close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Лингвокультурологическое исследование русского

код для вставкиСкачать
УДК 81.37+811
Полякова Т.М.
(Киев, Украина)
ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ РУССКОГО
ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА
(на материале произведений А. И. Куприна)
У статті проаналізовано інокультурний лінгвокомпонент у російському художньому тексті, визначено його природу і функції.
Ключові слова: російський художній текст, інокультурний лінгвокомпонент, українська лінгвокультура.
В статье анализируется инокультурный лингвокомпонент в русском художественном тексте, определяются его природа и функции.
Ключевые слова: русский художественный текст, инокультурный лингвокомпонент, украинская лингвокультура.
In the article we analyzed and defined the functions of allo-cultural language component
in the Russian literary discourse.
Key words: Russian literary discourse, allo-cultural language component, Ukrainian linguo-culture.
Исследование художественного текста в лингвокультурологическом плане имеет несколько аспектов, одним из них является анализ инокультурного языкового знака. Такой
лингвокомпонент отражает национальное мировосприятие, национально-бытовой уклад
и может иметь амбивалентную характеристику в зависимости от происхождения, функционирования / территориального распространения, авторского употребления.
Анализ инокультурного лингвокомпонента производится с учетом близости языковых культур, взаимодействия различных лингвокультур и предоставляет ценные сведения относительно иной национальной общности.
Украинский лингвокомпонент в русском художественном тексте заключает в себе
информацию, указывающую на культурно-исторические контакты, этнографические и
ментальные черты украинского народа, а также обеспечивает соотнесенность текста с
национально-украинским фоном. Изучение функционирования украинского языкового знака в русском тексте не всегда выявляет механизмы реализации его ассоциативнооценочных, символических особенностей – отбор национально-культурных компонентов по этому признаку (авторский, во многом – интуитивный) уже осуществлен. Показательным примером являются художественные произведения А. Куприна, русского классика, жизнь и творчество которого связаны с Украиной.
В художественном тексте А. Куприна лексема местечко (наряду с культуремами
хата, бурса) воспроизводит атмосферу «юго-западного» края. Слово является конкретным примером постоянного культурного обмена, непрекращающегося взаимодействия
между языком русским и языками украинским и белорусским [4: 72–74]. Соответствуя
© Полякова Т.М., 2013
139
номинации «городишко», местечко обозначает поселок полугородского типа или большое селение городского типа в Украине, в Белоруссии, в пограничных с ними областях,
в южных областях России («украинское местечко») [6 (13: 879); 11: 298; 3: 535]. Лексему местечко фиксирует Словарь русского языка ХІ – XVII вв. и Словарь В. Даля, определяя ее значение как «город, городок на западнорусских территориях» [12: 109], «запд. посад, селенье в виде городка, города» [2 (6: 369–370)]. Являясь естественным элементом
современных украинского [4 (14: 749)] и русского языков, номинация местечко рассматривается в лингвистической литературе, в этимологических источниках как западнославянское заимствование (польск. miasteczko): «… местéчко “городок” – у Долгорукова
(1702 г.); … Оно происходит, как и укр. місто “город”, из зап.-слав. и представляет собой
кальку из ср.-в.-н. stat “место, город”» [17: 608; 18: 526; 1 (2: 124, 181)].
Функционирование лексемы местечко в русском художественном тексте – пример
вариантности языковых средств для отображения инокультурной общности, тот редкий языковой ресурс, который позволяет передать иной национальный «дух» в пределах одного и того же языка. Такую особенность слова проницательно улавливают писатели при воссоздании украинской среды. В творчестве А. Куприна номинация «городишко» замещается лексемой местечко, если затрагивается украинская тематика (вербально устраняется диссонанс с передаваемым местным колоритом). Например: «Местечко
точно вымерло, даже собаки не лаяли. Из окон низеньких белых домов кое-где струился… свет…»; «Казармы для помещения полка только что начали строить на окраине местечка» [3 (9: 329, 380)].
Тенденция к употреблению лексемы местечко отмечается в практике перевода украинского художественного произведения на русский язык, в том числе вне зависимости от
украинского контекста, примером этого может служить русский перевод романа Ю. Андруховича «Двенадцать обручей»: «Он был родом из местечка Зицграс где-то то ли на
востоке, то ли на юге Австрии…» [1: 16].
Интересной иллюстрацией девербализации фактов исходной культуры, их приспособления к нормам русского литературного языка представляются отдельные русские переводы западноевропейской классики, выполненные носителями белорусского языка. В
этом случае переводчик, пользуясь русской синонимикой, выбирает из пары подходящих
эквивалентов (городок / местечко) лексему, более близкую своему этническому «духу»,
собственной культурно-языковой традиции, например: «В этом местечке мы увидали
харчевню, довольно пристойную для такой дыры»; «– Сеньор кавальеро, вы превозносите город, в котором или, вернее, в окрестностях которого я родился, ибо я уроженец
местечка Майрена… Знаком там со всеми, начиная от алькальда и до последнего человека в местечке»; «… рассвет застал нас под Кампильо. Мы немедленно свернули в
горы, расположенные между этим местечком и Рекеной» [10: 320, 321, 371]. Данный выбор объясняется стремлением адресанта гармонизировать норму оригинала с возможностью ее максимального восприятия с собственных, национально-языковых представлений, идеальным средством для этого избирается номинация, являющаяся «продуктом»
межкультурной коммуникации близкородственных языковых сообществ. Соответственно в определенных ситуациях употребления слова местечко происходит изменение в его
смысловой структуре – сема, указывающая на конкретное месторасположение объекта,
140
утрачивается. Значение лексемы приближается к толкованию В. Даля – наименование
селенья в виде городка, характерное для западного употребления.
Пространственная локализация описываемых событий (Полесье, западные области
Украины в повести А. Куприна «Олеся» или рассказах «Лесная глушь», «Запечатанные
младенцы») предполагает необходимость воспроизведения фактов влияния польской культуры на украинскую, что прежде всего отражено на языковом уровне. Употребление лексических полонизмов вырисовывает историческую поликультурную панораму Запада Украины, реализует эстетическую и познавательную функции слова. Номинации костел (/польский/ католический храм), каплица (католическая часовня), имена лиц ксендз и пробощ (католические приходские священники) свидетельствуют о равноправном сосуществовании
православной церкви и «католического обихода» в Украине, культурема шляхтич (наименование мелкого польского дворянина) локализирует действие в рассказах и во времени,
лексема банчок («польский банчок» [4 (9: 717)] – разновидность карточной азартной игры,
семантическое производное от банковско-экономического термина banczek [20: 51; 19: 94])
акцентирует внимание на разносторонних украинско-польских контактах.
Польское влияние как следствие общественно-экономических и культурнополитических условий прослеживается в словах бурса (польск. < лат.), буцыгарня
(польск. < нем.), гвалт (польск. < нем.), чинш (польск. < нем. < лат.), ясновельможный
(от польск. jaśnie wielmożny), лайдак («лентяй /разг. лодырь/, пьяница» [3 (7: 185)]: уничижительная лексика польской шляхты, которая отражала ее презрительное отношение
к «посполитым» крестьянам в ΧVII веке [2 (2: 328)]), чемерка («верхняя мужская одежда
с талией и сборками сзади; венгерка»), старка («сорт выдержанной крепкой водки»), а
также в других лексемах, которые воспринимаются как естественные элементы украинского языка (к примеру, шлях, грубка /«голландская печь»/, шмат / шматок).
Полноценное функционирование польских лексических элементов в восточнославянском дискурсе обеспечивается их адаптацией на всех языковых уровнях, в том числе
и словообразовательном: «Если же ему случится убить что-нибудь, то он несет дичь на
ксендзовский двор…» [2 (9: 223)].
Особенности поликультурного пространства Украины и межкультурного взаимодействия подчеркиваются упоминанием еврейских бытовых реалий, для номинирования которых использовалась украинская лексика, например, бебех /теплый, пуховой, замасленный/ («перина, подушки, убогая постель, пожитки, тряпье») [3 (9: 98, 108)]. А. Горбач
определяет лексему бéбехи как славянизм (польск. bebechy), имеющий (в значении «перины, подушки») признаки арготизма. Такую функцию слову, как и многим германизмам, обеспечивал еврейский язык (точнее: еврейская речь в Украине), который являлся активатором, «распространителем» употребления слова в качестве арготизма [5: 345].
В авторской и прямой речи украинских персонажей еврейского происхождения фиксируются лексические единицы, принадлежащие еврейской лингвокультуре (факт распространения в Украине инокультурных явлений с собственными инокультурными наименованиями): балагула («крытая еврейская повозка», «хозяин такой повозки»), гешефт
(«сделка»), мишурес («посредник, человек для поручений»), шмуклер (идиш < нем.)
(«шнуровой мастер»), фиш («рыба по-еврейски»), шабес («/еврейская/ суббота, традиционный еврейский субботний отдых») [2 (9: 231, 578); 3 (9: 92, 96, 218)].
141
Вербально-опосредованное описание украинского быта отмечается прежде всего в
представлении физического и этнографического облика типичного украинца, украинки,
воспроизведении культурно-бытового и природного окружения. Украинский лингвокомпонент в этом случае (например, смазные чоботы, свитка, люлька, мазнúца, горилка,
хата, мазанка, лозняк и т. д.) реализует акцентную функцию отображения инокультурности. Восприятие подобных языковых компонентов как знаков этнокультурной спецификации обеспечивается введением в текст этнонимов (прозвищ, данных русскими украинцам), вкраплением колоритных элементов украинской разговорной речи.
Украинец у А. Куприна – это «хохол в широких белых шароварах», «в смазных сапогах», «мужик в коричневой /серой, двухцветной, разноцветной/ свитке и в бараньей
шапке», обладающий отличительными походкой и говором (выговаривает вместо «что»
– «шо», говорит через губу «эге ж», «хиба»), в добрых голубых глазах которого дрожит
огонек смешливого задора; «истый хохол», при всей своей кажущейся простоте, очень
ловкий и практичный малый, с быстрой сметкой и добродушным лукавством, он «дюжий», «высокий, крепкий, с меланхолическими черными /карими/ глазами», черными
бровями, «красным ртом под темными хохлацкими усами», широкими плечами, длинными и волнистыми волосами; от него веет «черноземной силой, сухим и знойным запахом
ковыля, простой поэзией тихих зорь», он обладает «неистощимым степным здоровьем и
свежей наивной непосредственностью»; красавец-украинец – «брюнет украинского меланхолического типа»; украинка – это чаще всего брюнетка, задорный, лукавый, сочный
тип малороссиянки, с веселым сверканием белых зубов, со смеющимися розовыми губами, на голову которой «небрежно накинут белый шелковый платок, надвинутый углом на
лоб и потому скрывающий волосы и всю верхнюю часть лица» (схожий головной убор
имеют и волынские девушки в повести «Олеся») («Славянская душа» [1 (9: 143)], «Без
заглавия» [1 (9: 305)], «Прапорщик армейский» [2 (9: 111, 119, 124)], «Лесная глушь» [2
(9: 221, 223–224)], «Олеся» [2 (9: 265–266)], «Серебряный волк» [2 (9: 494)], «Жидовка»
[3 (9: 217)], «Черный туман» [3 (9: 270, 273, 274, 276)], «Запечатанные младенцы» [4 (9:
717, 719)], «Звезда Соломона» [5 (9: 452)]).
Внешний вид «провинциального юга» наиболее отчетливо вырисовывается в северной
среде, а натура, манера поведения и собственный быт поддерживают украинцев в суровой
российской столице. Так, «полтавские хлопцы» на Васильевском острове ходят в «вышитых рубашках с ленточками вместо галстуков и в широчайших шароварах, засунутых в сапоги», курят люльки, демонстративно сплевывая на пол; в них есть что-то «влекущее, чарующее, неотразимое», им «помогают своеобразные черты характера: хитрость, наблюдательность, безмятежный и открытый тон речи, природная склонность к юмору, здоровые нервы»; все им «удается шутя, словно мимоходом»; на своих национальных вечеринках они пьют «особенную горилку», привезенную «видтыля», едят ломтями розовое свиное мясо, толстые огромные колбасы с чесноком, которые так велики, что их надо укладывать на тарелке спиралью в десять или пятнадцать оборотов; поют чудесно, «с необыкновенной грустью и стройностью», «отчего что-то вздрагивает в груди и хочется плакать»;
лихо танцуют, присвистывая и притопывая «чоботами» («Черный туман») [3 (9: 274, 276)].
Многочисленное упоминание в тексте рассказов «белых мазаных хатенок Малороссии», «белых мазанок» с «кудрявой зеленью садов» сопровождается взглядом на типич142
ную «внутренность хохлацкой хаты» («Гамбринус») [4 (9: 157)]. Малорусские хаты –
опрятны, наполнены душистым запахом чебреца и полыни, стоящих пучками за иконами («Поход») [2 (9: 522)].
Украинцы, тоскующие на чужбине, вспоминают, как весной на Родине «синеют большие, крупные простые цветы, носящие поэтическое название “сна”» (бот. «сон-трава»,
рус. «прострéл» [5 (16: 410)]), с восторгом рассказывают о том, «как при помощи этих
цветов у них в Малороссии красят пасхальные яйца»; весна в Полтавской губернии – это
голубое ласковое небо, пышные, еще не жаркие лучи солнца: «юг возбуждает и радует» в
сопоставлении с тем же сезонным периодом в Петербурге – с сырыми и холодными днями, с густым и черным туманом («Черный туман») [3 (9: 281)]; украинские ночи черны,
«как бывают только черны жаркие безлунные июльские ночи на юге России»; в украинском воздухе, неподвижном, точно ленивом, стоит тягучий, сладкий аромат резеды, наполняющий палисадники, и нежный, но приторный запах цветущей липы; реки узки,
ровной, спокойной, темной полосой протекают «между невысокими, но крутыми берегами, поросшими густым лозняком» («На реке») [1 (9: 500, 502)].
Персонажи А. Куприна (русские военнослужащие) различают «оттенки» в «малороссийском наречии» («Поход») [2 (9: 522)], в нейтральной речи автор употребляет определение «малороссийский язык» («Запечатанные младенцы») [4 (9: 717)]; по поводу распространенной в Западной Украине речи А. Куприн отмечает следующее: «Двадцать лет
назад я хорошо понимал его («полесский говор». – Т.П.) и легко говорил на нем…» («Серебряный волк») [2 (9: 493)].
Ряд произведений А. Куприна – своеобразная энциклопедия украинского социального быта. Украинские народно-бытовые традиции или обычаи, упомянутые в русском художественном повествовании, сопровождаются обширным пояснением с указанием локального наименования территории (используется характерный для ΧIΧ – начала ΧΧ вв. топоним «Малороссия»): «Вдруг визгливый старушечий голос заорал откуда-то позади толпы: “Дегтем ее вымазать, стерву!” (Известно, что в Малороссии мазанье дегтем даже ворот того дома, где живет девушка, сопряжено для нее с величайшим, несмываемым позором.). Почти в ту же минуту над головами беснующихся баб появилась мазница с дегтем и кистью, передаваемая из рук в руки» [2 (9: 318)]. Из ряда тождественных номинаций
для обозначения сосуда, вмещающего деготь и кисть, А. Куприн избирает лексему мазница, общую для восточнославянской лингвокультуры и характерную для Украины, ср:
«Мазнúца… юж. дегтярный лагун, дегтярница, жестянка...» [2 (6: 289)] (ср. подобный авторский выбор: дюжий / дужий из рус. «сильный, дюжий», канюка / (канюк) из рус. «сарыч, канюк», лоза из рус. «лоза, ива», лозняк из рус. «лозняк, прутняк» [1 (16: 469); 2 (16:
307, 456)]).
Поэтический взгляд писателя на украинскую жизнь отразился в использовании этнографического, фольклорного и др. материала, связанного с устным народным творчеством.
А. Куприн создает произведение на основе украинских сказаний, наименование которого соотнесено с этнографическим персонажем («Серебряный волк» – рассказ, повествующий об украинских вовкулаках), включает фрагментарно указанный компонент в текст
произведений. Это сказание о божеском проклятии «птахи канюки» и предание о воскресном звоне печаловского колокола, передаваемые полесским крестьянином («Лесная
143
глушь») [3 (9: 228–230, 234–239)]; элементы украинской сказки, воспроизводимые в речи
солдата-украинца, пребывающего на постое («Поединок») [3 (9: 487)]; сказание о заточенном в Галочьей Скелье разбойнике Булавине, озвученное одним из персонажей со слов
«хохла»: «рассказывают хохлы…», «хохлы, которые ездили мимо, говорят…» («На реке»)
[1 (9: 504–507)]. Упоминание традиционных мистических фигур украинской демонологии
(например, вовкулак – рус. «оборотень, вурдалак») фиксируется в произведениях, так или
иначе затрагивающих украинскую тематику: «Я с жадностью накинулся на Ярмолу. “Почем знать, – думал я, – может быть, сейчас же мне удастся выжать из него какую-нибудь
интересную историю, связанную с волшебством, с зарытыми кладами, с вовкулаками?..”»
(«Олеся») [2 (9: 255–256)]. Последняя цитата наглядно демонстрирует интерес писателя
к рассматриваемому аспекту украинской культуры: находясь на Волыни, А. Куприн изучал и фиксировал местные элементы этнографического наследия, фольклорные образцы, используя в дальнейшем этот материал в качестве познавательного, художественного
и композиционного средства (или сюжетного, как в рассказе «Серебряный волк»). Так, в
рассказе «Бедный принц» воспроизведена украинская этнографическая реалия – святочное колядование (распространенный обряд хождения по домам под Рождество колядников со звездой и вертепом, исполнение колядок и кантиков – хвалебных песен для сбора
денег, пищи и подарков), показаны «древний южный обычай» и отношение к нему жителей Украины в динамике времени, условиях городской цивилизации [4 (9: 386–390)].
Включение в русский художественный текст на украинскую тематику фрагментов украинского устно-поэтического творчества имеет и другое основание. Национальные интерпретации, рецепции на тему демонологии, песенные (фольклорные,
лиро-эпические) тексты, традиционная обрядность (как факт духовного наследия),
разговорно-бытовая практика являются компонентом единой народной культуры, ориентированной на национальный психотип, ментефакты, языковую личность [8: 34–35, 37].
Украинское песенно-поэтическое творчество представлено различными видами, писатель неоднократно обращается к нему. Это и слова «грациозной малорусской песенки», и
строки грустной исторической «думки», которые передают внутреннее состояние – переживания, предчувствия – действующих лиц («Олеся», «Жидовка») [2 (9: 264); 3 (9: 218, 227)],
самого автора («Олеся») [2 (9: 319)]. Куплеты нищенских песен, исполняемые украинскими
простолюдинами, а ранее – нищими и слепцами, украинскими «лирниками», воспроизводят
историю Украины («Конокрады») [3 (9: 123)], украинские думы повествуют о военных событиях минувших лет («Олеся») [2 (9: 314, 315)], например: «Ой зийшла зоря, тай вечирняя /Над Почаевым стала. /Ой вышло вийско турецкое, /Як та черная хмара…» [2 (9: 314)].
Украинец, живущий в Петербурге, начинает запев старинной казацкой песни («Ой у
поли жито /Копытами сбито…») или же пускается в пляс с земляками – «вдаряет гопака»: «Ой, кто до кого, /А я до Параски, /Бо у меня черт ма штанив, /А в нее запаски…»
(«Черный туман») [3 (9: 276)]. Так, действующее лицо, украинец, привносит иной культурный элемент в жизненный ритм российского города.
Лирическая песня, звучащая в устах «полесского» персонажа, отражает яркие краски украинского фольклора и является важным структурным (переходным) элементом в
развитии сюжета – например, сцена гадания на картах, прерываемая появлением нового
действующего лица: «Вдруг она остановилась, подняла голову, точно к чему-то прислу144
шиваясь… Чей-то женский голос… пел, приближаясь к хате. Я тоже узнал слова грациозной малорусской песенки: Ой чи цвит, чи ни цвит /Калиноньку ломит /Ой чи сон, чи не
сон /Головоньку клонит…» («Олеся») [2 (9: 264)].
А. Куприн не только цитирует украинские песенные строки, но и фиксирует музыкальные мелодии, любимые и исполняемые в домашнем кругу украинских горожан, например, «Віють вітри» («Будущая Патти») [1 (9: 389)]. Это наименование украинской
песни является у А. Куприна единственным примером воспроизведения нормированного
украинского языка в его оригинальной (и отличительной) графической форме.
Обращаясь к украинской городской культуре, а именно – к музыкальному репертуару
пивных заведений бойких портовых южных городов, писатель упоминает модный и популярный в конце XIX – начале XX века танец чабан: «… танцевали “Чабана” с визгом
и щелканьем каблуков»; «… Сашка… засвистел на окарине оглушительно веселого “Чабана”» («Гамбринус») [4 (9: 166, 182, 183)] («Чабаны́ – украинский народный танец…
Когда-то был только мужским, со временем стал парным. Ведет танец “предводитель чабанов”. Отражает быт и обычаи карпатских чабанов» [12 (15: 238)]).
Использование инокультурного языкового знака в русском художественном тексте
является осмысленным и целенаправленным. Привлечение украинского лингвокомпонента реализует многочисленные функции, более предметно и основательно отражает
национальное пространство украинского народа.
ЛИТЕРАТУРА
1. Андрухович Ю. Двенадцать обручей / Пер. с укр. А. Красюка. – Харьков; Белгород. – 2008. – 320 с.
2. Білодід І. К. Вибрані праці: В 3 т. – К., 1986.
3. Большой толковый словарь русского языка / Сост. и гл. ред. С. А. Кузнецов. – С.-П.,
2000. – 1536 с.
4. Виноградов В. В. Великий русский язык. – М., 1945. – 172 с.
5. Горбач Олекса. Арго в Україні. – Львів, 2006. – 686 с.
6. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – М., 1955.
7. Етимологічний словник української мови: У 7 т. – К., 1982–2012.
8. Кононенко В. І. Мова у контексті культури. – К. – Івано-Франківськ, 2008. – 390 с.
9. Куприн А. И. Собрание сочинений: В 6 т. – М., 1957–1958.
10.Лесаж А. Р. Похождения Жиль Бласа из Сантильяны. – Минск, 1958. – 797 с.
11.Ожегов С. И. Словарь русского языка. – М., 1984. – 797 с.
12.Словарь русского языка ХІ – ХVІІ вв. – М., – 1982. – Вып. 9 (М). – 357 с.
13.Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. – М., Л., 1950–1965.
14.Словник української мови: В 11 т. – К., 1970–1980.
15.Українська радянська енциклопедія: В 12 т. – К., 1977–1985.
16.Українсько-російський словник: В 6 т. – К., 1953–1963.
17.Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. – М., 1967. – Т. II. – 671 с.
18.Черных П. Я. Историко-этимологический словарь русского языка. – М., 1993. – Т. I.
– 621 с.
145
19.Karłowicz J. Słownik języka polskiego. – Варшава, 1900. – Т. I. – 955 с.
20.Linde S. B. Słownik języka polskiego. – Львів, 1854. – Т. I. – 681 с.
УДК 821.10.03
Сквіра Н.М.
(Київ, Україна)
АНТАГОНІСТИЧНІСТЬ У ЛІТЕРАТУРІ. ДО ПИТАННЯ ПРО
ЛІТЕРАТУРНИЙ КАНОН
У статті досліджено рецептивний аспект поняття «канон», звернуто увагу на механізми функціонування та творення літературного канону, феномен антагоністичності в літературі.
Ключові слова: канон, канонічність, творення канону, антагоністичність, рецепція.
В статье исследован рецептивный аспект понятия «канон», обращено внимание на
механизмы функционирования и создания литературного канона, феномен антагонистичности в литературе.
Ключевые слова: канон, каноничность, создание канона, антагонистичность, рецепция.
The reception of concept «canon», mechanisms of functioning and creation of literary canon, phenomenon of contradiction in literature are investigated in the article.
Key words: canon, canonicity, creation of canon, contradiction, reception.
Видатний німецький філософ Карл Теодор Ясперс, аналізуючи творення історії, зазначав, що в ній «періодично з’являються часи, коли минуле слабне й забувається, занурюється в небуття, і часи, коли воно знову пізнається, згадується, відновлюється та повторюється» [17: 80]. Подібні метаморфози, згідно з теорією «поля» П’єра Бурдьє, притаманні також літературі: є епохи, коли той чи інший твір з’являється, набуває розголосу,
а згодом поринає у фазу сну, що й підтверджує вислів Юрія Тинянова: «Що сьогодні літературний факт, те назавтра стає простим фактом побуту, зникає з літератури» [16: 82].
Натомість окремі твори привертають до себе увагу читачів ось уже кілька століть, інші
тільки з часом вміщуються у літературний канон. Таку здатність «літературного поля»
еволюціонувати, здійснювати відбір високого естетичного взірця Ю. Лотман пояснює
так: «Актуальні тексти висвічуються пам’яттю, а неактуальні не зникають, а немов згасають, переходячи в потенцію» [14: 201].
Ще свого часу Гегель в «Естетиці», кажучи про мистецтво як форму буття і самосвідомості Духу, вважав його вичерпаним. Філософ, розробляючи концепцію «смерті мистецтва», зазначав: «Ні Гомер, ні Софокл і т. д., ні Данте, Ріосто чи Шекспір не можуть
знову явитися у наш час. Те, що так значущо було оспіване, що так вільно було вислов© Сквіра Н.М., 2013
146
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа