close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

И. В. Ружицкий. Языковая игра у Ф. М. Достоевского

код для вставкиСкачать
ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
15
Языковая игра у Ф.М. Достоевского
© И. В. РУЖИЦКИЙ,
кандидат филологических наук
В статье предлагается классификация и рассматриваются функции
такого стилистического приема, используемого Достоевским, как игра
слов.
Ключевые слова: Ф.М. Достоевский, игровое употребление слова, каламбур, комический эффект, ирония, познавательная функция, зевгма,
оксюморон, омонимия, аббревиатуры-топонимы.
«Доктором для печальной души» Соня Шаталова, больная аутизмом
девочка, в возрасте восьми лет, назвала смех, тот самый смех, который в
сознании Достоевского, да и вообще любого человека, выполняет прежде всего компенсаторную функцию – это и лекарство от страха перед
смертью, и способ справиться со страданием и болезнью, в том числе
душевной. Далеко не случайно в произведениях Достоевского слова,
связанные со смехом (насмехаться, насмешка, насмешливо, насмешливый, насмешник, смешно, смешной, смешок, смеяться, усмехаться,
усмешка, хохот, хохотать, шут, шутовство, шутка и многие другие),
часто являются ключевыми, как не случайно и то, что «персонажи-шуты» в произведениях писателя (Федор Павлович Карамазов, Фердыщенко, Лебядкин, Ползунков, Лебедев, Фома Фомич, Видоплясов, Ежевикин…) выполняют особую, иногда центральную, функцию. Если же к
ним добавить персонажей вполне серьезных, но, тем не менее, характеризующихся шутовским поведением (Валковский, Ставрогин, Свид-
16
РУССКАЯ РЕЧЬ 4/2014
ригайлов и др.), то выявляется картина какого-то сплошного и сквозного
карнавала, главный герой и режиссер которого – сам автор. Шуты, как
и другие образы, созданные писателем, – это «тени» его самого, в них
«распыляется» Достоевский, в чем М.М. Бахтин абсолютно прав. Они и
создают комическое, тот самый смех, который является лекарством от
страха.
Другим же способом создания комического эффекта является игра
слов (сознательное авторское отклонение от существовавшей в его время языковой нормы), о чем и пойдет речь в этой статье, а конкретно –
о способах создания языковой игры, ее своего рода стилистической технологии. Некоторые уже были отмечены исследователями [1], другие
обнаружены нами при работе над Словарем языка Достоевского [2].
Обратимся к такому стилистическому приему, который называется
зевгмой, основанному, в сущности, на эффекте обманутого ожидания:
«Требование было до того настойчивое, что она принуждена была встать
с своего ложа, в негодовании и в папильотках, и, усевшись на кушетке,
хотя и с саркастическим презрением, а все-таки выслушать» [3. Бесы.
Т. 10. С. 338. Курсив здесь и далее наш. – И.Р.].
Мы видим употребление в одном сочинительном ряду разнородных
по своей семантике слов, что и создает комический, притом легко узнаваемый читателем (как XIX века, так и современным) сниженный образ,
усиливаемый употреблением слова ложе: после в негодовании могут
следовать раздражение, расстройство, другие проявления чувств и
эмоций, но никак не папильотки – «кусочки бумаги, ткани, на которые
накручивают при завивке волосы». Приведем другие примеры зевгмы:
«С саркастической улыбкой и со шляпой в руках, Мозгляков воротился
в большую залу» [Дядюшкин сон. Т. 2. С. 398]; «Штабс-капитан вскоре
скрылся и явился опять в нашем городе только в самое последнее время,
с своею сестрой и с новыми целями» [Бесы. Т. 10. С. 29].
Легко заметить, что зевгма у Достоевского употребляется в основном при описании комических персонажей – Голядкина, Мозглякова,
Лебядкина. По всей видимости, одна из функций этого приема в текстах
Достоевского заключается в том, чтобы, как писал Д.С. Лихачев, создать
«неожиданные соединения разных фактов, которые сам читатель должен
додумать и объяснить себе» [4. С. 35], иллюстрируя данное положение
цитатой из «Бесов»: «Человек [Липутин] был беспокойный, притом в
маленьком чине» [Бесы. Т. 10. С. 27].
Интересной разновидностью зевгмы является употребление в одном сочинительном ряду разнохарактерных эпитетов: «Положительно
известно, что между супругами происходили нередкие драки, но, по
преданию, бил не Федор Павлович, а била Аделаида Ивановна, дама
горячая, смелая, смуглая, нетерпеливая, одаренная замечательною
физическою силой» [Братья Карамазовы. Т. 14. С. 9]. Д.С. Лихачев дает
ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
17
следующую интерпретацию данному примеру: «“Смуглая” – какой-то
внешний признак людей темпераментных, горячих, может быть, потому,
что это ассоциируется с южным темпераментом» [4. C. 37]. Возможно,
это и так, тем более если учесть тот факт, что смуглый не только ассоциативно, но и этимологически связано с огнем, дымом.
Схожую с зевгмой функцию в текстах Достоевского выполняет, по
всей видимости, и оксюморон (сочетание семантически контрастных
слов, создающее неожиданное смысловое единство), вообще случаи
семантического несогласования: «[Мечтатель о Матрене] Это была еще
бодрая, молодая старуха…» [Белые ночи. Т. 2. С. 140]; «Вот почему
Семен Иванович, будучи умным человеком, говорил иногда страшный
вздор» [Господин Прохарчин. Т. 1. С. 253]; «[Ростанев Сереже о Половицыной] «ты, главное, на сердце смотри – пожилая девушка» [Село Степанчиково и его обитатели. Т. 3. С. 38]»; «[Аркадий Версилову] «я знаю,
что вы часто видите насквозь, хотя в других случаях не дальше куриного
носа, – и удивлялся вашей способности проницать» [Подросток. Т. 13.
С. 89]. Отметим, что семантическое несогласование и оксюморон часто
являются основой для создания иронии.
Другим, не менее частотным, чем зевгма и оксюморон, стилистическим приемом, который использует Достоевский для создания комического эффекта, следует считать каламбур. Этот прием характерен не
только для стиля Достоевского, но и для других писателей XIX века,
например, Н.С. Лескова и М.Е. Салтыкова-Щедрина. В этой любви к
каламбурам, по всей видимости, отражается влияние публицистического стиля, той литературной, а часто и далекой от литературы борьбы
между разными общественно-политическими направлениями и разными представителями этих направлений, которую мы видим, в частности, в литературных журналах, борьбы, непременно предполагающей
высмеивание друг друга, подчас очень недоброе. Приведем некоторые
примеры использования Достоевским каламбура, создаваемого посредством повтора однокоренных или близких по звучанию, но не всегда
по значению, слов. В публицистике: «Почтенный профессор, должно
быть, большой насмешник. Ну, а если он это наивно, не в насмешку, то,
стало быть, обратное: большой не насмешник...» [Дневник писателя.
Т. 22. С. 132]. В художественной прозе: «Впрочем, господин Голядкин
это только подумал; зато одумался вовремя» [Двойник. Т. 1. С. 151];
«Боже! я никогда не был в таком унизительном положении! 〈…〉 Да,
ниже лежать нельзя» [Чужая жена и муж под кроватью. Т. 2. С. 67];
«Порой мне, право, казалось, что всё это какой-то чудовищный сон, тем
более что и дело-то шло о чудовище...» [Крокодил. С. 193]; «Компания
была чрезвычайно разнообразная и отличалась не только разнообразием, но и безобразием» [Идиот. Т. 8. С. 95]; «Раз, много лет уже тому
назад, говорю одному влиятельному даже лицу: “Ваша супруга щекот-
18
РУССКАЯ РЕЧЬ 4/2014
ливая женщина-с”, – в смысле то есть чести, так сказать нравственных
качеств, а он мне вдруг на то: “А вы ее щекотали?”» [Братья Карамазовы. Т. 14. С. 38]; «[Ф.П. Карамазов Миусову] Выходит исправник
〈…〉. Я к нему прямо, и знаете, с развязностию светского человека:
“Господин исправник, будьте, говорю, нашим, так сказать, Направником!”» [Там же].
Функция каламбура у Достоевского, заключающаяся в создании
комического эффекта, как и вообще функция игрового употребления
слова, является далеко не основной. «Игра словами одного корня или
близких по звучанию, но не по значению, используется Достоевским
для каких-то неясных, но очень глубоких сопоставлений» [4. С. 37].
Например: «[Шатов Хроникёру] Степан Трофимович правду сказал, что
я под камнем лежу, раздавлен, да не задавлен, и только корчусь» [Бесы.
Т. 10. С. 111]; «[С.Т. Верховенский П. Верховенскому] Мысль [речь идет
о социализме] великая, но исповедующие не всегда великаны» [Там же.
С. 351]; «Из монахов находились, даже и под самый конец жизни старца,
ненавистники и завистники его, но их становилось уже мало…» [Братья
Карамазовы. Т. 14. С. 28].
«В произведениях Достоевского надо всем главенствует активный
познавательный процесс» [4. С. 31]. Такую функцию игрового употребления слова у писателя также можно назвать познавательной, являющейся разновидностью рефлексии над языком – в том смысле, что игра
слов позволяет осуществлять поиск невыразимых нормативным языком
смыслов, она, по сути, сама является таким поиском. Это и форма выражения, и форма существования автора в создаваемом им языке, целью
которого является стремление изобразить, причем изобразить реалистично, мир персонажа, его внутреннюю речь, часто не подчиняемую
никаким нормам и правилам, отсюда – поиск тончайших нюансов значений слова, разрушение замкнутости, стандартности, с помощью чего
и познается человек. Приведем некоторые примеры реализации этой
функции языковой игры в каламбуре, основанном на многозначности
слова: «Пот шел из него каплями; шея была вся смочена. “Ишь нарезался!” – крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву» [Преступление и наказание. Т. 6. С. 70]. Раскольников понимает выкрик прохожего нарезался в прямом значении, отсюда и его усилившийся страх, и
семантическая ассоциация со смочена. Еще пример: «Но бабушка моя
была вполне замкнутая: она была слепа, нема, глуха, глупа, – всё что
угодно!..» [Ползунков. Т. 2. С. 7–8].
Отдельным случаем такого рода каламбура является обыгрывание
названия (литературного произведения, газеты, журнала и т. п.) или
фамилии. Здесь основной уже является комическая функция игры слов:
«Мертвые души! О да, мертвые! Когда похоронишь меня, напиши на
могиле: “Здесь лежит мертвая душа!”» [Идиот. Т. 8. С. 418]; «Дурные
ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
19
“Дни” вы сулите нам впереди» [Публицистика. Т. 19. С. 65]; «Оплеваниев плюнул…» [Господин Прохарчин. Т. 1. С. 255]; «Теперь уж Гвоздилов гвоздит чуть не из принципа, да и то потому, что всё еще дурак…»
[Зимние заметки о летних впечатлениях. Т. 5. С. 58].
Одним из излюбленных приемов языковой игры, выполняющим как
познавательную, так и комическую функцию, у Достоевского является
изменение стандартной формы фразеологической единицы, пословицы
или отсылки к прецедентному тексту (обычно – крылатому выражению),
а также дефразеологизация идиоматического сочетания (возврат входящим в него словам их исходного лексического значения). Например,
модификация выражения быть не в своей тарелке: «Обед продолжался
недолго; оба они [Голядкин и Голядкин-младший] торопились – хозяин потому, что был не в обыкновенной тарелке своей, да к тому же и
совестился, что обед был дурной, – совестился же отчасти оттого, что
хотелось гостя хорошо покормить, а частию оттого, что хотелось показать, что он не как нищий живет» [Двойник. Т. 1. С. 155]; модификация
выжить из ума: «И потому лучше сделаем, если заранее признаемся,
что старичок [князь] если и не выжил еще из ума, то давно уже выжил
из памяти и поминутно сбивается, повторяется и даже совсем завирается» [Дядюшкин сон. Т. 2. С. 310]; модификация с пятого на десятое:
«Я слишком чувствовал, что сыплю как сквозь решето, бессвязно и через десять мыслей в одиннадцатую, но я торопился их убедить и перепобедить» [Подросток. Т. 13. С. 49].
В последнем примере мы также наблюдаем употребление новообразования перепобедить и парономазию (звуковое сходство) с убедить.
Интересную интерпретацию этого примера предлагает Д.С. Лихачев:
«Слово “перепобедить” воспринимается сперва как игра созвучием со
словом “убедить”, но за созвучием кроется особый смысл: подростку
необходимо в компании на квартире Крафта не только убедить гостей,
но и заставить их уважать себя» [4. С. 37].
В модификации фразеологизмов кроется стремление Достоевского
выйти за границы нормы, которым он наделяет и своих персонажей.
Назовем и другие способы создания языковой игры у Достоевского.
Использование различного типа новообразований: отцивилизовалось,
архисоврал, тихомолочки, с притрусочкой, разбрюллов, облизьяна, холостёжь, дарвалдаял и др. Нельзя не выразить восхищения определением бесконечноэтажный. На внутренней форме слова основан глагол
лисить.
Ненормативное образование множественного числа у фамилий с
целью создания неодобрительной стилистической окраски: «[Фома]
Что же делали до сих пор все эти Пушкины, Лермонтовы, Бородины?
Удивляюсь. Народ пляшет камаринского, эту апофеозу пьянства, а они
воспевают какие-то незабудочки!» [Село Степанчиково. Т. 3. С. 58].
20
РУССКАЯ РЕЧЬ 4/2014
Употребление существительных только единственного числа (singularia tantum) во множественном числе для усиления количественного
значения: «Ночь была ужасная, ноябрьская, – мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами, насморками, лихорадками, жабами,
горячками всех возможных родов и сортов – одним словом, всеми дарами
петербургского ноября» [Двойник. Т. 1. С. 138]; «Это от нее, ведьмы, всё
происходит, все сыры-боры от нее загораются» [Там же. С. 213].
Употребление тропов в игровой функции.
Метафора: «[Фома] Именно, игра слов. Он, так сказать, играет пером.
Необыкновенная легкость пера!» [Село Степанчиково и его обитатели.
Т. 3. С. 70].
Сравнение: «[Девушкин] Меня встретил в коридоре, взял меня за обе
руки, посмотрел мне прямо в глаза, только так чудно; пожал мне руку
и отошел, и всё улыбаясь, но как-то тяжело, странно улыбаясь, словно
мертвый» [Бедные люди. Т. 1. С. 98].
Метонимия, в частности, семантически рассогласованная: «Генеральша к вечеру захворала; весь дом повесил нос» [Село Степанчиково и его
обитатели. Т. 3. С. 62].
Эпитет: «… глупый камень на улице, к чему, зачем, только лишь мешает» [Подросток. Т. 13. С. 165]; «Но мы любили его [Липутина] острый ум, любознательность, его особенную злую веселость» [Бесы. Т. 10.
С. 27] (одновременно – скрытый оксюморон).
Использование в игровой функции различного типа повторов.
Звуковой повтор: «Черт возьми, экая мука какая!» [Двойник. Т. 1.
С. 153]; «Так вот такое-то здесь обстоятельство!..» [Там же. С. 162]
(повторяемость так вот и обстоятельство вообще довольно частотна
в «Двойнике»).
Повтор союзов (полисиндетон): «… И краснеет человек, и теряется
человек, и страдает амбиция…» [Там же. С. 153].
Аффиксальный повтор: «… развеселился, разыгрался, расходился
понемножку…» [Там же. С. 156].
Тавтологический повтор: «Это вчера глупость в башку мне сглупу
влезла» [Братья Карамазовы. Т. 14. С. 159].
Повтор слова в одном значении: «[Разумихин] Так вот, если бы ты не
был дурак, не пошлый дурак, не избитый дурак, не перевод с иностранного… видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! – так
вот, если б ты не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок
посидеть, чем даром-то сапоги топтать» [Преступление и наказание.
Т. 6. С. 130] (одновременно – оксюморон умный, но дурак).
Повтор слова или устойчивого сочетания в разных значениях (антанакласис): «Они, как сами изволите знать (если только изволите это
знать), уже несколько дней, как то есть ночь али даже вечер, так тотчас
сызнутри и запрутся» [Братья Карамазовы. Т. 14. С. 246].
ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
21
Особое место в идиостиле Достоевского занимают многочисленные
рефлексивные тавтологические повторы глагола знать: «[Версилов Аркадию] А я знал, что ты знаешь, что я непременно приду» [Подросток.
Т. 13. С. 169].
Синтаксические способы создания языковой игры: «Господин Голядкин ясно видел, что настало время удара смелого, время посрамления
врагов его. Господин Голядкин был в волнении. Господин Голядкин почувствовал какое-то вдохновение» [Двойник. Т. 1. С. 136] (повторение
именной части сказуемого вместо употребления местоимения создает
комический эффект); «Саша бросилась обнимать и целовать Настеньку,
Прасковья Ильинична обливалась слезами. Господин Бахчеев, заметив
это, подошел к ней – к ручке» [Село Степанчиково и его обитатели.
Т. 3. С. 151] (пояснение местоимения, создающее эффект обманутого
ожидания).
Употребление в игровой функции аббревиатур-топонимов: «В начале
июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек
вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке,
на улицу и медленно, как бы в нерешительности, отправился к К-ну мосту» [Преступление и наказание. Т. 6. С. 5].
Аббревиатуры в текстах Достоевского – совершенно непохожий на
остальные случай языковой игры, который можно встретить в литературе постмодернизма. Писатель посредством такого рода аббревиатурребусов зашифровывает топонимы, настраивая читателя, хорошо знакомого с топонимикой Петербурга, на отгадывание. И здесь мы можем
говорить о еще одной функции языковой игры у Достоевского – функции парольности, снятия оппозиции свой – чужой.
Приведем примеры игрового употребления слова у Достоевского,
показательные для его идиостиля, в которых можно наблюдать сразу несколько способов создания языковой игры: «Эта неожиданность [то, что
Ипполит достал тетрадь со своей “исповедью”] произвела эффект в не
готовом к тому или, лучше сказать, в готовом, но не к тому обществе»
[Идиот. Т. 8. С. 318]. Д.С. Лихачев [4. С. 37] приводит данный пример
как иллюстрацию того, что Достоевский любит каламбуры даже тогда,
когда они неуместны, то есть не должны вызывать смех, как не вызывает
смех собирающийся исповедоваться перед пьяной компанией Ипполит.
Мы, однако, полагаем, что в данном случае функция каламбура заключается как раз в создании комического эффекта: эпизод, как известно,
заканчивается классическим для «смеха сквозь слезы» неудавшимся
самоубийством.
«… Варвара Ардалионовна вышла замуж после того, как уверилась
основательно, что будущий муж ее человек скромный, приятный, почти
образованный и большой подлости ни за что никогда не сделает. О мелких подлостях Варвара Ардалионовна не справлялась, как о мелочах; да
22
РУССКАЯ РЕЧЬ 4/2014
где же и нет таких мелочей?» [Идиот. Т. 8. С. 388]. В этом примере мы
видим и нарушение лексической сочетаемости в почти образованный, и
оксюморон, и повтор однокоренных слов, создающий игровой эффект.
Итак, в основе распределения по группам примеров игрового употребления слова у Достоевского лежат:
– модификация стандартной формы фразеологической единицы;
– словотворчество;
– многозначность или омонимия;
– семантическое несогласование и семантическое рассогласование;
– повтор;
– синтаксические способы;
– аббревиатуры-топонимы.
Языковая игра – это своеобразная реализация поэтической функции
языка, которая может осуществляться на всех уровнях, однако чаще
всего – на лексическом. Играть в самом широком смысле – это смеяться и/или познавать. Или создавать «маску», пароль, понятный только
«своему» читателю.
Литература
1. Виноградов В.В. Эволюция русского натурализма: К морфологии
натурального стиля (опыт лингвистического анализа петербургской
поэмы «Двойник») // В.В. Виноградов. Поэтика русской литературы.
М., 1976. С. 101–140; Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой
игры / 2-е изд., испр. и доп. М., 2002.
2. Словарь языка Достоевского. Идиоглоссарий / Под ред. Ю.Н. Караулова. М., 2008–2012. Т. 1–3.
3. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. В 30 т. Л., 1972–1990. Далее
указ. только том и стр.
4. Лихачев Д.С. «Небрежение словом» у Достоевского // Достоевский:
Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2.
Институт русского языка
им. В.В. Виноградова РАН
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа