, что сейчас
заплачу.
Но сдержался. Она отвернулась и начала резать колбасу. За что? Разве так можно? Думаешь, мне легко? Я попытался успокоиться. Сел за стол. Мама, пододвинув мне
тарелку с тремя бутербродами, ушла к себе в комнату. Я
долго не прикасался к ним. Сидел и думал. Думал о неизбежности смерти. О том, как сейчас тяжело маме и что мне
надо закрывать глаза на её всплески эмоций. Мне вспомнилось моё обещание из сна. Да уж. Прямо в точку.
Постепенно я всё-таки съел все бутерброды. Ушёл к
себе в комнату, запустил компьютер.
Вот уж правда, время бежит незаметно. Полтретьего.
Мне надо развеяться. Сегодня было пять уроков, и Коля,
наверное, уже дома. Я набрал его номер.
– Алло. Кто это?
– Ольга Борисовна, здравствуйте, это Слава. А Коля
дома?
100
– Здравствуй, Славик. Да, он дома. Сейчас позову.
Я услышал треск, видимо, трубку положили на стол,
затем приближающиеся шаги.
– Алло, Славик. Приветик. Как дела?
– Да нормально… Погулять есть желание?
– Да запросто. Давай на остановке через двадцать
минут.
– Давай. Пока.
Я положил трубку. Может, лучше не говорить ему?
Нет. Мне надо кому-то выговориться. Я оделся, крикнул
маме, что пошёл гулять и, не дождавшись ответа, вышел
из квартиры.
Коля уже ждал меня. Он всегда приходил раньше назначенного времени.
– Привет, Колян. Куда пойдём?
– Э-э… Вообще-то ты меня гулять вытянул! – Он довольно улыбнулся.
Мы направились в неопределённом направлении.
– Слушай… А вчера контрольная была?
Коля посмотрел на меня и выразительно поднял
бровь.
– Как посмотреть. Ведь каждый день жизнь преподносит нам своего рода контрольные… – подняв к небу
глаза, нараспев проговорил он.
– Слышь, философ. Не порть мой последний уцелевший нерв. Я серьёзно спрашиваю.
Мы забрели за какието гаражи и уселись на большой
трубе.
– Была, была. А ты что, не помнишь?
– Помнил бы, не спрашивал.
– Секундочку… – Он достал из внутреннего кармана
куртки свой любимый диктофон. – Что произошло? –
спросил с улыбкой.
Я посмотрел ему в глаза и произнёс прямо в диктофон:
– У меня отец вчера умер
Он убрал диктофон в карман.
– Зачем так грубо? Я же не знал… Прости.
– Да ничего. Я уже успокоился. А не помню я, потому
что потерял сознание, когда пришёл в морг. Хотя я и этого не помню. Вообще, безумно странно всё. Я помню…
но только совершенно другое.
И я рассказал ему свой сон.
– Да-а. Не хило. Шок. Бывает такое. – Он дружески
похлопал меня по плечу.
– Эй! Голубки! – послышался голос Глеба – Вот так
встреча!
Он, в сопровождении четырёх лбов, подошёл к нам.
– Тебе известно, что мы провалили контрольную из-за
тебя? – Он в упор посмотрел на меня.
– Тебе не кажется что я тут ни при чём? – Я вызывающе посмотрел на него.
– Ты ни при чём? Да? – Он злобно улыбнулся – Хорошо. Значит, это твой дружок? – Он с издёвкой посмотрел
на меня.
– Глеб. Отстань ты от нас. Иди, там погуляй, что ли…
– Я ткнул рукой куда-то за гаражи.
– Что-о?! Моча в голову ударила? Ты чё борзый-то такой? – Он пихнул меня в грудь – Мы не в школе. – Пихнул
ещё раз – Не в ту сторону ты ручками машешь. – Пихнул
снова.
– Глеб, перестань! – вмешался Коля. – Ты думаешь,
что делаешь?
Один из друзей Глеба с размаха ударил его в лицо.
Коля упал.
– Тоже погеройствовать решил? – Глеб перевёл
взгляд на Колю, подошёл к нему и пнул.
– Ну, так что делать будем? Чем искупать вину будем?
А? – Он пнул Колю в живот – Ну, что молчишь? Ты же у
нас умный. Думай! – Пнул ещё раз.
– У нас нет ничего! – решил вмешаться я – Честно.
– А вот это мы сейчас проверим. – Он посмотрел на
меня. – Руки расставь.
Я сделал, что он сказал. Один из его друзей тщательно прошёлся по моим карманам.
– Э-э… Он, по ходу, правду говорит.
– Этого осмотрите, – Глеб махнул рукой в сторону
Коли.
Тот же парень перебежал к нему.
– Диктофон и сотня.
Протянул найденное Глебу.
– А говоришь, нет ничего, –ехидно ухмыльнулся Глеб.
– Глеб. Деньги забирай, но диктофон верни, – как
можно спокойнее сказал я.
– Да ты что? Серьёзно? Вот так спасибо! – с той же
улыбкой он посмотрел на меня – Разрешаешь? Правда?
– Он протянул мне диктофон.
– Спасибо.
Я взял диктофон и положил во внутренний карман
– Просто это его любимая вещь.
– Да мне плевать! Умник.
Он подошёл к Коле и присел.
– Маловато будет. С диктофоном бы потянуло, а так –
маловато. Я получил пару за контрольную. – Он толкнул
Колю рукой – Ты слышишь?
– Тебе вернуть его? – опять вмешался я.
– А ты вообще заткнись! – Он с ненавистью посмотрел на меня. – Если бы ни ты, Динамик бы не валил нас
на каждом уроке. – Глеб не глядя ударил Колю кулаком
в бок – Это ты виноват! – Ударил вновь. – Урод! – Ещё
удар.
– Перестань его бить! – прокричал я.
– Ты что разорался?! – Он ударил снова. – Не нравится? – Ещё два раза. – Не нравится?! – Ещё два раза.
– Прекрати! –зло выпалил я. – Это твоя вина. И ты
это знаешь.
Глеб вскочил на ноги и резко схватил меня за горло.
– Заткнись! – На его лбу вздулась вена – Заткнись!
Если бы ни ты… – У него участилось дыхание. – Ублюдок!
Он отпустил меня и схватил валявшуюся на земле бутылку из-под пива.
– Здесь тебя и похоронят, урод! – Замахнулся и ударил меня бутылкой по голове.
Что-то мокрое струйкой потекло по моему лицу. В
виски ударила боль. В голове загудело. Я промокнул
лицо рукой, посмотрел на пальцы. Кровь. Облизнул их.
Солёный привкус. Я уже чувствовал этот вкус. Только
не помню когда. В глазах всё начало расплываться..
Глеб всё тряс Колю. Эта сволочь решила убить и его.
Всё окончательно расплылось. Коля… прости. Я ничем
не смогу тебе помочь. Всё затянуло красным. «Я не хочу
умирать!..».
– Не-ет!!! – Я резко поднялся на кровати.
Меня трясло. Я схватился за голову. В комнату вбежала мама.
– Тебе опять кошмар приснился? – ласково, но как-то
неискренне спросила она.
– Где моя куртка?!
– Я её постирала… – Она натянуто улыбнулась – Ты
опять потерял сознание. Видимо, ещё не оправился от
шока.
Я постарался успокоиться. Глубоко вдохнул, выдохнул.
– Мама! Хватит! Я про-шу те-бя!. Хватит! Это был не
сон! Что происходит?!
– Такое бывает от шока…
– Хватит! Что со мной?! – Вскочил с кровати, я быстро прошёл мимо мамы на кухню, схватил со стола нож
и приставил к своей руке. – Что со мной?! Что?! Отвечай!
– Увидел в её глазах ужас.
– Положи нож! – дрожащим голосом сказала она – Ты
не в себе!
– Отвечай! – я занёс нож над своей рукой. – Отвечай!
– Я перешёл на крик.
– Ладно! – она тоже закричала – Но убери нож. Пожалуйста…– обессиленно проговорила она.
Я подчинился.
– Нет у тебя никакой гемофилии.
Она села на табурет.
– То есть, она у тебя была, но сейчас нет.
– Мама …
– Когда ты родился и мне сказали диагноз, я была
просто раздавлена. Мне не хотелось жить. Я попыталась
покончить с собой прямо в больнице. Но меня остановили. Потом ко мне подошёл главврач и сказал, что может
помочь. У меня появилась надежда, и я, не раздумывая,
вцепилась в эту соломинку…
Главрач, оказывается, с группой учёных, проводил
нелегальные эксперименты. Тебя забрали от меня на
целых пять лет. Им удалось тебя вылечить. В благодарность, мы завещали свои тела больнице. Твоя кровь
начала сворачиваться. Но не обошлось и без побочных
эффектов. Скорость твоей регенерации превысила все
нормы. Царапины полностью заживали буквально за
час. Это, конечно, замечательно, но это только одна сторона медали. Обратная же, была в том… что… Вкус твоей крови являлся для тебя сильнейшим возбудителем.
Ты мгновенно впадал в состояние сильнейшего аффекта. Это так и осталось непонятным. Любая другая кровь
не производила на тебя никого эффекта, но твоя же…
– Значит, отец… – Я не верил своим ушам.
– Да. Это был не сон. Очнувшись, и увидев меня, он
стал просить, чтобы я его убила. Он не мог пережить,
что станет обузой в семье. Я всячески его успокаивала,
отговаривала, но он твёрдо стоял на своём. Я сдалась. И
предложила, чтобы он попросил того доктора дать ему
яд. Чтобы уйти без мук... Но он настаивал, что хочет, чтобы его предал смерти родной ему человек. Я до сих пор
его не понимаю…
Её спокойный голос дрогнул.
– Он умолял меня. Но я не могла этого сделать. И
тогда он попросил привести тебя к нему... – Она с жалостью посмотрела на меня. – Я знала, чем всё закончится,
но не могла ему отказать. Он договорился с тем самым
врачом, чтобы это всё осталось в тайне. Врач дал согласие…
– Ясно… – сказал я куда-то в пустоту. – Лучше бы вы
от меня это не скрывали …
– Ты понимаешь, что ты говоришь? – Она пристально
посмотрела на меня. – Как мы …
– Я понимаю, что я говорю, – перебил её я и направился в свою комнату. – Мне надо побыть одному.
Я зашёл в комнату и лёг на кровать. Так… Они меня
101
обманывали. Всё это время. Всё это время я смотрел,
как избивают Колю, хотя мог в одно мгновенье перебить
их всех… Коля! Так это тоже был не сон! Я вспомнил,
как Глеб тряс избитого Колю. Я подбежал к телефону.
Набрал его номер. Длинные гудки. И что я скажу? Ещё
нет и двенадцати, если всё нормально, он должен быть
в школе.
– Алло? Кто это? Говорите.
– Да… Алло. Это Слава, – запинаясь, сказал я.
– Слава? Славик … Коли нету… Его больше нету...
– Голос Ольги Борисовны стал захлёбываться. – Славочка… – Она плакала. – Похороны в четверг...
Я положил трубку. Коли нет. Ублюдки! Сволочи! Твари! Если бы я только знал тогда! Убил бы их к чертям!
Я быстро оделся, открыл входную дверь.
– Я пошёл, – тихо сказал я и вышел.
Колька… Убью их всех… Убью!
Я добежал до школы, зашел, посмотрел расписание.
До перемены было около двух минут. Я поднялся на третий этаж и сел на подоконник. Ну же! Ну! Почему время
так тянется?! Убью их прямо сейчас! Нелюди!
Прозвенел звонок.
Выходите. Давайте же. Стоп! Надо успокоиться. Убив
их сейчас, при свидетелях, я просто сломаю себе жизнь.
Моя жизнь – самое дорогое, что у меня сейчас есть. Родители мне врали. Колю убили. У меня остался только я.
Они вышли из класса. Эти злобные улыбки. Они даже
не жалеют. Увидев меня, они как окаменели. Я подошёл
к ним.
– После школы, там же где и вчера. Возьми с собой
всех, – спокойно сказал я и пошёл к лестнице.
– Ты же должен быть мёртв?! – крикнул мне вслед
Глеб.
Наступила тишина. Все уставились на Глеба. Я остановился, тоже посмотрел на него, улыбнулся и ушёл.
Но на улице меня затрясло от злости и ненависти. Это
не люди. С ними только по звериным законам! Я зашёл
за гаражи и сел на трубу. До конца уроков, примерно,
полчаса. Как же всё долго…
– Эй, парниша! Закурить не найдётся? – ко мне приближались два парня.
– Не курю, – коротко ответил я.
– Спортсмен, что ли? – он растянул улыбку.
– Ты тоже скотина! Такой же, как они! – Я встал с трубы. – Для таких, как ты, – только смерть! Уроды! Подойди же! Не стой! Подойди!
Главный попятился.
– Псих какой-то!.. Пошли отсюда, – бросил он приятелю. И они резво подались прочь.
Вскоре появился Глеб со своей командой.
– Ты должен был быть мёртв! – заорал он еще на подходе. – Я же видел, как ты истекал кровью! Ты же больной! Нам говорили, что ты и от царапины сдохнешь! Я ж
тебе череп раскроил!
– Разве ты не рад меня видеть? – насмешливо спросил я. – Обнимемся?
– Настучал про нас? – Я услышал в его голосе оттенок
страха. – Да? Ты не мог не настучать… Что ж ты такой
живучий оказался, а? Ничего... Сейчас я это исправлю.
Он двинулся в мою сторону, но его остановил один из
его друзей.
– Глеб! Стой! Парнишка жив, всё в порядке. Он же
ничего такого нам не сделал.
– Это пока! – Глеб злобно зыркнул на друга. – Тебе
в тюрьму не терпится? Он всё расскажет! Я вам точно
102
говорю! И вот что, кодла… Все вместе! Вместе! Чтобы
все были повязаны! Тогда никто никого не сдаст! – Он
посмотрел на дружков. – Каждый должен внести свой,
так сказать, вклад! Ясно? А кто уклонится – стукачок,
значит! – И он гаденько и зловеще засмеялся. – Стукачей лично замордую!
И они все направились ко мне. Куда делась моя уверенность? Мне стало страшно. Безумно страшно. Пути
назад нет. Собрав все силы, я подошёл к трубе и ударился об неё лицом. Нападавшие в недоумении замерли.
– Ты что, сам убиться решил? – услышал я голос Глеба – Похвально! Ну, чё встали? Поможем хлопцу! Быстро!
Я разбил себе нос. Кровь лила ручьём. Я облизнул
губы. Как и в прошлые разы, всё начало расплываться.
Страх начал сменяться яростью.
– Это вам за Колю! – еле слышно проговорил я.
Они уже подошли вплотную. Ну же! Ну! Мысли путались. Очертания окончательно распались. Всё стало
красным. Я потерял сознание…
Открыл глаза. Я лежал на кровати у себя дома. Я жив!
Значит, всё получилось… Я отомстил за тебя, Колька!
Встав с кровати, почувствовал небывалый прилив
сил и ощущение… Счастья? Удовлетворения? Не знаю,
чего, но… Значит, всё правильно.
Оделся по-домашнему. Суббота. Умываясь, посмотрел на своё отражение в зеркале. Цел и невредим. А
если меня найдут? Нет. Глупости. Кто на меня подумает.
А на них полшколы зуб точили.
Я прошёл на кухню, на столе увидел бутерброды и
чай. Мама мыла посуду.
– Доброе утро, ма! – Я подошёл к ней и поцеловал в
щёку.
Она удивлённо улыбнулась.
– Доброе…
Я быстро съел завтрак и вернулся к себе в комнату. Я
не хотел сегодня никуда идти. Включил компьютер. Краем глаза я заметил что-то необычное возле лампы. Повернулся. Диктофон. Так он остался у меня. Я подошёл и
взял его. Колька… Включил записи с начала.
– Слав, как тебе эта девочка? Ничё так, да?
Это разговор примерно месячной давности. Мы тогда
шли записываться в тренажёрный зал, до которого так и
не дошли. Проболтали весь день, а когда вспомнили, он
уже закрылся. Я переключил файл.
– …Хотя я и этого не помню. Вообще безумно странно
всё... – услышал я свой голос.
Я остановил. Так он всё время был включён у него в
кармане? Я перемотал дальше.
– Прекрати. Это твоя вина. И ты это знаешь… – Я
опять услышал себя.
Перемотал дальше.
– Коля! Коля! Очнись! – услышал я голос Глеба – Коля!
Что делать?! Ты слышишь?! У твоего друга кровь пошла!
Нам говорили, что он от этого умрёт! Что делать?!
– Хорош его трясти. Сваливать надо! – Это голос одного из глебовской кодлы.
Отдаляющиеся шаги. Секунд десять полная тишина.
– О-о! Как же больно… Слава, ты как?
Голос Коли!
– Слава! С тобой всё в порядке? У тебя кровь! Надо
скорее к врачу! Ты же можешь умереть!
Несколько секунд тишины. И какие-то странные звуки…
– Слава. Это же я. Успокойся. Да что с тобой. Пере-
стань! – Колька закричал. – Что ты делаешь?! Отпусти
меня!
Неприятный хруст. Звук падения чего–то на землю.
Шаги. Плёнка закончилась.
Я сидел, почти не дыша. Кулаки сжались до боли. Не
может этого быть. Я истерически хохотнул. Лицо растянулось в улыбке. Медленно встал. Пошёл на кухню.
Мама готовила суп.
– Мама.
Она посмотрела на меня.
– С тобой всё в порядке? – испуганно спросила она –
У тебя какой-то странный взгляд …
– Мама… Я бессердечный? – ровным голосом спросил я, смотря в пустоту.
– Ты о чём? – она непонимающе посмотрела на меня
– Если ты… про отца… там нет твоей вины …
– Я кое-что обещал ему.
Я посмотрел ей в глаза.
– Я тебя прощаю. За всё!
Я схватил нож, и одним движением вонзил его себе
в сердце.
– Не-ет! – услышал я её крик.
– Прости меня и ты... – из последних сил проговорил
я, после чего упал на пол и умер… наверное.
Александр САНИН
ЗДАНИЕ ЗЕРКАЛ
Я расскажу вам одну сказку. Эта сказка пришла к нам
от легендарного племени банту.
Однажды отрок кисийского племени, шатры которого
находились в неком пустынном месте, переживал времена самобичевания и голода со всем своим племенем.
И произошло так, что в одну тёмную и незвёздную ночь
отроку не спалось. Заметим, что у отрока было длинное
красивое имя, которым он всегда гордился, но мы будем
для удобства называть его просто Отроком.
Отрок вышел прочь из шатра, стараясь не разбудить
ближних. Он взглянул на небо, оно было действительно
абсолютно беззвёздно. Но стоило Отроку повернуть голову чуть вправо, и он увидел дальнее свечение. «Там
упала звезда!» – почему-то подумалось Отроку, и ноги
сами понесли его навстречу этому свечению.
Отрок шёл долго, и от сильного голода ему стало
мерещиться, что звёзды на небе начинают зажигаться,
причём, все разом, но как-то плавно, постепенно разгораясь. Отрок уже начал было уставать, но вдруг понял,
что пришёл к конечной точке своего маршрута. Впереди
выросло огромное, тёмное, остроконечное здание. Отрок так и не понял, что издавало такое свечение. Обнаружилась дверь, и Отрок ступил вовнутрь.
Он увидел наичудеснейшего вида зеркала. Подойдя
ближе к самому большому зеркалу, Отрок увидел, что в
нём отражается нечто за его спиной. Он обернулся, но за
спиной ничего не было. Он снова посмотрел в зеркало,
ступил поближе. Нечто осветилось. Это было огромное
количество самой разнообразной еды: мясные блюда,
мёд, орехи, рыба. Голод усилился до того, что Отрока
даже стало подташнивать. Жадно разглядывая деликатесы, он начал даже чувствовать запах.
– Хочешь видеть это постоянно? – раздался неизвестно откуда голос.
– Да! Конечно! – выпалил Отрок, не задумываясь.
– Помнишь своё длинное красивое имя?
– Конечно. Меня зовут…
– Забудь, – оборвал его Голос. – Теперь тебя зовут
Picka Pup. Отвечай – ты согласен на это?
– Да, конечно, – быстро ответил Отрок, не отрывая
жадного взгляда от яств.
– Ты должен навсегда забыть своё имя, – повторил
Голос.
– Но я наверное ещё долго не смогу… – произнёс Отрок,.
И тут же забыл своё имя.
– Ну вот и всё, – сказал Голос – Не буду мешать.
Picka Pup уже не помнил, сколько времени прошло с
тех пор, как он пришёл. Усталость настолько подкосила
его ноги, что он начал опираться на зеркало.
Но вдруг скрипнула дверь, и в зале появилась фигура
в богатых одеждах. С первого же взгляда Picka Pup узнал этого человека. Это был Бог Войны Аииамбе. Отрок
не испугался, он снова жадно принялся разглядывать
отражение в зеркале. Бог Войны глубоко и печально
вздохнул и спросил Picka Pup:
– Значит тебе понравился твой аккаунт? Неужели ты
не хочешь пойти со мной и стать админом?
Отрок ничего не ответил, его взгляд был прикован к
картине в зеркале. Усмехнулся Аииамбе и вышел.
…Как только все заметили отсутствие Отрока, всё
племя тут же принялось его искать. Поиски и привели к
зданию с зеркалами, где соплеменники нашли уже бездыханное тело Picka Pup. Они забрали тело, чтобы похоронить на родине, а здание с зеркалами разрушили,
предварительно разбив все зеркала.
Хоть здание и было уничтожено, но Picka Pup становится всё больше, и на своих аватарках они хотят видеть
то же, что и Отрок в зеркалах.
103
Ïðîáà ïåðà. Ñòèõè
Татьяна
КОРОТЕНКО
И услышать между струн свою легенду…
ЭТО ПРОСТО ТЫ
Ложатся штрихи, порождая основу,
Вселенные смотрят с готовых листов,
Всё новые образы предстают взору.
Ты – маг и создатель великих миров.
Твоё волшебство дремлет в каждом наброске:
В героев вдыхаешь ты жизнь, не спеша.
Не нужно заклятий, фигурок из воска,
Лишь только была бы открыта душа.
МАМЕ
Созвездия будничных дней вереницей
Сменяют друг друга на небе судьбы,
По следу вчера через нас время мчится,
Чтоб каждой песчинкой – до каждой звезды.
По вереску жизни проходят мгновенья,
Сбиваются в серые стаи часов,
А те, в свою очередь, – в кланы и звенья,
И в годы, и в шерсть многоликих веков.
Созвездия будничных дней вереницей
Сменяют друг друга на небе судьбы,
Но есть среди них будто яркие лица,
Как бриз тёплых чувств у душевной воды.
По вереску жизни проходят мгновенья
Невидимой поступью значимых лап.
Важнее нет праздника, чем день рожденья,
Ведь это основа всех будущих дат.
* * *
Рязанцевой Елене Борисовне
Мне хотелось бы «Спасибо!» вам сказать
За подаренные чувства музыканта.
Буду долго с теплотою вспоминать,
Как учили мы «Балладу» и «Куранту».
Вы зажгли костёр ещё один во мне,
Пусть искру пока, но то уже немало!
Закалив стремленье к цели в том огне,
Я беру в ладони новое начало.
Это столь приятно: чувствовать мечту,
Она так подобна певчей вещей птице!
На мгновение презрев вдруг суету,
Упоительно сколь музыкой напиться!
Как наставница гитарного пути, –
Вы мне очень помогли за эти годы
Все преграды и препятствия пройти
И поймать на грифе толику свободы.
Приоткрыл завесу чуда нотный стан;
Впереди дороги смутной вижу ленту.
Мне б пройти теперь незнания туман
104
Под всякой строфою сокрыто виденье,
Амвоном послужит избраннику стих.
Ключи междумирья, врата вдохновенья.
Поэты – Пророки. Ты есть среди них.
Дорогою грифа по струнам шагаешь,
Порой можешь песню поднять ото сна.
Несешь перемены, баллады слагаешь.
Ты Вестник, и это твоя сторона.
Художник, поэт, музыкант – ипостаси
Одной путеводной прекрасной звезды.
Но, знаешь, не это отнюдь тебя красит.
Ведь самое главное: ты – это ты.
Без всех ореолов, без тайн, без величья.
Ты дорог не из-за каких-то заслуг.
Я вижу тебя сквозь всю призму обличий.
Мой лучший.
Единственный.
Просто
Мой
Друг.
ЭПОХА ОБМАНА
Больная кожа грязных городов
Потрескалась под нашими ногами.
Не принятые милостью годов,
Отринутые строгими веками,
Языческие идолы ушли,
Сменившись суррогатными богами.
Метаморфозы времени взошли
Подобно электрическим зарницам,
Оставившим день солнечный в пыли.
Мир вынужден был сильно измениться:
Надев на очи фальши пелену,
Навету продолжают все молиться;
Былые начинания в плену
Воспоминаний частых, безнадёжных,
А честь да совесть снова на кону
Неверы – неозвученной и ложной.
Пред алтарем ухода от судьбы
Застыло много тысяч их, ничтожных,
Желающих бороться без борьбы,
Сравнивших пойло с правдой, небесами…
О, люди, неужели это вы,
Как добровольные калеки и рабы,
Упали перед пьяными богами?!
НАРКОМАН
Очередная ломка – он корчится от боли,
И судорогой сводит всё тело в этот час.
Закрыл простую истину, забыты все пароли,
В ушах стучит одно: экстаз! Сейчас! Сейчас!
Да только дозы мало, побольше хочет яда.
Привыкший организм затребовал ещё.
Ему плевать на честь, на все кошмары Ада,
Родители, друзья, любимые – не в счёт!
Он в падаль превратился, в пародию и только!
Простая тварь, которая погрязла в своих снах…
Реальность? Не смешите! А жить осталось сколько?
Давно сгубил он душу, оставил сердца прах.
Да только дозы мало, и хочется другого...
Он новых ощущений испробовать решил!
Чего бы ещё выкурить? Вколоть чего б иного?
Ещё! Ещё! Он веру в дурную плоть зашил!
А бритва так заманчива! Так лезвие прекрасно!
Осталась только мысль: хочу! Хочу! Хочу!
И кто сказал, что это безумно и опасно?!
А он решил: я снова от мира улечу!
И кровь на стенах ванны... И кровь на этом теле...
А он мешком убогим в кровище той лежит...
В объятия «нирваны»... все мысли улетели...
И лишь душа избитая куда-то всё бежит...
ПОСЛЕДНИЙ ЕДИНОРОГ
Считал я всех богов презреньем.
На ключ гордыни стыд закрыл.
Судьба сменила оперенье,
И талес скинут с чёрных крыл.
Легенд и сказок очертанья
Я стёр с помятой жизни строк.
Пустое ныне мирозданье:
Последний мертв единорог.
ВРЕМЯ ВЫБИРАТЬ
Бреду по тропе я, облитой туманом,
Где воздух тяжёлый поспел над землей.
За мной семенит неприметное «рано»,
А «поздно» пока далеко, – за чертой.
И каждый мой шаг приближает к чему-то,
И с каждым движеньем меняется мир,
Скрижалями трутся о бездну минуты:
Запущен души человека турнир.
Сраженье – во мне: безнадёжность иль вера?
Натянута туго тревоги струна.
Исход неизвестен. Я в центре пробела,
Везде подступает ко мне пелена.
Потеряно зренье в туманной долине,
Не зная куда, я иду наугад.
Вдруг! Что это? Тени изломанных линий.
Неужто незримое видит мой взгляд?
Мерещатся мили вокруг океана,
Часы заменяют которому дно.
Огромные стрелки в дефектах, изъянах,
Но ход их прервать никому не дано.
За каждым какая-то следует плата,
И зло и добро вспомнят, лишь придёт час.
Тут, словно в ответ на мои рассужденья,
Явились людей очертания мне.
И мечутся между спасеньем, смиреньем
В своей невозможной душевной войне.
И каждый их шаг приближает к чему-то,
И с каждым движеньем меняется мир.
Сраженье – во всех. Выбор: Преданность? Смута?
Турнир-то запущен, а хватит ли сил?
Сраженье – в тебе. Выбор: Яд? Исцеленье?
Но лишь человек сорвет лжи сей вуаль.
Чего заслужили мы? Казни? Прощенья?
Молчит безответно белесая даль…
Но я уже знаю: близки перемены.
Себя все должны поскорее понять,
Ведь тикает где-то на дне наше время.
Пора выбирать. Да, пора выбирать.
ЛИК НА ПЕСКЕ (Face in the sand)
(перевод с английского композиции
группы «Iron Maiden»)
Все в ожидании: что-то случится,
Поэтому каждый ждёт нечто. Смотри:
У бедствий огромных безумные лица.
Новых известий ждут все по TV.
Обмотанный жизнями кончик спирали.
Ожиданье тиранов трепет вселяет,
Все наблюдают, никто не внимает,
Каждый быть ближе к добыче желает.
Я жду сообщающих правду видений,
Эпохи конец наблюдаю в знаменьях.
Поиски те ничего не откроют.
Смотрят с вопросом все, как один.
Всякий надеется жить за чертою,
Является смерть всем с небесных равнин.
Врываются ужасы всех в атмосферу,
Виден за сорванной маскою взгляд.
Молятся все, но неискренна вера,
Герои всеобщие лгут всем подряд.
Припев:
Так я смотрю и ожидаю,
И дать мне ответ я умоляю;
Кончилась чтоб нищета мировая,
Однако конец никогда не настанет.
Ведь мы сами себе могилы копаем,
Оружия смерти изобретаем.
Может, будет гибель от нашей руки,
А это лицо, что являют пески,
Трагедии будущей память?
И манит таинственный вид циферблата,
И я не могу отвести своих глаз.
105
Культ ГРИНГЕЛЬ
Дарья КОНОБЕЕВА
БЕЙ В ГОНГ!
Боль порою роет
Рытвины,
скрывая асфальтом город,
Строит в моём сердце стены
Из лености и страха,
Планомерно смешивает
Солнце с прахом.
Ты мечтал о птицах –
Птицы без границ.
Тысячи калёных спиц
Пронзают хрупкость лиц,
Распиная твою кожу напополам.
Ты говоришь обман…
Здесь всё обман.
Лучше бы бежал
От жадных жал,
Распечатанных,
Расчленённых фактов.
Бей в гонг!
Просто бей в гонг!
Ни о чём не думай, не говори –
Здесь речь иссякла.
Последние слова
прозвучали в этом акте.
Бей в гонг!
Просто бей в гонг!
Быть может, знание есть соль,
Но что такое соль без пищи?
Хватит мусолить старые истины –
Время тех, кто новое ищет.
Быть может, ты со мной
не согласен.
Кидаешь ломкие, колючие фразы.
Но лишние, лишённые основы
Головы растворяются
В ощущениях снов иллюзорных.
Я видел во сне падение метеорита.
Выжили все, хотя думал,
что никто не выживет.
Смотрел на город
через закрытые окна.
Шпили башен
в бездонное небо воткнуты.
Странно то, что ничего
не изменилось.
Смерть – продолжение жизни –
Как глупо, убого, наивно.
То, что кончается,
начинается снова…
Этот акт обрывается словом.
Бей в гонг!
Просто бей в гонг!
106
CLOSE YOUR EYES
close your eyes,
я ухожу.
не скучай.
я заварила тебе свежий чай.
с бергамотом, как ты не любишь.
close your eyes.
я не вернусь.
погружайся в ванную
с холодной водой
и сиди там пока
не станешь совсем ледяной.
может так атрофируешь чувства.
close your eyes.
за всё спасибо тебе.
ты научил меня жить
на правильной волне.
а сейчас я хочу остаться одна
на своих FM-волнах.
close your eyes,
close your eyes.
ЛОЖНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ
нестерпимое желание заболеть.
валяться с температурой под сорок.
и чтобы обязательно было так плохо...
что больше ни о чём не хотелось
и не получалось думать.
тихо, спокойно говорить и мыслить
я уже не могу.
я постоянно плавно куда-то иду.
я проиграла войну
и игру самой же себе.
и что мне делать? что делать мне?
хочется, чтобы кто-то
посадил на табуретку на кухне,
напоил горячим кофе/чаем,
послушал, что-то сказал...
это так банально,
но так мне важно, нужно.
в наше время люди живут без людей.
я тоже не промах. и я так умею.
всё, что было выше, – это был блеф.
я, наконец-таки, научилась
производить ложное впечатление.
ЖИЗНЬ НЕ ИМЕЕТ ЦЕНЫ
жизнь по существу
не имеет никакой цены.
мы её вечно переоцениваем.
мы бесконечно пристрастны к ней.
цена жизни – в поступках.
не в мыслях, а в действии.
жизнь того, кто спас котёнка,
сидящего на дереве почти сутки.
жизнь того, кто создал лекарство
от страшной болезни.
жизнь того, кто занимается
благотворительностью.
жизнь того, кто успокоил чужого
рыдающего ребёнка на улице.
жизнь того, кто помогал, помогает
и будет помогать людям.
жизнь того, кто своими речами
давал надежду,
не слепую надежду, а настоящую.
жизнь тех, кто всегда стремились
к лучшей жизни для своей страны,
своих соотечественников и для себя.
жизнь этих людей поистине ценна.
признание смысла в жизни
таких людей неизбежно.
а смысл можно искать во всём.
нужно хоть раз в жизни
сделать что-то хорошее.
не для себя.
не для своих близких.
для какого-то чужого, не знакомого.
сострадание и помощь другим людям –
нужно хоть иногда об этом думать.
ЛЮДИ-МАЯТНИКИ
у каждого из нас
есть, так называемые,
«люди-маятники».
мы можем годами
не общаться с ними,
но постоянно пересекаться.
и даже не банально
столкнувшись на улице
и не поздоровавшись,
а увидев лицо «маятника»
на давно забытой фотографии,
перебирая стопку альбомов.
откопать в телефоне старую sms-ку:
«я люблю тебя, зай!»
или «как дела,
мой любимый/вечный друг?»
мы можем услышать знакомые,
когда-то родные имена,
в разговорах с друзьями, родителями.
можно увидеть фамилию в списке
поступивших с тобой в один вуз
и за пять лет ни разу не увидеться.
если люди-маятники добьются успеха,
мы узнаем о них из ТВ, радио,
газет, интернета.
повсюду напоминания о них.
кто-то относится
к таким воспоминаниям трепетно,
дорожит ими.
кто-то психует,
ведь его задели
за наболевшую,
незатянутую рану в душе.
кто-то не придает
абсолютно никакого значения.
все относятся к воспоминаниях
о людях-маятниках по-разному.
но почти у каждого человека
одним из таких людей
является тот,
кого он/она сильно,
по-настоящему любили.
и порой люди сами
не хотят забывать
самые светлые и теплые
чувства в своей жизни.
ищут предметы/вещи/факты,
свидетельствующие о прошлом любви.
ДАВАЙТЕ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ...
а давайте вы больше не будете
худеть, ломать ключицы и рёбра,
резать вены.
давайте больше не будем
из депрессий и постдепрессий
всякую чушь писать.
давайте счастья закапаем
в глаза из флакона,
улыбки нарисуем красной помадой
и – айда гулять!
по проспектам,
бульварам с разбитыми фонарями
и старинным аллеям после дождя.
давайте запускать фейерверки
в три часа ночи под окнами,
кататься кругами на автобусе,
хотя мы уже давно прожили
первый десяток своих лет.
давайте говорить всё в глаза
и рвать отношения тут же,
если они не нужны.
давайте любить
искренне, чисто, нежно.
да мне по барабану как,
главное по-настоящему.
мы захлебываемся в фальши,
тонем.
идём ко дну.
туда нас тянет якорь
обыденной жизни.
и учтите,
ещё немного
и нас уже ничто
не сможет спасти.
мы застрянем
во всей этой грязи и лжи.
Ксения КУХТИНА
* * *
Я живу в селе.
Вы спросите: «Где?»
В маленькой стране,
Где в поле цветут ромашки,
Прекрасные песни поют пташки.
Солнце яркое, небо голубое –
И всё такое родное!
И черёмуха цветёт,
И соловей поёт…
* * *
В комнате пустой,
Где нет света,
Задаю вопрос простой,
На который нет ответа.
В комнату пустую
Ты войдёшь неслышно.
Как любить такую
Знаешь понаслышке…
В комнате пустой,
Где нет света,
Мы с тобой вдвоём
Ожидаем лета.
В комнате пустой
Осень чувств пройдёт;
Ты – такой родной…
Счастье к нам придёт.
В комнате пустой…
МОЕМУ ПАПЕ
Когда я слышу дождь,
Сквозь пелену потерь
Мне кажется, придёшь
И постучишься в дверь…
Мне верится – ты жив,
В больнице ты лежишь,
И в трубку телефонную
Молчишь…
Я знала: вечно жить –
Так не бывает, нет,
Как Бога не проси, –
Хоть о десятке лет.
Когда б могла вернуть
Прошедшие дни вновь
И полностью отдать
Дочернюю любовь…
Ах, папка, ты прости!
Я редко говорила –
Вся в поисках пути, –
Как я тебя любила.
За глупости прости,
Прости за невниманье –
Важнее было мне
С мальчишкою свиданье.
Не ценим мы живых…
Когда же потеряем,
Бесценных и родных,
Тогда лишь понимаем
Величину утрат
И горечь невозврата…
Прости меня за всё,
Мой добрый, мудрый папа.
Прощение теперь
Как вымолить – не знаю.
Не постучишься в дверь…
Но верь мне – обещаю
И маму я беречь,
И внуков твоих – будут! –
И, папка, никогда
Тебя не позабуду!
Достойно буду жить,
Без кривизны в судьбе,
И память буду чтить
Как о живом тебе.
Я знаю – лучше нет
И не было отца.
Мы встретимся, отец
У нашего крыльца!
* * *
В этой жизни не бывает случайностей,
Всё в ней так, как надо Господу Богу,
Только Он убережёт нас
от крайностей
И подскажет верную нам дорогу.
Ах, как долго шла я
длинными тропками,
И любовь свою найти я мечтала!
Но услышала в душе:
«Не за сопками –
Она рядышком тебя
всегда ждала…»
Так и встретились мне
тёмно-зелёные
И любимые глаза совсем рядом.
И такое это счастье огромное,
Что мне больше ничего и не надо.
Нет дороже ничего, слава Богу –
Только мама
И избранник мой милый.
Нам к друг другу
показал Бог дорогу,
Одарил меня,
чтоб стала счастливой.
В жизни всё, как надо Господу Богу…
Вера ФИЛАТОВА
* * *
За каждой дверью каждого шкафа
спрятан труп:
наполовину живой,
в остальном – скелет.
Нет, я не маньяк,
но Вы были слишком груб,
когда искромсали мне душу
и погасили свет.
А в комнате душно, сыро,
и пахло пенициллином.
В углу, где-то слева,
меня обсуждали мыши,
а справа –
одни могилы, могилы, могилы...
Поверьте, от этого сносит крышу.
С тех пор я не выросла,
но повзрослеть успела.
Сменила SIM-карту,
а Ваш номер случайно запомнила.
Когда-то я Вам
колыбельные тихо пела,
сегодня – хочу пожелать
земли упокоенной.
107
Вы говорили, что у меня ноги
очень красивые.
Так сегодня они по вам прогуляются.
И не шепчите мне вслед
губами синими
что-то про исповедь.
В Ваших грехах не каются.
* * *
Мне говорили, что характер лисий,
и что мне рыжей впору быть.
Но как же я могла забыть,
что у лисы так много миссий?
И Колобка ей нужно скушать,
и с волчьей стаей мирно жить,
когда так хочется ломать все и крушить,
и научиться больше слушать,
как можно льстивей говорить...
Но лисы попадают в рай.
Это я так придумала, не природа.
И какой бы ни была твоя порода,
ад или небо – сам решай.
* * *
Давай, четвертуй, швыряй в меня слова,
как ножи по яблокам на головах,
а я как всегда окажусь права,
и в итоге ты ляжешь в моих ногах,
подобно преданному шаловливому псу,
что у хозяйки вымаливает кость.
Я давно перестала слушать попсу,
и в моей жизни ты – всего лишь гость.
Млечный, полупрозрачный,
почти незрим,
как призрак мыльного сериала.
Забудь и не помни, как был любим,
не воздвигай, не жги мемориалов
тому, что когда-то называл порочным.
Нет, ты не пес,
ты – шакал, ты – гиена,
ты тот, кого освободили
от чувства вины досрочно.
Я для тебя теперь иголка
в стоге сена.
Не заплачет – зачем? – слёз ведь нет.
Расплескала уж все,
все вылила.
Тихо гасит она мутный свет.
Поняла: счастье с ним всё до дна
выпито.
* * *
Вся жизнь под проливным дождем,
в пустой коробке.
Промокло дно,
да и со стен вода течёт.
Нервишки сдали, всё ни к черту,
будто в пробке
который час,
а может, год наперечёт.
Прохожие не видят, топчут в лужах,
спеша на свет, под одеяло к дорогим,
а ты проводишь дни с душевной стужей,
для профилактики талдычишь:
«Будь терпим…»
Пока теплится надежда, живёшь и ты.
Пора отбрасывать дешевые понты
под видом чести, гордости, амбиций.
И, может, чудо всё-таки случится.
Анастасия ВОЛОДИНА
* * *
Хриплый голос, дрожат пальцы
сонные,
снова слышит – гудки
телефонные.
Оборвать провода, вновь сшить
и сначала – иллюзией жить.
* * *
Мы не спаслись,
Не нужно нас искать.
Мы не успели
улизну