close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

СБОРНИК НАУЧНЫХ СТАТЕЙ

код для вставкиСкачать
СБОРНИК НАУЧНЫХ СТАТЕЙ
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
821.162.1 (092 А.Мицкевич)
Светлана Филипповна МУСИЕНКО
(Гродно)
РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
(НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ)
Россия всегда была предметом особого внимания Адама Мицкевича, однако в течение
жизни и творческого пути поэта отношение к ней менялось. В юности Мицкевич
воспринимал Россию как страну-узурпатора, отнявшую свободу у Польши. Однако во
время ссылки и поездок по стране от Петербурга до Крыма поэт увидел и Россию другую
– страну великой литературы и прогрессивной интеллигенции, боровшейся с
крепостничеством. Он приобрел друзей и идейных соратников. Среди них были Пушкин,
Рылеев, Вяземский, З. Волконская. С России началось мировое признание Мицкевича как
поэта.
Адаму Мицкевичу суждено было родиться в период обострившихся
противоречий между русскими и поляками, когда разделы Польши и
утрата страной государственной самостоятельности еще не стали
историей и в сознании народа по-прежнему жила память о былом
могуществе родины. Почти 130 лет утрата свободы не без оснований
ассоциировалась с политикой Российской империи, а главным врагом
поляка считался москаль, солдат-завоеватель. В такой духовной
атмосфере воспитывался и будущий поэт Адам Мицкевич, живший на
очень своеобразном кусочке земли – Новогрудчине, в далеком прошлом
имевшем бурную историю, поскольку размещалась она на перепутье
торговых дорог и военных сражений. В мифологии и фольклоре этих
мест сохранились произведения о былом ее величии и могуществе, что
создавало зримый контраст с социально-политической ситуацией начала
ХІХ века. В этом случае немаловажную роль сыграл и сугубо
национальный фактор – утрата общественной значимости шляхтой,
превратившейся из серьезной политической силы в разрозненную,
обедневшую, живущую в застенках провинциальных небольших усадеб
социальную группу. Правда, эта группа свято хранила традиции и
духовно питалась благородной надеждой на освобождение родины и на
борьбу с поработителями, т.е. Россией. В подобной духовной атмосфере
проходило интеллектуальное и идейное становление поэта Мицкевича, а
его творчество насыщалось свободолюбивыми мотивами и в нем явно
обозначался главный враг Польши – Россия. Следует отметить, что
отношение Мицкевича к России менялось в ходе жизни. В юности и в
-5-
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
виленском периоде творчества он воспринимал ее как страну-узурпатора,
во главе которой стоит самый грозный враг его родины – царь.
Впервые к проблеме порабощения Польши поэт обращается в
балладе «Свитязь» и поэме «Гражина». По цензурным соображениям он
не мог открыто назвать поработителей, но аллегории, намеки,
исторический и временной костюмы, используемые автором, были
предельно прозрачными и за ними легко угадывалась современность. В
данном случае поэту послужило и использование белорусского
фольклора. Исходя из программной, идейной и художественной
заданности и определения авторского кредо, Мицкевич с помощью
сюжетов и приемов фольклорной фантастики проводит четкую границу
между добром и злом и определяет нравственно-политические идеалы
народа, за которые люди отдают свои жизни. Поэт воспевает их
храбрость, свободолюбие, любовь к родине. И в «Свитязе», и в
«Гражине» необыкновенный героизм тем удивительнее, что его
проявляют женщины: в первом случае – это жительницы города Свитязь,
во-втором – жена струсившего князя Литавора Гражина. В «Свитязи»
впервые в польской литературе вводится новый тип героя, которого
позднее назовут героем коллективным. Используя один из вариантов
героических легенд белорусского фольклора об озере Свитязь, Мицкевич
насыщает ее животрепещущими современными ему проблемами. Он
показывает две противоборствующие силы: жители города Свитязь –
женщины, дети, старики, которые предпочитают смерть плену, и враги,
под которыми подразумевается русское войско. На стороне физически
слабых жителей Свитязи сила моральная: они не хотят жить в рабстве.
Враги-поработители сильны оружием и численностью. Они могли быть
уверенными в своей победе, поскольку знали, что защитников у свитезян
нет. Но случилось чудо: город ушел под воду, на месте его разлилось
озеро с прекрасными цветами, которые автор назвал царями.
Коллективный герой – свитезяне и коллективный антигерой –
войско поработителей не имеют индивидуальных характеристик. Каждая
из групп персонажей объединена общей целью. Носителями благородных
черт выступают жители города, носителями зла – захватчики. Идейные
акценты расставляет повествовательница – она же участница и
свидетельница трагедии. Это она, в стихотворении озерная дева,
Свитезянка, рассказала, что Бог
«Избавил слабых от расправы.
Он дев и жен безгрешных уберег,
Их обратил в цветы и травы…
Так белый цвет безгрешности своей
Они хранят в веках нетленным.
-6-
МУСИЕНКО С.Ф. РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
Не оскорбит их пришлый лиходей
Прикосновением презренным» [Мицкевич 2000: 48].
Главным назначением цветов было не столько сохранить память о
героинях города, сколько отомстить врагам:
«То был царю и всем врагам урок:
Победу празднуя над нами,
Иной из них хотел сплести венок,
Иной – украсить шлем цветами.
Но лишь к цветам притронулись они,
Свершилось чудо правой мести:
В недуге страшном скорчились одни,
Других застигла смерть на месте» [Мицкевич 2000: 48].
Заметим, что слово «царь» Мицкевич употребляет дважды, причем в
различных значениях. «То был царю и всем врагам урок», – сообщает
участникам озерной экспедиции Свитезянка – жительница затонувшего
города, а урок заключался в том, что враги-пришельцы умирали от любого
прикосновения к цветам, выросшим из душ жительниц города Свитязи.
Второе упоминание слова «царь» Мицкевич связывает с проблемой
народной памяти и героическим поступком женщин:
«Хоть все уносит времени поток,
Но быль народ не забывает:
Поет о чуде и простой цветок
Он царь-травою называет» [Мицкевич 2000: 48].
Правда, переводчик баллады на русский язык В.Левик изменил ее
идейный акцент. В оригинале произведения цветок царь не просто хранит
память о прошлой трагедии, а остается навечно символом мести врагам.
«Choć czas te dzieje wymazał z pamięci,
Pozostał sam odgłos kary,
Dotąd w swych pieśniach prostota go święci
I kwiaty nazywa cary» [Mickiewicz 1983: 36].
Цветок царь в данном случае является еще и символом
величественной красоты. Следует отметить, что под влиянием баллады
«Свитязь» изменились и некоторые фольклорные предания об этом озере.
Из девяти собранных исследователями Института фольклора НАН
Беларуси преданий, записанных под №№ 683 и 684, несомненно имеют
следы влияния баллады Мицкевича. В них сохранились и исторические
реалии, представленные поэтом, и сюжетная линия, связанная с
появлением озерной девы, и цветы под названием «цари», убивавшие
врагов-поработителей.
В балладе «Свитязь» оригинально решается и проблема времени,
позволившая автору расширить действие конфликта от доисторической
-7-
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
эпохи (затопление города и превращение его в озеро) до современной ему
действительности (период после III раздела Польши и начала XIX в).
Аллегории «Свитязи» очень прозрачны: ясно, что под врагамипришельцами подразумевается русское войско, явившееся поработить
поляков. Ему-то и противопоставлен героизм женщин. По идейным
соображениям Мицкевич не мог допустить гибели своих героинь.
Обратившись к героическим преданиям белорусского фольклора, поэт
использовал тему о продолжении жизни города под водой. Свидетельство
тому – рассказ красавицы-Свитезянки, которая появляется среди живых
людей – потомков легендарных правителей Свитязи князей Туганов.
Ненависть к поработителям, а тем более по свежим следам трагедии
– явление объяснимое. Антирусские настроения поддерживались и среди
студенчества Виленского университета. Это привело Мицкевича в тайное
молодежное общество филоматов, за участие в котором поэт был
арестован (1823-24), а впоследствии сослан в Россию. Предполагалось,
что ссылка будет во внутренние губернии России, но волею российских
властей поэт провел 5 лет своей жизни не только в крупнейших городах
Москве, Одессе, Петербурге и побывал в Крыму, но и оказался в центре
интеллектуальной, культурной и политической жизни страны.
А.С. Пушкин очень точно определил отношение русской писательской
элиты к польскому поэту: «Он между нами жил… и мы его любили… С
ним делились мы и чистыми мечтами… и песнями» [Пушкин 1977: 349].
Возможно, он же и распознал в молодом Мицкевиче и дар
пророчества, и великий поэтический талант:
«Он говорил о временах грядущих,
Когда народы распри позабыв,
В великую семью соединятся» [Пушкин 1977: 349].
Итак, Мицкевич увидел Россию вблизи, и она из своеобразной
исторически сложившейся абстракции – вечного врага – превратилась в
конкретный сложный образ. Он увидел и страдающих от крепостной
неволи крестьян, подобных его землякам на малой родине –
Новогрудчине, и ярких, умных интеллектуалов-политиков, готовивших
декабрьское восстание, а затем жестокую расправу над ними, и своих
собратьев по перу, раскрывших объятья опальному поэту. И он отвечал
русским друзьям любовью. Безусловно, не без основания появился
фрагмент в «Дзядах» о двух молодых людях, которые «Укрывшись под
одним плащом, стояли… в сумраке ночном» [Мицкевич 2000: 249].
Литературоведы-мицкевичелоги до сих пор пытаются разгадать, кто
стоял рядом с Мицкевичем – Пушкин или Рылеев. По ряду деталей
самого произведения можно предположить, что это был Пушкин. Автор
отмечает их духовное родство: «речь вели они, как с братом брат»,
-8-
МУСИЕНКО С.Ф. РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
высоко ценит творчество своего друга: «русский… вольности певец»,
«русский гений». Подобные оценки в адрес Пушкина высказывали
многие, но Мицкевич выразил их в совершенной поэтической форме. В
какой-то мере на это событие свет проливает и воспоминание
П. Вяземского, сделавшего отметку в поэме Пушкина «Медный
всадник»: слова «Россию вздернул на дыбы» он сопроводил припиской:
«Мое выражение, сказанное Мицкевичу и Пушкину, когда мы проходили
мимо памятника. Я сказал, что это памятник символический. Петр скорее
поднял Россию на дыбы, чем погнал ее вперед» [Поляки в Петербурге
1994: 5].
В воспоминаниях Вяземского есть описание одной из импровизаций
Мицкевича: «Поэт на несколько минут… уединился во внутреннем
святилище своем. Вскоре выступил он с лицом, озаренным пламенем
вдохновения: было в нем что-то тревожное и прорицательное…
Импровизация была блестящая и великолепная… впечатления
непередаваемы. Пушкин и Жуковский, глубоко потрясенные этим
огнедышащим извержением поэзии, были в восторге» [Русский архив
1873: 1085] .
В русских и польских источниках называются десятки имен
деятелей русской культуры, признававших гениальность Мицкевича,
читавших и переводивших его произведения, вспоминались имена
русских женщин-интеллектуалок, вдохновлявших поэта, подчеркивалась
важность роли салона княгини Зинаиды Волконской, который
П. Вяземский назвал «изящным сборным местом… отборных
личностей». Все это подчеркивает важный факт в биографии польского
поэта: великим и признанным его сделала Россия. В России издаются
«Баллады и романсы», впервые публикуется «Конрад Валленрод»,
любовные (одесские) и «Крымские сонеты». Мицкевича ставят выше
Байрона. Поэт Баратынский даже упрекает его за преклонение перед
Байроном.
«Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,
Я застаю у байроновых ног,
Я думаю, поклонник униженный!
Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!»
[Баратынский 1983: 117]
Мицкевич был посвящен в тайну готовившегося восстания
декабристов.
Еще до знакомства с Мицкевичем Рылеев сделал первые переводы
его баллад. Совершенное знание польского языка и культуры помогли
ему сохранить не только точность содержания, но и передать
ритмический рисунок произведений. Непосредственное их знакомство,
-9-
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
хотя и было недолгим, с декабря 1824 до января 1825 г., но отношения
между поэтами были поистине братскими. Об их встречах сохранились
лишь короткие заметки в записной книжке А.Бестужева и воспоминания
Н.И. Греча в журнале «Полярная звезда», вышедшие лишь в 1862 г. Он
описывал пирушку, на которой читались сатирические стихи и
распевались рылеевские песни. Собравшиеся вели себя очень
неосмотрительно и Мицкевич упрекал их в неосторожности. Видимо,
речь шла о встрече нового 1825 года. Вспоминал о ней и Адам Мицкевич
в «Лекциях о славянских литературах». Известно, что уезжавшего в
Одессу
Мицкевича,
А.Бестужев
и
К. Рылеев
снабдили
рекомендательными письмами. «Рекомендую тебе Мицкевича,
Милевского, Ежовского. – Писал Бестужев поэту В. Туманскому. –
Первого ты знаешь по имени, а я ручаюсь за его душу и талант…
Познакомь их и наставь, да приласкай их, бедных. Будь здоров и
осторожен и люби нас. Рылеев то же говорит и чувствует, что я.
Твой Александр».
Ниже была приписка Рылеева: «Милый Туманский полюби
Мицкевича и друзей его… добрые и славные ребята… а Мицкевич к тому
же и поэт-любимец нации своей» [Яструн 1963: 139].
Симптоматично, что в стихотворении «Do przyjaciół moskali» (в
русском переводе «Русским друзьям») Мицкевич среди своих друзейдекабристов, «казненных, сосланных в снега пустынь угрюмых»,
упоминает только два имени – авторов рекомендательных писем:
«Светлый дух Рылеева погас, – царь петлю затянул на шее благородной»
и «Нет больше ни пера, ни сабли в той руке, что, воин и поэт, мне
протянул Бестужев». Разгром восстания поэт считает общей трагедией и
для поляков, и для русских: «С поляком за руку он (Бестужев) скован в
руднике, и в тачку их тиран запряг, обезоружив» [Мицкевич 2000: 268269].
Идейно близким стихотворению «Русским друзьям» было
«Послание в Сибирь» А.С. Пушкина. Оба поэта выражают надежду на то,
что их услышат друзья в далекой Сибири.
У Мицкевича:
«Пусть эта песнь моя из дальней стороны
К вам долетит во льды полуночного края,
Как радостный призыв свободы и весны,
Как журавлиный клич, веселый вестник мая» [Мицкевич 2000: 269].
У Пушкина:
«Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
- 10 -
МУСИЕНКО С.Ф. РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
Доходит мой свободный глас» [Пушкин 1977: 253].
В польской критике порой ставится под сомнение факт дружбы
поэтов, несмотря на, казалось бы, бесспорные ее доказательства.
Неоспоримым является идейная близость гениев двух литератур, их
интерес к творчеству друг друга, причем не только в период пребывания
Мицкевича в России. Каждый из них был и кумиром, и пророком для
своего народа.
О значимости творчества Мицкевича сказал русский поэт
И.И. Козлов: «Мы взяли его у вас сильным, а возвращаем могучим». О
значимости Пушкина больше говорили после его гибели, называя его
«солнцем русской поэзии». Очень тепло и с болью в сердце писал об этой
утрате и Мицкевич: «Пуля, поразившая Пушкина, нанесла
интеллектуальной России жестокий удар. Ни одной стране не дано, чтобы
в ней больше, чем один раз мог появиться человек, сочетающий в себе
такие выдающиеся и такие различные способности… я знал русского
поэта весьма близко (курсив мой: С.М.)… я наблюдал в нем его характер
слишком впечатлительный, а порой легкий, но всегда искренний,
благородный и откровенный» [Яструн 1963: 332].
Трудно сказать, когда разошлись поэты. Ясно, что на восстание
1830 г. они смотрели с позиций интересов своих стран. Достаточно
вспомнить, что Мицкевич назвал его несчастьем и оказался в полном
одиночестве: свои же, польские деятели культуры, обвиняли его в
нежелании участвовать в восстании, особенно беспощадными были
М. Гославский и К. Козмян, назвавший поэта трусом и предателем. Более
того, есть свидетельства, что поэт пытался приобщиться к восставшим.
По сути Мицкевич был духовным вождем и идеологом этого восстания и
участвовал в нем, как писала А. Витковская, духовно, но «надо было,
чтобы он присутствовал и материально, с карабином в руке. Так считало
большинство молодых повстанцев, души которых он сформировал и для
которых служил примером народного поэта…» Однако он сам «отказался
от роли романтического литературного идеала… и осудил себя на
изгнание… и на открытую борьбу с царизмом» [Witkowska 1998: 119 –
120].
Политически резкие оценки в адрес «кичливого ляха» в
стихотворении «Клеветникам России», написанном Пушкиным в 1831 г.,
были, безусловно, серьезным идейным ударом и свидетельствовали о
разрыве не только бывших друзей, но и о сложной истории
взаимоотношений России и Польши. Русский поэт писал:
«… это спор славян между собою
Давнишний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.
- 11 -
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
Уже давно между собою
Враждуют эти племена;
Не раз клонилась под грозою
То их, то наша сторона.
Кто устоит в неравном споре…» [Пушкин 1977: 325].
На этот вопрос пытаются ответить деятели культуры и сегодня, в
начале XXI века. Видимо, разрыв терзал души обоих поэтов,
проповедовавших политическое единство в борьбе против социального
зла: «За нашу и вашу свободу», – писал Мицкевич. «Оковы тяжкие
падут», – обращался Пушкин к сосланным в Сибирь повстанцам.
15 мая 1829 г. Мицкевич уезжает из России навсегда. Позади
лирическое прощание с русскими друзьями, трогательная речь
И.И. Козлова: «В вашем лице я восторгаюсь великим поэтом и люблю
человека доброго и чуткого. Будьте счастливы и не забывайте
нас» [Яструн 1963: 203].
Воспоминания о России, об оставшихся там друзьях, о Пушкине не
покидали Мицкевича в его странствиях по Европе. Для России же
«Мицкевич… стал, – по справедливому утверждению В.А.Хорева, –
символом сопротивления насилию, стремления к независимости и вместе
с тем утонченного мастера поэтического цеха» [Хорев 2000: 16].
Тема России, наряду с темами Родины и борьбы за ее
независимость, стала одной из самых значимых в творчестве
А. Мицкевича эмиграционного периода, и, как оказалось, в лучших его
произведениях «Дзяды» и «Пан Тадеуш». В обоих случаях Россия
представлена в двух ракурсах: общественно-политическом и
нравственно-этическом. Поэт изображает эту страну в свете ее
существенных противоречий. В этом плане особенный интерес критики
вызвала III часть драматической поэмы «Дзяды», по месту написания их
называют дрезденскими. Любопытна и композиция III части «Дзядов»,
состоящей, в свою очередь, из двух частей: собственно драмы (Пролог и
девять сцен в одном действии) и «Отрывка» (Ustęp), объединяющего семь
поэтических произведений, которые заканчиваются стихотворением
«Русским друзьям» («Do przyjaciół moskali») с посвящением автора:
«Этот отрывок русским друзьям посвящает автор» [Мицкевич 2000: 268].
«Отрывок» выдержан в тоне эпического повествования, в котором
повествователь (он же лирический герой) стремится к роли объективного
«летописца». Литературовед З. Стефановская поэтическую часть считала
наиболее таинственной, сделавшей невозможным обещанное автором
продолжение произведения [Stefanowska 1994].
Мицкевич представил два видения России: драматическое и
эпическое. В каждом случае он стремился привести в полное идейно- 12 -
МУСИЕНКО С.Ф. РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
проблемное и художественное соответствие содержание и форму,
возводя до уровня философско-символического обобщения свои
наблюдения над жизнью России в период пятилетнего собственного
пребывания в ней. Реакционную политику царизма поэт рассматривал в
свете вечных библейских категорий борьбы добра и зла. Поэтому
введение в действие сил и образов потусторонних миров ангелов и
дьяволов не является самоцелью, а лишь усиливает остроту
воспроизведения трагической реальности и обусловливает двуплановость
и драматической и стихотворно-эпической частей произведения: план
философско-аллегорический и философско-реалистический. В первом –
реализуются проблемы гражданского назначения поэта, любви к родине,
национально-политических идеалов и др. Проблемы России связаны с
планом философско-реалистическим, при этом важные функции
отводятся приемам сатиры и драматического гротеска. В драматической
части «Дзядов» идейно значимой является сцена VIII под названием
«Господин сенатор», в которой важную роль играют как сами события
(бал у сенатора Новосильцева), так и авторские ремарки, позволившие
«раздвинуть» пределы пространственно-событийного плана и показать,
что допросы, деловые беседы, политические доносы, светские разговоры
и питье послеобеденного кофе сенатором и бал – все происходит в одном
месте – большом зале его дворца. В этой сцене важную роль играет и
«расположение» событий: старый сенатор пьет кофе и одновременно
ведет деловые беседы с чиновниками, слугами, матерью польского
патриота Роллисона. Создается своеобразная психологическая атмосфера
прозрачности мира: видно, что делается в тюрьме и как во дворце
готовятся к балу и танцам. Танец становится не только политической
аллегорией, но и приобретает значимость символа – предвестия гибели
мира, имеющего конкретные реалистические черты социальнополитического зла.
«Устроим танцы здесь, коль нам хозяин рад» [Мицкевич 1967: 378],
– говорит одна из дам в начале светского приема. Не случаен и выбор
музыки – менуэт из оперы Моцарта «Дон Жуан» (ремарка автора). Как
известно, этот танец был для грешника последним перед низвержением
его в ад.
Мицкевич в сцене танцев использует прием театра в театре: на
танцующего Новосильцева смотрят и комментируют ситуацию и гости, и
танцующая с ним дама:
«Как он пыхтит… Не пожалею,
Коль старый черт сломает шею».
Эта реплика, как в классических драмах: в сторону. Сенатору же
обращены иные слова: «Ах, как легко танцует пан» [Мицкевич 1967:
- 13 -
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
379]. Суть ситуации раскрывает не его лицемерная партнерша, а молодой
человек из числа «зрителей»:
«Смотри, как подъезжает к даме.
Вчера пытал – сегодня в пляс.
Обшаривает всех глазами,
Шакалом рыщет среди нас» [Мицкевич 1967: 380].
Обвинения в адрес Новосильцева не высказываются вслух. Они,
будто гроздья гнева, нависают над сенатором. Все знают о его
жестокости, тем более, что в зале дважды появляется мать замученного
узника Роллисона. Поэтому реплики гостей о пытках и убийстве
патриотов приобретают документальную значимость.
«Вчера, как зверь, когтил добычу,
Пытал и лил невинных кровь.
Сегодня, ласково мурлыча,
Играет с дамами в любовь» [Мицкевич 1967: 380].
Танец в сцене бала приобретает и гротескное толкование:
чиновники стремятся подражать действиям своего патрона.
«Сенатор пляшет, вы видали?
Пойдем и мы, советник, в пляс» [Мицкевич 1967: 380].
На бале все подчинено принципам социальной и служебной
иерархии. Не случайно советник гневается, когда видит среди
танцующих представителей низших сословий: «Да, все чины смешались
тут!» [Мицкевич 1967: 381].
В танце проявляются характеры персонажей. Люди открывают себя
в поступках, поведении, отношениях друг с другом. Скажем, сенатор и
губернатор показаны развращенными и жестокими. Сенатор приказывает
вышвырнуть за порог и посадить в тюрьму слепую женщину, а на бале у
него «не одна, а много дам». Губернатор в угоду сенатору готов
выполнить неблаговидную роль сводника и «свести знакомство» со
старостой, у которого «красотки и жена и дочь».
Мицкевич
представляет
галерею
административной
и
аристократической элиты из русских и поляков, состоящих на службе у
русского императора. Все они – участники бала и одновременно являют
образец группового портрета общества. Поэтому и весь бал, и танец
приобретают черты политической аллегории. Автор располагает
присутствующих на бале, как в античной трагедии: посередине его
участники-танцующие сановники и их дамы, по левой и правой сторонам
сцены – «зрители», они же комментаторы событий, играющие роль хора.
Обе стороны представляют общество, разделенное социальным барьером.
Левая сторона восхищается балом:
«Как здесь играют, как поют,
- 14 -
МУСИЕНКО С.Ф. РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
И как чудесно убран дом!»
Возмущение ситуацией выражает правая сторона:
«Убийцы кровь на завтрак пьют,
К обеду – подавай им ром».
К возмущенным присоединяется староста: «Подлец! Детей в тюрьму
сажает, а нам велит лететь на бал!» [Мицкевич 1967: 383], – говорит он о
Новосильцеве. Участниками бала стали и будущие декабристы – не
названный по имени русский офицер и Бестужев. Офицеру принадлежит
идейно значимое высказывание:
«Нас ненавидят здесь все больше,
Но виноват ли в том народ,
Когда наш царь в пределы Польши
Лишь подлецов упорно шлет!» [Мицкевич 1967: 383].
Симптоматично, что Мицкевич в сцене бала показал
взаимопонимание русских офицеров молодого поколения с поляками.
Это подтверждается диалогом польского студента и русского офицера,
которому поляк не боится высказывать критические замечания в адрес
русского сановника Байкова:
«А вот Байков – всмотрись получше:
Ну что за морда! Дрожь берет!
Как жаба на навозной куче,
Он скачет, выпятив живот.
Оскалил зубы, поперхнулся,
Смотри, как рот разинул он…» [Мицкевич 1967: 383 – 384].
Сцена бала имеет трагическое обрамление: ее начало и конец
связаны с пытками и тюрьмой. Известно, что III часть «Дзядов»
Мицкевич писал в эмиграции с учетом трагического опыта двух
разгромленных восстаний: русского – 1825 г. и польского – 1830 г.
Поэтому сцена бала выдержана в гротескно-пессимистическом ключе и
танец, хотя и называется Менуэтом, больше напоминает конвульсии,
корчи, гримасы. Не случайно танцуют его уродливые старики –
сладострастники и вырожденцы – сенатор, губернатор, сановники.
Открыть замысел произведения помогают и ремарки автора,
указывающего на музыкальное сопровождение бала, заканчивающееся
арией командора. Затем раздается удар грома, и все бегут. Налицо еще
одно оригинальное заимствование: символ революции из незаконченной
драматической поэмы Байрона «Дон Жуан». Реализуя упомянутый выше
прием античной трагедии, связанный с введением хора, левая и правая
стороны которого подчеркивают социальный раздел общества, Мицкевич
показывает еще одно, едва ли не самое важное его противоречие,
проявившееся в сфере моральной, и делит персонажей на патриотов –
- 15 -
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
сторонников идеи освобождения Польши – и ренегатов, обеспечивших
себе карьеру ценой измены и службы при дворе русского царя. Итак, в
«Дзядах» решаются одновременно две главные проблемы: осуждение
предательства в польском обществе и призыв к борьбе за свободу
родины. Важно отметить, что автор воздействует на читателя не только
словом, но и использует в тексте произведения музыку и танец. Все три
вида искусства выступают в органическом единстве и свидетельствуют
об изменении настроений в обществе, которое представлено еще и в
горизонтальном срезе: в танцевальном зале собраны все его слои – от
сенатора до солдат-стражников. Прием «расширенного» пространства
позволил Мицкевичу не только сохранить единство места действия, но и
охватить все многообразие жизни. «Движение» сюжета происходит не в
пространстве и не во времени, а в душах героев, меняется их внутреннее
состояние. Участники бала замечают, что «музыка мрачна», что
оркестранты «перепутали ноты» и сыграли другую мелодию,
призывающую к борьбе, и молодые патриоты готовы взяться за оружие.
Итак, танец прерван, музыканты в смятении, сенатор напуган ударом
грома, наступившей темнотой и всеобщим бегством гостей. Все же, гром
не поразил организаторов бала. Видимо, речь идет о восстании
декабристов в России. В «Дзядах» ощущается лишь приближение бури.
Поэтому танец и музыка и весь бал приобретают черты политической
аллегории – пира во время чумы.
В эпической части «Дзядов» Мицкевич повествует о своем
пребывании в России, причем вначале действие разворачивается
медленно, как в традиционном романе. Однако достижение
психологического эффекта автору удается с первых строк стихотворения
«Дорога в Россию», с которого начинается повествование. Необъятная,
холодная, заснеженная страна предстает перед глазами герояповествователя. Ее описание сопровождается грустными размышлениями
рассказчика о прошлом и настоящем этой земли. Процесс ее «узнавания»
проходит довольно быстро. Время действия будто сжимается, картины
быстро меняются. Движение сюжета в пространстве (по направлению к
Петербургу) сопровождается постижением автором сути жизни России –
страны социального произвола и угнетения, имеющей огромную
карающую силу – армию, страны безразличной к страданиям маленького
человека. Таким образом, можно наблюдать использование Мицкевичем
нового художественного приема – не только пространственного, но и
интеллектуально-психологического странствия, который получит
распространение лишь в середине ХХ века. В сравнительно небольшом
повествовательном пространстве Мицкевич сумел показать Россию в
нескольких ракурсах: географическом – необъятность ее просторов:
- 16 -
МУСИЕНКО С.Ф. РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
«дикие пространства», «снежная равнина», «ни города нет, ни пути, ни
села», «чужая, глухая, нагая страна – бела, как пустая страница
она» [Мицкевич 2000: 237–238]. Кульминацией «горизонтального»
видения является Петербург: «Царь… заложил империи оплот, себе
столицу, но не город людям» [Мицкевич 2000: 244].
Ракурс социальный представляет иерархическую сословную
лестницу России-государства. На ее вершине – царь, опирающийся на
власть (чиновники-аристократы) и силу (войско). Внизу – крепостное
крестьянство и солдаты – «славянский обездоленный народ», которому
автор выражает сочувствие: «Как жаль тебя, как жаль твоей мне доли!
Твой героизм лишь героизм неволи» [Мицкевич 2000: 264]. Но только ли
такой героизм был свойственен русским? Ведь были декабристы,
сосланные и казненные русским же царем, друзья поэта…
В ракурсе психологическом Мицкевич представляет характеры
главных персонажей, в которых сочетает показ внутреннего мира
человека с социальным обоснованием его поведения. Прежде всего – это
лирический герой, он же повествователь, переживающий свою встречу с
незнакомой страной и незнакомыми людьми, ее населяющими. Переливы
его чувств и настроений тесно связаны с тем, что он видит на своем пути.
Автор достигает тройного воздействия на душу героя: картины природы
и городские пейзажи, картины жизни других людей и, наконец,
результаты трагедии огромной страны и ее народа – самодержавие.
Особое внимание Мицкевич сосредоточивает на проблеме власти в
лице ее носителя – царя, тирана, властелина. Автор показывает его в двух
временных измерениях: прошедшем, или историческом времени (эпохи
Петра и Екатерины) и настоящем, современной ему действительности,
причем живых тиранов он не называет по имени, но осуждает тиранию
как политическую систему. Цари ни в прошлом, ни в настоящем не
проявляли заботы о человеке… Даже «бронзовый» Петр на памятнике
показан на «неукрощенном скакуне», который «летит… топча людей,
куда-то буйно рвется, сметает все» [Мицкевич 2000: 250]. Идею
самодержавия Мицкевич выразил необычно, показав восприятие
лирическим героем бронзового изваяния царя Петра, воплотившего
бесчеловечность системы. Однако острие сатиры автор направляет на
царя живого, правящего необъятной Россией и окруженного густой
толпой поклонников и почитателей: «царь – будто солнце, рой планет
кругом», – не без иронии замечает поэт. Картина откровенного раболепия
перед царем предстает в стихотворении «Смотр войска»:
«Царь едет, царь! В карете генералы,
Полк адъютантов, старцы-адмиралы,
На первом – царь на белом скакуне.
- 17 -
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
Кортеж причудлив…
Нет счета лентам, ключикам, звездам…
Любой блестящ и горд, но вся их сила
В улыбке государевых очей.
Нет, эти генералы не светила,
А светлячки ивановых ночей…
Сраженья генерала не страшат:
Что пули, раны, если царь доволен!
Но если был неласков царский взгляд,
Герой дрожит, герой от страха болен».
Апогей раболепия вельмож перед царем показан в сцене завтрака с
иностранными послами:
«Царя все гости хвалят непрерывно,
Кричат, что в мире лучший тактик он,
Что полководцев он собрал могучих,
Что воспитал солдат он самых лучших,
Что царь – пример монархам всех времен,
И, пресмыкаясь перед царским троном,
Смеются над глупцом Наполеоном» [Мицкевич 2000: 255, 261].
Сатирическая тональность сменяется горькой иронией, когда
Мицкевич описывает плац и войска после царского смотра, когда «ушли
актер и зритель», а остались убитые, забрызганные грязью и кровью
солдаты. Описания отличаются предельной точностью, близкой к
натуралистическому видению исполненной ужаса картины мира: на
площади «чернеют … убитые», на одном белый китель улана, другой
«разрезан тесаком», у третьего «размозжена копытом голова», четвертый
замерз «и так стоит столбом», у кого-то оторвана рука, проломлен череп,
«на снегу распластаны кишки». Столь непростая констатация страданий и
смертей не является самоцелью, она служит показу жестокости царя,
поскольку он не любит таких картин. Поэтому прижатого колесом пушки
солдата заставили замолчать:
«Ведь ежели случайно на смотру
Заметит царь такой несчастный случай,
Увидит кровь и мясо – туча тучей
Потом он приезжает ко двору.
Там для придворных стол уже накрыт,
А у царя испорчен аппетит» [Мицкевич 2000: 261].
Мицкевич справедливо считает, что самодержавие одинаково
деформирует и тирана, уверовавшего в собственное величие, и раба,
превратившегося в бессловесное покорное существо. Поэт одинаково
критикует царя, вельмож, играющего в либерализм офицера, одетого в
- 18 -
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
предателем. И его фамилия приобретает характер политической
метафоры с явным идейным устремлением автора. Плут предал родину,
честь, обычаи предков.
В IX книге непривычно расставлены идейные акценты. Постоянно
повторяющийся в поэме мотив ссоры соседей незаметно сменяется
мотивом национальной солидарности: местная шляхта – соплицовцы и
горешковцы – уже не конфликтуют между собой, а готовятся к
выступлению против москалей. Однако москаль Рыков, как неоднократно
доказывает Мицкевич, оказывается человеком порядочным: он не
нарушает офицерской присяги, но и не набрасывается бездумно на
бунтующих поляков. Его полной противоположностью показан поляк
Плут, продавшийся русскому царизму. По сути он становится
провокатором конфликта между шляхтой и русским войском. Автор
располагает события в сравнительно коротком по времени эпизоде так,
чтобы проявились прежде всего характеры его участников. Ксендз Робак,
чтобы освободить пленных и отвлечь внимание военных, приглашает
всех танцевать и приказывает напоить стороживших поляков егерей.
Однако бесшабашное веселье ксендза кажущееся. Опьяненному же
водкой майору Плуту было достаточно призыва Робака: «Танцуем». Плут
становится наглым, хвастливым, беспечным, начинает неприлично
приставать к присутствующим дамам Телимене и Зосе. Далее следует
сцена далеко не салонная: майор хватает Телимену и тянет танцевать.
Она вырывается и убегает. Тогда он, якобы шутливо, начинает угрожать
Зосе:
«Танцуем, барышня, в мазурке я артист.
Не хочешь? Накажу тебя по-офицерски».
В этом случае важен монолог Плута, обращенный к Телимене, в
котором он раскрывает свой характер и свое предательство:
«Быть не майором мне, фигляром, лицемером,
Быть сыном сукиным, не русским офицером».
Однако майор мерзопакостен не только в словах:
«И воспоследовал его поступок мерзкий, – комментирует его
поведение автор.
Он поцелуй влепил ей (Телимене) в левое плечо.
Но тут откликнулся Тадеуш горячо:
И дал пощечину ему» [Мицкевич 2000: 463].
Следует отметить, что Мицкевич намеренно обращает внимание на
нетипичное поведение поляка-мужчины в лице Плута. Поляк всегда
славился рыцарским отношением к женщине. Плут же нарушил законы и
рыцарской, и воинской, и национальной чести. Мазурка – танец
победителей и дамы-польки не могли танцевать его с врагом – продажным
- 20 -
МУСИЕНКО С.Ф. РОССИЯ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АДАМА МИЦКЕВИЧА
Плутом. В сцене несостоявшегося танца есть любопытная деталь: мелодию
мазурки на гитаре играл капитан русской армии Рыков. Однако автор
постоянно переключает внимание на Плута, используя реалистические
приемы в его обрисовке и мотивируя социально и психологически его
поведение: майор нагл с женщинами, жесток с поляками, безжалостен к
солдатам, но труслив и подл, когда чувствует силу противника. В битве он
прячется за спины солдат, просит Никиту Рыкова драться вместо себя на
дуэли с Тадеушем, наконец, в разгар битвы исчезает с поля боя,
укрывшись в кустах крапивы. Рыков же и в момент конфликта проявляет
благородство и честность. Он готов наказать своего начальника Плута и
выступить на стороне шляхты. «Солдаты напились, – говорит он
Подкоморию, – им разрешил майор. А он командовал. И вот такой позор».
Мицкевич подробно описывает ход сражения и героизм его
участников с обеих сторон. И сама битва, и ее завершение выдержаны в
романтически возвышенной тональности. Видимо, автор придавал
особую идейную значимость IX книге «Пана Тадеуша». По сути в ней
показана возможность завершения конфликта и прекращения вражды
между русскими и поляками. Все участники битвы, за исключением
Плута, показаны романтическими героями и благородными людьми. Они
готовы даже ценою жизни защищать свое достоинство и уважать
высокую нравственность врага.
«Как рыцарь, капитан, сражался ты сегодня», – говорит Рыкову
Подкоморий. Не менее важно и признание Рыкова:
«Я ж, ляхи, вас люблю. Что есть верней на свете,
Чем наши присказки? Кого люблю, я бью.
Пан Подкоморий, эх… Прими любовь мою» [Мицкевич 2000: 475].
Итак, за конфликт, спровоцированный предателем Плутом,
заплачена высокая цена: множество раненых и поле сражения, усеянное
трупами. К счастью, героев-танцоров не состоявшейся мазурки автор
оставляет в живых, но остается живым и предатель Плут. И хотя
Мицкевич осмеивает и осуждает его, этот персонаж служит грозным
предостережением: предательство привело к трагедии два славянских
народа. Картину описания драматического пейзажа после битвы автор
завершает откровенным шаржем – поисками майора Плута.
«…Возный возвестил о мире…
Уводят пленных прочь, окончен подвиг бранный,
Убитых унесли, перевязали раны.
И ищут Плута все. Нашли, хоть и с трудом,
Заполз в крапиву он, лежал там мертвецом.
Чуть понял, кончено, он встал, прихорошился»
[Мицкевич 2000: 475].
- 21 -
РАЗДЕЛ 1. НОВОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОЛОГИИ
Итак, историческую эпоху кануна наполеоновских войн Мицкевич
завершает двумя идейно-важными эпизодами: танцем и битвой. Оба они
имеют аллегорическое значение. Победный танец Мазурка не мог
состояться, поскольку победителей не было в самой битве между
шляхтой и русским войском и оба народа от вражды понесли огромные
потери. Драму битвы автор завершает единым выводом: «Так на Литве
наезд последний завершился» [Мицкевич 2000: 475].
Сказанное позволяет сделать следующие выводы:
– Россия в жизни и творчестве Мицкевича оставила неизгладимый
след;
– отношение поэта к России изменялось от абстрактно враждебного
в юности до противоречивого и неоднозначного в период ее познания и
пребывания в ней;
– жизнь Мицкевича в России оказала серьезное влияние на его
творчество и способствовала его гражданско-политическому и
художественному совершенствованию;
– тема России нашла отражение в лучших произведениях
Мицкевича.
Литература
Баратынский, Е. Стихотворения. Поэмы / Е. Баратынский. – М., 1983.
Мицкевич, А. Избранная поэзия / А. Мицкевич. – М.: Панорама, 2000.
Мицкевич, А. Стихотворения. Поэмы / А. Мицкевич. – М., 1967.
Поляки в Петербурге. Выпуск I, ноябрь, 1994.
Пушкин, А.С. Стихотворения. Поэмы. Сказки / А.С. Пушкин. – М.,
1977.
Русский архив, 1873, кн. 11, №6, ст. 1085.
Хорев, В. Поэзия Адама Мицкевича / В. Хорев // Избранная поэзия /
А. Мицкевич. – М.: Панорама, 2000. – С. 3–20.
Яструн, М. Мицкевич / М. Яструн. – М., 1963.
Mickiewicz, A. Wiersze / A. Mickiewicz. – Warszawa, 1983.
Stefanowska, Z. Rosja w Ustępie III części Dziadów / Z. Stefanowska. –
Warszawa, 1986.
Witkowska, A. Słowo i czyn / A. Witkowska. – Warszawa, 1998.
Russia was always the object of the special attention of Adam Mickiewicz, however his attitude
towards Russia changed during life and creative way of poet. In youth Mickiewicz perceived
Russia as a usurper country, which deprived Poland of freedom. However, during his exile and
journey over the country from Petersbourg to Crimea the poet saw another Russia – the country
of great literature and progressive intellectuals fighting against serfdom. He purchased friends
and ideological comrade-in-arms. Among them there were Pouchkine, Ryleyev, Viyazemski,
S.Volkonskaya. From Russia Mickiewicz was recognized in the world as a poet.
- 22 -
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа