close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Примерная форма перечня вопросов;doc

код для вставкиСкачать
Государственный музей Л. Н. Толстого
ЮБИЛЕЙНЫЙ СБОРНИК
Материалы научной сессии
25 ноября – 1 декабря 2011 г.
К 100-летию
Государственного музея Л. Н. Толстого
Москва
2012
1
УДК 821.161.1.09:069(06)
ББК 83.3(2=411.2л61я431)
Ответственный редактор
Л. В. Гладкова
Составители
Л. Г. Гладких, Ю. В. Прокопчук
СОДЕРЖАНИЕ
Н. А. Калинина. Государственному музею Л. Н. Толстого — 100 лет. . . . . . . . . . . 6
МАТЕРИАЛЫ ЮБИЛЕЙНОЙ НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ,
ПОСВЯЩЕННОЙ 100-ЛЕТИЮ ГОСУДАРСТВЕННОГО МУЗЕЯ
Л. Н. ТОЛСТОГО 30 НОЯБРЯ — 1 ДЕКАБРЯ 2011 г.
© Государственный музей Л. Н. Толстого, 2012
© Авторы статей, 2012
Г. В. Алексеева. Конфликт Льва Толстого и Церкви в освещении
англо-американских современников: осуждение или поддержка? . . . . . . . . . . . 8
Е. В. Белоусова. Образ Кавказа
в творчестве М. Ю. Лермонтова и братьев Толстых. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 21
А. Н. Бикташева. Политический контекст управления
казанского губернатора И. А. Толстого (1815–1820 гг.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 34
Н. И. Бурнашёва. Нужен ли Музей Л. Н. Толстого в Казани? . . . . . . . . . . . . . . . . 41
А. А. Горелов. Л. Толстой и русская идея . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 48
Ж. В. Грачева. Л. Толстой как правда В. Набокова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 57
С. М. Демкина. Материалы о Л. Н. Толстом
в Музее А.М.Горького ИМЛИ РАН . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 68
Н.Г. Жиркевич-Подлесских. Жизнь архива А.В. Жиркевича в наши дни… . . . . 78
Г.В. Жирков. У истоков создания Толстовского музея: роль журналистики . . . . 90
Г.Н.Ковалева. К вопросу о фактическом источнике
одного из художественных фрагментов незавершенного
исторического романа Л.Н.Толстого о Петре I и его времени . . . . . . . . . . . . . 100
Т. Н. Куркина. Толстой о церковном сознании
русского народа (на примере драмы «Власть тьмы»). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 105
С. А. Ларин. Зависть в художественном мире Л. Н. Толстого . . . . . . . . . . . . . . . 113
Е.Ю. Литвин. «Научный сотрудник I разряда»
(М.А Цявловский в Государственном музее Л. Н. Толстого). . . . . . . . . . . . . . 121
Т.Р. Мазур. «Перестроить литературные музеи!»
По материалам ленинградских газет 1920–1930 годов. . . . . . . . . . . . . . . . . . . 126
М. А. Можарова. Стихотворные опыты Л. Н. Толстого
в незавершенном романе о Петре I. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 136
И. Б. Павлова. Об одном художественном образе
в романе «Анна Каренина» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148
Ю. В. Прокопчук. О некоторых особенностях
толстовского мировосприятия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 151
2
3
ISBN 978-5-392-10052-1
ЮБИЛЕЙНЫЙ СБОРНИК. Материалы научной сессии. 25 ноября – 1 декабря 2011 г. К 100-летию Государственного музея Л. Н. Толстого. — М.,
2012. — 368 с.
В Юбилейный сборник вошли Материалы Юбилейной научной конференции, посвященной 100-летию Государственного музея Л. Н. Толстого,
IV Гороховских чтений и II Всероссийской конференции по музейной педагогике, проходивших в Государственном музее Л. Н. Толстого.
ISBN 978-5-392-10052-1
Н. И. Романова. Специфика построения системы образов в повестях
о детстве (на материале произведений Л. Н. Толстого и П. А. Кулиша). . . . . 165
И. Ф. Салманова. «Перетолкование толков» или от Л. Н. Толстого к Т.. . . . . . . 175
М. В. Сапожникова. Любовь и привет всем
(Единомышленники и последователи Л. Н. Толстого) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 189
И. И. Сизова. Сюжет с исчезнувшим лицом в истории
замысла романа Л. Н. Толстого «Декабристы» (1870-е гг.) . . . . . . . . . . . . . . . 198
Г. А. Шпилевая. Художественная функция образов
пространства и времени в сцене охоты (ч. II, гл. XV)
в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 206
IV ГОРОХОВСКИЕ ЧТЕНИЯ. 25 НОЯБРЯ 2011 г.
Шумова Б.М. О Максиме Марковиче Горохове (1925–2004) . . . . . . . . . . . . . . . 212
Л.В. Гладкова, О.А. Голиненко. Эвелина Ефимовна Зайденшнур . . . . . . . . . . . 216
З. М. Богачева. Немецкоязычные источники изречений
о науке в «Круге чтения» Л. Н. Толстого . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 221
А. Н. Данилов. Сад в усадьбе «Хамовники»: сохранность на века?. . . . . . . . . . 225
Е.С. Змеева. Особенности хранения фондов
личного происхождения,
с основания находящихся в мемориальном музее-квартире
Ел.Ф. Гнесиной. (фонды концертных программ,
юбилейных материалов и др.). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 237
И.Е. Карачевцев. К вопросу о месте венчания
С. Н. Толстого и М. М. Шишкиной . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 244
Т. М. Осипова. Архив семьи Беневских. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 250
Т.В. Полякова. 50 лет спустя: «Большой чай в Хамовниках» с Татьяной
Михайловной Альбертини-Сухотиной, внучкой Л. Н. Толстого . . . . . . . . . . . 256
Ю. В. Прокопчук. Библиотека П. П. Николаева
в собрании книжных фондов ГМТ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 265
Л. Д. Ртищева. Специфические технологические особенности
произведений наивного искусства и проблемы их хранения. . . . . . . . . . . . . . 269
А. С. Скрябин. А. Б. Гольденвейзер и семья Л. Н. Толстого.
Поиски и новые находки (Архив А. Б. Гольденвейзера) . . . . . . . . . . . . . . . . . 278
Е. Г. Шестакова. Валентин Федорович Булгаков.
Дневник Толстовского музея и дома Л. Н. Толстого
в Хамовническом переулке. 1920 год . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 284
Н. В. Ильина. Роль музейной педагогики
в учебно-воспитательном процессе
образовательных учреждений на примере деятельности ГЦМСИР . . . . . . . . 311
Т. Ю. Кирьянова. Интерактивная познавательная программа
«Один день в земской школе» в Государственном музее-заповеднике
С.А. Есенина . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 316
С. А. Ковальчук. Возможности и проблемы
экологического воспитания школьников с 1 по 11 класс
в рамках музейно-педагогической программы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 322
О. В. Перова. Богородицкий Дворец как интерактивное
пространство культурно- образовательной деятельности музея . . . . . . . . . . . 325
О. В. Полякова. Воспитание ребенка в музейной среде —
возможность решения кадровой политики в будущем» . . . . . . . . . . . . . . . . . . 330
А. И. Поцелуева. «Семейное путешествие во времени
и пространстве». Поиски и находки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 336
Л. В. Сафронова, Д. А. Цариковская. Художественно-эстетическое
развитие ребенка через познавательную игру и положительные
эмоции на выставках Дарвиновского музея . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 342
Н. В. Усенко. Школьный музей как образовательный
и культурный центр . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 348
Н. С. Шакирова. «Детская химическая студия в Политехническом» —
новая форма музейных занятий для одиночных посетителей . . . . . . . . . . . . . 357
С. Ю. Щербакова. Возможности, проблемы и перспективы
существования музейно-педагогических программ для детей
от 1 до 3 лет. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 362
Список сокращений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 365
Сведения об авторах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 366
МАТЕРИАЛЫ
II ВСЕРОССИЙСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ ПО МУЗЕЙНОЙ ПЕДАГОГИКЕ
28–29 НОЯБРЯ 2011 г.
Е. В. Бойцова. Юбилей Детской Академии
«Муравейные братья» — 20 лет . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 296
Е. Г. Ванслова. Свет в конце туннеля . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 305
Н. А. Афанасьева. Возможности музейной
педагогики в работе с детьми-инвалидами и детьми,
попавшими в трудную жизненную ситуацию . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 308
4
5
Н. А. Калинина
Государственному музею Л. Н. Толстого — 100 лет
28 декабря 2011 г. исполнилось 100 лет со дня основания Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве, одного из старейших литературных музеев России, крупнейшего центра по изучению жизни и творчества великого писателя. Здесь сосредоточено всё рукописное наследие
Толстого — его подлинные рукописи, документы и переписка, а также
личные фонды лиц из окружения писателя. В настоящее время рукописные фонды музея насчитывают около 300 тыс. единиц хранения (из них
свыше 71 тыс. единиц хранения составляют фонд № 1 — Л. Н. Толстого). Музей обладает также уникальными коллекциями живописи, графики, скульптуры, предметов быта. Уникален книжный фонд музея (около
140 тыс. единиц хранения). Это самая полная в мире коллекция изданий
произведений Л. Н. Толстого — от первых журнальных публикаций до
современных изданий на русском и иностранных языках, а также работ
отечественных и зарубежных исследователей, посвященных творчеству
Толстого и вышедших начиная с 1852 г.
Широкое признание в обществе получила научно-просветительская
деятельность музея — разнообразные программы для взрослых и детей,
литературные и музыкальные вечера, занятия детской академии «Муравейные братья» неизменно привлекают внимание посетителей.
В декабре 2011 г. в здании Государственного музея Л. Н. Толстого на
Пречистенке открылась выставка «Воздайте должное великому», посвященная 100-летию музея, ставшая данью памяти Л. Н. Толстому и благодарности многим поколениям музейщиков, с любовью собиравших и
ныне продолжающих собирать его наследие.
Юбилейной дате была также посвящена обширная научная сессия,
проходившая в стенах музея с 25 ноября по 1 декабря 2011 г. и ставшая
крупным научным и культурным событием. В рамках научной сессии
прошли Юбилейная научная конференция, IV Гороховские чтения, II Всероссийская конференция по музейной педагогике. В научных мероприятиях Толстовской сессии с докладами приняли участие около 50 ведущих
толстоведов и молодых исследователей из разных регионов России. Доклады, прозвучавшие в эти дни, вошли в настоящий сборник.
6
МАТЕРИАЛЫ
ЮБИЛЕЙНОЙ НАУЧНОЙ
КОНФЕРЕНЦИИ,
ПОСВЯЩЕННОЙ 100-ЛЕТИЮ
ГОСУДАРСТВЕННОГО МУЗЕЯ
Л. Н. ТОЛСТОГО
30 НОЯБРЯ — 1 ДЕКАБРЯ 2011 г.
7
Появление в Британии и Америке в 1880—1890-е годы переводов не только художественных, но и религиозных сочинений Толстого привлекло к его личности внимание представителей самых
разных слоев общества и заставило их высказать свою точку зрения. В дискуссию были вовлечены крупные политические, религиозные, общественные деятели, писатели, журналисты, богословы,
священники, фермеры, студенты. Дискуссия проходила не только
на страницах книг, периодических изданий, писем, адресованных
Толстому, но и при личных встречах с русским писателем в Ясной
Поляне или Москве.
Попробуем представить эту англо-американскую трибуну мнений о Толстом — религиозном проповеднике, о его отношении к
Церкви, к Евангельским заповедям.
В 1880—1900-е годы религиозная проповедь Толстого интересовала многих порой даже больше, чем его художественное творчество, как это было с известным английским журналистом У. Стедом,
главным редактором популярного в Англии еженедельника Review
of Reviews. В своей книге Truth about Russia он писал: «Толстой —
религиозный учитель для меня притягательнее, чем Толстой — художник. <…> только благодаря “Исповеди” и “В чем моя вера?”,
великолепно переведенным на английский язык, <…> я совершил
паломничество в Ясную Поляну. <…> Представьте себе Джорджа
Фокса последней четверти XIX века в облике русского дворянина!
Духовная автобиография графа мне кажется одним из интереснейших религиозных сочинений нашего поколения. Реалист и все-таки
мистик, рационалист и все-таки ученик Иисуса из Назарета, русский граф, солдат, романист, исследователь, проповедующий доктрину абсолютного непротивления, было ли что-нибудь в истории
парадоксальнее? В течение многих лет я был убежден, что волна религиозного обновления, которая повлияет на развитие Европы, начнется в России»1. По мнению Стеда, «есть смелая бескомпромисс-
ная логика в его буквальной интерпретации Евангелий»2. Описывая
духовную эволюцию русского писателя, Стед пишет, что Толстой
«прошел путь от атеизма к теизму, а от теизма к очаровательной
форме буквального христианства, и кто же скажет, достиг ли он предела?»3.
Все английские и американские интерпретаторы религиозных
сочинений Толстого прежде всего обращали внимание на его буквальное толкование заповеди о непротивлении злу. Так, Стед пишет:
«Заповедь о непротивлении злу для него является ключевой во всей
системе христианского учения, это тот самый краеугольный камень
христианской религии. Это именно тот закон, который объединяет в
неразделимое целое все учение Христа»4.
Но даже самые известные американские пацифисты, как, например, пастор универсалистской церкви Эдин Баллу, с которым
Толстой вступил в переписку по вопросам теории и практики непротивления, и которого он бесконечно уважал за приверженность
пацифизму и ненасилию, высказывал сомнения относительно толстовской трактовки этой заповеди: «Разве Христос когда-нибудь запрещал противление злу силами благотворными, не приносящими
вреда, независимо физическими или моральными? Никогда! И толковать заповедь “Не противься злому” в значении абсолютной пассивности к любому проявлению зла только потому, что Он не сделал
никаких специальных оговорок, значит игнорировать дух Нового
Завета»5. В предсмертном письме к Толстому Баллу четко сформулировал свое отношение к его учению: «Ваше учение божественно,
грандиозно, подобно учению Христа, но оно не осуществимо, так
как существует общество. Мы должны иметь правительство, содержать учреждения, делать деньги. Итак, церковь, государство, политика надежно сплетены в принудительной цивилизации до Золотого
века!»6 Подводя итог всему сказанному, он уверенно заявляет, что
«христианство никогда не войдет в свою обетованную землю, пока
божественная истина принципа непротивления не получит признания»7. В письме к Д. А. Хилкову от 21 февраля 1890 г. Толстой замечает: «К сожалению, он держится некоторых церковных догматов и
в практике защищает собственность, но спорить с ним бесполезно»
(Юб., т. 65, с. 29).
Здесь уместно обратиться к словам русского философа Н. А. Бердяева, который, следует особенно подчеркнуть, в целом весьма критически оценивал религиозные взгляды Толстого: «Смысл толстовского непротивления насилиям был более глубоким, чем обычно
думают. Если человек перестанет противиться Злу насилием, т. е.
перестанет следовать Закону этого мира, то будет непосредственное
8
9
Г. В. Алексеева
КОНФЛИКТ ЛЬВА ТОЛСТОГО И ЦЕРКВИ В ОСВЕЩЕНИИ
АНГЛО-АМЕРИКАНСКИХ СОВРЕМЕННИКОВ:
ОСУЖДЕНИЕ ИЛИ ПОДДЕРЖКА?
вмешательство Бога, то вступит в свои права божественная природа. Добро побеждает при условии действия самого Божества»8.
Второй аспект, несомненно, привлекавший внимание западных
исследователей творчества Толстого в 1880—1900-е гг., это его отношение к браку. У. Стед пишет: «Анархист почти во всех других
сферах жизни, в отношении свободной любви он является закоренелым оппонентом. Ничто не может превзойти суровости его понимания связующей природы уз брака». Тут нельзя не вспомнить
У. Ньютона, американского религиозного писателя, пастора епископальной церкви, посетившего Толстого в 1889 г.
В 1894 г. в Америке вышла его книга: Run through Russia: The
Story of a Visit to Count Tolstoi (Hartford: The Student, 1894). Ньютон
пишет, что причиной его посещения России стал Толстой, который
своей ярчайшей индивидуальностью влечет в далекую страну паломников. Ньютон признает несомненное значение личности Толстого, его необычной судьбы в популяризации его творчества, но
яростно не принимает «Крейцеровой сонаты», считает, что Толстого
как пророка периода русского возрождения будут помнить не в связи с «Крейцеровой сонатой» и «Анной Карениной», а с такими его
произведениями, как «Исповедь» и «В чем моя вера?». «История
жизни графа Толстого — это история роста его души»9. Он ставит
Толстого выше всех в литературе, но считает, что лучшая работа
Толстого-художника уже написана и ему следует сосредоточиться
на этических проблемах. «Как бы ни были значительны художественные произведения Толстого, его религиозные сочинения еще
гениальнее», — утверждает пастор епископальной церкви10. По его
мнению, со времен «Исповеди» Св. Августина не появлялось еще
такого чудесного произведения, как «Исповедь» Толстого. Щедро
цитируя трактат «В чем моя вера?», Ньютон говорит об оригинальной трактовке Евангелий, данной Толстым в этом сочинении. «Это
сильнее, чем то, что выходило из-под пера Карлейля или Рёскина»11.
Что же касается «Крейцеровой сонаты», то он считает повесть
ошибкой, которую Толстому «мы должны позволить», то есть он
принимает религиозные сочинения Толстого, принимает его концепцию христианства, но отвергает его взгляд на брак, считая, что
Толстой «опустился до мерзостей Золя», написав «Крейцерову сонату». А вот что пишет сам Толстой о визите У. Ньютона: «<30 марта 1889 г.>: Ничего нового я, для себя, не сказал им и от них не
услыхал. Заботится M-r Newton о соединении церквей в практической деятельности. Это прекрасно. Но боюсь, что помимо истины
христианской нигде не соединятся; а истина в жизни христианской,
а жизнь христианская в полном отречении от собственности, безо-
пасности, следовательно и всякого насилия — хоть декларация Гаррисона. Так я и говорил им» (Юб., т. 50, с. 60).
Любопытно, что в отличие от И. Ф. Хэпгуд, У. У. Ньютона и некоторых других американских критиков, выступивших с резким
осуждением повести «Крейцерова соната» и совершенно ее не принявших, американская писательница, врач Алиса Стокхэм пытается понять это произведение в свете религиозных и социальных
убеждений Толстого, полностью принимая его сторону и аргументированно ее отстаивая. «Тысячи людей знают о Толстом только
благодаря “Крейцеровой сонате”, которая потрясла англоязычную
публику, как землетрясение. <...> Но девяносто девять из ста критиков увидели в повести только чувственность и порок. Они забыли,
что Толстой в своем реализме погружается в грязь деградации, чтобы сорвать лотос истины и духовности»12.
Стокхэм полагает, что Толстой выступает против института брака как такового, <…> сохраняющего неофициально полигамию и
все пороки, не признающего на практике никаких нравственных
ограничений. Стокхэм уверена, Толстой в своем отрицании любви
романтической, плотской признает христианскую любовь в самом
высоком понимании этого слова. Разбираясь в сложном комплексе
противоречивых взглядов русского писателя и мыслителя, Алиса
Стокхэм с большим пониманием пишет: «То, что есть непоследовательность в его теориях, это правда. Но это означает не что иное,
как вехи его жизни. Толстой всегда обгоняет Толстого. А его потрясающая честность и искренность заставляют его провозглашать
правду так, как он ее видит. Так что не надо удивляться, узнав, что
провозглашенное им несколько лет назад совершенно противоположно тому, во что он верит сегодня»13. Здесь Стокхэм говорит о
том, что Толстой называл текучим единством личности. В заключение Стокхэм с уверенностью пишет: «Толстой был бы великим
в любой стране. Даже в свободной Америке со своей проповедью
правды он возвышается над всеми гигантами»14. Относительно отлучения Толстого Алиса Стокхэм пишет: «Отлучение от Православной церкви — это естественный результат, и для Толстого отнюдь не
является сюрпризом после написания “Воскресения”»15.
Первый английский биограф и переводчик Толстого Э. Моод в
своем исследовании Leo Tolstoy: Later Years (London: Constable and
Co, 1910) также пишет об отлучении Толстого. Суждения Моода о
религиозно-нравственном учении Толстого можно отнести к наиболее взвешенным и продуманным, он вполне объективно писал о роли В. Г. Черткова в жизни писателя, которого знал лично и в Англии,
и в России. Моод сосредоточивает свое внимание на историческом,
10
11
политическом фоне, стремится передать «дух» времени периода
1901 г., пытаясь понять шаг Святейшего Синода, в какой-то степени
объясняя его сложной политической обстановкой в стране, студенческими волнениями и беспорядками в Москве, которые, как отмечает Моод, «через четыре года пошатнут российский трон»16. Моод
описывает аналогичные ситуации в Киевском и Петербургском университетах, подробно останавливается на разгоне демонстрантов у
Казанского собора в столице по приказу генерал-губернатора Петербурга, во время которого пострадали поэт И. Анненский и публицист П. Струве. Моод отмечает, что графиня Толстая написала
письмо митрополиту Антонию через четыре дня после публикации
определения Святейшего Синода. «Весь текст письма <…> показывает, как остро графиня чувствовала атаку на своего мужа, и как
твердо, независимо от мужа и епископов, она придерживалась своих собственных взглядов»17.
Моод вполне беспристрастно описывает сложившуюся в России ситуацию, когда некоторые библиотеки выбрасывали из своих
фондов книги Толстого, как в определенных слоях общества росла
ненависть к писателю. В то же время в других слоях естественным образом зарождался интерес к запрещенным произведениям
Толстого, люди всеми правдами и неправдами пытались их получить, как это, впрочем, всегда бывает в подобных обстоятельствах.
Примечательно, что Моод в этой части монографии не высказывает своего отношения к Определению Святейшего Синода, стараясь быть предельно объективным. Останавливаясь на цензурных
сокращениях романа «Воскресение», Моод вполне убедительно
пишет в статье для английского журнала Bookman (1899, vol. 11,
№ 4): «Действительно, 27 глава 2-й части с описанием визита к
Топорову, главе Святейшего Синода, должна быть изъята. Представьте, что, если бы эту книгу с таким реалистичным портретом
обер-прокурора Победоносцева, написал бы кто-то, но не Толстой,
то его немедленно бы арестовали, а книгу запретили»18. Моод отмечает также, что некоторые переводчики, к примеру французы,
при переводе опускали по собственному усмотрению описание
церковной службы в романе, чтобы не огорчать католиков. В завершение статьи для Bookman Моод пишет: «Мы живем в переходную
эпоху, когда человечество едва ли знает, в каком направлении оно
желает продвигаться. Кто-то верит в империализм и власть силы,
кто-то верит в непротивление и братство людей. Кто-то верит в
священное право королей, другие — в священное право большинства и непогрешимость голосования, а кто-то верит во «внутренний голос» разума и совести»19.
Завершая свой большой труд о Толстом, Моод заключает: «Без
доверия себе и готовности бросить вызов существующему положению вещей он бы никогда не смог достичь того, что он сделал в переоценке ценностей, ниспровергая своей критикой власть имущих
и возвышая бедных и беззащитных. <…> Его гений, искренность,
мужество, трудолюбие, терпение и сила воли, его потрясающая интуиция, невероятная способность к наблюдению и его художественному воплощению, его преданность правде и добродетели, его самоотрицание, его концентрация на наиболее жизненно важных вопросах человеческой мысли, его уникальная способность простого
и привлекательного изложения собственных мыслей и чувств, выделяют его как величайшего и выдающегося нашего современника»20.
Джон Кенворти, английский пастор, религиозный писатель, выступил со своей версией религиозных взглядов Толстого и его влияния в Англии, написав две больших работы: Tolstoy, His Life and Work
и: His Teaching and Influence in England (London: Simpkin, Marshall
& Co, 1901). Он называет Толстого «нашим английским Рёскиным».
Все-таки подчеркивая разницу между двумя писателями, он характеризует Рёскина в целом как «утонченное изящество», а Толстого
как «здоровая мощь», в чем-то повторяя сравнение Мережсковским
Толстого и Достоевского21. Оба они, по мнению Кенворти, мировые
пророки. «Англия особенно известна как страна почитания Библии.
С тех пор, как мы стали нацией, все наши великие национальные реформы вдохновлялись древнееврейской литературой. Религиозные
и социальные движения Уиклива, пуритан, квакеров. нонконформистов и пр. являются звеньями в цепи доказательств, что сердце
нашего народа всегда обращено к Библии как хранительнице правды. Поэтому толстовское обращение к “христианству Христа” имеет определенную притягательную силу в Англии. Пожалуй, можно
сказать, что наш народ среди других больше всего подтверждает
провозглашенную Толстым экстремальную правду»22.
Кенворти объясняет сочувствие учению Толстого в Англии следующими причинами: «Наши квакеры основали свое учение на доктрине непротивления. Духовное обновление, о котором Толстой так
много говорит, об опыте которого он повествует в «Исповеди», является главной составляющей нашего евангелизма. Наша пуританская мораль представляет усилие нации в следовании евангельской
чистоте жизни»23. Невольно вспоминаются слова Толстого, написанные еще в 1859 году в письме к А. А. Толстой после чтения произведений Дж. Элиот, которые во многом объясняют точку зрения Кенворти: «Счастливы люди, которые, как англичане, с молоком всасывают христианское ученье, и в такой высокой, очищенной форме, как
12
13
евангелический протестантизм” (Юб., т. 60, с. 300). Далее Кенворти
пишет: «Нашему народу особенно близко все, что Толстой говорит
прямо из сердца русского крестьянского народа, людей сформированных, как и мы, христианской традицией. Его книги — это наши
английские книги, потому что они человечны и наполнены христианским духом. Сегодня его книги читают тысячи наших соотечественников, в основном, представителей нижнего слоя среднего класса, у
которых есть все основания желать социальных перемен <…>. Из
личного опыта могу свидетельствовать, что Толстой затрагивает те
же самые струны души, что Уиклиф, Фокс и др. Его произведения
создаются в России, но его вдохновение, безусловно, работает здесь
и будет работать дальше»24.
Сравнивая поборников английского социализма с Толстым, Кенворти пишет: «Это два подхода, один материалистический, другой — мистический»25. Английские социалисты признают только
материю, мораль нужна лишь при переходе в мир иной, тогда как
Толстой утверждает, что он раскрыл секрет жизни, установив, что
его существование не зависит от материального, и что смерть, что
бы она ни обозначала, есть благо, а не зло. Единственное зло, по
Толстому, подчеркивает Кенворти, это бесчестная и неправедная
жизнь. В этом Кенворти видит суть философии Толстого.
Журнал The Anglo-Russian Literary Society (1904, № 40), выходивший под патронатом императора Николая Второго и императрицы
Александры Федоровны, поместил критическое ревью о новой книге Leo Tolstoy: A Biographical and Critical Study / by T. S. Knowlson.
Автор ревью, отмечает, что в Англии есть два вида почитателей Толстого: те, кто восхищаются Толстым-художником и те, кто являются
последователями его учения, «кто с умеренным успехом пытается
претворять в жизнь идеалы Нагорной Проповеди»26. По Нолсону,
«Толстого нельзя классифицировать как философа в строгом смысле этого слова, он, скорее, великий моралист, проповедующий счастье и необходимость соблюдения свода правил, заповедей, законов,
как бы мы их ни назвали»27.
Что же касается заповеди о непротивлении злу, этой центральной идеи учения Толстого, то, по мнению, Нолсона, наиболее здоровую и точную интерпретацию этой заповеди дают протестанты,
смысл которой сводится к тому, что «не столько важно, что сказал
Христос, а то, что возможно человеческой природе»28. Похоже, что
и Толстой, и богословы соглашаются в том, что заповеди Нагорной
Проповеди формируют идеал, к которому человечество должно
стремиться. «Но Толстой говорит, чтобы каждый повиновался словам заповедей слепо и буквально, закрывая глаза на то, что сделает
мир в его окончании хуже, чем в начале»29. Высказывая свою собственную точку зрения, Нолсон пишет: «не следует забывать, что
есть идеал, который лучше всего служит человечеству, когда он
остается в неприкосновенной, нереализованной чистоте; если же
идеал становится фактом жизни, то это уже более не идеал»30. Для
Нолсона интерпретация Толстым этой заповеди кажется странной
и враждебной. Он даже саркастически замечает, что в случае с духоборами, «Толстого и его последователей никак нельзя упрекнуть
в непротивлении. Они, несомненно, противились злу, хотя и не насилием, используя все средства для спасения духоборов от преследований»31. Несмотря на очевидную критическую направленность
книги Нолсона, он завершает свое исследование словами: «его искренность, вне сомнения, является величайшим секретом его силы.
Мир не слушает лицемеров <…>, а он пытается объединить свои
усилия ради добродетели»32.
Американские и английские читатели и критики не могли не
обратить внимания на оздоровительный аспект в этике Толстого, а
именно на его статьи против курения и пьянства. Эти сочинения
охотно переводили и комментировали и в христианской, и в светской прессе. Моод перевел и «Послесловие к “Крейцеровой сонате”», подчеркивая, что в служении Богу очень важна чистота помыслов, что, собственно, Толстой и хотел выразить в «Послесловии».
Хотя информации об отлучении Толстого в англо-американской
прессе немного, тема это, видимо, интересовала читающую публику и журнал The Anglo-Russian Literary Society (1910, May-June) поместил заметку Excommunication in Russia об отлучении и предании
анафеме какой-то религиозной секты Little Brothers, которые настраивали народ против священства и их невозможно было остановить иначе, как отлучением и преданием анафеме, что и произошло
в тот год в Кремле, как пишет корреспондент. Никаких параллелей
с Толстым в этой заметке 1910 г. не проводилось.
Некоторые авторы статей, один из них — американский профессор Х. У. Томас в журнале The Public — утверждали, что религиозно-нравственное отношение к жизни помогает Толстому видеть политические и экономические проблемы во всей их полноте и
сравнивали его с Иоанном Крестителем, как проповедника справедливости, у которого открыты глаза на все беды и проблемы современного мира. Надо заметить, что библейские параллели у англо-американских современников возникали довольно часто, Толстого
сравнивали то с Иоанном Крестителем, то с Исаией…
Американский журнал The Christian Commonwealth (1910,
20 April), редакторы которого находились в непосредственной
14
15
переписке с Толстым, называл учение Толстого «евангелическим
гуманизмом»33.
Американский последователь Толстого Э. Кросби в журнале The
Ethical Record (1904, vol. 5, Dec.) в статье The Reception of Tolstoy’s
War Letter by the Christian Press подчеркивает, как «набросилась»
на антивоенные статьи Толстого американская пресса и даже такой
представляющий американскую христианскую мысль журнал, как
Outlook, утверждавший на своих страницах, что Толстой в своих
статьях против войны демонстрирует воинственный дух. Кросби,
вступая в полемику с автором Outlook, пишет: «графа Толстого обвиняют в том, что он будет ждать Царства Божьего, пока последний
человек отвернется от зла. На самом деле, все наоборот. Толстой
желает, чтобы каждый человек уже сейчас жил как гражданин Царства Божьего»34.
Журнал Outlook разместил на своих страницах статью Т. Рузвельта о Толстом. Публикацию в Outlook в свою очередь прокомментировал другой американский журнал Commoner, редактором которого был У. Дж. Брайан, посетивший Толстого в 1903 г. Рузвельт пишет: «Сильные люди могут что-то получить из морального учения
Толстого, но при условии, что они достаточно сильны и здоровы,
чтобы отбросить ту часть учения, которая глупа и аморальна. Слабые люди могут быть огорчены его учением. Мы не отвечаем за
ту безнравственность, которую представляют некоторые его сочинения, поскольку это прискорбный факт, как это часто бывает в случае с мистическими фанатами; в нем есть темная сторона, которая
говорит о моральной извращенности. Эта сторона его учения, частично отразившаяся в его отвратительной «Крейцеровой сонате»,
не может нанести большого урона Америке, поскольку обращена
только к декадентам»35. Автор статьи в Commoner называет Рузвельта “killer”, “jingoist”. Журнал Commoner горячо защищает Толстого
и обличает Рузвельта, а заодно и журнал Outlook, который уже не
впервые печатает жестокую критику на Толстого. Именно этот журнал поместил в одном из номеров статью Штейнера, выступившего
против Толстого: «философия жизни так, как видит ее Толстой, фундаментально противопоставляется законам природы, а его религия
сводит Бога на уровень российского монарха, низводит Спасителя
до мага, а Библию до фетиша»36. На эти обвинения журнал Commoner резюмирует: «Есть только один обвинитель, которого он слушает
внимательно и к чьим укорам он так чуток. Этот обвинитель — его
собственная совесть»37.
Любая публикация о Толстом, панегирическая, критически заостренная, в той или иной степени вызывала понимание Толстого, а
понимание, по Бахтину, всегда диалогично, то есть, так или иначе
у автора публикации складывался диалог с Толстым по проблемам
его творчества в самом широком контексте. К сожалению, этого
нельзя сказать о публикации Рузвельта. 20 мая 1909 г. Толстой записал в дневнике: «Статья Рузвельта обо мне. Статья глупая, но мне
приятно. Вызвала тщеславие…» (Юб., т. 57, с. 70).
Известная американская переводчица русской литературы, журналистка, писательница И. Ф. Хэпгуд, прекрасно владевшая несколькими европейскими языками, в том числе старославянским, перевела несколько произведений Толстого и прислала их ему с дарственными надписями. Благодаря рекомендации критика В. В. Стасова,
Хэпгуд удалось встретиться с Толстым, которого она бесконечно
уважала, и в Москве, и в Ясной Поляне. Но когда он предложил ей
перевести повесть «Крейцерова соната», она отказалась это делать
по моральным соображениям. Некоторое время спустя, в 1893 г.,
она также отказалась переводить трактат Толстого «Царство Божие
внутри вас», переданный ей автором через профессора И. И. Янжула. В письме к Толстому от 28 апреля 1893 г. она так мотивировала
свой отказ: «...Мне очень жаль, но мои убеждения не позволяют мне
переводить эту книгу. Я не стану говорить о ней в печати и вообще
ни словом не обмолвлюсь о ней, даже если она будет кем-нибудь
опубликована, за исключением того, что сказала вам сейчас; я не
могу по совести согласиться с ней и поставить на ней свое имя...»38.
Из всех англо-американских прижизненных переводчиков Толстого
И. Ф. Хэпгуд выделялась своей близкой православию позицией39.
Среди многочисленных статей англо-американской прессы есть
публикации панегирического характера, есть откровенные нападки
на писателя, но много статей, авторы которых пытаются размышлять о феномене Толстого, прежде чем штриховать его черной или
белой краской. К последним, совершенно очевидно, относится статья английского богослова, проповедника Ф. У. Фаррара.
По Фаррару, Толстой верит, что учение Христа следует принимать с величайшим послушанием, и что смысл его лежит на поверхности. Единственное желание Толстого — запретить все комментарии. По Толстому, невежественные находятся в лучшем положении
для изначально учение было обращено к простому неискушенному
человеку.
Фаррару непонятно отрицание Толстым всех толкований Нового
Завета, его утверждение, что «учение Христа о любви является для
Церкви второстепенным». Излагая отношение Толстого к Церкви,
Фаррар пытается уяснить суть религиозной доктрины Толстого, заключенной в буквальном исполнении пяти заповедей из Нагорной
16
17
Проповеди. Фаррар не без сарказма отмечает, что Толстой не очень
удивлен, что после девятнадцати веков христианства именно ему
было суждено впервые раскрыть истинный смысл учения Христа.
Фаррар верит, что Христос пришел, чтобы основать вселенскую
церковь, и хотя она не непогрешима, ее абсолютное и неизменное
мнение неизмеримо весомо, и голосом отцов церкви, учителей, святых она всегда отказывалась толковать предписания в букве, если
она была уверена, что следует толковать их в духе. Церковь не может, утверждает Фаррар, принять толкования, которые пошли бы не
на благо человечества.
По мнению Фаррара, заповеди Христа, принятые в букве, просто
распадаются, а принятые в духе, действуют благотворно. И здесь
английский богослов вступает с Толстым почти в ту же полемику
относительно буквы и духа заповедей, в частности о непротивлении злому, что и американский непротивленец, пастор Эдин Баллу, глубоко почитаемый Толстым, о котором говорилось выше. Да
кто только ни полемизировал с Толстым по этому поводу, включая
В. С. Соловьева и родственницу графиню А. А. Толстую! Хочется
здесь привести трактовку С. Л. Франка восприятия Толстым этой
заповеди, несколько отличающуюся от упомянутых выше: «Нравственная чистота, идеалы любви и согласия не суть блага, которые
можно было бы пускать в оборот, отчуждать, чтобы вознаграждаться впоследствии с лихвою; они суть неотъемлемые достояния личной жизни, с которыми никогда нельзя расставаться, которые всегда
должны руководить нашим поведением. Эта идея — одна из величайших идей чистого христианства — в наши дни никем не была
высказана с такой силой и убедительностью, как Толстым»40.
Подытоживая свою трактовку религиозной концепции русского
писателя, Фаррар замечает, что нет нужды следовать системе Толстого, как и признавать ее не основательной, словно предполагая,
что любая интерпретация — это только гипотеза, и смыслы интерпретаторов не всегда соответствуют смыслам авторов. Но позиции,
что заповеди разрушаются, если принять их в букве, а не в духе,
остается, безусловно, верен и считает, что принятые в духе заповеди
вселяют идеальный дух кротости, праведности и правды, ссылаясь
на Св. Августина, утверждавшего, что Христос никогда не подразумевал придерживаться заповедей в букве.
«Всемирность» нравственно-эстетических ценностей Толстого
позволяла ему привлечь внимание к своей проповеди в англосаксонском мире. Все англо-американские интерпретаторы религиозных взглядов Толстого почти единодушно говорили о безусловной
честности и искренности Толстого, о его стремлении к нравствен18
ному совершенствованию и буквальному следованию евангельским
заповедям. Многие вступали с ним в полемику, при этом признавая
его несомненный авторитет и уважительно оспаривая положения
его религиозной доктрины. Пожалуй, только президент Т. Рузвельт
выступил с самой резкой критикой Толстого, назвав его художественные произведения «аморальными». Даже известный английский богослов, духовный писатель, авторитетный капеллан при
дворе королевы Виктории, декан Кентерберийский, архиепископ
Фредерик Уильям Фаррар писал о Толстом с бóльшим уважением.
Сегодня американские и британские читатели Толстого уже не относятся к проповеди Толстого с тем эмоциональным задором, как
это было сто и более лет назад, скорее они уже более не обращаются
к Толстому, автору религиозно-публицистических сочинений.
Stead W. Truth about Russia. P. 404–405.
Ibid. P. 405.
3
Ibid. P. 406.
4
Ibid. P. 413.
5
Arena. P. 6.
6
Ibid. P. 12.
7
Ibid.
8
Бердяев Н. А. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 2. С. 99.
9
Newton William. A Run through Russia... Hartford: Student, 1894. P. 90.
10
Ibid. P.137.
11
Ibid.
12
Ibid. P. 65
13
Ibid. P. 79.
14р
Ibid.
15
Ibid. P. 82.
16
Leo Tolstoy: Later Years (London: Constable and Co, 1910). P. 575.
17
Ibid. P. 649-650.
18
Bookman,1899, vol. 11, № 4. P. 362.
19
Ibid. P. 365.
20
Ibid. P. 649-650.
21
Мережковский Д. С. Толстой и Достоевский. СПб., 1903.
22
Tolstoy, His Life and Work ; His Teaching and Influence in England (London: Simpkin, Marshall & Co, 1901. P. 8.
23
Ibid.
24
Ibid.
25
Ibid. Р. 9.
26
The Anglo-Russian Literary Society, 1904, № 40. Р. 48.
27
Ibid. P. 50.
28
Ibid. P. 51.
29
Ibid. P. 52.
30
Ibid.
31
Ibid. P. 55.
32
Ibid. P. 59.
33
The Christian Commonwealth, 1910, 20 April. Р. 530.
34
The Ethical Record, NY, 1904, vol. 5, Dec. Р. 223.
1
2
19
Commoner, vol. 9, № 23, 18 June. Р. 5.
Ibid. Р. 6.
37
Ibid.
38
Литературное наследство. Т. 75. Кн. 1. М., 1965. С. 412.
39
По благословению архиепископа Тихона И. Ф. Хэпгуд перевела на английский
язык православные богослужебные книги; позже святитель Рафаил рекомендовал во всех своих приходах в Северной Америке служебник, переведенный на
английский язык Хэпгуд.
40
Франк С. Л. Нравственное учение Л. Н. Толстого // Лев Толстой. Pro et Contra.
СПб., 2000. С. 303.
35
36
Е. В. Белоусова
ОБРАЗ КАВКАЗА В ТВОРЧЕСТВЕ
М. Ю. ЛЕРМОНТОВА И БРАТЬЕВ ТОЛСТЫХ
С конца XV в. ведут свое начало непростые отношения народов Кавказа и России. Первый шаг под спасительное крыло более
сильного соседа сделал кахетинский князь Александр в 1492 г. В
XVII в. его примеру последовали правители Картли и Имеретии.
Но с начала XVIII в. Кавказ для России становится уже объектом
колониальной политики. Вместе с армией за горные хребты нередко уходили служители муз, и свободолюбивый народ гор и его
непростая судьба так глубоко трогали их душевные струны, что
они отзывались музыкой, живописью, художественным словом.
Судьба в свое время привела на Кавказ Лермонтова и братьев Толстых: Николая и Льва.
Творческое своеобразие интерпретации Лермонтовым и Толстыми образа Кавказа приобрело, благодаря обобщениям, сделанным
ими, философскую категорию. Увиденная ими действительность,
характерные жизненные тенденции, подмеченные в мировоззрении
и быте народов гор, под их талантливым пером возвысились от конкретно-исторического уровня до общечеловеческого значения.
В поэме «Измаил-Бей» Лермонтов так определил главное кредо
горцев:
И дики тех ущелий племена,
Им бог — свобода, их закон — война1.
Толстой в начале июля 1854 г., т. е. спустя полгода после возвращения с Кавказа, после чтения Лермонтова записал в дневнике:
«Я нашел начало «Измаил-Бея» весьма хорошим. Может быть, это
показалось мне более потому, что я начинаю любить Кавказ, хотя
посмертной, но сильной любовью. Действительно хорош этот край
дикий, в котором так странно и поэтически соединяются две самые
противоположные вещи — война и свобода» (Юб., т. 47, с. 10). Эта
любовь сохранится на всю жизнь и вдохновит его, кроме ранних
20
21
кавказских вещей, на создание последнего, почти предсмертного
шедевра — «Хаджи Мурата».
Михаил Лермонтов и братья Толстые появились на Кавказе вовсе
не для того, чтобы наслаждаться его красотами. Они были частью
армии, целью которой было завоевание. Тем не менее, они прекрасно понимали, что армия — не их среда, и война — не их стихия.
Прапорщик Николай Толстой прибыл на Кавказ профессиональным военным в феврале 1846 г. Местом его службы стала станица Старогладковская на Тереке, где он прожил третью часть своей
недолгой 37-летней жизни. По его совету сюда же приехал и Лев
весной 1851 г., и первая его запись в дневнике выражает недоумение: «Как я сюда попал? Не знаю. Зачем? Тоже» (Юб., т. 46, с. 60).
Ответом на вопрос «зачем» стало его творчество, которое своим рождением обязано Кавказу.
В 1838 г. Лермонтов написал экспромт, ясно говорящий, кому он
сочувствовал уже в начале своей кавказской жизни:
Русский немец белокурый
Едет в дальнюю страну,
Где косматые гяуры
Вновь затеяли войну2.
Осуждением политики России на Кавказе окрашено его стихотворение 1841 г. «Спор», содержанием которого явились завоевательные походы генерала Ермолова. Авторская концепция образно
выражена символом — беседой Казбека и Эльбруса. Поставленная
проблема посредством такого приема выходит за рамки конкретного исторического события 1819 г. и приобретает статус вечных тем
войны и мира, жизни и смерти, свободы и рабства. В черновом автографе «Валерика» сохранились такие строки:
Чечня восстала вся кругом;
У нас двух тысяч под ружьем
Не набралось бы…3.
В эпилоге поэт показывает относительность и временность победы:
«…будет, — кто-то тут сказал, —
Им в память этот день кровавый!»
Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал4.
22
Толстой писал рассказ «Набег», поставив перед собой цель —
понять движущие мотивы, сталкивающие одного человека с другим. Фабулы в рассказе, напоминающем по форме военный очерк,
нет; он построен на деталях, сочетающихся друг с другом. Идейный
замысел к концу работы был смягчен из цензурных соображений, но
он остался в черновых вариантах, поражающих читателя описанием жестокости казаков по отношению к мирному населению аулов.
Автор описывает внешние проявления отваги защитников: «Гикание Горцев есть звук, который нужно слышать, но нельзя передать.
Он громок, силен и пронзителен, как крик отчаяния; но не есть выражение страха. Напротив, в этом звуке выражается такая отчаянная
удаль и такой зверский порыв злобы, что невольно содрогаешься»5.
С творчеством Лермонтова Толстой познакомился в юности.
На вопрос издателя М. Ледерле, какие книги произвели на него в
разные годы наибольшее впечатление, он ответил: «С 14 до 20 лет:
Лермонтова “Герой нашего времени”. “Тамань” — очень большое»
(Юб., т. 66, с. 67). Такое высокое мнение о «Тамани» он сохранял до
конца жизни. В 1909 г. его спросили, какое произведение русской
прозы он считает наиболее совершенным, и писатель ответил: «“Тамань”. <…> Я видел снимок с рукописи. Она вся до того исчеркана, что ничего нельзя разобрать. В повести нет ни одного лишнего
слова. Ничего, ни одной запятой нельзя ни убавить, ни прибавить.
Так еще писал только Пушкин»6. На Кавказе он читал Лермонтова,
об этом есть записи в дневнике. Но далеко не все наследие поэта
тогда было опубликовано; из посвященных Кавказу произведений
Толстому были известны «Кавказская колыбельная песня», поэмы «Измаил-Бей», сильно урезанный цензурой; «Хаджи Абрек»
и стихотворения «Спор» и «Валерик». В 1882–1883 гг. в журнале
«Русская мысль», которую выписывали в Ясной Поляне, появились
«Каллы» и «Аул Бастунджи». Летом 1883 г. один из почитателей
Толстого, Г. А. Русанов, записал сказанное писателем о Лермонтове: «Какие силы были у этого человека! <…> У него нет шуточек.
Каждое слово его было словом человека, власть имеющего»7. В этой
же беседе писатель дал такую оценку писателям: «Тургенев — литератор, Пушкин тоже был им, Гончаров — еще больше литератор,
чем Тургенев; Лермонтов и я не литераторы»8.
В 1889—1891 гг. было издано первое полное собрание сочинений
М. Ю. Лермонтова. К тому времени принадлежит еще одно высказывание писателя о нем: «Вот в ком было это вечное, сильное искание
истины!»9. С. А. Толстая в своем дневнике конца 1880-х — начала
1890-х годов отмечает частые чтения вслух в присутствии семьи и
гостей его произведений, например, «Героя нашего времени» и драм
23
«Странный человек» и «Маскарад». «Очень люблю Лермонтова, —
писала она. — Если он и был желчный и неприятный человек, то
ведь он был так умен и так выше уровня людей. Его не понимали,
а он видел всех и все насквозь»10. В личной библиотеке писателя в
Ясной Поляне имеются три издания сочинений поэта 1874, 1882 и
1891 гг.
На Кавказе определилось основное направление стиля Лермонтова. В предисловии к «Журналу Печорина» он определил его так:
«История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли
не любопытнее и не полезнее истории целого народа»11. Одно из его
открытий — это аналитический принцип изображения внутреннего
мира человека. В начале творческого пути Толстой ищет свой собственный прием литературной техники и останавливается, не без
воздействия Лермонтова, на широком использовании внутренней
речи персонажей, воссоздании хода их мыслей, что служило постижению психологических мотивов души его героев.
Толстой не был знаком с очерком Лермонтова 1841 г. «Кавказец»;
он был впервые опубликован лишь в 1929 г. Но его дневниковые
записи начала службы аналогичны лермонтовской характеристике
русского воина на Кавказе. Будущий писатель сразу же завел дружбу с чеченцами, мечтал о пленной черкешенке; вел с видом опытного знатока беседы с кунаками о лошадях и ружьях, приводя их
в недоумение незнанием темы и самоуверенностью в суждениях;
показывал ненужные чудеса удальства. В дневнике он пишет: «Давно уже не был я в опасности — скучно. Завтра пойду на дорогу»
(Юб., т. 46, с. 87), — совсем в духе лермонтовского героя, мечтавшего «поймать руками десятка два горцев»12. Образ «кавказца» ироничен, но правдоподобен: Толстой, подобно ему, так же «влюбился,
как следует, в казачку пока до экспедиции; все прекрасно! сколько
поэзии! Вот пошли в экспедицию; наш юноша кидался всюду, где
только провизжала одна пуля»13. Герой Лермонтова «пристрастился
к поэтическим преданиям народа воинственного»14, Толстой также
учит чеченский язык и собирает местный фольклор.
Один из персонажей «Набега» Толстого, поручик Розенкранц,
как и сам автор, часто ходил «с двумя-тремя мирными татарами по
ночам в горы засаживаться на дороги, чтоб подкарауливать и убивать немирных проезжих татар, хотя сердце не раз говорило ему, что
ничего тут удалого нет»15. Засады на дорогах скоро наскучили Толстому, и он укрупняет свои планы: «Мечтал целое утро о покорении
Кавказа» (ЮБ., т. 46, с. 119).
У Лермонтова есть еще один «кавказец»: это Грушницкий из
«Княжны Мэри»; он, по словам автора, «слывет отличным хра-
брецом; <…> махает шашкой, кричит и бросается вперед зажмуря
глаза. Это что-то не русская храбрость»16. Подобные типы есть и в
«Хаджи-Мурате»: это ротный командир Полторацкий и Бутлер.
Работу над «Набегом» Толстой начал в Пятигорске весной 1852 г.
С ним был его сослуживец Николай Буемский. Из Пятигорска в одном из писем брату Сергею Лев описывает город и местное общество в духе иронических записей Печорина в «Княжне Мэри», а
поведение Буемского, его желание привлечь к себе внимание дам,
войти в избранное общество перекликается с описанием Лермонтовым подобного поведения Грушницкого.
В конце декабря 1852 г. Толстой закончил рассказ «Набег». В те
дни в дневнике он записал: «Читаю Лермонтова третий день» (Юб.,
т. 46, с. 154). Наблюдая поступки сослуживцев, он, очевидно, желал сравнить их с военной средой автора «Героя нашего времени»
и с тем, какими описательными приемами он пользовался. Образы
«Набега» не списаны, они исторически закономерны, и поэтому капитан Хлопов похож на Максима Максимыча, поручик Розенкранц
и отчасти прапорщик Аланин — на Грушницкого.
В «Рубке леса» получают дальнейшее развитие персонажи, с которыми читатель встретился в «Набеге». Характерные черты Максима Максимыча узнаваемы в образе солдата Жданова. Еще более
похож на него капитан Тросенко — «старый кавказец в полном
значении этого слова, т. е. человек, для которого рота, которою он
командовал, сделалась семейством, крепость, где был штаб — родиной»17.
Во время работы над «Рубкой леса» Толстой снова перечитывал
Лермонтова. На этапе завершения работы, в начале июля 1854 г.,
находясь в Дунайской армии в Бухаресте, в дневнике он отмечает
чтение «Умирающего гладиатора», «Героя нашего времени», «Измаил-Бея», драмы «Маскарад».
Центральной осью кавказских рассказов Толстого являются два
философских вопроса. Они четко поставлены в «Набеге», составляют основную композицию «Рубки леса» и получают развитие в
«Севастопольских рассказах», «Казаках», «Войне и мире», «Хаджи-Мурате». Первый таков: «Каким образом и под влиянием какого
чувства убил один солдат другого?»18. Второй: что такое храбрость.
Он находил ответы у Лермонтова и соглашался с ними. Оправдана
храбрость Измаил-Бея и его жажда мщения, когда он увидел, что
24
25
Аул, где детство он провел,
Мечети, кровы мирных сел —
Все уничтожил русский воин.
Нет, нет, не будет он спокоен,
Пока из белых их костей,
Векам грядущим в поученье
Он не воздвигнет мавзолей
И так отмстит за униженье
Любезной родины своей19.
На протяжении всей своей жизни Толстой взывал к совести народов всех стран, призывая не воевать. И впервые он заговорил об
этом на Кавказе. Созданные здесь произведения имеют свой особенный стиль. Описания действий армии отличаются своим лексическим построением от того, как писатель говорит о результатах
набегов. «Крик войны», «движение, одушевление и крики»; ощущение, что кто-то «сплеча топором рубит воздух», — так представлена
одна сторона, и в отрывочности, жесткости фраз проступает действие некой неодушевленной силы, лишенной каких-либо жизненных признаков.
Стилевая манера Толстого меняется при изображении плодов
этих «побед». Показано не внешнее действие, а движения души,
чувства страдающей стороны. Использование здесь автором лаконичного, ярко-экспрессивного стиля служит воплощению главной
мысли произведения. Автор предлагает читателю сделать свой выбор. В черновиках «Набега» эта задача поставлена так: «На чьей
стороне чувство самосохранения и следовательно справедливость:
на стороне ли того оборванца, какого-нибудь Джеми, который, услыхав о приближении русских, с проклятием снимет со стены старую винтовку и <…> побежит навстречу Гяурам; который, увидав,
что Русские все-таки идут вперед, подвигаются к его засеянному
полю, <…> к его сакле, которую сожгут, и к тому оврагу, в котором,
дрожа от испуга, спрятались его мать, жена, дети, подумает, что все,
что только может составить его счастье, все отнимут у него, — в
бессильной злобе, с криком отчаяния, <…> запоет предсмертную
песню и с одним кинжалом в руках очертя голову, бросится на штыки русских? На его ли стороне справедливость или на стороне этого
офицера, <…> который <…> не имеет никакого повода враждовать
с Горцами, а приехал на Кавказ… так, чтобы показать свою храбрость»20.
«Хаджи-Мурат» явился вершиной симпатий Толстого к горцам.
С такой болью, с какой он писал об уничтожении мирного населения аулов, об осквернении мечетей, колодцев, саклей, о сожженных
запасах хлеба, вырубках леса, писал лишь его литературный предшественник Лермонтов.
26
Одновременно с Львом начинал свою литературную деятельность на Кавказе и Николай Толстой. Единственное произведение,
опубликованное при его жизни в февральском номере «Современника» за 1857 г., называлось «Охота на Кавказе». Рукопись была послана в журнал Львом, поскольку Николай никогда не задумывался
о публикации своих записок. Прочитав очерк, И. И. Панаев писал
И. С. Тургеневу: «Толстой доставил <…> драгоценную, капитальную вещь своего брата “Охота на Кавказе”. Мы упивались, читая ее
с Боткиным. Какая простота, грандиозность картин, какое величие
природы — чудо!»21. Основным содержанием повести является описание разного рода охот в горах Чечни, Дагестана, Тушетии, Осетии, Кабарды, перемежаемое советами по выбору оружия, собак;
места и времени охоты; замечаниями о том, как охотятся его друг
казак Епифан Сехин и кунаки Гирей-хан, князь Адык Наврузов и
Саип-абрек. Попутно автор знакомит читателя с особенностями быта горцев. Последняя глава очерка под названием «История Саип-абрека» показывает жизнь Кавказа изнутри: повествование ведется
от лица главного героя — ногайца Саипа, в молодости плененного
чеченцами. Когда он выдал казакам Чими, «первого джигита во всей
Чечне», близкого к Шамилю, он стал абреком. Автор входит во все
подробности этого наименования, и его объяснения во многом проливают свет и на лермонтовских персонажей с подобной биографией: каллы Аджи, Хаджи-абрека, Селима, Бей-Булата.
В произведениях Лермонтова и братьев Толстых есть яркий
внесюжетный элемент, служащий как дополнительной характеристикой персонажей, так и одним из способов оценки изображенных
событий. Это песня или сказка о том, как вопросы чести поставлены
в мире природы.
В «Истории Саип-Абрека» на вопрос, почему Саип не вернулся
к отцу, тот рассказывает автору кабардинскую сказку: ястреб, которого поймал и приручил охотник, улетел в лес к своей стае; но те
боялись висевших на нем колокольчиков и пут и сторонились его, и
ястреб вынужден был улететь от них в чужой лес. Любой контакт с
навязанной цивилизацией, основанный на предательстве, карается
смертью — таков смысл сказки.
В «Измаил-Бее» Лермонтов также использует иносказательный
прием песни, которую Зара поет Измаилу:
Любви изменивший
Изменой кровавой,
Врага не сразивши,
Погибнет без славы;
27
Дожди его ран не обмоют,
И звери костей не зароют22.
его мюриды. Позиция автора ко всему происходившему четко читается в ремарках. В «Казаках» об убитых горцах сказано: «Каждый
из этих рыжих чеченцев был человек, у каждого было свое особенное выражение»25.
В последние годы службы Николай Толстой начал писать повесть
о Кавказе, которая была опубликована после его смерти и названа
издателями «Пластун». Так именуется главный герой произведения,
что означает «не помнящий родства». Пластун — не имя, а указание
на неизвестность его происхождения. Он не казак и не горец, а то и
другое вместе. При нападении горцев на казачьи станицы уводилось
в плен их население. Пленникам-младенцам, выросшим в неволе,
предоставлялась полная свобода, и они оставались в горах и нередко воевали то на стороне русских, то против них.
Типичным явлением на кавказской войне был и захват русскими
в плен детей горцев. Судьба одного из них стала темой поэмы «Мцыри». Лермонтов предложил понимать это грузинское слово как «послушник». Но оно имеет и другие значения, а именно: «чужеземец»,
«одинокий человек, не имеющий родных». Таким образом, героями
Лермонтова и Николая Толстого являются люди с похожей судьбой.
По своей форме и «Мцыри», и «Пластун» представляют собой монологи. Главный герой в них — первобытное дитя природы с глубокими нравственными запросами. Вместо потерянной родины их
манит природа, она для них — желанный дом. Центральный мотив
творчества Лермонтова — свобода и воля — является преобладающим и в «Пластуне». Символом вольности для них является Кавказ.
Утраченную свободу Мцыри переживает с особенной интенсивностью и болью, и расплачивается жизнью за стремление
Прототип героя, кабардинский князь Измаил-Бей Атажукин послан был отцом учиться в Россию. Он вернулся на родину полковником русской армии, с боевыми наградами за участие в русско-турецкой войне. При его содействии, согласно Ясскому мирному договору 1791 г. Кабарда была окончательно присоединена к России.
Тем не менее, он возглавлял самые отважные операции за независимость Кавказа. Он был убит своими, и его как отступника соплеменники отказались хоронить.
Похожая судьба Хаджи-Мурата заинтересовала и Толстого. В
эпилоге повести накануне своего побега от русских Хаджи-Мурат
«вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у
людей и потом вернулся в свои горы к своим. Он вернулся, но в путах <…>. И соколы не приняли его. “Лети, — сказали они, — туда,
где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и
пут”. Сокол не хотел покидать родину и остался. Но другие соколы
не приняли и заклевали его. “Так заклюют и меня”, — думал Хажди-Мурат» (Юб., т. 35, с. 102). Его считали врагом и русские, и та
часть горцев Дагестана и Кабарды, которой управлял Шамиль. Он
был убит и русскими и своими соплеменниками, на которых были
надеты такие же изменнические «путы».
Образно-экспрессивная деталь песни присутствует и в «Казаках». Дядя Ерошка поет тавлинскую песню о разорении русскими
аула и о горе горца, потерявшего семью и дом. Свое сопереживание
с ним он выражает припевом «ай, дай! далалай». В эпилоге снова
появляется песня: «Вдруг со стороны чеченцев раздались странные звуки заунывной песни, похожей на ай-да-ла-лай дяди Ерошки.
Чеченцы знали, что им не уйти, и, чтоб избавиться от искушения
бежать, они связались ремнями <…>, приготовили ружья и запели
предсмертную песню»23. Один из них, брат убитого Лукашкой абрека, «точно подстреленный ястреб, <…> огромными глазами озираясь во все стороны, сидел на корточках и держал кинжал, готовясь
еще защищаться»24.
Схожими приемами Толстой описывает смерть Хаджи-Мурата. В
мире природы так же «стоит и не сдается человеку, уничтожившему
всех его братий вокруг него» (Юб., т. 35, с.6) куст репья-татарника.
Такими приемами автор усиливает драматический психологизм событий, казалось бы, положительных с точки зрения русского писателя: показаны очередные победы на Кавказе: в «Казаках» — уничтожена целая партия, в «Хаджи-Мурате» — видный наиб Шамиля и
Пластуну знакомо это чувство. О своей жизни он говорит, что
она «больше похожа на жизнь дикого сокола или хищного волка,
чем на жизнь обыкновенного человека»27. Еще один, очень существенный мотив для понимания духовного состояния двух авторов — это тема связи Божьего творения с Творцом. Присутствие ее
во «Мцыри», где порой слышны и богоборческие настроения, —
указывает на то, что поэт постоянно задумывался, чего больше у
Бога: милосердия или наказания. После побега Мцыри оказывается на свободе и воспринимает природу как Божий сад. Он слышит,
как птицы
28
29
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны, как орлы26.
Речь свою вели
О тайнах неба и земли;
И все природы голоса
Сливались тут; не раздался
В торжественный хваленья час
Лишь человека гордый глас28.
образов одного человека И. С. Тургенев, А. А. Фет и И. И. Панаев
пришли к общему мнению, что у Николая он написан более ярко и
выпукло, нежели у Льва.
Ярким композиционным элементом у Лермонтова и Толстых
является пейзаж. Он присутствует не сам по себе, а соотносится с
позицией авторов и выступает как живое существо, взаимодействующее с героями. Кричащий контраст благодатной красоты мира с
разрушительным действием человека эмоционально способствует
раскрытию главной мысли Лермонтова и Толстых. Дитя природы
Пластун от созерцания видимого приходит к познанию Невидимого, т. е. Творца, и это озарение приводит его к таким выводам: «Одни
только горы все так же прекрасны, так же огромны, как всегда; это
потому, что их большой Мастер работал, Тот, Который живет так
высоко, откуда и горы и лес кажутся такими же маленькими, как и
аул. А люди? Людей не видать оттуда; не видать, сколько и зла, которое они делают здесь на земле, которую Бог создал для их счастья.
Магометане, христиане, гяуры, — Бог всех сделал счастливыми. А
несчастье и зло сделали сами люди. Бог не мог сделать ни несчастья, ни зла»30.
В батальной зарисовке «Валерик» Лермонтов при помощи своего излюбленного приема — антитезы, противопоставляя природу и
действия человека, выносит приговор враждебной суетности, нарушающей главные заповеди Божии:
Природа раскрывает свою главную тайну — Всякое дыхание да
хвалит Господа! (Пс. 150, 6) — и Пластуну. Он не знал этих слов
Псалтири, но видел, что «звери и птицы молятся Ему <…>, когда
солнце взойдет и каждая птичка взмахнет крылом и запоет, и каждый зверь <…> вздрогнет и подымет голову к небу, даже на дереве
каждый листок зашевелится и камыш зашепчется совсем не так, как
всегда. И это бывает каждое утро: <…> все, что живет, молится Богу»29.
Еще одна художественная деталь, присутствующая в «Пластуне», перекликается с лермонтовской «Таманью» почти как с зеркальным ее отражением — это описание жизни контрабандиста
по кличке Бесшабашный. Его любит Оксана, у нее есть старик-отец и брат. У Лермонтова эту группу составляют старуха-мать и
слепой брат. Контрабандист, промышляющий в окрестностях Тамани, появляется в их приморской станице Пересыпной во время
бури и привозит много товара. Разбой на море, окутанный опасным романтизмом, был явлением не редким и в конце 1830-х годов, когда Лермонтов был в Тамани, и в конце 1850-х годов, когда
Николай Толстой услышал и запечатлел подобный рассказ в своей
повести.
«Пластуна» Николай писал, когда остался на Кавказе один: Лев к
тому времени жил в Ясной Поляне и работал над «Казаками». Очевидно, Николай помнил совет Льва, данный ему в то время, когда
он писал «Охоту на Кавказе» — не углубляться в описание охоты,
а употребить свой талант на показ природы и нравов. Это Николай
исполнил блестяще в «Пластуне».
Заслуживает внимания еще одна деталь его повести: кратко рассказано, как казак убил черкеса, когда тот ночью переплывал Терек,
спрятавшись за плавающим деревом. В «Казаках» при точно таких
же обстоятельствах Лукашка убивает чеченца. Независимо друг от
друга братья одновременно внесли в свои повести этот случай, рассказанный им, видимо, Епифаном Сехиным, старым казаком, у которого они некоторое время жили в Старогладковской. Дядя Епишка красочно был обрисован Николаем в «Охоте на Кавказе». В «Казаках» тот же Епишка назван Львом Ерошкой. При сравнении двух
В «Набеге» сцены сражения показаны как ненужный, неестественный диссонанс гармонии мира. Царственно-спокойная природа выносит свой приговор тому, что нарушает Божественный
закон мироздания. «Природа дышала примирительной красотой и
силой. Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под
этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди этой
обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы,
30
31
А там вдали грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы — и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек.
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места хватит всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?31.
мщения или страсти истребления себе подобных? Все недоброе в
сердце человека должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении
с природой — этим непосредственнейшим выражением красоты и
добра»32.
Естественное желание, вытекающее из сердца человеческого — жить в мирном мире. Слова Вильяма Сарояна о войне и
мире, по-толстовски масштабные и тревожные, актуальны на все
времена и для всех народов. Он писал: «Даже если твоя страна достаточно сильная, чтобы победить в войне, единственное
следствие войны — смерть, <…> и всегда это люди, а не народы
и страны, потому что все это единый народ живущих; так зачем
же они никак не изменят способ? <…> Что хотят они сделать с
людьми всех стран на земле? Турок — брат армянина, <…> француз и немец, поляк и русский, японец и китаец — все они братья.
Все они малые трагические единицы смертного существования.
Зачем же им друг друга уничтожать? Кому и какая от этого польза?»33.
Там же. С. 93.
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 2, 166.
32
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 3, 29.
33
Вильям Сароян. Андраник из Армении // Дружба народов. 2005. № 2. С. 119.
30
31
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 3, 221.
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 2, 86.
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 2, 329.
4
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 2, 166.
5
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. М., 3, 220.
6
Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого. 1891—
1910 гг.: В 2 т. М., 1960. Кн. 2. С. 721.
7
Там же. Кн. 1. С. 560. уточнить
8
Там же. С. 69. уточнить.
9
Там же. Кн. 2. С. 354.
10
Толстая С. А. Дневники. М., 1978. Т. 1. С. 120.
11
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 6, 261.
12
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 6, 367.
13
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 6, 367.
14
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 6, 368.
15
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 3, 22.
16
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 6, 276.
17
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 3, 64.
18
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 3, 228.
19
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 3, 231.
20
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 3, 235.
21
Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. М., 1975. Т. 1. С. 134.
22
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 3, 286.
23
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 4, 144.
24
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 4, 145.
25
Толстой Л. Н. ПСС: В 100 т. 4, 144.
26
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 4, 193.
27
Толстой Н. Н. Охота на Кавказе. Тула, 1988. С. 137.
28
Лермонтов М. Ю. ПСС: В 4, 200.
29
Толстой Н. Н. Охота на Кавказе. Тула, 1988. С. 80.
1
2
3
32
33
Широко распространенное среди современников Александровской эпохи выражение — «положение хуже губернаторского» наилучшим образом отражает состояние власти российских губернаторов, в число которых входил граф Илья Андреевич Толстой. Чтобы
убедиться в этом, обратимся к произошедшим изменениям в институте губернатора того времени.
В начале XIX в. вертикаль исполнительной власти, в которую
был встроен губернатор, завершалась не Сенатом, а Министерством
внутренних дел, но при этом правовой статус губернатора оставался размытым, так как он продолжал регулироваться законодательством предыдущего столетия. Кроме того, министерская реформа
(1802—1811 гг.) превратила былого «хозяина губернии» в чиновника Министерства внутренних дел. Находясь официально в подчинении Сената и подвергаясь сенатским проверкам, губернаторы были
поставлены под контроль сразу нескольких министерств. Таким
образом, в период адаптации на русской почве заимствованного из
западных реалий министерского управления институт губернаторства функционировал в условиях недооформленной исполнительной вертикали власти.
При Александре I письменные жалобы к верховной власти перестали быть простым уведомлением государственных органов
— они стали своеобразной формой участия обывателей в управлении империей. Данная практика общения власти с подданными
стала результатом наделения Сената функциями административной юстиции. На жизни губерний это отразилось в многочисленных ревизиях Сената, надолго парализовавших деятельность губернских правлений и довольно часто оканчивавшихся увольнением начальников губернии. Фронтальное изучение материалов
этих ревизий в пределах даже одной губернии свидетельствует
о том, что политическое пространство империи было буквально
пронизано диалогами властей разного уровня, а разбор конфлик-
тов губернаторов с местным дворянством говорит о наличии двоевластия между губернаторами и предводителями дворянства. В
реальности такая управленческая практика привела к ослаблению
представительства коронной власти на местах и падению престижа губернаторской должности.
В Казани после смерти в 1814 г. гражданского губернатора
Б. А. Мансурова все присланные из Петербурга правители губернии, как правило, вызывали у местной дворянской верхушки реакцию отторжения. Автоматизм такого стойкого неприятия указывает на наличие в российской административной культуре первой
четверти XIX в. серьезного дефекта. И это было то, с чем верховная власть не могла справиться посредством законодательства и
институциональных реформ. Разрешение конфликта между политическими и локальными элитами произошло лишь в правление
Николая I. Идеология «особого пути» позволила верховной власти
интегрировать в рационалистическую (западную) систему управления нормы традиционных отношений (в том числе местные клановые связи).
В идеале верховная власть желала, чтобы направленный в столицу губернии сановник не был подчинен местным элитам и зависел только от правительства. Однако выделенные на его содержание средства не обеспечивали такой независимости и статусного
поведения. Зазор между декларацией и реальностью интерпретировался начальниками губерний как недостаточное внимание
к «вверенной им губернии» и институту губернатора в целом. В
таких обстоятельствах отдельные кандидаты сразу отказывались
от почетного, но весьма невыгодного назначения, а были и те, кто
компенсировал правительственное невнимание местными выгодами.
Как известно, назначение и увольнение российских губернаторов производилось именем государя, на практике же посредническое участие в деле назначения правителей губерний принадлежало высшим государственным учреждениям. В начале XIX в.
институт кандидатов на губернаторские должности по-прежнему
находился в юрисдикции Сената, но с момента переподчинения
губернаторов Министерству внутренних дел в это ведомство перешли и кадровые вопросы. Теперь министр МВД подавал императору представления о кандидатах на губернаторские вакансии.
Для этого составлялись отдельные «представления» на каждого
претендента, затем министр входил с докладом к императору, и
по результатам их беседы издавался именной указ о назначении,
который затем выносился на утверждение в Сенат. Фактически же
34
35
А. Н. Бикташева
ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ УПРАВЛЕНИЯ
КАЗАНСКОГО ГУБЕРНАТОРА И. А. ТОЛСТОГО
(1815—1820 гг.)
комплектование корпуса губернаторов отныне сосредотачивалось
в руках министра внутренних дел.
Желающих получить должность губернатора всегда было предостаточно. Этого назначения добивались и ждали порой годами.
В канцелярию министра внутренних дел стекались рекомендательные письма от различных сановников, личные ходатайства,
просьбы влиятельных родственников кандидата. По каждому из
них чиновники МВД готовили документы «на усмотрение» министра, а затем составляли сводные списки претендентов на губернаторские посты для представления императору. Рекомендации и
ходатайства являлись своего рода рычагами, приводившими механизм назначения в действие. Говорить о личных «влияниях»,
которые имели значение для того или иного назначения, трудно,
так как закулисные интриги плохо поддаются реконструкции, но
сохранившаяся делопроизводственная документация МВД все-таки позволяет уловить косвенные свидетельства и несколько приоткрыть завесу этих «происков».
В этом смысле наибольший интерес представляют подробности назначения в Казань графа И. А. Толстого. До губернаторства
он 20 лет находился в отставке в чине бригадира, жил в родовом поместье Тульской губернии, служил по выбору дворянства
председателем совестного суда1. По завершению Отечественной
войны 1812 года, с января 1813 г. в канцелярию Министерства
полиции стали поступать просьбы его влиятельных родственников о восстановлении его на службу. Князь А. И. Горчаков, исполнявший тогда должность министра военно-сухопутных сил,
письменно просил министра полиции С. К. Вязмитинова определить его «родственника — бригадира И. А. Толстого в губернаторы» и характеризовал его как «честного и хорошего человека»2.
21 февраля 1814 г. было заведено дело «Об увольнении от службы
Слободско-украинского губернатора действительного статского
советника Бахтина по определению на сию вакансию бригадира
Илью Толстого»3. И. И. Бахтин находился во главе Харьковской
губернии на протяжении 10 лет. Он сам по причине «слабого здоровья» просил увольнения. Определить И. А. Толстого на освободившееся место харьковского губернатора также просил еще один
его влиятельный родственник — председатель Государственного
совета и Комитета министров граф Н. И. Салтыков4. Учитывая
регалии просителя и его влиятельность в аристократических кругах, ожидать отказа в подобной просьбе было немыслимо. Однако ответом на его просьбу оказалась запись: «Не в силах». Харьковская, или, как она тогда именовалась, Слободско-Украинская
губерния 17 мая 1815 г. была отдана в управление действительному статскому советнику В. Г. Муратову. И в тот же день граф
И. А. Толстой получил назначение в Казань с переименованием в
статские советники. Так очередным казанским гражданским губернатором стал 58-летний граф Илья Андреевич Толстой, получивший это почетное, но, как оказалось, обременительное назначение по протекции влиятельных родственников, не имея на то
должного опыта.
Причиной же поиска губернаторского места послужила угроза
разорения семейства Толстых. В биографическом исследовании
Н. Н. Гусева раскрывается действительное финансовое состояние
дел графа Ильи Андреевича Толстого. По подсчетам его управляющего за ним и его женой в 1812 году числилось 1296 крепостных душ, к тому же имелся каменный дом в Москве. В имениях
семейный доход приумножали три винокуренных завода и ткацкая промышленная фабрика5. Казалось бы, налицо материальное благополучие, но оно оказалось иллюзорным. Сумма долгов
И. А. Толстого превышала его доходы. А после войны 1812 года
его семейство вообще находилось на грани разорения. Губернаторство положение дел не поправило. К 1819 г. долги вместе с
процентами выросли до полумиллиона рублей, поэтому в 1829 г.
было продано имение Никольское, в 1851 г. — главное имение
Поляны6.
Итак, Казань получает престарелого, малоопытного да к тому
же имущественно несостоятельного губернатора. Буквально через
две недели после приезда И. А. Толстого в городе вспыхивает небывалый пожар, уничтоживший две трети городских построек, а
губернское финансирование в послевоенный период практически
было приостановлено. Об окончательном восстановлении Казани можно прочитать лишь в отчете 1836 г. военного губернатора
С. С. Стрекалова. К тому же местное дворянство было здесь неспокойным…
Как известно, толчком «пробуждения» общественной и национальной активности в провинциях Российской империи всегда служили войны7. Начало XIX в. ознаменовалось эпохой наполеоновских завоеваний, что невольно способствовало сплочению российского дворянства перед надвигающейся опасностью внешнего завоевания. Единение общественных сил влекло и создание милиции
в 1806—1807 годах, а затем и ополчения. К примеру, дворянство
Казанской губернии выставило в ополчение в обязательном порядке
3280 ратников и пожертвовало 58 000 рублей серебром. Сверх положенного расклада было добавлено еще 7250 рублей8. На военных
36
37
театрах Отечественной войны и в зарубежных походах прославил
себя пеший полк и батальон конных казаков казанского ополчения.
Небывалый патриотический подъем испытала вся Россия. Для провинциального дворянства это не прошло бесследно. Дух единения
военного времени в мирный период проявился в консолидации
корпоративных интересов. После окончания Отечественной войны
1812 года повсеместно наблюдалась активизация депутатских выборных компаний в местные представительные органы власти. В
Казанской губернии это проявилось в оппозиционных настроениях
«дворянской партии» в отношении губернских властей, в открытых
конфликтах предводителя дворянства с гражданскими губернаторами.
С 1814 г. до начала 30-х годов в Казани сменилось шесть гражданских губернаторов, трое из которых были уволены с отдачей
под суд Сената. У каждого из них была своя официальная формулировка увольнения: у П. Ф. Гурьева — «по подозрению во взятке», у И. А. Толстого — «за злоупотребления властью», у П. А. Нилова — «за превышение власти». В реальности причина оказалась
для всех общей — это «личные неудовольствия не только между частными лицами, но и между облеченными званием службы,
чему служат доказательством прения по выборам дворянским»9.
Впервые об этом устойчивом общественном проявлении было
заявлено в служебном рапорте губернского прокурора Гавриила
Ильича Солнцева (ранее занимавшего пост ректора Императорского Казанского университета). Рапорт этот был написан в 1830 г.
по настоянию Николая I. Прокурор пояснял, что на период правления каждого осужденного губернатора приходились очередные
дворянские выборы, «по коим некоторые дворяне, на службу избираемые начальниками губернии по разным случаям не были
утверждаемы, а вместо оных определяемы губернским правлением коронные чиновники»10. По мнению губернского прокурора, в
этом заключалась формальная причина обстоятельств паралича
власти в Казанской губернии.
Первый конфликт произошел между губернским предводителем дворянства надворным советником Григорием Никифоровичем
Киселевым и вице-губернатором Федором Петровичем Гурьевым,
исполнявшим обязанности гражданского губернатора. Гурьев имел
все основания для получения должности казанского губернатора.
Он был молод, энергичен, состоятелен, мог претендовать на поддержку высокопоставленных и влиятельных родственников в столице. Вероятнее всего, среди местного дворянства появились свои
выдвиженцы на этот пост. Во всяком случае, логика последующих
событий убеждает в правомерности этого предположения. Отечественная война 1812 года вернула в родовые не разоренные французами поместья многих столичных обитателей. Среди таковых
оказался и бывший астраханский губернатор князь Дмитрий Васильевич Тенишев. В этот период он активно искал возможности возобновления статской службы.
Второй конфликт пришелся на правление И. А. Толстого. Начиная с 1817 г. губернский предводитель дворянства Григорий Никифорович Киселев постоянно отписывал доносы на губернатора
в Сенат, министру юстиции о прениях относительно отдельных
кандидатов по дворянским выборам. Открытый конфликт между
предводителем дворянства и губернатором произошел на очередных дворянских выборах в марте 1818 г. В 1819 г. один из доносов
Киселева все же достиг своей цели. По мнению С. М. Шпилевского,
первым из содействовавших в его написании и «единственным к тому возбудителем» был не кто иной, как князь Д. В. Тенишев11. Должностные претензии являлись лишь поводом, целью же противников
губернатора Толстого была организация его увольнения. Она была
осуществлена посредством сенаторской ревизии 1819—1820 гг. Напомню, что Казань в 1819 г. подверглась также ревизии М. Л. Магницкого.
Подробный документальный анализ событий тех лет можно найти в монографии «Казанские губернаторы в диалогах властей», а также в статье «Архивное расследование дела губернатора
И. А. Толстого»12. В заключение хочу отметить, что изучение политического контекста столь непростого казанского губернаторства
И. А. Толстого способствует конкретизации наших знаний о «человеке власти» Александровской эпохи, способствует изменению
устоявшихся мнений в отношении управления отдельных российских губернаторов.
38
39
РГИА. Ф. 1284. Оп. 1, кн. 47. Д. 11. Л. 199 об.
Там же. Л. 198.
Там же, кн. 65. Д. 1.
4
Там же. Л. 10.
5
Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: материалы к биографии с 1828 по 1855 год.
М., 1954. Прил. 9. С. 621–623.
6
Там же. Прил. 11. С. 623–624.
7
См.: Maiorova O. Searching for a New Language of Collective Self: The Symbolism
of Russian National Beongig During and After the Crimean War // Ab Imperio. 2006.
№ 4. С. 187—224.
8
Апухтин В. Р. Казанское дворянское ополчение, 1812—1813—1814 гг. М., 1912.
9
ГАРФ. Ф. 109. 1 экспедиция. 1831 г. Д. 529. Л. 50—54.
10
Там же.
1
2
3
Шпилевский С. М. Заботы императора Александра I о Казани // Ученые записки
Казан. ун-та. 1878. Т. 14, №. 1. С. 8—9.
12
Бикташева А. Н. Казанские губернаторы в диалогах властей (первая половина
XIX века). Казань: Экспресс-формат, 2008. 228 с.; Бикташева А. Н. «Дело губернатора И. А. Толстого» (Архивное расследование) // Яснополянский сборпник-2008: Статьи, материалы, публикации. Тула, 2008. С. 231—253.
11
Н. И. Бурнашёва
НУЖЕН ЛИ МУЗЕЙ Л. Н. ТОЛСТОГО В КАЗАНИ?
Грустное сообщение пришло в конце сентября из Казани: дом
Горталовых, в котором подростком Толстой прожил четыре года
и который вот уже десять лет с переменным успехом реставрировался для Музея Л. Н. Толстого, но так до конца и не возродился,
теперь, когда вроде бы забрезжил «свет в конце тоннеля», оказывается, решили не отдавать толстовскому Музею: нужны помещения для различных других целей — для кружков и бальных
танцев, для детского сада и какой-то студии и т. д. Об этом со
всей непосредственной откровенностью рассказала в своем интервью газете «Культура» доктор исторических наук Гульчачак
Рахимзяновна Назипова, директор Национального Музея Республики Татарстан, филиалом которого в настоящее время является
уже десять лет значащийся на бумаге Музей Л. Н. Толстого. Интервью озаглавлено «Президент попросил музей быть полезным
городу». Здесь идет речь и о других музеях Казани. Отвечая на
вопрос корреспондента об открытии Музея Л. Н. Толстого, г-жа
Г. Р. Назипова рассказала, что «университетская интеллигенция
десятилетиями обращалась к правительству с просьбой сделать
музей Толстого». «Распоряжение Кабинета министров РТ об открытии этого музея было еще в 2000 году». «До последнего времени в Казани было четыре дома, связанных с Толстым. Сейчас
осталось два. Музей создается в усадьбе, где снимала главный
дом семья Юшковых (П. И. Юшкова — тетя Льва Толстого со стороны отца). Когда умерли родители <…>, детей приютила Юшкова. Обозами пятеро детей приехали в Казань и жили в этом доме
четыре года». И теперь, когда близится к завершению восстановление дома, решили не отдавать Музею Л. Н. Толстого весь дом.
«Это будет музей-школа Л. Н. Толстого», — рассказывает далее
директор Г. Р. Назипова. «Чисто музейных комнат будет три».
«Мы планируем воссоздать комнату, посвященную Толстым-студентам (не только Лев Николаевич учился в нашем университете, но и его старшие братья). Дальше — комната Пелагеи Юшковой, интерьер провинциальной дворянки. И бальный зал, где, как
40
41
коммерческий вариант, мы хотим открыть еще и курсы бальных
танцев для взрослых». Оказывается, даже из этих трех комнат одну, большой зал, фактически отдают для коммерческих нужд.
Десять лет толстоведы и все, кто любит творчество Толстого,
жили надеждой и ожиданием, что скоро музей откроется. Десять
лет казанская интеллигенция старалась хоть чем-то помочь этому
зародившемуся, но пока бездомному музею. Директор Г. Р. Назипова, словно противореча самой себе, призналась, что за десять лет в
фактически не существующем музее собрано 15 тысяч единиц хранения! Это немало, если учесть, что у Музея нет помещения. Туда,
в казанский Музей Л. Н. Толстого, была передана из Москвы большая толстоведческая библиотека известного нашего ученого, профессора Константина Николаевича Ломунова (в ее составе и полный экземпляр Юбилейного издания, и книги с автографами людей
из окружения Толстого): библиотеку подарила казанскому музею
Л. Н. Толстого дочь профессора Анна Константиновна Ломунова.
С удовольствием взяли казанцы и вещи из кабинета ученого: его
письменный стол, кресло, трость, по легенде происхождением из
Ясной Поляны.
Конечно, за десять лет можно было собрать больше, да и дом
вполне можно было бы восстановить: здесь многое упирается в финансирование, может быть, в личные профессиональные качества
сотрудников Музея. Но ведь при любом раскладе Толстой ни в чем
не виноват. Давайте посмотрим, нужен ли вообще казанский Музей великого русского писателя? Или вполне можно обойтись двумя-тремя комнатами, которые обещала директор отдать Музею?
«В отличие от Горького, который описал в подробностях свою
жизнь в Казани (больше 20 произведений, связанных с нашим городом), Толстой не написал ни одного произведения о Казани, — рассказывает в своем интервью Г. Р. Назипова. — Но в своих дневниках,
автобиографических произведениях, в рассказах (“После бала”) он
отразил свою казанскую жизнь, часто даже не называя место действия Казанью. Исследователи находят отрывки его воспоминаний.
Это целая исследовательская работа, мы проводим конференции с
нашим университетом». На вопрос корреспондента: «То есть фактически следов пребывания Толстого в Казани и не осталось?» — г-жа
Г. Р. Назипова решительно ответила: «Нет. Практически не из чего
было бы воссоздавать реальный быт дома Толстого».
Очевидны противоречия в рассуждениях директора Национального Музея Республики Татарстан: с одной стороны, «Толстой не
написал ни одного произведения о Казани», с другой — в дневниках и автобиографических произведениях «отразил свою казанскую
жизнь, часто даже не называя место действия Казанью». Творческий метод Толстого иной, чем творческий метод Горького: потому
и не отразил Толстой «свою» жизнь в Казани — вспомним, как переживал он измененное Некрасовым название своей первой повести
«Детство» (в «Современнике» — «История моего детства»). «Кому
какое дело до истории моего детства?..» А «Детство» у Горького —
это именно его детство. У Толстого были еще и «Отрочество», и
«Юность» — все это связано с Казанью.
По рассуждениям г-жи Г. Р. Назиповой, раз никаких следов не
осталось, то и дом можно использовать на другие цели и нужды.
Здесь планируется разместить «подростковый клуб исторической
реконструкции “Витязь”». «Рядом с усадьбой расположена школа
№ 39, там есть клуб “Литературная губерния” — и его в музей. Это
всё подростки. Для учащихся начальных классов мы хотим создать
там группу продленного дня». «Детский сад № 49 обрадовался нашей идее создать в музее группы неполного дня для обучения грамоте — подготовительные группы детского сада. Родители будут
приводить детей на первую половину дня. Во второй половине будут функционировать группы продленного дня для школьников».
«Школа № 39 — с углубленным изучением английского языка. Наши дети из нее будут ездить изучать английский, а к нам приедут изучать русский зарубежные дети». «В Казани <…> создан этнохореографический ансамбль “Лапоток”, где дети занимаются с 1—2 классов. Обучают народным русским танцам, музыке, и постепенно эти
дети начинают сами шить себе костюмы — рубашки, сарафаны. В
нем дети учатся до 16—17 лет. В главном доме у нас будет два бальных зала, один из которых мы отдадим “Лапоточкам” и оформим
этот зал как людскую <…>. Сделаем печку, поставим лавку — создадим этнографический антураж» (подход, характерный для деяний
плебса в послереволюционное время, когда во дворцах и роскошных дворянских особняках устраивали коммуналки, мастерские, конюшни: бальный зал — оформим как людскую!) «На втором этаже
нашего музея мы хотим создать информационный туристический
центр, который бы позволял виртуально путешествовать по всем
музеям мира». «Будет четыре флигеля. В одном будет некое кафе,
во втором — администрация, а в третьем могла бы расположиться
эксклюзивная гостиница. Мы давно замышляли проект “Жизнь в
усадьбе” — эксклюзивную туристическую программу. В четвертом
флигеле будет клуб “Витязь” — они занимаются реконструкцией, и,
я надеюсь, у них будут конюшни, как в любой русской усадьбе. Есть
конюхи, которые готовы с нами работать». Дети будут учиться в
главном здании, «а летом, когда у детей каникулы, будем проводить
42
43
туристические программы с погружением». Всё предполагается делать «на коммерческой основе». По словам Г. Р. Назиповой, всем
этим замыслам дал добро директор музея-усадьбы Л. Н. Толстого
«Ясная Поляна» В. И. Толстой.
Недавно стройку посетил нынешний Президент Татарстана Рустам Минниханов и поставил «задачу сделать музей детским образовательным или досуговым центром» и «быть полезным сиюминутным потребностям города». Таковы новые замыслы!
Но вернемся к Л. Н. Толстому… В Казани Толстой прожил шесть
лет. Даже не говоря о том, что будущий писатель учился в Казанском университете, годы, прожитые в Казани (1841—1847 гг.) —
это время его взросления, становления личности, определения его
будущего жизненного пути. Это, говоря словами самого писателя,
целая «эпоха жизни». В Казани он пережил немало моментов, которые позднее запечатлелись в его сочинениях, начиная от юношеской
любви к Зинаиде Молоствовой и кончая моментом первого «падения» юноши. Юность Толстого вся прошла в Казани. Работая над
трилогией, именно эту свою юность описывал Толстой. «Вторая
половина» повести «Юность» не была завершена, но Толстой собирался и даже начал ее писать. Много лет спустя художник П. И. Нерадовский спросил писателя, где же обещанная вторая часть «Юности». На что Толстой ответил: «Да ведь всё, что было потом написано, и есть продолжение “Юности”» (Литературное наследство.
Т. 69, кн. 2. М., 1961. С. 132).
Если внимательно вглядеться в сочинения Толстого, то почти в
каждом можно увидеть «казанский след»: это не только трилогия,
но и стихотворение «Давно позабыл я о счастьи…», незавершенный
рассказ «Святочная ночь» и рассказы «Записки маркера», «После
бала», это трактат «Исповедь» и роман «Воскресение», и даже «Война и мир», где первый бал Наташи Ростовой, и сцена в Мытищах,
когда дворовые люди Ростовых смотрят на далекое зарево московского пожара, и картины послепожарного пепелища, которое видит
Пьер Безухов, и даже «изюм» Пети Ростова — всё это из Казани…
И говорить, что «следов нет», это, по крайней мере, неверно. Только в Ясной Поляне и Москве Толстой жил более продолжительное
время. В Казани, в центре города, ему была знакома каждая улочка,
каждый дом. Он любил Казань. Уже по этой причине можно было
бы организовать большой Музей.
Более того: в России, даже в Москве, мы знаем много музеев-новоделов, подлинные дома, где жили известные писатели, художники, композиторы, не сохранились до наших дней (это и пушкинские Захарово, Михайловское, Тригорское, и Спасское-Лутовиново
И. С. Тургенева, и дома А. С. Грибоедова в Москве и в Хмелите, и
блоковское Шахматово…). Здесь же, в Казани, — подлинный дом,
хотя и не в идеальном состоянии, но чудом уцелевший! Этого одного достаточно, чтобы вести речь об устройстве в этом здании настоящего, добротного, полнокровного музея Льва Николаевича Толстого! Сам дом — уже редчайший экспонат! А совсем рядом, почти за
углом, — Богородицкий монастырь с Крестовоздвиженской церковью, куда отрока Толстого водила тетушка Пелагея Ильинична и где
он молился иконе Казанской Божьей Матери…
Музею собираются отдать две-три комнаты. Но разве можно
«уместить» Толстого в двух-трех комнатах?
На памяти многих, наверное, судьба московского литературного
музея А. С. Пушкина, того, что вот здесь, рядом с нами, на Пречистенке, дом 12. Основатель этого музея, Александр Зиновьевич
Крейн, создал его практически на пустом месте, в здании, вовсе не
связанном с жизнью поэта. Музею сейчас всего полвека, он вдвое
моложе Государственного музея Л. Н. Толстого, но сегодня это один
из богатейших музеев Москвы!
И еще хочу назвать один музей — Музей Л. Н. Толстого в станице Старогладковской (Чеченская республика). Даже во время последних чеченских военных событий жители станицы, чеченская
интеллигенция, сотрудники Музея сохранили и дом, и экспонаты
музея. Ведь это их гордость! На их земле жил Лев Толстой! Там
молодой офицер Л.Н. Толстой прожил два с половиной года, но на
все времена остался в судьбе и душе целого народа, в памяти поколений.
Так неужели Казань не заслужила, чтобы ее жители имели счастье и возможность в своем городе увековечить имя мирового гения? Не в двух-трех комнатах, а в отдельном здании? Ведь этот музей стал бы гордостью не только Казани, но всего Татарстана, всего
Поволжья, да и всей России!
Нужен ли в Казани Музей Л. Н. Толстого? Думаю, что это вопрос риторический. В столице Татарстана не так много литературных музеев. И уж наверное имя Толстого ничуть не менее важно и
значимо для Казани, для России, чем имена Евгения Боратынского
или Максима Горького, Габдуллы Тукая или Касыма Насыри. Сама
великая фигура Толстого, его сочинения наверное любимы ничуть
не меньше, чем фигура и сочинения В. И. Ленина, о котором с таким
трепетом говорит Г. Р. Назипова в своем интервью.
В наше время всеобщего озверения, духовного оскудения,
«освинения», как писал И. А. Бунин, время, когда «пропала совесть» и человек не знает, где искать точку опоры, нравственной
44
45
опоры, время, когда новая популяция людей, выведенная за 70 лет
советской власти, потеряла все моральные ориентиры, полноценный Музей Л. Н. Толстого в Казани, городе с вековыми и богатыми
культурными традициями, не просто нужен — он необходим для
возрождения человека и жизни человеческой.
Да, это может быть Музей-школа, но правильнее: Музей отдельно, а при нем школа (во флигеле). Литературно-мемориальный
музей Л. Н. Толстого в Казани должен быть самостоятельной единицей, жить полноценной музейной жизнью. Это должен быть отдельный главный дом усадьбы (весь дом!), воссоздающий элементы
дворянских интерьеров середины XIX в. и знакомящий с жизнью и
творчеством писателя, с изданиями его сочинений, с его казанским
окружением в молодые годы. Кстати, интерьер одной из казанских
комнат братьев Толстых описан в ранней рукописи будущей трилогии. Здесь должно найтись место, чтобы показать те «живые, трепетные нити», которые всю жизнь связывали Толстого с Казанью. Дом
со своей библиотекой и конференц-залом. И, конечно, должна быть
качественная научная литературно-мемориальная экспозиция. Если
поставить целью сбор экспонатов для мемориальной части Музея,
мы еще не знаем, какие находки и открытия ждут толстоведов, не
знаем, что таят сундуки казанских старожилов и как это может быть
связано с творчеством писателя. В последние годы активно сносится старая Казань, люди переезжают в новое жилье — вот здесь-то
и обнаружится что-то старое из мебели, из одежды, из альбомов, из
утвари… Неужели во всей Казани не найдется студенческая шпага
или университетский студенческий мундир толстовского времени?!
Жаль, что многое уже упущено, но, будем верить, далеко не всё:
в Казани не было войны, наверняка в городе еще живут потомки
старых казанцев: Молоствовых, Депрейсов, Загоскиных, Оголиных
и пр.
Тот «Ноев ковчег», который собираются устроить в подлинном
доме, связанном с Толстым, едва ли украсит литературную и музейную карту Казани, старинного культурного города. Нельзя допустить, чтобы в общем доме, как в коммуналке, словно через запятую, ютились и Толстой, и детский сад, и студия «Лапоток», и
курсы бальных танцев и пр. Слишком разновеликие по значимости
и содержанию единицы.
Идеальный вариант существования Музея Л. Н. Толстого в Казани — это объединение с Ясной Поляной, передача его «под крыло»
В. И. Толстого.
Базаровский подход к Толстому и его музею («из Пушкина сапог
не сошьешь!» — как говорил герой романа И. С. Тургенева «Отцы
и дети») все мы уже проходили. Г-жа Г. Р. Назипова с нежностью
говорит: «Хотим комнату няни восстановить» (няни Ленина!). Неужели восстановить комнату няни В.И. Ленина важнее, чем восстановить комнату юного Толстого? Да и какая няня, если Ленин был
уже студентом университета. (Вот детский сад пусть и устраивают
в комнате няни Ленина…) Кого воспитывать и чему учить людей
в музее Ленина? Будущих революционеров? Учить делать революции? В музее же Л. Н. Толстого можно решать самые актуальные
творческие, педагогические, психологические, этические проблемы. Начиная с воспитания совести юного человека и кончая проблемами формирования характера. Тогда и будет «музей полезным
городу».
«Нам очень хочется развить наряду с международным и внутренний туризм — хочется, чтобы приезжали в Казань и посещали бы
наши музеи школьники, работники предприятий, просто граждане
России», — говорит Г. Р. Назипова в интервью газете «Культура».
Как нельзя более подходит для таких замыслов открытие литературно-мемориального музея Л. Н. Толстого в подлинном доме, где
будущий писатель прожил целых четыре года.
46
47
Л. ТОЛСТОЙ И РУССКАЯ ИДЕЯ
А. А. Горелов
В русскую идею Л. Толстой входит
как очень важный элемент, без которого
нельзя мыслить русское призвание.
Н. А. Бердяев
Здесь мы сразу сталкиваемся с парадоксом. Толстой нигде в своих произведениях не упоминает про русскую идею, и тем самым
позиционирует себя вне ее. Это связано с его убеждением, что с
христианской точки зрения «нет ни иудея ни эллина» и следующей
отсюда критикой патриотизма. Ни Ф. М. Достоевский, введший в
оборот словосочетание «русская идея», ни давший ей философское
обоснование В. С. Соловьев также не упоминают Толстого в связи
с русской идеей. В первом тексте под названием «Русская идея» —
брошюре Соловьева — цитируется И. С. Аксаков, но нет имен ни
Толстого, ни даже Достоевского.
В советское время о русской идее вообще не вспоминали. Понятно, что не освещалась и тема «Толстой и русская идея». В постсоветский период в антологии «Русская идея» (1992 г.) места Толстому не нашлось, как и в книге А. В. Гулыги «Русская идея и ее
творцы» (2003 г.). По-видимому, потому, что сам Толстой не писал
о русской идее.
А вот в эмигрантской литературе Бердяев в первой книге, вышедшей под названием «Русская идея», высоко оценил вклад Толстого (см. эпиграф). Приведем еще несколько цитат из данной
книги. «Достоевский и Толстой очень русские, они невозможны
на Западе, но они выразили универсально-человеческое по своему
значению»1. Собственно, поэтому они и вошли в русскую идею, поскольку последняя, начиная с Достоевского, понимается как имеющая глобальное измерение, ставшее возможным на основе «всемирной отзывчивости» русского человека. «Оба (Достоевский и
Толстой. — А. Г.) стремились к Царству Божьему, в которое входит
и социальная правда. Для них тема социальная приобрела характер
темы религиозной… Такого отречения от своего аристократизма, от
своего богатства, и, в конце концов, от своей славы, Запад не знал»2.
48
«Толстой не хочет никакого социального контракта и хочет остаться в правде божественной природы, что и есть исполнение закона
Бога»3. Он не собирается отдавать кесарю кесарево, вообще против
царства кесаря. «Анархизм есть, главным образом, создание русских… религиозный анархист граф Л. Толстой»4. Именно Толстой
«предложил рискнуть всем (при этих словах вспоминается русская
рулетка – А.Г.). Он предлагает рискнуть миром для исполнения закона Бога»5. «От православия получил он сознание своей греховности, склонность к неустанному покаянию»6. Здесь отметим, что хотя
Толстой отрицал некоторые догматы православия, все же в основе
его духовности лежит православная традиция. И, наконец, итоговая
цитата. «Высокая оценка Толстого в истории русской идеи… должна быть связана с его личностью в целом, с его путем, его исканием, с его критикой злой исторической действительности, грехов
исторического христианства, с его жаждой совершенной жизни»7.
Это качественная характеристика. А в количественном отношении
по ссылкам в книге «Русская идея» Толстой занимает третье место,
немного уступая Соловьеву и Достоевскому, а вслед за ним идет Иисус Христос.
Я полагаю, что большинство писавших о русской идее напрасно
не упоминают о Толстом, и хотя сам он не писал о русской идее,
он был одним из основных ее выразителей. Что дает основание
признать правоту Бердяева? На мой взгляд, имеются три причины.
Первая заключается в том, что русская идея возникла из глубинных
основ русского национального характера, а все эти черты в высшей
степени присущи Толстому. Вторая причина — это духовность Толстого и русской идеи. Третья — его и ее социальность. Рассмотрим
данные причины последовательно.
1. Толстой, русская идея
и русский национальный характер
Но русская человечность ему очень свойственна…
Толстовское учение о непротивлении, толстовское отрицание
насилий истории могло возникнуть лишь на русской
духовной почве.
Н. А. Бердяев
Русская идея строится на основе русского национального характера, главными чертами которого являются широта, доходящая до
всечеловечности, мессианство, максимализм, самопожертвование.
Толстой несет в себе все основные качества русского человека. Его
49
ду ее национальным происхождением и глобальным призванием.
Но то, что было сутью ее всемирной миссии — духовность и социальность — как раз и было тем, что поставил Толстой во главу
угла своего учения.
широта проявляется прежде всего в его культурном диапазоне: это
и писатель, и философ, и религиозный мыслитель, и педагог. Его
широта простирается до всечеловечности в том, что Толстого занимали универсальные проблемы. «Толстой был менее всего националистом, но он видел великую правду в русском народе»8.
Мессионизм Толстого в его вере, что «начнется переворот не
где-нибудь, а именно в России, потому что нигде, как в русском народе не удержалось в такой силе и чистоте христианское мировоззрение»9. В этой высокой оценке призвания русского народа Толстой
мало чем отличался от других русских религиозных философов и
мыслителей-славянофилов.
Толстой — «максималист и хочет срыва истории, прекращения истории»10. Он хочет сразу, одним рывком прорваться в совершенную жизнь. Максимализм Толстого заключается в том, что он
«требовал абсолютного сходства средств с целями, в то время как
историческая жизнь основана на абсолютном несходстве средств
с целями»11. «Люди стремятся к славе, к богатству, к знатности, к
семейному счастью, видят во всем этом благо жизни. Толстой все
это имеет и стремится от всего этого отказаться, хочет опроститься
и слиться с трудовым народом. В мучениях над этой темой он был
очень русский. Он хочет конечного, предельного, совершенного состояния»12. И он не хочет ждать, а требует немедленного воплощения в жизнь своих идеалов.
Самопожертвование Толстого проявляется в том, что он был готов на все мученья и страданья ради воплощения своих идей. Когда
начались гонения на его сподвижников, он написал письмо министрам, в котором предлагал арестовать его самого. «Как бы я хотел
попасть в тюрьму — гадкую, вонючую», — писал он своему секретарю Гусеву.
Итак, Толстой проявлял все основные свойства русского национального характера. Теперь несколько слов о проблеме «Толстой и
патриотизм». Толстой, конечно, любил свою родину и в молодости
был патриотом. На патриотизм как причину прошения о переводе
в войска, защищавшие Севастополь, он прямо указывал в своей
переписке. После своего «духовного рождения» Толстой написал
несколько статей против патриотизма, который он понимал как
преимущественную любовь к своему народу, тогда как с христианской точки зрения любовь к своей родине и народу должна быть,
по Толстому, ничуть не больше, чем любовь к любому другому
народу. Это же отношение он, по-видимому, перенес и на русскую
идею. Толстой не воспринял понимание Достоевским русской
идеи как идеи общечеловеческой, что снимает противоречие меж-
Первая линия связи учения Толстого и русской идеи — духовность, которая пронизывает многие его художественные и религиозно-философские произведения. Толстой, наверное, самый
известный в мире русский человек — не как представитель какой-либо конфессии, партии, направления, а именно как духовная
личность. Для него духовность была основой жизни и эволюции
человека.
Дух, по Толстому, представляет собой единую для всех людей
и всего живого субстанцию, принципиально отличающуюся от
уникальных для каждого индивида соматических качеств. Говоря
о духе, Толстой употребляет слова «дух Божий», «духовное существо», «духовный человек» (почитавшийся Толстым философ
Г. Сковорода говорил: «Истинный духовный человек один во всех
нас и в каждом целый»), используя их в различных контекстах.
Подлинно «живет в человеке именно духовное существо»13, а не
тело. «Для того, чтобы научиться воздерживаться, надо научиться раздваиваться на телесного и духовного человека и заставлять
телесного делать не то, что он хочет, а то, что хочет человек духовный» (с. 289) — так объясняет Толстой необходимость того,
чтобы дух управлял телом. «Помни, что во всех одинаково живет
дух Божий, выше которого мы ничего не знаем» (с. 164). «Бог дал
нам дух Свой для того, чтобы мы могли исполнять дело Божие и
чтобы нам самим было хорошо» (с. 91).
Генетика подтверждает, что индивиды — уникальные существа с неповторимыми наборами признаков. А наш дух — изначальная неизменная данность или он становится в ходе истории?
Верующие люди склоняются к первому ответу, ученые, прежде
всего биологи-эволюционисты, — ко второму (гипотеза К. Лоренца об эволюционном происхождении нравственности). Оба ответа
можно синтезировать. Толстой, соглашаясь, что духовное начало
вечно и неизменно, полагал, что «религиозное сознание людей не
50
51
2. Духовность Толстого и русская идея
Отрекаться от жизни плотской, значит
усиливать свою истинную духовную жизнь.
Л. Н. Толстой
переставая совершенствуется» (с. 18), так же как и религиозная
истина (см. с. 6).
Учение Толстого, подобно взглядам считающегося основоположником философской антропологии М. Шелера (знаменитая
статья 1928 г. «Положение человека в Космосе»), зиждется на противопоставлении духа и тела. Тело временно и смертно. Дух существует вне времени и пространства, вечен и бессмертен. Именно
духовная жизнь обеспечивает человеку бессмертие. Духовное начало — это единство сознания и совести, луч Божества в человеке. Телесная жизнь «только необходимое условие истинной жизни, состоящей во все большем и большем единении с духовным
началом мира» (с. 318). Значит, в этой жизни не надо отрекаться
от телесности как необходимого условия духовной жизни. «Рост
физический — это только приготовление запасов для роста духовного, который начинается при увядании тела» (с. 360). Здесь
отличие Толстого от Шелера. Шелер подчеркивал, что тело дает
необходимые для духовной деятельности силы. Толстой же настаивал на противоречии между духом и телом. Страсти, идущие от
тела, сдерживают духовный рост, и лишь при их ослаблении дух
получает возможность полноценного развития. Тело сравнивается Толстым с лесами, которые необходимы для построения здания духовной жизни, и «человек, который построил свое духовное
здание, радуется, когда умирает, тому, что принимаются леса его
телесной жизни» (с. 392). С другой стороны, «…тело — это стены,
ограничивающие дух и мешающие ему быть свободным. Дух не
переставая старается раздвинуть эти стены, и вся жизнь разумного
человека состоит в раздвижении этих стен, в освобождении духа
из плена тела» (с. 376—377).
Борьба плоти и духа, по Толстому, это стержень развития человека. Телесная жизнь в человеке достигает полноты и начинает
ослабевать. «Духовная же жизнь, напротив, от рождения до смерти
все растет и крепнет» (с. 32). «Человек должен жить тем, что в нем
бессмертно» (с. 378), т. е. духом. Ведя такую жизнь, он обоживается. «Надо увеличить талант духовной жизни до той степени, при
которой уничтожение тела перестает быть страшным» (с. 379), —
цитирует Толстой Г. Джорджа и добавляет: «…если бы человек
жил вполне духовной жизнью, для него не было бы ни страданий,
ни смерти» (с. 375), поскольку «…чем больше заменились мои
телесные желания духовными, тем меньше страшна становилась
мне смерть» (с. 376). Страх смерти для того и нужен, «чтобы сознательный, разумный человек переносил свою жизнь из жизни телесной в жизнь духовную» (с. 376). Перед человеком стоит
альтернатива — вечная жизнь в духе или смерть. «Вся жизнь —
это, — хочешь ли ты или не хочешь этого, — жертва телесного
духовному» (с. 318). «Жизнь человеческая есть неперестающее
воссоединение отделенного телом духовного существа с тем, с
чем оно сознает себя единым» (с. 404). Таким образом, именно
духовность дала возможность Толстому преодолеть мучившую его
проблему смерти.
Мы приводимся к духовной жизни страхом и памятованием
смертности, разумными размышлениями и страданиями тела. Настоящая жизнь в человеке — «в духе, а не в теле. Вся жизнь человека в том, чтобы все больше и больше узнавать это. Знание же
дается нам легче и вернее всего страданиями тела. Так что именно
страдания тела делают нашу жизнь такою, которою она должна
быть: духовною» (с. 360). Помогают и духовные страдания. Человек, обидевший другого, испытывает духовное страдание, которое
«указывает на опасность, угрожающую духовной жизни человека»
(с. 40).
Деятельность духовного существа человека состоит только
в усилии сознания. «Перенесение же сознания из телесного существа в духовное совершается усилием мысли… надо жить духовною жизнью для того, чтобы иметь силу управлять своими
мыслями… Сила же духовная, сила мысли, нам кажется незначительной, и мы не признаем ее за силу. А между тем в ней-то,
в ней одной истинная сила, изменяющая и нашу жизнь и жизнь
всех людей» (с. 311). Эти мысли позднего Толстого вполне сопоставимы с характеристикой значения силы духа в «Войне и мире» и резко контрастируют с представлением о телесном характере духовной силы, которое защищал, боясь впасть в мистику,
М. Шелер.
Высший период собственной жизни Толстой обозначил: «после
духовного рождения». Духовное рождение здесь не результат обряда крещения, а достижение в процессе духовного самосовершенствования жизни в соответствии с христианскими заповедями как
осуществления ее смысла. Главенство христианской духовности мы
видим и в первой модификации русской идеи — православной, осуществленной в царской России. Понимание Толстым духовности
ведет его к социальности.
52
53
3. Социальность Толстого и русская идея
Социальность — вторая основополагающая линия сходства учения Толстого с русской идеей. Она оправдывается тем, что дух один
во всех людях и он от Бога. Так Толстой решает вопрос, который
многих ставил в тупик: как люди могут быть социально равны, если
они не равны биологически. Люди не равны телесно, но равны духовно, и, значит, они должны быть равны социально. Это христианский и очень русский ответ. «Если человек живет духовной жизнью,
для него не может быть неравенства» (с. 164).
В связи с этим Толстой определяет значение любви. «Но как
только человек начинает жить духовно, так ему становится странно, непонятно, даже больно, зачем он отделен от других людей,
и он старается соединиться с ними. А соединяет людей только
любовь» (с. 59). Толстой использует понятие всемирного духа.
«Один только есть у всех существ верный руководитель — Всемирный Дух, который заставляет каждое существо делать то, что
ему должно делать: дух этот в дереве велит ему расти к солнцу, в
цветке велит ему переходить в семя, в семени велит ему упасть
в землю и прорасти. В человеке дух этот велит ему соединяться
любовью с другими существами» (с. 65). Блага духовные идут на
пользу всем. «Блага телесные, всякие удовольствия мы добываем,
только отнимая это у других. Благо духовное, благо любви мы добываем, напротив, только тогда, когда увеличиваем благо других»
(с. 67).
Эта социальная философия лежит в основе конкретной оценки
действительности и роли русского народа в ее изменении. «Русский
народ всегда иначе относился к власти, чем европейские народы, —
он всегда смотрел на власть не как на благо, а как на зло… разрешить земельный вопрос упразднением земельной собственности
и указать другим народам путь разумной, свободной и счастливой
жизни — вне промышленного, фабричного, капиталистического насилия и рабства — вот историческое призвание русского народа»14.
Можно сказать, что Толстой был не только зеркалом, а пророком
русской революции, оказавшим немалое влияние на позицию рус-
ской интеллигенции в пред- и постреволюционные годы, когда создавался реальный коммунизм.
Толстой метал громы и молнии в капитализм, отверг земельную реформу П. Столыпина и приветствовал проект Г. Джорджа
о земельном налоге в социалистическом духе, был за труд, против
роскоши, государственного насилия. «Существующее устройство
жизни, — писал Толстой в работе «Круг чтения», — не соответствует ни требованиям совести, ни требованиям рассудка… не может
быть благоустройства в обществе, разделенном на богатых — властвующих и бедных — повинующихся»15.
Последняя статья Толстого, которую он написал перед уходом из
Ясной Поляны, называлась «О социализме». Это ответ на письмо
из редакции чешской газеты «Mlade Proudy». В нем Толстой еще
раз утверждал, что «главный закон жизни — религиозно-нравственный», который должен определять «все проявления жизни человеческой, и семейные, и общественные, и политические, и международные… в том числе и экономические»16. После ухода из Ясной
Поляны Толстой 30 октября в Шамординском монастыре записал в
дневнике: «Читал Новоселовскую философскую библиотеку. Очень
интересно: о социализме»17. 31 октября заболевший Толстой просил
привести В. Г. Черткова из Ясной Поляны незаконченную рукопись
«О социализме», но ее сразу не смогли найти. Видимо, Толстой хотел работать над ней. Рукопись обнаружили уже после смерти и
опубликовали в 38-м томе Полного собрания сочинений.
Социальность стала основной чертой русской идеи в ее второй
модификации, осуществленной в СССР. После разрушения Советского Союза развитие страны было направлено по пути дикого капитализма, от чего предостерегал Толстой. Мечтая о возвращении
на путь, определяемый национальной идеей, нельзя пройти мимо
учения Толстого. Сейчас требуется третья модификация русской
идеи, и она призвана стать соединением лучшего, что было в ее
первых двух модификациях — духовности и социальности. Духовность Толстого включала в себя отказ от некоторых основополагающих православных догм. Данный недостаток, если его оценивать
ретроспективно в соответствии с первой модификацией русской
идеи — православной, становится преимуществом, если подойти
проспективно, поскольку духовность в третьей модификации русской идеи также не должна сводиться исключительно к православной, да и вообще религиозной духовности, а включать в себя все
отрасли духовной культуры.
По известной диалектической схеме Гегеля развитие имеет место тогда, когда вслед за тезисом и антитезисом приходит синтез.
54
55
Если отрицание социального неравенства,
обличение неправды господствующих классов
есть очень существенный русский мотив,
то у Толстого он доходит до предельного
религиозного выражения.
Н. А. Бердяев
Эта схема продемонстрировала свою применимость во многих обстоятельствах. В данном случае соединение духовности как тезиса
с социальностью как антитезисом должно привести (если желать
именно развития) в третьей модификации русской идеи к созданию
духовно-социального строя. Необходимость духовно-социального
единства Толстой обосновал наличием одного и того же духа Божия,
духовного существа во всех людях, в котором основа «свободы, равенства и братства» всех, возможность осуществления социальной
справедливости в совместном движении людей к Богу. «Чем больше
человек переносит свою жизнь из жизни животной в жизнь духовную, тем жизнь его становится свободней и радостней» (с. 331). Но
к тому, что для Толстого было ясно в XIX веке, жизнь идет путем диалектического развития, да еще и неизвестно, придет ли, поскольку
человеку дана свобода воли.
Закончу словами Бердяева. «По своим исканиям правды, смысла
жизни, Царства Божьего, своим покаяниям, своему религиозно-анархическому бунту против неправды истории и цивилизации он
принадлежит русской идее»18.
Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. М.,
1990. С. 100.
Там же. С. 149.
3
Там же. С. 166.
4
Там же. С. 169.
5
Там же. С. 176.
6
Там же. С. 204.
7
Там же. С. 221—222.
8
Там же. С. 166.
9
Цит. по: Там же. С. 166.
10
Там же. С. 221.
11
Там же. С. 176.
12
Там же. С. 166.
13
Толстой Л. Н. Путь жизни. М., 1993. С. 27. Далее все ссылки на это издание
даются после цитаты в скобках с указанием страницы.
14
Цит. по: Бердяев Н. А. Цит. соч. С. 166, 166—167.
15
Толстой Л. Н. Круг чтения: В 2 т. М., 1991. Т. 1. С. 107, 200.
16
Толстовский листок. М., 1994. Вып. 5. С. 171.
17
Там же. С. 191.
18
Бердяев Н. А. Цит. соч. С. 206.
1
2
56
Ж. В. Грачева
Л. Толстой как правда В. Набокова
На первый взгляд может показаться, что трудно представить в
истории писательских мифологий фигуры более противопоставленные, чем Л. Толстой и В. Набоков. Один — воплощение нравственного поиска; другой — автор «Лолиты» — с точки зрения обывателя
есть олицетворение распущенности и порочности.
Однако их соположение может быть продиктовано несколькими
причинами: В. Набоков был современником Л. Толстого и ощущал
себя таковым; в Америке, в Гарвардском и Корнельском университетах, читал лекции о творчестве Л. Толстого и в 1950-х годах записал
их на бумаге; занимался исследованием творчества Толстого (написал две большие работы по роману «Анна Каренина» и рассказу
«Смерть Ивана Ильича»), изучал художественный метод Толстого.
Между В. Набоковым и Л. Толстым ведется рецептивный диалог
на уровне не только тем и мотивов, но и эстетических, морально-этических и художественных позиций. Сближает сегодня писателей
и степень популярности. Так, американский общественно-политический журнал Newsweek составил рейтинг из 100 лучших книг в
истории мировой литературы, где роман Толстого «Война и мир» —
на первом месте, «Лолита» В. Набокова — на четвертом.
Итак, Л. Толстой и В. Набоков: отражение одного гения в сознании другого.
Л. Толстой в доме В. Набокова был фигурой глубоко почитаемой: с ним был знаком отец писателя — Владимир Дмитриевич
Набоков, известный политический деятель, член Государственной
думы. Встречу подростка В. Набокова с Л. Толстым Бойд Б. описал
так: «Однажды в Санкт-Петербурге Владимир Дмитриевич, прогуливаясь с десятилетним сыном, остановился, чтобы побеседовать с
невысоким бородатым старцем. Когда они распрощались, В. Д. Набоков сказал: “Это был Толстой”. Встреча произошла в 1909 году.
Мы не знаем, о чем они говорили. Но известно, что благодаря красноречию и парламентскому искусству В. Д. Набокова Дума единогласно приняла закон об отмене смертной казни. <…> Но Николай II распустил парламент, и в течение следующих четырех лет
57
было казнено более двух тысяч человек, что побудило Л. Толстого
написать31 мая 1908 года статью “Не могу молчать”»1.
К серьезному размышлению о Толстом В. Набоков обратился в
лекциях по русской литературе, которые отличаются высокой научной дерзостью, а порой субъективной категоричностью.
В лекциях В. Набоков остается художником, для которого
игра — основной прием взаимодействия с миром (писатель играет
с читателем, со своими героями, с собой, с памятью, со временем и
пространством). Неожиданность в том, что при чтении лекций профессиональным филологом (в роли которого выступает В. Набоков)
эта игра не предполагается самой жанровой природой изложения:
задача профессионального филолога как раз и состоит в том, чтобы
распутать текстуальный игровой клубок, однако В. Набоков и в этом
случае продолжает творить свою художественную реальность, где
герои — писатели прошлого.
Апелляция к игровой имплицитности обусловлена несколькими
причинами. В. Набоков понимает, что человечество «играет» именами и судьбами своих гениев, прежде всего писателей, создавая
мифы о них и их самих превращая в мифы; упрощая и додумывая,
оправдывая и благоговея, отождествляя с собой и приземляя, читатели схематизируют тексты литературы и жизни и порождают
кукол, с гордостью ощущая себя кукловодами; особенно ярко это
демонстрирует школьное изучение литературы. Осознавая это, в
тексте романа «Приглашение на казнь» В. Набоков пишет: «Работая
в мастерской, он [Цинциннат Ц.] долго бился над затейливыми пустяками, занимался изготовлением мягких кукол для школьниц (курсив мой. — Ж. Г.]) — тут был и маленький волосатый Пушкин в
бекеше, и похожий на крысу Гоголь в цветистом жилете, и старичок
Толстой, толстоносенький, в зипуне, и множество других, например: застегнутый на все пуговки Добролюбов в очках без стекол.
Искусственно пристрастясь к этому мифическому девятнадцатому
веку, Цинциннат уже готов был совсем углубиться в туманы древности и в них найти подложный приют, но другое отвлекло его внимание»2.
В этом тексте представлены самые значимые фигуры русской
литературы, о которых В. Набоков в «Других берегах» пишет: «Из
моего английского камина заполыхали на меня все червленые щиты
и синие молнии, которыми началась русская словесность. Пушкин
и Толстой, Тютчев и Гоголь встали по четырем углам моего мира»3.
Включившись в своеобразную игру «школьниц», лектор В. Набоков, безусловно потешаясь, доводит ее до крайности, выставляя
оценки писателям: Толстой был оценен на «5 с плюсом», Пушкин
и Чехов — на «5», Тургенев на «5 с минусом», Гоголь на «4 с плюсом».
Лекции В. Набокова о литературе — это удивительные тексты,
поскольку:
1) написаны блистательным писателем, предчувствующим те
«оценки», которыми наградят его самого (и уже награждают) современники и потомки (при этом он вовсе не стремится облегчить
их поиски истинного В. Набокова, так как не совсем доверяет им);
в частности, в лекции о романе «Анна Каренина» В. Набоков пишет: «Я не выношу копания в драгоценных биографиях великих
писателей, не выношу, когда люди подсматривают в замочную
скважину их жизни, не выношу вульгарности «интереса к человеку», не выношу шуршания юбок и хихиканья в коридорах времени, и ни один биограф даже краем глаза не посмеет заглянуть в
мою личную жизнь»4 [3, 222]; (стоит заметить, что здесь В. Набоков ошибся: везде заглянули и прокомментировали даже то, чего
не было);
2) давая оценку другому, писатель открывает себя; помня об
этом, В. Набоков в своих лекциях будто бы и говорит правду, но
часто не до конца или уводя в сторону, таким образом намеренно
запутывая читателя;
3) Набоков-филолог — это не простой читатель, он видит больше и иначе, поскольку сам творец миров и разгадывает приемы их
создания. Так, в стихотворении «Толстой» В. Набоков пишет:
58
59
Но есть одно,
что мы никак вообразить не можем,
хоть рыщем мы с блокнотами, подобно
корреспондентам на пожаре, вкруг
его души. До некой тайной дрожи,
до главного добраться нам нельзя.
Почти нечеловеческая тайна!
Я говорю о тех ночах, когда
Толстой творил; я говорю о чуде,
об урагане образов, летящих
по черным небесам в час созиданья,
в час воплощенья... Ведь живые люди
родились в эти ночи... Так Господь
избраннику передает свое
старинное и благостное право
творить миры и в созданную плоть
вдыхать мгновенно дух неповторимый5.
4) В. Набоков-исследователь ищет в творчестве других писателей даже не приемы, а вспышки вдохновения. Этому особому состоянию он посвящает статью «Вдохновение», где пишет: «Молния
вдохновения поражает всегда одинаково: ты замечаешь отблеск ее
в том или этом отрывке великого текста, будь то строки утонченной
поэзии, или пассаж Джойса либо Толстого, или фраза в рассказе,
или прилив гениальности в работе натуралиста, литературоведа —
даже в статье рецензента. Естественно, я имею в виду не всем нам
знакомых безнадежных бумагомарак, но своеобразных творцов-художников»6.О строчках-вдохновениях Толстого В. Набоков упоминает в разных своих текстах. Так, в одном из интервью писатель
говорит о вспышке «незабываемого пассажа» («…как нежно она
сказала: «и даже очень» — Вронский, вспоминающий ответ Кити
на какой-то банальный вопрос, который навсегда останется для нас
неизвестным)7.
Лекции В. Набокова о Толстом — и прежде всего главная из них,
о романе «Анна Каренина», — содержат сентенции-дефиниции, отвечающие на повторяющиеся вопросы, связанные с личностью и
творчеством яснополянского гения. Воспроизведем некоторые из
них.
О месте Толстого в русской литературе: «Толстой — непревзойденный русский прозаик. Оставляя в стороне его предшественников Пушкина и Лермонтова, всех великих русских писателей
можно выстроить в такой последовательности: первый — Толстой,
второй — Гоголь, третий — Чехов, четвертый — Тургенев. Похоже
на выпускной список, и разумеется, Достоевский и Салтыков-Щедрин со своими низкими оценками не получили бы у меня похвальных листов»8.
Об учении Толстого: «…его творчество отличает такая могучая,
хищная сила, оригинальность и общечеловеческий смысл, что оно
попросту вытеснило его учение. В сущности, Толстого-мыслителя
всегда занимали лишь две тьмы: Жизнь и Смерть. А этих тем не
избежит ни один художник»9.
О внутреннем конфликте Толстого: «Граф Лев Николаевич Толстой (1828—1910) — крепкий, неутомимый духом человек — всю
жизнь разрывался между чувственной своей природой и сверхчувствительной совестью»10.
О жизни Толстого: «Толстой <…> был органически неспособен
к сделке с совестью — и жестоко страдал, когда животное начало
временно побеждало духовное»11.
О религии Толстого: «Открыв для себя новую религию — помесь буддийского учения о нирване и Нового Завета (иначе говоря,
«Иисус минус Церковь») — и следуя ей, он пришел к выводу, что
искусство — безбожно, ибо основано на воображении, на обмане,
на подтасовке, и без всякого сожаления пожертвовал великим даром
художника, довольствуясь ролью скучного, заурядного, хотя и здравомыслящего философа»12.
О внутреннем единстве Толстого: «Многие относятся к Толстому со смешанным чувством. В нем любят художника и терпеть не
могут проповедника. Но в то же время отделить Толстого-проповедника от Толстого-художника невозможно. <…> Сочиняя ли, проповедуя ли, Толстой рвался наперекор всему к истине»13.
Толстой как правда Толстого: «…правда, которую он так мучительно искал и порой чудом находил прямо у себя под ногами, и без
того всегда была с ним, ибо Толстой-художник и был этой правдой.
Меня смущает лишь то, что, столкнувшись с этой правдой, он не
всегда узнавал в ней себя. Мне нравится одна история: однажды под
старость, ненастным днем, уже давным-давно перестав сочинять,
он взял какую-то книгу, раскрыл ее наугад, заинтересовался, увлекся и, взглянув на обложку, с удивлением прочел: «Анна Каренина»
Льва Толстого»14.
Путь к истине Толстого: «Истина — одно из немногих русских
слов, которое ни с чем не рифмуется. <…> Толстой шел к истине
напролом, склонив голову и сжав кулаки, и приходил то к подножию
креста, то к собственному своему подножию»15.
Как видим, оценки В. Набоковым Л. Толстого бережны. И точны.
И поэтично высоки (вот они — «червленые щиты и синие молнии»).
В. Набоков всегда отрицал какое бы то ни было влияние на свое
творчество других писателей. И у нас нет оснований с этим не согласиться. Но, существуя в пространстве мировой культуры, В. Набоков, конечно же, присваивал ее, но не на уровне плагиата или
прямого подражания: культура входила в его жизнь естественным
образом и становилась его воздухом, его небом, его жизнью.
Вчитываясь в Толстого, он не подражает и не заимствует толстовских приемов (о которых пишет в своих лекциях). Набоков, размышляя вместе с Толстым, проясняет и свое понимание явления.
Это особый диалог писателей. Чтобы понять его механизм, обратимся анализу лишь одного примера: того, как выстраивает В. Набоков,
отталкиваясь от толстовского восприятия времени в «Смерти Ивана
Ильича», свою темпоральную концепцию в романе «Машенька».
Для ясного прочтения этих текстов необходимо сделать следующие три замечания.
Замечание первое. В. Набоков в 1957—1968 годах начертил свою
схему времени — своеобразный итог долгого обдумывания, начало
60
61
Сделаем некоторые выводы из созданного В. Набоковым рисунка. Как видим, время осмысливается писателем как спираль;
а значит, его понимание времени вписывается в одну из мировых
философских трактовок, среди которых концепции линейного,
исторического, пульсирующего и циркулярного времени. Время
В. Набокова — циркулярное спиральное, представляющее собой
череду определенных циклов, движение по кругу, поднимающееся на новый, более высокий, спиральный виток по завершении
старого.
У времени В. Набокова есть три основных фазы: прошлое, настоящее и будущее, которые на темпоральной линии выстраиваются
писателем, в отличие от традиционной хронометрии, в иной, парадоксальной последовательности: от будущего — к настоящему, а
затем от настоящего к прошлому, в результате чего «рождается»
будущее прошлое и прошлое будущее.
Расшифровывая парадокс такого видения течения времени, можно предположить: В. Набоков смотрит на время с разных точек, что
позволяет увидеть две стороны его движения: одну — внешнюю,
не открывающую высшей сути вещей, но видимую человеку; другую — сущностную, протекающую через человека, но скрытую от
него.
Внешнее движение времени традиционно осмысливается В. Набоковым как обремененное прошлым и через настоящее устремленное к будущему. Внутреннее движение, согласно набоковской
теории «потусторонности», позволяет прозреть, что прошлое уже
существует до настоящего, а потому оно и есть будущее — трансцендентное, «до-личностное», «до-сиюминутное», «потустороннее» знание.
В. Набоков — писатель, предупрежденный Провидением о существовании иного, трансцендентного мира, предупреждает об этом
и читателя. Так, в тексте «Дара» постоянно ощущается присутствие
Неизвестного, который, как правило, не назван «Бог», «судьба»,
поскольку являет собой все сразу и предупреждает о том, куда не
следует двигаться в жизни и искусстве. Творчество как процесс ясновидения также представлено как воспоминание. «Это странно, я
как будто помню свои будущие вещи, хотя даже не знаю, о чем они
будут», — замечает Федор Годунов-Чердынцев, alter ego писателя
в романе «Дар»17. Помнить будущее можно лишь тогда, когда оно
существует до настоящего, прописано в пространстве потусторонности.
Следующие два замечания В. Набокова, необходимые для понимания сопоставления двух писателей, касаются смысла и стиля повести «Смерть Ивана Ильича».
Замечание второе. В. Набоков, ориентируясь на связь толстовского приема и жизни, определяет поиски писателем наилучшей формы для выражения мысли как «поиск истины на ощупь»,
применяя образы осязания, а не зрения: «У толстовского стиля есть одно своеобразное свойство, которое можно назвать
«поиском истины на ощупь». Желая воспроизвести мысль или
чувство, он будет очерчивать контуры этой мысли, чувства
или предмета до тех пор, пока полностью не удовлетворится
своим воссозданием, своим изложением. Этот прием включает
в себя так называемые художественные повторы, или плотную
цепочку повторяющихся утверждений, следующих одно за другим, — каждое последующее выразительней, чем предыдущее,
и все ближе к значению, которое вкладывает в него Толстой.
Он продвигается на ощупь, разрывает внешнюю оболочку слова
ради его внутреннего смысла, очищает смысловое зерно предложения, лепит фразу, поворачивая ее и так и сяк, нащупывает
наилучшую форму для выражения своей мысли, увязает в трясине предложений, играет словами, растолковывает и растолстовывает их18.
Замечание третье. В. Набоков, определяя смысл повести, намеренно избегает двоякого ее истолкования: «...я считаю, что это
история жизни, а не смерти Ивана Ильича. Физическая смерть,
описанная в рассказе, представляет собой часть смертной жизни,
62
63
которого — роман «Машенька». Обратимся к этой схеме, приведенной в книге Grishakova M. The models of space, time and vision in
V. Nabokov’s fiction:narrative strategiesand cultural frames16.
The future becoming the past. Nabokov’s Spiral (Notes for Texture
of Time, Spirals, Oct. 28, 1964) / Будущее, становящееся прошлым.
всего лишь ее последний миг... После семи вступительных страниц
первой главы Иван Ильич воскрешен, он мысленно проживает всю
свою жизнь заново, а затем физически возвращается в состояние,
описанное в первой главе (ибо смерть и дурная жизнь равноценны),
а духовно — в состояние, которое так прекрасно обрисовано в последней главе (смерть кончилась, ибо кончилось его физическое существование)19.
Итак, обратимся к сопоставлению отрывков из романа «Машенька» В. Набокова и рассказа «Смерть Ивана Ильича» Л. Толстого и
произведем анализ смысловой структуры образов времени, чтобы
выявить специфику их репрезентации.
«Смерть Ивана Ильича»
(1886)
В последнее время того
одиночества, в котором он находился, лежа лицом к спинке
дивана, того одиночества среди
многолюдного города и своих
многочисленных знакомых и
семьи, — одиночества, полнее
которого не могло быть нигде:
ни на дне моря, ни в земле, —
последнее время этого страшного одиночества Иван Ильич
жил только воображением в
прошедшем. Одна за другой ему
представлялись картины его
прошедшего. Начиналось всегда
с ближайшего по времени и сводилось к самому отдаленному, к
детству, и на нем останавливалось. Вспоминал ли Иван Ильич
о вареном черносливе, который
ему предлагали есть нынче, он
вспоминал о сыром сморщенном французском черносливе
в детстве, об особенном вкусе
его и обилии слюны, когда дело
доходило до косточки, и рядом
с этим воспоминанием вкуса
возникал целый ряд воспомина-
Машенька» (1925)
День Ганина еще больше
опустел в житейском смысле
после его разрыва с Людмилой,
но зато теперь не было тоски
бездействия. Воспоминанье так
занимало его, что он не чувствовал времени. Тень его жила в
пансионате госпожи Дорн, — он
же сам был в России, переживал
воспоминанье свое как действительность. Временем для него
был ход его воспоминанья, которое развертывалось постепенно.
И хотя роман его продолжался в
те далекие годы не три дня, не
неделю, а гораздо больше, он не
чувствовал несоответствия между действительным временем и
тем другим временем, в котором
он жил, так как память его не
учитывала каждого мгновенья, а
перескакивала через пустые, непамятные места, озаряя только
то, что было связано с Машенькой, и потому выходило так, что
не было несоответствия между
ходом прошлой жизни и ходом
настоящей. Казалось, что эта
прошлая, доведенная до совер64
шенства, жизнь проходит ровным узором через берлинские
будни. Что бы Ганин ни делал в
эти дни, та жизнь согревала его
неотступно. Это было не просто
воспоминанье, а жизнь, гораздо
действительнее, гораздо «интенсивнее», как пишут в газетах —
чем жизнь его берлинской тени.
Это был удивительный роман,
разворачивающийся с подлинной, нежной осторожностью20.
ний того времени: няня, брат,
игрушки.
И опять тут же, вместе с
этим ходом воспоминания, у
него в душе шел другой ход воспоминаний — о том, как усиливалась и росла его болезнь. То
же, что дальше назад, то больше
было жизни. Больше было и добра в жизни, и больше было и самой жизни. И то и другое сливалось вместе (Юб., т. 26, с. 108).
Сравнительный анализ показывает, что в написанной сорока
годами ранее повести Л. Толстого и романе В Набокова просматриваются прямые аналогии: у обоих авторов «время» прошлого
предстает как явление живое. У Толстого понимание жизни-прошлого связано с его наполненностью добром, у В. Набокова — с
теплом.
При этом векторы движения во времени у писателей разнонаправленные: у Толстого представление прошедшего времени описывается как воспоминание следующих друг за другом картин
«с ближайшего по времени... к самому отдаленному» (Юб., т. 26,
с. 108). При этом время соотносится прежде всего со сменяющимися состояниями («последнее время» ассоциируется с болезнью и
смертью, прежнее время — с детством и жизнью).
В «Машеньке» В. Набокова «время» представлено через соотнесение с настоящим планом действия (с «действительным временем»), через которое подается прошедшее, в свою очередь представляемое как сгущение прошлого жизненного опыта, связанного
с любовью к Машеньке. Время как ход воспоминания в романе идет
от какого-то момента в прошлом к настоящему («прошлая... жизнь
проходит ровным узором через берлинские будни... это... удивительный роман, разворачивающийся с подлинной, нежной осторожностью»)21.
Время в набоковском тексте, представленное соположением хода прошлой жизни и хода настоящей, предстает как аналитическое
(«проходит ровным узором» через «действительное время»), тогда
как в описании Л. Толстого оно имеет синтетический характер («и
то и другое сливались вместе»).
В обоих текстах «время» соотносится с жизнью через наполненность. Наполненность времени предстает не как количественная,
65
а как качественная составляющая душевной жизни человека («день
Ганина еще больше опустел в житейском смысле... но зато теперь
не было тоски бездействия... та жизнь согревала его неотступно»)22, поэтому само время начинает приобретать качественные характеристики.
Существенным также представляется, что «время» можно чувствовать («Воспоминанье так занимало его, что он не чувствовал
времени»). С этим чувством времени связан не какой-либо внешний орган восприятия, а душа человека, концептуализируемая в
текстах как живое тело. На это прямо указывается в рассказе В.
Набокова «UltimaThule»: «…вместе с душой потеряв чувство времени (без которого душа (так у Набокова. — Ж. Г.) не может
жить)…»23.
Итак, В. Набоков идет не столько вслед за Толстым, сколько рядом ним, но по своей тропинке. Подтверждение тому — история из
жизни В. Набокова. Однажды в интервью писателя спросили: «Сэр,
в чем смысл жизни?».
Далее в машинописном тексте интервьюера следует копия фотографии Льва Николаевича Толстого24.
Там же.
Там же.
23
Там же.
24
Набоков о Набокове и прочем: Интервью, рецензии, эссе / сост., предисл., коммент., подбор илл. Н.Г. Мельникова. М., 2002. С. 311.
21
22
Бойд Б. Владимир Набоков: русские годы: Библиография. М.; СПб. Издательство, 2001. С. 46.
2
Набоков В. В. Электронная книга: энцикл. собр. соч.: тексты, музыка, илл. М.,
2003.
3
Там же.
4
Набоков В. В. Лекции по русской литературе. М., 1996. С. 222.
5
Набоков В. В. Электронная книга: энцикл. собр. соч.: тексты, музыка, илл. М.,
2003.
6
Набоков В. В. Американский период // Собр.соч.: В 5 т.: СПб., 1999. Т. 4.
С. 610.
7
Набоков В. В. Лекции по русской литературе. М., 1996. С. 589.
8
Там же. С. 221.
9
Там же.
10
Там же. С. 222.
11
Там же.
12
Там же. С. 223.
13
Там же.
14
Там же. С. 224.
15
Там же.
16
Grishakova M. The models of space, time and vision in V. Nabokov’s fiction: narrative strategies and cultural frames. Tartu, 2006. S. 106–107.
17
Набоков В. В. Электронная книга: энцикл. собр. соч.: тексты, музыка, илл. М.,
2003.
18
Набоков В. В. Лекции по русской литературе. М., 1996. С. 309–310.
19
Там же.
20
Набоков В. В. Электронная книга: энцикл. собр. соч.: тексты, музыка, илл. М.,
2003.
1
66
67
«Писать о Толстом не могу; это свыше моих сил»1, — коротко
и эмоционально ответил Горький 4 ноября 1910 г. на предложение
подготовить для римской газеты «Трибуна» «краткое суждение о
Толстом, умершем вчера»2. После трагического известия, оказавшегося ложным, Горький «целый день плакал» и «все что-то писал о
Толстом, не для печати», а чтобы «горе излить»3. Вечером пришло
опровержение, а у Горького от всех волнений открылось кровохарканье. 8 ноября, к моменту получения подлинной горестной вести,
которую писатель ждал и боялся, его душевное и физическое состояние было весьма скверным. Итальянские корреспонденты даже
сообщали, что Горький упал в обморок и так потрясен, что по-прежнему категорически отказывается что-либо писать о Толстом.
Горьковских переживаний не мог понять А. В. Амфитеатров:
«… ужасно мне жаль, что Вам так жутко пришлась смерть Льва Николаевича. Чего Вы уж так? Ведь, собственно-то говоря, он уже лет
пятнадцать как умер, а выходы его из яснополянской могилы были столько же полезны, как появление привидения»4. Но Горький,
признавая свои глубокие разногласия с Толстым, чувствовал себя
сиротой: «…а все же смерть его принимаю как мое, личное горе.
И не могу иначе, ибо хорошо очень помню, глубоко сидит он в душе»5. Отсюда болезненная реакция на «базарный шум газет около
его гроба, этот противный интерес холопов к ссоре господ, лицемерная защита Софьи Андреевны, имеющая целью раздуть скандал
и вообще весь “тон прессы”»6; и твердое намерение удержаться в
стороне, осмыслить все — «хочется думать молча», — как написал
он Е. П. Пешковой. Времени для этого понадобилось довольно много — свои размышления о «душе нации, гении народа»7 Горький
выпустил лишь в 1919 г. (сначала в «Жизни искусства» под названием «М. Горький о Л. Толстом (По неизданным воспоминаниям)»;
затем отдельной книгой — М. Горький. «Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом»). Томас Манн оценил это произведение очень
высоко: «После смерти Толстого Максим Горький опубликовал не-
большую книгу воспоминаний о нем, лучшую свою книгу, насколько я смею судить»8.
Ранние заметки Горького о Толстом, утерянные, по признанию
автора, нашлись уже после этих публикаций. Начало этим запискам
было положено в самом начале двадцатого столетия в Крыму: Толстой тогда жил в Гаспре, Горький — в Олеизе. Он очень часто навещал Льва Николаевича, и был счастлив принимать его у себя на
даче Нюра.
Впервые Алексей Максимович Пешков, будущий Горький, увлекавшийся народничеством и толстовством, попал в Москву в апреле
1889 г. после странствий по Руси. С котомкой за плечами, в которой лежало несколько книг и первое собственное сочинение — поэма «Песнь старого дуба», и страстным желанием найти истину он
появился в Хамовниках. С. А. Толстая, утомленная многочисленными посещениями «темных бездельников», объяснила молодому
бродяге, что Лев Николаевич «ушел в Троице-Сергиеву лавру»9.
Искренность и необычная внешность странного юноши произвели
сильное впечатление на хозяйку: она не только побеседовала с ним,
но и угостила кофе с булкой.
13 января 1900 г. Горький — к тому времени известный писатель — вновь посетил Хамовники. Беседа длилась три часа, на прощание Толстой обнял и поцеловал гостя. Растроганный Горький
запомнил толстовское радушие. И в дневнике («…он мне понравился. Настоящий человек из народа». Юб., т. 54, с. 8); и в письме («Я
очень, очень рад был узнать Вас и рад, что полюбил Вас») Толстой
тоже был очень добр. Благодарность, радость и гордость переполняли Горького, о чем он так и написал: «За все, что Вы сказали мне, —
спасибо Вам, сердечное спасибо, Лев Николаевич! Рад я, что видел
Вас, и очень горжусь этим». (Курсив мой. — С. Д.) Своим впечатлением Горький поделился с Чеховым, (он очень многим с ним делился): «…Смотришь на него, и ужасно приятно чувствовать себя тоже
человеком, сознавать, что человек может быть Львом Толстым. Вы
понимаете? — за человека вообще приятно»10. Когда Толстой скончался, Чехова уже несколько лет не было, и, по признанию Горького,
оставался единственный человек, способный «понять — что случилось» — В. Г. Короленко. Но основным корреспондентом в этот
период стала Екатерина Павловна Пешкова, в переписке с которой
отразилось его отношение к «уходу» Толстого из Ясной Поляны и
из жизни, к Софье Андреевне, и к шумихе вокруг этих печальных
событий.
Сразу после смерти Толстого Горький постарался сохранить,
сберечь все, что имело отношение к великому писателю. Помимо
68
69
С. М. Демкина
МАТЕРИАЛЫ О Л. Н. ТОЛСТОМ
В МУЗЕЕ А.М.ГОРЬКОГО ИМЛИ РАН
«личностных» моментов, навсегда запечатлевшихся в памяти, в семье «накопилось» немало реальных предметов и вещей, связанных
с дорогим именем. Весьма показательно в этом отношении письмо Горького Е. П. Пешковой от 8 ноября 1910 г.: «Как раз теперь я
занимаюсь русской историей, и, чем более понятно мне наше прошлое — тем выше растет Толстой как выразитель духа нации, это
в полном и обширном смысле слова – гений народный. Когда мы
встретимся, я, вероятно, много буду говорить о нем, а теперь — хочется думать молча. <…> Объясни сыну, почему не пишу. И дай
ему прочитать “Холстомера”. Береги книжки Толстого, не давай их
из дома, они очень дороги мне, именно эти книжки дороги, как-то
особенно. Пусть это сентиментально. <…> Если письма и бумаги
с тобою — поищи в них письма Толстого и Чехова и, пожалуйста,
сохрани отдельно. <…> У меня была книжка Льва Шестова «Добро
в учении Нитше и Толстого»11 — нет ли ее с тобой? Если — да, пришли, пожалуйста! <…> Книжка Шестова, оказывается у меня, — хорош? Нет ли Мережковского12»13. Эта «сентиментальность», можно
сказать, способствовала началу формирования толстовского фонда
будущего Музея А. М. Горького.
Книги, письма, фотографии, вырезки из газет и журналов, художественные полотна и т. д. — все, связанное именем Толстого,
бережно хранилось в семье Пешковых. Безусловно, из-за переездов с квартиры на квартиру, из страны в страну, политических потрясений и личных обстоятельств (Екатерина Павловна с сыном
Максимом к тому времени жила отдельно) что-то было утрачено.
Но многое сегодня хранится в запасниках горьковского Музея и
выставлено в экспозиционных залах. Прежде всего, это, пожалуй,
самый маленький (по размерам), но бесценный экспонат из почти
100 000 единиц хранения — бумажный петушок, игрушка, сделанная Львом Толстым для маленького Максима — сына Горького.
В пору крымского общения (зимой 1901/1902) Толстой пешком
или верхом навещал Пешковых, подолгу беседовал с взрослыми,
играл и шутил с Максимом, ловко складывая для него из бумаги
«петушков». Горький эти фигурки старательно собирал, а в коллекцию Музея одна из них после долгих десятилетий бережного хранения была подарена Екатериной Павловной. То время запомнилось
участникам событий, как счастливое. Еще когда Толстой был жив,
после его «бегства» Горький писал жене: «Очень тяжело, милый
мой друг. Уходит из жизни нашей, бедной и несчастной, — самый
красивый, мощный и великий человек. Помнишь, какой он был в
Гаспре и как приходил к нам на “Нюру”?»14 В ответном письме чи-
таем: «Ты вспомнил о “Нюре”. Как раз и я в то же время о том времени думала и в то же время, как я твое письмо получила, и ты мое с
тем же получил <…> — разные мелочи вспомнились. Помню, <…>
как смущалась идти к нему и как славно было с ним. Вспомнилось,
как, когда выходили из его комнаты в столовую, он положил тебе руку на руку, а меня по голове погладил и так тепло, и славно говорил,
точно благословлял»15. Теплое отношение Екатерина Павловна распространяла и на Софью Андреевну, бесконечно жалея ее. Горький
тогда не разделил этих чувств: «То, что ты написала о Софье, — не
трогает меня, меня, не люблю я этого человека…»16
Позднее, волею обстоятельств, именно Горький выступил защитником Софьи Андреевны, когда «она, покинутая всеми, одиноко умерла, и после смерти о ней вспомнили для того, чтоб с наслаждением клеветать на нее»17. Поводом для создания очерка «О
С. А. Толстой», напечатанного Горьким в журнале «Беседа» (1924.
№ 5, июнь), стала книга В. Г. Черткова «Уход Толстого», изданная
И. П. Ладыжниковым в Берлине. Горький, недолюбливавший и автора «новинки» и ему подобных «толстовцев», предлагал читателям
представить себе, «как велика и густа была туча мух, окружавших
великого писателя, и как надоедливы были некоторые из паразитов,
кормившихся от духа его»18. Объявив о своей беспристрастности
(«она мне не очень нравилась, а я не пользовался ее симпатиями»)19,
Горький заступался за Софью Андреевну с особым тактом и деликатностью. Читателям и обывателям он терпеливо объяснял, «что
женщина, прожив пятьдесят трудных лет с великим художником,
крайне своеобразным и мятежным человеком, женщина, которая
была единственным другом на всем его жизненном пути и деятельной помощницей в работе, — страшно устала, что вполне понятно.
В то же время она, старуха, видя, что колоссальный человек, муж
ее, отламывается от мира, почувствовала себя одинокой, никому не
нужной, и это возмутило ее. <…> Затем возмущение приняло у нее
характер почти безумия»20.
Возможно, работая над очерком, Горький вспомнил и свое первое знакомство с графиней в Хамовниках, булку и кофе; и знаменитую фотографию «Л. Толстой и М. Горький», сделанную С. А. Толстой 8 октября 1900 г. в Ясной Поляне. Этим снимком, украшающим
сегодня витрину в литературной экспозиции на Поварской, Горький
очень гордился и позднее писал своему земляку, известному фотохудожнику М. П. Дмитриеву: «Рекомендую Вам — срезать меня
прочь с карточки, где я снят с Толстым, и продавать его одного — он
очень хорош на ней»21. В начале 1900-х гг. фотография «Л. Н. Толстой и А. М. Горький в Ясной Поляне» украшала редакцию журнала
70
71
«Двухнедельные тетради», в состав которой входил Р. Роллан, а также его домашний кабинет, где писался «Жан Кристоф».
В том же крымском письме упоминается и другой «экспонат»
нашей коллекции: «Посылаю Вам снимок с Толстого и Чехова. Попробуйте переснять их отдельно и вместе и потом пришлите мне посмотреть. Затем — можно будет продавать»22. Помимо этих дорогих
для Горького фотографий в витринах и стендах тематически связанные «чеховско-толстовские» материалы. Среди них фотографии
«Горький с сыном Максимом» с дарственным автографом Чехову:
«Максим Горький и лучшее из его произведений»; «Чехов в кабинете» (Ялта. 1900); первое письмо Горького Чехову от 24 декабря
1898 г.; фотография Чехова с дарственной надписью: «Милому другу
Максиму Горькому»; дом Чехова в Ялте; «А. П. Чехов, М. Горький и
И. П. Чехов на крыльце ялтинского дома (1899). Рядом снимки «Толстой и Чехов в Крыму»; «Толстой в Гаспре»; дача «Нюра» в Олеизе, где жил Горький; групповой снимок «Горький, А. Л. Толстой,
А. Б. Гольденвейзер, Е. П. Пешкова в Гаспре»; тот самый бумажный
петушок, фотография Л. Н. Толстого (1902) и т. д.
В 1900 г. был создан карандашный портрет А. М. Горького
Л. А. Сулержицким в Крыму, с надписью «Рисунок Льва Антоновича Сулержицкого. Здесь нарисован Алексей Максимович Пешков
(М. Горький) с натуры». Рядом можно увидеть фотогравюру с портрета И. Е. Репина «Л. Н. Толстой», висевшего над письменным столом Горького в Нижнем Новгороде в 1900-х гг.
Картина художника П. И. Петровичева «Дом Л. Н. Толстого в
Хамовниках»23 напоминает о трех горьковских посещениях усадьбы — 25 апреля 1889 (когда дома оказалась только хозяйка), 13 января и 11 марта 1900 г. В литературной экспозиции воспроизведена
запись в дневнике Л. Н. Толстого от 16 января 1900 г.: «Был Горький.
Очень хорошо говорили. И он мне понравился. Настоящий человек
из народа…» (Юб., т. 54, с. 8); письмо Горького Толстому 19 января 1900 г.: «Вообще я знал, что Вы относитесь к людям просто и
душевно, но не ожидал, признаться, что именно так хорошо Вы отнесетесь ко мне»24; фотография Толстого с дарственной надписью:
«Алексею Максимовичу Пешкову. 9 февр. 1900. Лев Толстой».
В Ясной Поляне Горький был дважды: в апреле 1889 и 7 октября
1900 г., не раз упоминал ее в очерках «Лев Толстой», «О С. А. Толстой» и в переписке. В экспозиции можно увидеть холст С. Н. Салтанова «Въезд в Ясную Поляну» (1912); внизу слева надпись:
S. Saltanoff 1912. Это этюд к картине «Столбы при въезде в усадьбу
Ясная Поляна», находящейся в ГМТ, здесь же многократно растиражированная фотография «Горький и Толстой в Ясной Поляне».
В коллекции музея хранятся материалы, относящиеся к последним годам жизни Толстого: фотография писателя 1910 г.; барельеф
«Л. Н. Толстой» (бронза, дерево), созданный Н. Л. Аронсоном и подаренный автором Горькому в связи со смертью Толстого. Скульптура
состоит из двух плакеток, на одной из которых погрудный портрет и
надпись: «Гр. Л. Н. Толстой»; справа по вертикали: «N. Aronson». На
второй — цветы и ветки чертополоха со словами: «Как хотите, чтоб
с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними». На обороте автограф художника: «Алексею Максимовичу Горькому Н. Аронсон».
В разделе скульптуры хранится работа И. Я. Гинцбурга 1908 г. Это
гипсовый погрудный барельеф с надписью: «Левъ Толстой». Автор
вспоминал позднее: «Мне удалось сделать с натуры четыре статуэтки, два бюста, барельефы и несколько рисунков»25. 1910 годом
принято датировать офорт М. В. Рундальцова, на котором Толстой
изображен по пояс, с книгой в руках. Работа выполнена с фотографии 1896 г. В фондах музея также находится литография неизвестного художника, повторившая фотографию В. Г. Черткова 1906 г.
Под изображением на камне надпись: «Левъ Толстой» (факсимиле).
В литературной экспозиции Музея выставлены экспонаты, на
первый взгляд не имеющие отношения к Толстому. И, тем не менее,
события жизни Горького, отраженные некоторыми документами,
связаны с великим именем. Такова, к примеру, тема Казани – города, повлиявшего на судьбу обоих писателей. В Казани, названной
позднее Горьким «духовной родиной», Алексей Пешков пережил
тяжелейший духовный кризис, вследствие чего «12 декабря 1887 года, купив на базаре старый револьвер, заряженный четырьмя патронами, он выстрелил себе в грудь с намерением прострелить сердце»26. В музейной экспозиции о казанском эпизоде рассказывают
множество фотографий, акварель Альберта Н. Бенуа «Федоровский
бугор» (1909) — место покушения; протокол Казанской духовной
консистории от 31 декабря 1887 г. о наложении церковного покаяния на А. Пешкова с воспроизведенной предсмертной запиской;
«скорбный лист» Пешкова из Казанской больницы; газета «Волжский вестник» (№ 326) с сообщением о происшествии; снимок
хирурга Ивана Петровича Плюшкова — ординатора земской больницы, удалившего пулю.
Среди различных последствий трагического случая важнейшим
представляется начало разрыва Горького с Церковью. Казанская
духовная консистория, заслушав «акт дознания о покушении на
самоубийство нижегородского цехового Алексея Максимова Пешкова», постановила предать его «…приватному духовному суду его
приходского священника с тем, чтобы он объяснил ему значение и
72
73
назначение здешней жизни и убедил его на будущее время дорожить
оною, как величайшим даром Божиим, и вести себя достойно христианского звания»27.
В Федоровском монастыре Пешкова допрашивали «иеромонах,
“белый” священник, а третий — Гусев, проф.<ессор> Казанск<ой>
дух<овной> академии. Он молчал, иеромонах сердился, поп уговаривал»28. Все кончилось отлучением от Церкви на семь лет (при
венчании с Екатериной Павловной выяснилось, что на четыре).
Молчаливого профессора А. В. Гусева Горький запомнил на всю
жизнь, позднее читал его труды, в основном имевшие «антитолстовскую» направленность»: статьи в «Православном обозрении»; работы «Необходимость внешнего богопочитания. Против гр. Л. Толстого» (Казань, 1891); «Любовь к людям в учении гр. Л. Толстого и его
руководителей» (Казань, 1892). В очерке «О С. А. Толстой» автор
упоминает «профессора Казанской духовной академии Гусева» как
«одного из наиболее назойливых обличителей “ереси самовлюбленного графа”», утверждавшего, что в своих лекциях «пользовался
сведениями о домашней жизни “яснополянского лжемудреца” от
людей, увлекавшихся его сумбурной ересью»29.
Особое отношение к Толстому имеет, как ни странно, представленный в разделе «памятные места» работами нескольких художников нижегородский острог, в котором Горький сидел дважды.
Именно Толстой способствовал освобождению узника из тюрьмы в 1901 г. Он написал министру внутренних дел П. Д. Святополк-Мирскому, который, в отличие от профессора Гусева, был
поклонником великого писателя. После получения толстовских
рекомендаций: «Я лично знаю и люблю Горького не только как даровитого, ценимого и в Европе писателя, но и как умного, доброго
и симпатичного человека»; и просьбы о том, чтобы «больного, чахоточного не убивали до суда и без суда содержанием в ужасном
<…> по антигигиеническим условиям нижегородском остроге»
(Юб., т. 73, с. 68–70), — заключенного освободили, переведя под
домашний арест.
В художественной коллекции Музея хранится большой раздел
карикатур и дружеских шаржей. В центре внимания художников —
Горький. Он же главный герой двух шаржей немецкого художника
Олафа Гульбрансона из серии «Galerie berühmter Zeitgenossen»30.
Один из рисунков — «Максим Горький» [1904–1905], перерисовка
художника В. Г. Орлова из журнала ««Simplicissimuss», 9. (Б., тушь.
23 х 19) интересен и тем, что был воспроизведен в журнале «Гвоздь» (1906. № 2. С. 7) рядом с шаржем на Толстого с подтекстовками:
«С.-д. Максим Горький. Мещанин Лев Толстой».
Особое место в коллекциях Музея А. М. Горького занимает Личная библиотека писателя в мемориальном доме на М. Никитской
(ЛБГ). Двенадцать тысяч томов — итоговое книжное собрание писателя, сопоставимое с известными собраниями Пушкина, Тургенева, Достоевского, Блока и уступающее по объему лишь яснополянской библиотеке Л. Толстого.
На полках последней горьковской библиотеки значительное число томов, объединенных именем Толстого. Прежде всего, это книги
самого Толстого: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 1,
2, 5–10, 12, 17–19, 26, 32, 33, 43, 46, 54, 58, 59, 72 / Под общ. ред.
В. Г. Черткова; Под рук. гос. ред. комиссии в составе: А. В. Луначарского, В. Д. Бонч-Бруевича, И. И. Степанова-Скворцова и др.; При
участии ред. комитета в составе: А. Л. Толстой, А. Е. Грузинского,
Н. Н. Гусева, Н. К. Пиксанова и др. [Юбил. изд.]. М.; Л.: Госиздат,
1928–1936; Толстой Л. Н. Полное собрание художественных произведений. Т. 1–3. М.; Л.: ГИЗ, 1928.
На книжных полках можно увидеть несколько изданий романов
«Анна Каренина» (под ред. Н. К. Гудзия. М.: Худож. лит., 1935 и под.
ред. П. Н. Сакулина и Н. К. Гудзия. М.: Худож. лит., 1935 и 1936);
«Воскресение» (Берлин: изд. кн. магазина Штура, 1900. На корешке: Comte Léon Tolstoi; Изд-во Academia, 1935. Рис. Л. О. Пастернака); «Война и мир» (Под ред. и с примеч. П. И. Бирюкова. [М.]: изд.
т-ва И. Д. Сытина, [1912]; С коммент. и примеч. Б. М. Эйхенбаума,
Л.: Худож. лит. 1935; Подгот. текста Г. А. Волкова и М. А. Цявловского. М.: Л.: Academia, 1935).
Здесь хранятся произведения Толстого, вышедшие в разное время: «Живой труп» (под ред. В. Г. Черткова. [М.]: изд. А. Л. Толстой,
[1912]); «Исповедь: Вступление к ненапечатанному сочинению»
Genève (Женева): М. Elpidine, Libraire — éditeur, 1884. Перед загл.:
La confession du comte L. Tolstoi); «Севастопольские рассказы» (Рис.
О. Шарлеманя. [М.; Л.]: Academia, 1936); «Холстомер: История лошади» (Автолитогр. М. С. Родионова. М.; Л.: Academia, 1934); «Неизданные тексты» (Ред. и коммент. Н. К. Гудзия и Н. Н. Гусева; Предисл. И. М. Нусинова. [М.]: Academia: ГИХЛ, 1933).
Особый интерес представляют книги, посвященные изучению
жизни и творчества Толстого. В библиотеке собраны самые разные
имена и названия: Цвейг С. Собрание сочинений Стефана Цвейга: Авториз. изд. / С предисл. М. Горького и крит.-биогр. очерком
Р. Шпехта. Т. 3, 4, 6, 7, 9, 12. Л.: Время, 1928–1932. Переплет. Т. 6.
Певец своей жизни: Лев Толстой / Пер. II. С. Бернштейн; Под ред.
Б. М. Эйхенбаума. [1928]; Аксельрод-Ортодокс Л. Лев Толстой.
М., 1928; Апостолов Н. Н. Лев Толстой и русское самодержавие:
74
75
Факты, воспоминания, документы. М.; Л.: Госиздат, 1930; Апостолов Н. Н. Толстой и Гончаров // Толстой и о Толстом: Новые материалы. Сб. статей. / Ред. Н. Н. Гусева и В. Г. Черткова. М., 1927; Дарственная надпись: «Дорогому Алексею Максимовичу — маленький
знак большого уважения. Москва, 3/III 27. Н. Апостолов»; Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Кн. 1. 50-е годы. Л.: Прибой, 1928; Горбачев
Г. Е. Капитализм и русская литература: Ист.-лит. и крит. статьи.
Введение. Н. Некрасов. Л. Толстой. Ф. Достоевский. М. Горький.
В. Брюсов. А. Блок. Л. Андреев. М.; Л.: Госиздат, 1928; Соловьев
Е. «Л. Н. Толстой, его жизнь и литературная деятельность: Биогр.
очерк / С портр. Толстого. СПб.: тип. т-ва «Обществ, польза» 1897;
Каталог книг: Лев Толстой, 1828–1928 / Со статьей Н. К. Пиксанова
«Что читать о Толстом»; С прил. био-библиогр. справки о Толстом
и указ. статей о Толстом в журн. Госиздата. М.; Л.: Госиздат, 1928;
Спиридонов В. С. «Л.Н. Толстой: Библиогр. Т. 1. 1845–1870. М.; Л.:
Academia, 1933; Желтов Ф. А. О зеленой палочке. Л. Н. Толстой.
Зеленая палочка. СПб.: тип. И.В. Леонтьева, 1911 (Кн. свободомыслящих христиан; № 18) и многое другое.
«Присутствие» Л. Н. Толстого в Музее А. М. Горького во многом — заслуга Горького и его близких, сохранивших для нас бесценные реликвии. Из фотографий и картин, запечатлевших самого
Толстого, его близких, его усадьбы, из его книг и мыслей возникает
облик великого человека, о котором Горький писал: «У него удивительные руки — некрасивые, узловатые от расширенных вен и
все-таки исполненные особой выразительности и творческой силы.
Вероятно, такие руки были у Леонардо да Винчи. Такими руками
можно делать все».
Архив А. М. Горького ИМЛИ РАН. КГ-рзн-8-238.
Горький М. ПСС. Письма. Т. 8. С. 179.
17
Горький М. ПСС. Т. 16. С. 374.
18
Там же. С. 360.
19
Там же. С. 360.
20
Там же. С. 374.
21
Горький М. ПСС. Письма. Т. 3. С. 23.
22
Там же. С. 22–23.
23
На картине внизу справа надпись: Петровичев На обороте: Июль 35 г. Дом Льва
Толстого в Хамовникахъ.
24
Горький М. ПСС. Письма. Т. 2. С. 13.
25
Гинцбург И. Воспоминания // Скульптор Илья Гинцбург: Воспоминания. Статьи. Письма. Л., 1964. С. 161.
26
Груздев И. А. Горький и его время. М., 1962. С. 132.
27
Протокол Казанской духовной консистории // Калинин Н. Горький в Казани.
Казань, 1928. С. 39–41.
28
Горький — Груздеву. Архив А. М. Горького. Переписка Горького с Груздевым.
М., 1966. Т. XI. С. 339.
29
Горький М. ПСС. Т. 16. С. 361.
30
Галерея знаменитых современников (нем.).
15
16
Горький М. Полное собрание сочинений. Письма: В 24 т. М., 2001. Т. 8. С. 178.
Там же. С. 427.
3
Там же. С. 181.
4
Письмо А. В. Амфитеатрова Горькому от 10 ноября 1910 г. // Литературное наследство. М., 1995. Т. 95. С. 234.
5
Горький М. ПСС. Письма. Т. 8. С. 187.
6
Там же. С. 184.
7
Там же. С. 181.
8
Манн Томас. Собрание сочинений в 10 т. Т. IX. М.: 1960. С. 492.
9
Горький М. ПСС. Художественные произведения: В 25 т. М., 1973. Т. 16. С. 167.
10
Горький М. ПСС. Письма. Т. 2. С. 13.
11
Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф.Ницше: (Философия и проповедь).
СПб., 1910. ОЛБГ № 3349.
12
Мережковский Д. С. Л.Толстой и Достоевский. Т. 2. Религия Л.Толстого и Достоевского. СПб., 1902.
13
Горький М. ПСС. Письма. Т. 8. С. 184.
14
Там же. С. 179.
1
2
76
77
Личный архив Александра Владимировича Жиркевича (1857—
1927), военного юриста, литератора, коллекционера, общественного
деятеля конца XIX — начала XX в., общавшегося со многими выдающимися людьми России, состоит из объемного дневника за 45 лет
жизни (8,5 тыс. листов); писем от 552 респондентов1, 13-ти альбомов с автографами и 9-ти альбомов с фотографиями (всего 590 снимков). Еще в 1922 г., готовясь к возвращению из Симбирска в родной
город Вильну2, Жиркевич распорядился своим огромным архивом,
который вывез с собой, спасаясь от немцев, следующим образом.
Коллекцию живописи, рисунков, эскизов, графики, предметов историко-культурного значения (в количестве около 2 тыс. единиц)3 он
передал в Ульяновский художественно-краеведческий музей4. Своим личным архивом (дневник, письма, альбомы) Жиркевичу долго
не удавалось заинтересовать ни один из музеев Петербурга и Москвы: в связи с общегосударственной разрухой послереволюционного времени музеи отказывались принимать это собрание уникальных документов. В 1920-х годах он познакомился с сотрудниками
Толстовского музея В.А. Ждановым и К.С. Шохор-Троцким, командированными в Поволжье для поиска новых материалов, связанных
с именем Л.Н. Толстого. Узнав, что в архиве Жиркевича находится материал о трехкратном посещении им Ясной Поляны, а также
переписка Александра Владимировича с членами семьи Толстого
и самим писателем, В.А. Жданов и К.С. Шохор-Троцкий решили
принять на хранение личный архив А.В. Жиркевича. 17 июля 1925 г.
в письме к В.А. Жданову Жиркевич писал:
«…Желая передать в Московский Толстовский музей мой личный архив, где находятся материалы, могущие играть роль в биографии незабвенного Льва Николаевича, я отдаю Родине и ее народу
последнее, что у меня остается от моего прошлого.
Понятно, что я озабочен тем, чтобы мой архив не пропал, не
разошелся бы по рукам, а стал бы достоянием будущего историка
нашего времени. Быть может, еще вспомнят и обо мне, которого любил Л.Н. Толстой!
Мне хотелось бы, чтобы в самом музее, были лица, благородно,
товарищески заинтересованные в охране моих бумажных сокровищ
от разного рода случайностей.
Поэтому вы сделаете мне большое одолжение, если согласитесь
быть, в отношении к моему архиву, одним из моих душеприказчиков (другим я выбираю К.С. Шохор-Троцкого)…».
Таким образом, архив оказался в фондах музея. В 1922 г. Польша
не впустила Жиркевича в Вильну, и он еще несколько лет влачил
жалкое существование в Симбирске (Ульяновске) на должности архивариуса Губфинюста5. Только в 1925 г. Александр Владимирович
сумел выехать на родину. На этот раз он надеялся, вступив в наследство умершей жены и уладив имущественные дела семьи, через
три месяца вернуться в Россию. Но вступить в наследство он смог
лишь при условии, если примет гражданство Литвы, одно время
бывшей частью Польши. В ожидании визы на въезд в Вильну, Жиркевич несколько недель жил в Хамовниках, помогая сотрудникам
составлять опись переданных им материалов. Тогда же, по просьбе
В.А. Жданова, он переписал из своего дневника страницы о посещении им Ясной Поляны более разборчивым почерком, так как там,
где упоминалось имя Л.Н.Толстого, почерк из-за волнения, а порой
и смятения перед личностью Льва Николаевича, становился почти
нечитаемым. В дальнейшем эти воспоминания в сокращенном варианте были опубликованы Э.Е. Зайденшнур в «Литературном наследстве»6.
В 1971 г. систематическую работу с архивом А.В. Жиркевича начала его младшая дочь — моя мама Тамара Александровна Жиркевич. Она положила начало картотеке, сделала выписки из дневника,
помогающие сегодня ориентироваться в содержании ряда тетрадей,
на которые еще нет указателя. После смерти Тамары Александровны (1983 г.) работу продолжила (с 1986 г.) я, внучка А.В. Жиркевича. За 25 лет мне удалось сделать ряд публикаций в журналах и
сборниках7, отдельными изданиями вышли письма забытой поэтессы Е.К. Остен-Сакен8 к Жиркевичу, симбирский дневник А.В. Жиркевича9, материалы о Л.Н. Толстом10.
В настоящее время я провожу работу с альбомами из архива
А.В. Жиркевича, содержащими автографы, письма, документы,
рисунки, фотографии… Здесь оказалось большое количество неисследованного материала. В калейдоскопическом разбросе сохранившихся реликвий — история России, сведения о забытых, но
интересных людях и событиях, которые составляли жизнь страны. Это огромный пласт исторической правды о политических и
общественных событиях в России начала ХХ в., о деятельности
78
79
Н.Г. Жиркевич-Подлесских
ЖИЗНЬ АРХИВА А.В. ЖИРКЕВИЧА В НАШИ ДНИ…
разных ведомств: тюрем, госпиталей, учебных заведений, «Белого» и «Красного» Креста; а также о благотворительности личной
и общественной. Подробно описаны революционные события и
Гражданская война в Симбирске, картины страшного поволжского
голода 1920-х гг., особенности уклада семейной жизни ушедшей
эпохи. И, конечно, штрихи к биографиям выдающихся деятелей
России, с которыми Жиркевич был знаком.
Как настоящий архивист Жиркевич сопровождает каждый документ бесценными пояснениями, благодаря которым оживает история, связанная с упомянутым персонажем, выявляются удивительные подробности жизненного пути того или иного лица. Например,
в альбоме № 7 на одной из страниц вклеены визитки с пояснениями
А.В. Жиркевича:
162. Визитка: Jean Odachouski. Docteur de faculté de Médicine de
Paris. Пояснение А.В. Жиркевича: «Сподвижник М.Д. Скобелева по
Хивинскому походу» [Вильна].
163. Визитка: отставной Полковник Артиллерии Юлиан Игнатьевич Одаховский (Вильна). Приписка А.В. Жиркевича: «У Одаховского в батарее служил гр. Л.Н. Толстой — во время Севастопольской обороны. Полковник Ю.И. Одаховский написал для меня
неудачные воспоминания о гр. Л.Н. Толстом. Доктор Ив. Одаховский — его брат».
164. Визитка: Владимир Алексеевич Бельцов. Начальник Инженеров Московского Округа. Пояснение А.В. Жиркевича: «Генерал
Бельцев — друг поэта А.Н. Плещеева и путешественника Пржевальского».
165. Визитка: Яков Богданович Бретцель (с письмом к Жиркевичу). Пояснение А.В. Жиркевича: «Доктор Бретцель знал меня в
детстве. Потом мы встретились в Военно-Юридической Академии, где он был врачом. Лечил когда-то Ф.М. Достоевского. Я ему
много обязан».
В том же альбоме, сохранились: юмористическая стихотворная
переписка поэта М.А. Жемчужникова11 и А.В. Жиркевича, два неопубликованных стихотворения Н.В. Кукольника и история их написания, копии писем В.В. Верещагина, печатавшиеся в свое время в
«Новом Времени» в 1878 г. (кому они сейчас известны?), три письма
К.К. Фофанова, сына поэта К.М. Фофанова, о последних днях жизни отца и отрывки из его неизвестных стихов.
В альбоме № 5 сохранилось благодарственное письмо Пермской Городской Общественной библиотеки о получении в дар книги А.В. Жиркевича «Гауптвахты России должны быть немедленно же преобразованы…». К письму приложено небольшое примечание А.В. Жиркевича:
«Когда я задумал написать исследование о жизни и процессе
старца-крестоносца Зосимы, в мире Дм. Рашина, то ездил нарочно
в Пермь из Вильны, чтобы снять копии с документов дела Зосимы,
хранившиеся под десятью замками и запретами в архиве Пермского
окружного суда. С большим риском и трудностями, при содействии
Пермского протоиерея Андрея Петровича Знаменского, мне удалось
сделать [копии]. На память о моем путешествии в Пермь и этой работе, я храню переписку о пожертвованных в Пермскую Библиотеку моих сочинений».
За этой скупой записью скрывается целая история, имеющая продолжение в наши дни и заслуживающая отдельного сообщения…
Отмечу лишь, что Александр Владимирович как юрист написал
две книги-исследования в защиту архимандрита Зосимы: «Жизнь
во Христе старца Зосимы (в мире Дм. Рашина)» (Вильна, 1913) и
«Архимандрит Зосима был невиновен» (Вильна, 1913). В одной из
книг оказалось письмо, написанное на французском языке (в книге
в русском переводе) к о. Зосиме (от 22 декабря 1894 г.) от неизвестного автора, в котором сохранились строки: «Старица фрейлина Ее
Величества А. А. Т. — все еще здравствует, хотя силами изнемогает. Она глубоко чтит Вас и часто вспоминает…»12. Вероятнее всего,
речь идет об Александре Андреевне Толстой. Письмо находилось в
портфеле о. Зосимы и, таким образом, оказалось опубликованным
в книге Жиркевича. Это новый штрих к кругу общения А.А. Толстой13.
Альбом № 2 содержит материалы, относящиеся к войне 1812 года. На одной из страниц альбома я обнаружила брошюру под названием «Памятник на братской могиле (под гор. Красный»). На заглавной странице сохранилась надпись: «А.В. Жиркевичу. Спасибо,
спасибо, спасибо. Е. Пестич. 16 / X. 13. Смоленск». Пояснение Жиркевича: «Генерал Евгений Филиппович Пестич. Начальник штаба
13 артиллерийского корпуса. Брошюра была им мне прислана при
этой надписи». Вероятно, Пестич был автором этой брошюры, на
страницах который оказалось и трогательное стихотворение Жиркевича, история написания которого такова.
В 1908 г., находясь по служебным делам в г. Красный (Смоленской губернии) А.В. Жиркевич обратил внимание на ветхий
крест на краю города. Никто не мог объяснить ему, кто был похоронен в этом месте. Жиркевич был «поражен ее чрезвычайно
неприглядным видом, с изрытыми свиньями холмом, полуразвалившейся из кольев оградой и ветхим, качающимся деревянным
крестом, воткнутым в старый мельничный жернов»14. Узнав, что
это братская могила русских воинов, погибших в войну 1812 года
80
81
во время кровопролитного сражения 2-го августа под г. Красным,
он поднял вопрос о сборе пожертвований для сооружения нового
каменного памятника.
Уездный город Красный в 1812 г. стал известен не только в России, но и во всем мире масштабными кровопролитными сражениями. 2 августа путь французам преградила 27 пехотная дивизия под
командованием генерала Д.П. Неверовского (1771—1813), за сутки
отразившая более 40 атак конницы Мюрата. Отступая, дивизия сумела задержать неприятеля, и русские войска свободно вступили в
Смоленск и прикрыли дорогу на Москву. Это сражение остановило
продвижение французской армии и сорвало замысел Наполеона отрезать русскую армию от Москвы.
В Красном состоялось и второе сражение с французскими войсками 3—6 ноября 1812 г., уже при отступлении Наполеона. Это
второе сражение неоднократно упоминается в «Войне и мире» (т. 4,
ч. 3 и 4), так же, как и сражения за Смоленск и Вязьму.
В 1908 г. по инициативе А.В. Жиркевича в Смоленске был образован комитет, который занялся сбором средств по подписке для
установки памятника на братской могиле.
«В самом Смоленске энергичная деятельность комитета, кроме
сбора денег по подписке, выразилась еще и в устройстве гарнизонного вечера и любительского спектакля, давшие вместе с предыдущими пожертвованиями сумму, с которой можно было уже приступить к осуществлению задуманного дела. Решено было построить
памятник по проекту архитектора Бильдерлинга, а именно простой
массивный крест из розового мрамора на четырехгранном гранитном основании, к которому со всех сторон ведет несколько ступеней
из цемента. Изготовлен памятник был в мастерской г-на Боровского
в Смоленске. В июле 1912 года все части памятника были доставлены к братской могиле, и тогда же была произведена торжественная
закладка памятника. <…>. Несмотря на все затруднения, памятник
был готов в срок, и 2-го августа, в 100-летнюю годовщину боя, при
торжественной обстановке <…>, при участии прибывших из Смоленска войск и всего уездного духовенства, совершено было открытие памятника. На торжественном открытии к общему искреннему
сожалению не присутствовал лишь инициатор дела генерал-майор
Жиркевич, чему причиной было личное, глубокое семейное горе15.
В присланном письме генерал Жиркевич сообщает, что хотя лично
он и оставался дома, но душой, по его выражению, он “был там, где
4 года тому назад его сердце болело видом заброшенности славного
памятника старины”. К брошюре был приложен “Отчет по сооружению памятника под гор. Красный”, где перечислялись поступления
средств, в том числе и от “Генерал-Майора в отставке А.В. Жиркевича — 25 рублей”».
В феврале 1908 г., когда Александр Владимирович впервые увидел заброшенную могилу, он написал взволнованное стихотворение
«Могила двенадцатого года под гор. Красный»16. По указанию великого князя Константина Константиновича (1858—1915), который
в 1900—1910 гг. заведовал военно-учебными заведениями России,
это стихотворение было распространено среди учащихся военно-учебных заведений.
Многие представители рода Жиркевичей принимали участие
в войне 1812 года; их имена были выбиты на стене Храма Христа
Спасителя среди других воинов, отдавших свою жизнь при защите родины. Интереснейшей личностью среди Жиркевичей был дед
А.В. Жиркевича — Иван Степанович Жиркевич (1789—1848), прошедший всю войну 1812 г., принимавший участие в Бородинском
сражении. В 1892 г. А.В. Жиркевич записал в дневнике: «Я имел счастье быть внуком И.С. Жиркевича…». Александр Владимирович
гордился своим дедом не только как участником кампании 1812 г.
Во многом его служение Отечеству было для Александра Владимировича образцом жизненной позиции. В 1835—1836 гг. И.С. Жиркевич был губернатором Симбирска, в 1836—1838 гг. — губернатором Витебска. В энциклопедии Брокгауза и Ефрона отмечалась его
борьба с казнокрадством, взяточничеством и личная преданность
Императору. В «Русской старине» в 1874—1890 гг. печатались его
мемуары «Записки Ивана Степановича Жиркевича»17. Написанные
простым, безыскусственным языком, они дают интересный материал для изучения эпохи и «представляют большой историко-культурный интерес. Армейский и помещичий быт, события антинаполеоновских войн, пребывание в Париже союзных войск, 14 декабря
1825 г., характеристики М.И. Кутузова, А.П. Ермолова, А.А. Аракчеева»18 и мн. другое описано на страницах его «Записок». Здесь же
трогательная и поучительная история его женитьбы на дочери героя
войны 1812 г. Александре Ивановне Лаптевой.
На многих страницах этого альбома сохранились титульные листы книг, подаренных А.В. Жиркевичу к 100-летнему юбилею Отечественной войны 1812 года.
94. Часть титульного листа: В.Н. Грачев. «Достопамятные дни
одного юбилея Отечественной войны в Смоленске».
Дарственная надпись: «А.В. Жиркевичу на добрую память от
автора».
101. Часть титульного листа: В.И. Грачев. Письма французского
офицера из г. Смоленска в 1812 г.
82
83
В настоящее время имя Екатерины Николаевны Клетновой
(1869—1937) все больше привлекает внимание ученых. Краевед, геолог, археолог, автор стихов и пьес. К 100-летию Отечественной войны опубликовала работы «Археологические разведки Вяземского
уезда» (М., 1915) и «Отзвуки Отечественной войны в преданиях и
сказаниях Вяземского уезда» (Смоленск, 1911). С Екатериной Николаевной Клетновой А.В. Жиркевич познакомился в Смоленске, где
оба были участниками Смоленской губернской архивной комиссии.
112. Рукой Жиркевича: надпись К.А. Военского на его брошюре
«Вильна в 1812 г.»
Дарственная надпись: «Глубокоуважаемому А.В. Жиркевичу на
добрую память от старика Виленца»
113. Рукой Жиркевича: надпись К.А. Военского на его книге
«Священной памяти двенадцатый год». Дарственная надпись: «Глубокочтимому Александру Владимировичу Жиркевичу, дань глубокого уважения и единомыслия. Вильна. 1913 г. К.А. Военский».
114. От титульного листа сохранилась фамилия автора: К. Военский. Пояснение Жиркевича: Надпись К.А. Военского на его книге
«Акты, документы и материалы для истории 1812 года». Т. II.: Дарственная надпись К.А. Военского: «Глубокоуважаемому Александру
Владимировичу Жиркевичу. Дань искреннего уважения составителя. Вильна, в сентябре 1913 г.»
120. Часть титульного листа: К. Военский. «Акты, документы
и материала для истории 1812 года. Т. III.» Дарственная надпись:
«Глубокоуважаемому Александру Владимировичу Жиркевичу в знак
искреннего уважения к его благородной <1 слово нрзб> деятельности и на добрую память от К. Военского. Вильна. Сентябрь. 1913».
Военский Константин Адамович (1860—1928), русский генерал и историк, один из основателей издания «Отечественная война и русское общество». Занимался археологией и историей войны
1812 года. На страницах дневника А.В. Жиркевича часто встречается это имя, а, между тем его труды надолго были преданы забвению,
как и его имя. Лишь в последнее время современная наука обратилась к изучению наследия К.А. Военского.
Из этих документов видно, чем жила страна накануне 100-го
юбилея Отечественной войны 1812 года и продолжала бы жить
дальше (в обществе было большое воодушевление и интерес к этой
дате). Но начавшаяся Первая мировая война изменила ход мыслей и
направление интересов общества.
Дарственная надпись: «На добрую память А. В. Жиркевичу от
автора».
Василий Иванович Грачев (1865—1932), историк, краевед, музейный работник. Участвовал в работе Смоленской ученой архивной
комиссии, где познакомился с А.В. Жиркевичем. Фонд В.И. Грачева
хранится в ГИМ (Москва). Письма французского офицера де Пюибюска из г. Смоленска потрясают своей достоверностью. Он был
оставлен в Смоленске для налаживания интендантской работы по
снабжению французской армии продовольствием. Его письма лучше
любых исследований передают подлинную трагедию французских
солдат, оставшихся без продовольствия и замерзающих в непривычных снегах и морозах. Де Пюибюск, в конце концов, был взят в плен
вместе со своим сыном. Генерал Ермолов, к которому привели де Пюибюска, отправил его к фельдмаршалу князю Кутузову. Тот дал распоряжение не отправлять офицера за Волгу, как это делали с другими
пленными. А вскоре один из офицеров передал ему запечатанный пакет от Кутузова, в котором оказалась связка ассигнаций.
№ 9. Часть титульного листа: П. Симанский «Посещение Бородинского поля (15 июня 1902 г.). Дарственная надпись: «А.В. Жиркевичу от автора. 1908. янв. 21».
Симанский Пантелеймон Николаевич (1866—1938), генерал-лейтенант, военный историк. Принимал участие в составлении
каталога выставки 1812 г. к 100-летию Отечественной войны.
С этой записью перекликается почтовая открытка от секретаря
особого комитета по устройству в Москве музея 1812 г. (документ
№ 2). К открытке приклеен отрывок из статьи (автор не указан):
«Кружок ревнителей памяти Отечественной войны решил произвести обследование озера Семлева в Вяземском уезде Смоленской
губернии, где по историческим данным находится много доспехов
побежденной наполеоновской армии. В заседании кружка возник
также вопрос о практическом осуществлении указа императора
Александра Благословенного о создании в Москве памятника из
отбитых у неприятеля в разных сражениях орудий. Об этом указе
забыли, а теперь комитет по устройству музея 1812 г. предполагает
к столетию Отечественной войны соорудить из этих орудий у подножия Храма Христа Спасителя две колонны вышиною в 20 сажен»
(из альбома № 8).
Известно, что в районе Вязьмы проходили кровопролитные сражения, о которых неоднократно упоминается в «Войне и мире».
65. Часть титульного листа: Е. Клетнова. «Отзвуки Отечественной войны». Дарственная надпись: «Многоуважаемому Александру
Владимировичу Жиркевичу. Лета 1911-ое».
В результате многолетней работы с архивом, появилась насущная потребность поделиться приобретенными знаниями, особенно
84
85
с молодежью, детьми, подростками, общая масса которых живет
в одурманенном средствами массовой информации пространстве,
и, несмотря на перегруженность школьными знаниями, проявляет
фантастическое невежество в области настоящей литературы, истории и культуры своей Родины.
На основе моего личного архива (детские письма, переписка, фотографии конца XIX — начала XX в., детские домашние «журналы»
с рисунками; дамские альбомчики начала XIX в., ноты, книги дореволюционного времени, статуэтки, посуда начала XX в. и т. д.), а
также фотокопий документов фонда А.В. Жиркевича, находящихся
в ГМТ, — была открыта в подмосковном городе Фрязино экспозиция «Служение Отечеству из века в век…», охватывающая исторический период России с конца XIX до середины 20-х гг. XX в.
В настоящее время экспозиция занимает всего одну одиннадцатиметровую комнату. На создание ее были собраны частные средства. Это дало возможность сделать ряд фотопортретов, оформленных под старину, представить фотокопии из коллекции живописи,
присланные Ульяновским художественным музеем19. Пока становление экспозиции идет трудно из-за нехватки денежных средств
на реконструкцию и дальнейшее оформление. Если появится соответствующая техника в зале, с которым соединяется музейное
пространство экспозиции, встречи с посетителями могут сопровождаться видеорядом и звучанием живой классической музыки (при
условии, что город выделит средства на приобретение пианино или
рояля). Оказалось — эта маленькая, но емкая по содержанию экспозиция необходима людям. Жизнь архива А.В. Жиркевича в наши
дни продолжается…
А.В. Жиркевич был знаком и переписывался с Л.Н. Толстым, И.Е. Репиным;
поэтами А.А. Фетом, А.А. Коринфским, А.Н. Апухтиным, Я.П. Полонским,
А.М. Жемчужниковым, В.Л. Величко, К.М. Фофановым, забытой поэтессой
Е.К. Остен-Сакен, польской писательницей Э. Ожешко; художниками И.К. Айвазовским, В.В. Верещагиным, М.В. Нестеровым, Н.Е. Сверчковым, Е.М. Бём;
П.И. Бартеневым; юристом А.Ф. Кони, будущим патриархом России Тихоном, выдающимся скрипачом М.Г. Эрденко и любимой ученицей Ф. Листа —
В.В. Тимановой; государственным деятелем П.А. Столыпиным, личным врачом
Ф.М. Достоевского Я.Б. Бретцелем, тюркологом Н.И. Ашмариным; военным
историком К.П. Военским; еврейским педагогом и публицистом Ф.М.Б. Гецом;
директором Краковской библиотеки К.А. Естрейхером; председателем Пироговского общества Д.Н. Жбанковым; гвардейским офицером Г.П. Карцевым
(другом А.Н. Апухтина), смоленским историком и краеведом И.И. Орловским,
военным министром П.А. Плеве и со многими другими, в том числе государственными и военными деятелями.
2
В 1915 г., спасаясь от немцев, семья вынуждена была эвакуироваться из Вильны
в Симбирск, в надежде провести там всего лишь несколько военных месяцев
1
86
пока не закончится война, как думал тогда Александр Владимирович, но он не
предполагал, что вынужденная эвакуация затянется на долгие 11 лет. За эти годы семья дошла до крайней степени нищеты, пережив страшный Поволжский
голод 1920-х гг. и смерть в 1921 г. Е.К. Жиркевич (урожд. Снитко), жены Жиркевича. Единственное, что поддерживало тогда дух и силы А.В. Жиркевича, это
его друг-дневник, который он продолжал вести все эти годы, и идея, выстроенная с юности и прошедшая через всю его жизнь, — сохранение для потомков исторической и культурной памяти о том времени, в котором жил. Как и в
благополучные годы, он продолжал спасать от гибели архивы, художественные
и исторические ценности. Подробности сохранились на многих страницах его
«Симбирского дневника».
3
Среди них работы К.П. Брюллова, И.Е. Репина, И.К. Айвазовского, С.К. Зарянко, И.Б. Лампи, Д.О. Аткинсона, великолепная коллекция рисунка, в том числе
рисунок северо-нидерландской школы 1632 г., за который богатый американец
предлагал Жиркевичу «столько долларов, сколько уместится на рисунке», на
что Жиркевич ответил, «что он куплен в России, в России и останется».
4
В настоящее время сохранившаяся часть коллекции, около 600 единиц хранения,
находится в Ульяновском областном художественном музее.
5
Передавая коллекцию городу, Жиркевич надеялся остаться при ней в музее на
должности хранителя своего собрания, но этого не случилось.
6
См.: Литературное наследство. Т. 37—38. М., 1939.
7
См. Биографические статьи: «Жиркевич А.В.» // Биографический словарь
«Русские писатели. 1800—1917 гг.». М., 1992. Т. 2. С. 269—271; «Жиркевич А.В.» // Ульяновская–Симбирская Энциклопедия. Ульяновск, 2000. Т. 1.
С. 204; «Остен-Сакен Е.К.» // Биографический словарь «Русские писатели.
1800—1917 гг.». М., 1999. Т. 4. С. 462; «Остен-Сакен Е.К.» // Пушкинская энциклопедия «Михайловское»: В 3 т. С. Михайловское — Москва, 2003. Т. I. С.
288—289; «А.В. Жиркевич» // Энциклопедия «Лев Толстой и его современники» М., 2008. С. 149—150. Публикации в журналах: М.В. Нестеров. «Продолжаю верить в торжество русских идеалов» (письма к А.В. Жиркевичу) // Наше
наследие. 1990. № 3; А. Жиркевич. Три встречи с Толстым // Знамя. 1990. № 11;
А. Жиркевич. Голод в Поволжье»// Слово. 1991. № X и XII; «Спешите делать
добро…» // Вильнюс. 1992. № 9; Симбирский дневник генерала А.В. Жиркевича // Волга. 1992. № 7—12; Александр Жиркевич. Встречи, впечатления, размышления (по страницам дневника) // Лад. Вильнюс. 1993. № 4; Неизвестные
письма А.Ф. Кони к А.В. Жиркевичу // Знамя. 1995. № 1; Усадьба Иваньково:
архивы и жизнь // Лукоморье. Рига. 1995. № 1; «Просто говорили: губернатор»
// Мономах. Ульяновск. 1995. №. 2; Новые материалы об АН. Апухтине из архива А.В. Жиркевича // Русская литература. 1998. № 4; 1999. №. 3; Забытые
уголки русской провинции. Усадьба Иваньково // Михайловская Пушкиниана.
Сб. статей Государственного музея-заповедника «Михайловское». М., 1999.
Выпуск 5; «По Пскову-то сам Пушкин мне земляк…» 1999. К 200-летию со
дня рождения А. С. Пушкина. Брошюра. Пресс-служба администрации города
Фрязино; Накануне патриаршества… // Богословский сборник № 6. Изд. Православного Свято-Тихоновского Богословского Института. 2000. Вступительная статья Н. Жиркевич; Письма Е.В. Федоровой (секретаря А. А. Фета) к А.В.
Жиркевичу // Юбилейный сборник. Курск; Орел. 2000; Л.Н. Толстой и И.Е. Репин (новые материалы из архива А. В. Жиркевича) // Толстовский ежегодник №
1. Государственный музей Л.Н. Толстого (Москва). 2001; «Я имел счастье быть
внуком И.С. Жиркевича…» (Витебский губернатор Иван Степанович Жиркевич и его мемуары) // Невельский сборник. Выпуск 8. СПб., Акрополь. 2003.
С. 141—151; Неизвестный автограф письма Л.Н. Толстого к художнику Н.Е.
Сверчкову // Толстовский ежегодник № 2. Государственный музей Л.Н. Толстого (Москва). 2002; С.А. и Л.Н. Толстые на страницах архива А.В. Жиркевича //
87
Сб. статей «Друзья и гости Ясной Поляны». 2004. Изд. Музея-усадьбы «Ясная
Поляна»; Значение архива А.В. Жиркевича для отечественной истории и культуры // Коллекционеры и меценаты Поволжья. Материалы V Поливановских
чтений. 27—28 ноября 2007 года. С. 5—21; Моя бабушка — Екатерина Константиновна Жиркевич. Из семейной хроники // Михайловская Пушкиниана.
№ 47. С. 86—115. Материалы научно-музейных чтений в Государственном
Пушкинском Заповеднике; «Солнышко души моей…» // «Бабушка, Grand-mere,
Grandmother…». М., 2008. С. 640; А.В. Жиркевич и его коллекции // Художественный вестник. № 3. СПб., 2008. С. 3—13; Дамский альбом начала XIX из
наследия рода Жиркевичей // Михайловская Пушкиниана. № 50. Государственный Музей-Заповедник А.С. Пушкина «Михайловское», 2010. С. 181; В гостях
у Айвазовского // Третьяковская галерея. 2010. № 2 (27) С. 35—47. Публикации
в газетах: Гражданский подвиг симбирянина // Ульяновская правда. 17 декабря 1887; «Симбирские штрихи 1924 года» (из дневников А.В. Жиркевича) //
Ульяновская правда. 11 и 25 января 1992; А. Жиркевич и Ф. Гец // Литовский
Иерусалим. Вильнюс. 1993. № 1; «И жизни след оставили своей…» (К годовщине смерти А.Н. Блохинцева. (Письма к Т А. Жиркевич и Н.Г. Жиркевич-Подлесских к А.Н. Блохинцеву) // Ульяновская правда. 29 июля 1995; «Не, з гэтым
сваволiць забудзеш!…» // Культура (Беларусь). № 5 (512) 9—15 лютага 2002.;
№ 6 (513) 16—22 лютага 2002.
8
Жиркевич-Подлесских Н.Г. «По Пскову-то сам Пушкин мне земляк…». Изд. Музея-Заповедника А.С. Пушкина «Михайловское. 2000. С. 256.
9
Жиркевич А.В. Потревоженные тени. Симбирский дневник / Сост. и подготовка
текста Н.Г. Жиркевич-Подлесских. М.: Этерна, 2007. 639 с.
10
Весь материал о Л.Н. Толстом и Ясной Поляне по архиву А.В. Жиркевича вошел в книгу: Жиркевич А.В. Встречи с Толстым. Дневники. Письма. 800 с. / Составление, подготовка текста Н.Г. Жиркевич-Подлесских, примечания О.А. Голиненко и Н.Г. Жиркевич-Подлесских, указатель Н.Г. Жиркевич-Подлесских и
О.А. Дорофеев. Ясная Поляна, 2009. 800 с.
11
Жемчужников Михаил Александрович, поэт, сын Александра Михайловича
Жемчужникова, бывшего губернатора Вильны и одного из авторов Козьмы
Пруткова.
12
Жиркевич А.В. Жизнь во Христе старца Зосимы, в мире Дм. Рашина. Вильна,
1913. С. 229.
13
Толстая Александра Андреевна (1817—1904), графиня, дочь Андрея Андреевича Толстого, родного брата деда Л.Н Толстого. Фрейлина при дворе императора
Николая I и воспитательница его дочери вел. кн. Марии Николаевны; с 1866 г.
камер-фрейлина и воспитательница дочери Александра II вел. кн. Марии Александровны.
14
Здесь и далее цитируется текст брошюры Е.Ф. Пестича «Памятник на братской
могиле (под гор. Красный»). Альбом № 2. С. 32 об. № 146.
15
В мае 1912 г. скоропостижно скончался старший сын Жиркевича мичман Сергей Жиркевич.
16
Могила двенадцатого года (под гор. Красным)
Много пережил я чистого, святого.
На кресте дощечку с чудными словами.
И читал я надпись, — и опять могила
Тронутому сердцу скорбно говорила:
«Позабыли люди!.. А ведь храм тут Божий,
Изредка молитву сотворит прохожий…
Вьюга лишь поплачет над солдатской долей,
Одевая в саван этот холм и поле…
Прощебечет пташка; филин захохочет…
И опять слезою кости дождик смочит…
Но проходят годы… Крест готов свалиться
И тогда не станут уж о нас молиться!»
В третий раз тут был я вешнею порою:
Красное яичко я привез с собою.
Вдруг ко мне донесся с колокольни дальней
Радостною вестью благовест пасхальный…
В небе раздавались жаворонка трели,
Первые побеги травок зеленели,
Почивало солнце на полях, на лесе…
Я шепнул могиле: «Друг! Христос Воскресе!»
И в ответ молчанье лучше слов сказало
Сердцу то, что сердце в тайне ожидало…
А. Жиркевич
гор. Смоленск
2-го февраля 1908 года
См.: Записки Ивана Степановича Жиркевича // Русская старина. 1874, № 2, 8,
11, 12; 1875, № 8; 1876, № 8– 10, 12; 1878, № 7, 9; 1890, № 7—9; дополнение: Из
бумаг ген. И.С. Жиркевича // Исторический вестник. 1892, № 4.
18
См.: Биографический словарь «Русские писатели 1800—1917» М., 1992. С. 271.
19
В 1922 г. А.В. Жиркевич передал Ульяновскому художественно-краеведческому музею свою коллекцию живописи, рисунков, эскизов, старопечатных книг,
предметов историко-культурного значения в количестве около 2 тысяч единиц.
Опись начиналась словами «Родине и русскому народу».
17
Холм полуразрытый — «братская могила»!
Много ты о прошлом мне наговорила —
Лишь тебя увидел я тогда — впервые!!
Помню день ненастный. Тучи грозовые
Проносились к югу. А с креста обильно
Падали, как слезы, капли в прах могильный.
От напора ветра ветхий крест качало.
Я один был возле… Все вокруг молчало…
И в другой раз — помню, у холма простого
88
89
Публицист Толстой, несмотря на то, что власть фактически отлучила его от печати, был центральной фигурой общественно-политической и культурной жизни русского общества, литературного
и журналистского творческого процесса на протяжении, по крайней
мере, тридцатилетия — 1880—1910 гг. Для журналистов тех лет,
наиболее информированной части общества, это было вполне понятно.
Напомним известнейшие слова его современника А. С. Суворина, записанное им 29 мая 1901 г. в дневник: «Два царя у нас:
Николай II и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего
не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой, несомненно, колеблет трон Николая и его династии. Его проклинают, Синод имеет против него свое определение...»1. Литератор и предприниматель Суворин был новатором в
журналистике, которой он посвятил всю жизнь. Начиная в газете
корректором, репортером и заканчивая жизнь мэтром журналистики, миллионером-просветителем, создавшим такое достояние
русской культуры как медиаконцерн во главе с газетой «Новое
время».
Высказывание Суворина не исключение. В статье «Поэзия личности» литератор-политик В. А. Мякотин (1902 г., «Санкт-Петербургские ведомости»), сопоставляя деятельность и взгляды К. Маркса и
Л. Н. Толстого, писал: «Если для Маркса человек был ничтожным
винтиком механизма, работавшего по определенной схеме, то для
Толстого человек является независимым целым, самоопределяю-
щейся единицей, драгоценным сосудом, в который должны быть
собраны высшие дары Божества»2.
Важно подчеркнуть то, что тогда в журналистской, литературной
среде, как ни в какой другой, осознавалось значение жизни и деятельности Толстого. Это ярко продемонстрировал состоявшийся
22—25 июня 1908 г. в Петербурге первый профессиональный съезд
журналистов России — так он был назван журналом «Журналист»
в 1914 г.3
1908 г. — рубежный для страны, вставшей на конституционный путь развития; год, начинавший период обновленного строя,
«когда государство переходит от абсолютизма к представительному
строю»4. Это было время выбора: как жить дальше. Уже это многое объясняет в том интересе, который был проявлен в обществе к
Толстому. 1908 г. открывает предысторию Толстовского музея. Вот
хронология событий 1908 г., взаимосвязанных и важных для нашего
разговора:
Январь — в Петербурге создан Комитет почина для чествования
Л. Н. Толстого, которому 28 августа исполнялось 80 лет; такие же
комитеты были организованы в Москве и провинции, за рубежом —
в Париже, Праге, Лондоне, Берлине и др.
18 марта — министр внутренних дел П. А. Столыпин издает
распространенный по всему административно-полицейскому аппарату циркуляр за № 64505 по поводу «усиленно обсуждаемого
периодической печатью вопроса о способах и формах чествования
80-летней годовщины со дня рождения одного из виднейших представителей русской литературы графа Л. Н. Толстого». Циркуляр
призывал к бдительности, так как неблагонадежные элементы населения могут использовать «настоящее событие в целях противоправительственной агитации, каковые попытки тем более возможны,
что проповедуемые графом Л. Н. Толстым идеи представляют для
подобной агитации самый широкий простор»5.
25 марта — появление в печати письма Л. Н. Толстого с просьбой «ко всем добрым людям» «сделать все, что возможно, для того, чтобы уничтожить всякие попытки чествования его». В связи с
этим Комитет почина прекратил деятельность. Тогда было решено
создать Общество им. Л. Н. Толстого. Его проект был разработан
М. М. Ковалевским, М. А. Стаховичем и К. К. Арсеньевым. Однако
власти отказались поддержать эту инициативу6. Наконец, организаторы Комитета пришли к мысли создать музей им. Л. Н. Толстого и
обсудить ее в более широком кругу — на съезде.
Конец марта — на собрании представителей столичной и провинциальной печати было решено созвать съезд уполномоченных
90
91
Г.В. Жирков
У ИСТОКОВ СОЗДАНИЯ ТОЛСТОВСКОГО МУЗЕЯ:
РОЛЬ ЖУРНАЛИСТИКИ
«На обществе лежит обязанность
увековечить за поколениями —
настоящими и грядущими — те духовные
богатства, которые дал миру гений
Толстого».
В. Я. Богучарский. 1908 г.
всех изданий для выработки плана юбилейных мероприятий; с этой
целью было создано временное Бюро печати во главе с редактором
газеты «Слово» М. М. Федоровым.
Май — в газетах было помещено сообщение Бюро печати о предстоящем съезде и возможная программа чествования Л. Н. Толстого
без нарушения его воли: предлагалось провести сбор пожертвований в фонд имени Л. Н. Толстого, который надлежало открыть всем
органам русской печати.
11 мая — произошла казнь через повешение на Стрельбицком
поле в Херсоне 12 крестьян; Л. Н. Толстой приступает к созданию
статьи-эссе «Не могу молчать!».
22—25 июня — состоялся Первый съезд писателей и журналистов России, положивший начало Толстовскому музею.
2 июля — епископ Оренбургский и Уральский Иоаким выступил с обращением к власти по поводу готовившегося чествования
великого писателя. В этот день в школах этого региона предполагалось вместо занятий провести литературное утро, посвященное
Толстому. Епископ в обращении просил местное начальство избавить учащихся от этого, так как на «означенном торжестве» «ничего
полезного для них не предвидится, кроме пагубного воздействия от
его (Толстого. — Ред.) литературных произведений». Иоаким предлагал запретить «приготовление к означенному чествованию»7.
Июль — выход в печати России с цензурными купюрами статьи
Л. Н. Толстого «Не могу молчать!» и дискуссия вокруг нее; полный
текст статьи распространялся в рукописном виде.
2 июля — власти страны инспирировали в столичной и провинциальной прессе публикацию «Новая статья графа Л. Н. Толстого»,
где говорилось: «В газетах появилась в переводе на русский язык
статья графа Л. Н. Толстого против смертной казни. Заглавие статьи претенциозное — «Не могу молчать». В тоне учителя и пророка
граф Толстой читает нотацию и народу, и обществу, и правительству
за то, что оно казнит преступников»8.
11 июля — в «Новом времени» опубликована статьи М. О. Меньшикова «Лев Толстой, как журналист» с негативной характеристикой творчества Толстого.
Июль — в обществе распространяется провокационная молитва
о скорейшей кончине Л. Н. Толстого, которая молвой приписывалась отцу Иоанну Кронштадтскому. Отец Иоанн дал интервью корреспонденту «Петербургской газеты» (15 июля), где опровергал это
сообщение. «Я молюсь о нем постоянно, чтобы Господь направил
его на путь истины… — сказал священник, — но такой молитвы я
не говорил никогда и нигде»9.
25 июля — в Киеве проходит общее собрание IV Всероссийского миссионерского съезда, который по поводу готовившегося
чествования графа Л. Н. Толстого постановил принять целый ряд
превентивных мер10. В их числе было ходатайство «пред святейшим
Синодом об издании в первых числах августа увещевательного послания к чадам Православной Церкви о том, чтобы православные
не принимали никакого участия в чествовании графа Л. Толстого,
потому что он пребывает в отлучении от Церкви и кощунственном
похулении и отрицании ее святых».
10 августа — в «Новом времени» помещена статьи М. О. Меньшикова «Толстой и власть» с негативной характеристикой Толстого.
20 августа — Святейший Синод обнародовал «Разъяснение по
поводу 80-летнего юбилея со дня рождения Л. Н. Толстого». В нем
суммировался взгляд иерархов Церкви на жизненный и творческий
путь писателя, подводились итоги его противостояния Церкви; высказывалось мнение о том, что в православном государстве такого
человека чествовать нельзя. Документ содержал ноты угроза: «…
Выражая… сочувствие участием в праздновании его юбилея, вместе с тем причисляют себя к его единомышленникам, делаются соучастниками его деятельности и привлекают на свою главу общую
с ним тяжкую перед Богом ответственность». Завершается Разъяснение Синода перечислением кар и последствий для участников чествования Толстого11.
28 августа — в стране происходит чествование писателя в связи
с его 80-летием; оно сопровождалось огромным числом культурных
мероприятий, публикацией статей и писем в печати.
20 декабря — умирает отец Иоанн Кронштадтский.
23 и 25 декабря — в «Новом времени» появляются статьи
М. О. Меньшикова «Памяти святого пастыря» и «Завещание отца
Иоанна». Они построены на сопоставлении двух великих современников Иоанна Кронштадтского и Льва Толстого при умалении достоинств писателя.
Таким образом, несмотря ни на что, 1908 г. прошел под знаком
80-летия Льва Николаевича Толстого (1828—1910). Этот юбилей
отмечал весь мир.
Все сказанное характеризует ту атмосферу, в которой готовился
и проходил съезд литераторов. Журналистика полно и в красках отразила эту атмосферу. История дореволюционных журналистских
форумов драматична. Это было связано с тем, что проведение любого такого рода собрания должно было получить разрешение властей, также они утверждали и его повестку дня. Но власть не была
заинтересована в том, чтобы на съездах обсуждались вопросы о ее
92
93
действиях, положении печати, характере цензуры, свободе слова в
обществе и т. п.
Мало того, для контроля за работой первого съезда градоначальник Петербурга отрядил особого чиновника, следившего за ходом
обсуждения поставленных на нем вопросов. Так, когда один из ораторов заговорил о смертных казнях, чиновник потребовал его остановить как нарушителя повестки дня12.
На Первый всероссийский съезд печати присутствовало
133 (50 внепетербургских) представителя 89 повременных изданий.
В нем не участвовала правая и официальная пресса, так же, как и
левая, радикальная, снова находившаяся в подполье.
По формулировке отчета «Вестника Европы», среди основных
вопросов съезда первым был: «как самой печати наиболее достойно почтить день 80-летия Л. Н. Толстого и какая задача лежит на
русской печати в смысле указания наилучших способов повсеместного ознаменования этого радостного для России дня, без нарушения воли великого писателя». В имени Толстого воплощалось представление о совести журналиста.
Чтобы ни говорили современники этого события о съезде (по отзыву А. Пешехонова, «немногочисленный, не очень авторитетный»,
пестрый по составу, нерезультативный и др.)13, надо отчетливо
представлять, что тогда стояло за проблемой чествования великого
русского писателя.
В Толстом власть видела оппозиционера, критиковавшего правительство, официальную Церковь; выступавшего против войны и
породившего движение «отказников» от службы в армии, защитника прав человека, народа; поборника свободы слова и совести, веротерпимости, борца со смертными казнями. Публицистика писателя,
как правило, проходила жесткую цензуру, чаще вообще не могла её
пройти. Каждое его произведение могло увидеть свет лишь с разрешения Главного управления по делам печати14.
Проблема чествования великого писателя, таким образом, стояла
в обществе очень остро. То, что форум журналистов рассматривал
ее как основную, был смелый шаг. Организаторы форума нашли
компромиссное решение, позволившее обойти запреты властей и
возражения самого Льва Николаевича. Их главным предложением
было создать просветительский центр — Толстовский музей. И форум журналистов решил:
во-первых, посвятить Толстому номера газет, которые выйдут
28 августа — в день его рождения — и книги журналов, которые
выйдут в ближайшие к этому дню сроки. Предлагалось доставить
эти номера в комитет съезда — в редакцию газеты «Слово» — для
будущего Толстовского музея (Петербург, Невский пр., 92 — адрес,
куда направлялись экспонаты будущего музея);
во-вторых, «организовать повсеместно устройство в один из
определенных дней (не 28 августа) посвященных Толстому чтений,
спектаклей и возможных, по местным условиям, собраний».
В-третьих, съезд высказался за создание фонда на дом-музей им.
Л. Н. Толстого. По этому вопросу был заслушан обстоятельный доклад публициста, историка В. Я. Богучарского. Ссылаясь на опыт
Англии, где чествуется Шекспир; Германии, где существует культ
Гёте, он считал, что в России есть равновеликий им Л. Н. Толстой,
и «на обществе лежит обязанность увековечить за поколениями настоящими и грядущими те духовные богатства, которые дал миру
гений Толстого». Чтобы увековечить эти богатства, прежде всего
их необходимо «централизовать и систематизировать, создать учреждение, в котором было бы собрано не только всё написанное
Толстым, но также и о нем»15.
Таким образом, журналисты, посвятив съезд великому писателю, показали обществу, какое значение они придают тому, что было
сделано для России Толстым, какое огромное значение он и его Слово, его наследие имеют для России и всего мира.
Важнейшим итогом первого журналистского форума России было начало работы над созданием Дома-музея им. Л. Н. Толстого или,
как его называли, Толстовского музея. Для этой цели был образован Временный комитет, в который вошли 15 человек: К. В. Аркадакский, Ф. Д. Батюшков (от Петербургского литературного общества), В. Я. Богучарский, С. А. Венгеров (от Литературного фонда),
В. В. Водовозов, Г. К. Градовский, М. М. Ковалевский, В. Г. Короленко, П. Н. Милюков, М. А. Стахович, М. М. Федоров, в том числе кооптированные — Л. Н. Андреев, Д. С. Мережковский, Г. В. Плеханов16.
Были разосланы воззвания о сборах пожертвований на музей
деньгами и предметами, имеющими значение для будущего музея.
38 изданий опубликовали объявление об этом. Во многих газетах
и журналах появились статьи и заметки о музее, отчеты о сборах
средств и пожертвованиях картин, гравюр, скульптур, книг и т. п.
Этим было положено начало организации фонда Дома-музея писателя.
На протяжении двух следующих лет жизни Толстого журналистика продолжала работу над накоплением материала для будущего
музея. Особой и трагической страницей русской печати станут события ухода Толстого и его кончины17. Позицию журналистов хорошо выразил репортер «Русского слова» Константин Орлов, находившийся в Астапове:
94
95
«…прими, великий, последнее земное прости в моем лице от
всех, кто ждал от меня вестей о тебе, от всех, кто читал с тревогой и
надеждой вести о твоем недуге, кто еще не знает, что тебя, великого
учителя жизни, не стало среди нас».
Весь мир следил с напряженным вниманием за трагическими
событиями в Астапове, отдавая дань почестей великому русскому
писателю. Иначе подходили к этим событиям власти России, даже
в такие трагические дни, как те, что текли в Астапове по минутам,
зафиксированным в русской и мировой прессе. Слежка за Толстым
и его окружением, военные приготовления официальной власти к
уходу Толстого из жизни были доведены тогда до абсурдного масштаба.
Благодаря коллективному журналистскому репортажу из Астапова события недели ухода из жизни Толстого представлены документально, по часам и даже минутам. Вот уникальный дежурный
репортаж последней ночи Л. Н. Толстого журналиста Б. П. Брио
(«Русское слово»):
7 ноября. 2 часа 35 минут ночи. Срочная (телеграмма в редакцию).
«Половина третьего — полная неизвестность, против окон тесно:
прижавшись (к ним) кучка родных, близких, все говорят шепотом».
7 ноября. 2 часа 38 минут ночи. Срочная.
«Софьи Андреевны нет в этой кучке; надвинувшееся горе качает ее как былинку; в безумном трепете, забившись (в) угол вагона,
ждет вестей, которые приносят дети».
7 ноября. 3 часа 20 минут ночи. Срочная.
«Без десяти четыре — ноги (у Толстого) потеплели, спит спокойно».
7 ноября. 3 часа 30 минут ночи. Срочная.
«Перемен нет, положение считают определившимся на несколько часов».
7 ноября. 4 часа ночи. Срочная.
«Заснуть сейчас едва ли кто может, но все разошлись по своим
углам».
7 ноября. 4 часа 40 минут ночи. Срочная.
«Пять часов снова тревожно, около дома собирается семья».
7 ноября. 5 часов 23 минуты ночи. Срочная.
«Официальный бюллетень. Пять утра наступило резкое ухудшение сердечной деятельности, положение крайне опасное. Подписи
(врачей)».
7 ноября. 6 часов утра. Срочная.
«Скончался».
7 ноября. 6 часов 35 минут утра. Срочная.
«Шесть (часов) утра, официальный бюллетень: Сегодня в 6 часов
5 минут утра Лев Николаевич тихо скончался. Щуровский, Усов,
Никитин, Беркенгейм, Маковицкий, Семеновский. Эти люди пытались продлить жизнь Толстого, облегчить его последние минуты, но
земная жизнь гения была исчерпана».
Б. П. Брио — «Русскому слову». 7 ноября. 7 часо 25 минут утра.
Срочная.
«Без нескольких минут шесть Илья Львович выходил из домика.
Илья Львович постучал в форточку — Гольденвейзер сказал: скончался… Дверь домика открылась и закрылась за Ильей, и несколько
минут все снова стало тихо-тихо вокруг домика; только на линии
пронзительно свистел паровоз отходящего товарного поезда. Позади домика чернело спящее в грязи Астапово. В первой комнате
домика рыдает начальник станции, больше никто не осмелился войти внутрь. Подбегает взволнованный жандармский ротмистр, спрашивает, правда ли? На станции смятение. Когда ваш корреспондент
первый подал срочную телеграмму о кончине, у телеграфиста затряслись руки, он откинулся на спинку стула. “Я не могу”, — сказал
он, задыхаясь».
Дежурный репортаж закончен. Краткие печальные телеграммы
разлетелись во все концы Земли. Спасибо журналистам, стоявшим
на посту у изголовья больного Толстого. Они предоставили всем
людям мира возможность пережить вместе с ними астаповские трагические минуты.
Несмотря на стремление официальных властей уменьшить резонанс, вызванный уходом Толстого из Ясной Поляны, его болезнью и
его уходом в мир иной, журналистика своим репортажем из Астапова помогла стать соучастником того, что там происходило, любому
гражданину мира. Летучий отряд репортеров нескольких изданий
России документально отразил фактически все стороны события и
показал всех его участников. Без всякой политической подоплёки
выписанная ими летопись прощания с великим русским писателем
имела, тем не менее, огромное политическое значение. Она стала
достоянием Толстовского музея.
«Совершенно не поддается даже приблизительному учету литература, вызванная уходом и смертью Льва Николаевича, отозвавшаяся в самых отдаленных уголках мира, — замечает библиограф
А. Л. Бем (1916 г.). — Некоторое представление об этом дают коллекции газет Петербургского музея (Толстого. — Г. Ж.) за этот период, ныне переплетенные в 18 объемистых томов. Список периодических изданий за октябрь-ноябрь 1910 г. занимает 15 страниц в
96
97
Описании Петербургского музея, числом 636 названий». Оно было
издано в 1912 г. Список расположен на 171—185 страницах. По распоряжению Осведомительного (т. е. информационного) бюро из периодики были вырезаны публикации, которые составили 20 томов.
Они были преподнесены в дар Толстовскому музею18.
Музей был открыт 27 марта 1911 г. на 1-й линии Васильевского
острова (дом 24, кв. 8). Одновременно был налажен выпуск «Толстовского ежегодника» — «Известия Общества Толстовского музея»19.
Таким образом, журналисты заложили основание одного из
крупнейших, культурных центров России, созданного впервые в
истории страны общественностью. Вот уже столетие действует он
как Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).
18
19
Бем А. Л. К истории изучения Толстого. Пг., 1916. С. 14—15.
Толстовский музей в Санкт-Петербурге. Описание музея / Сост. В. И. Срезневский и В. Н. Тукалевский. СПб., 1911. С. 7; От редакции // Известия Общества
Толстовского музея. 1911. № 1. Позднее адрес музея изменился: С.-Петербург,
Васильевский остров, угол Большого проспекта и 2-ой линии, д. 13 — 6. См.:
Толстовский ежегодник. М., 1912. С. 306.
Суворин А. Дневник. М., 1992. С. 316.
Мякотин В. А. Поэзия личности // Лев Толстой и русская печать. Сб. газетно-журнальных материалов 1902—1903 гг. / Сост., предисл. и др. Петровицкая
И. В. М., 2003. С. 60—61.
3
Кранихфельд Вл. Наши съезды // Журналист (Москва). 1914. № 1. Стб. 18. Об
этом съезде см.: Жирков Г. В. Нравственные основы толерантности: уроки из
жизни Л. Н. Толстого // Ценностное содержание журналистики: культура социальных отношений и международное взаимодействие в обществе: матер. науч.практ. конф. СПб., 2008. С. 206—207; Петровицкая И. В. «Толстовский» съезд
русских журналистов. 1908 год // Из истории русской литературы и журналистики. Ежегодник. М., 2009. С. 235—258.
4
Штильман Г. Ответственность за преступления печати. Доклад, прочитанный
на 9-ом съезде русской группы Международного союза криминалистов // Вестник Европы. 1912. № 6. С. 339.
5
Толстой и о Толстом: Новые материалы // Толстовский музей. М., 1924. Cб. 1.
С. 81—83.
6
Там же. С. 4.
7
Публикации: Ковалев И. Ф. Борьба царизма и церкви с Л. Н. Толстым // Вопросы
истории религии и атеизма. М., 1960. Вып. VIII. С. 365.
8
Свет. 1908. № 174. 4 июля. Консервативная газета «Свет» выходила в 1882—
1917 гг. в Петербурге.
9
Петербургская газета. 1908. 15 июля. См. об этом эпизоде: Наука и религия.
1960. № 11.С. 74.
10
Вопросы истории религии и атеизма. М., 1960. Вып. VIII. С. 366.
11
Там же. С. 368.
12
Первый Всероссийский съезд печати // Вестник Европы. 1908. Кн. 8. С. 824.
13
Пешехонов А. О нынешних съездах вообще, о писательском — в особенности //
Русское богатство. 1910. № 5. С. 188—189.
14
См. подробно: Жирков Г. В. Л. Н. Толстой и цензура. СПб.: Роза мира, 2009.
320 с.
15
Вестник Европы. 1908. Кн. 8. С. 823—824.
16
Богучарский В. Я. Дом-музей имени Л. Н. Толстого в Петербурге (История этого
начинания и его положение в настоящее время). СПб. 1909. С. 6.
17
См.: Жирков Г. В. Предсмертная цензурная неделя Л. Н. Толстого: Астаповская
драма. СПб: Филол. ф-т, 2011. Далее — документы и публикации газет цитируются по этой книге.
1
2
98
99
Речь пойдет о фрагменте, который был впервые опубликован П.С. Поповым в 17-м томе Юбилейного собрания сочинений
Л.Н. Толстого в составе цикла под условным названием «Кожуховский поход», под № 11(17, 181–183). В основе содержания этого
фрагмента — события, связанные с «ратным учением», или маневрами русского войска, организованными по инициативе Петра
I в окрестностях подмосковной деревни Кожухово осенью 1694 г.
Главные герои рассматриваемого нами фрагмента — князь Иван
Лукич Щетинин и князь Иван Иванович Хованский — отправились
на эти маневры по царскому указу из своих каширских вотчин и
приняли в них участие в составе армии князя Ф.Ю. Ромодановского.
Исторические и мемуарные сочинения, на которые опирался Толстой при создании фрагмента, были в основном выявлены П.С. Поповым при подготовке первой публикации (Юб. Т. 17, с. 650). Этими источниками стали: VII глава («Кожуховский поход») второго
тома труда Н.Г. Устрялова «История царствования Петра Великого»1 и «Дневные записки» И.Желябужского2. Однако фактический
источник записи в «Каширской разборной книге», упоминаемой в
нашем фрагменте, при подготовке первой публикации выявлен не
был. Между тем, с помощью этой записи Толстой знакомит читателей с главными героями фрагмента — князьями И.Л. Щетининым
и И.И. Хованским. Приведем текст этой записи: «В Каширской разборной книге записано было: князь Иван княж Луки сын Щетинин
служит с 176 года 27 лет, был на службах и ранен,— крестьян за ним
28 дворов. На государевой службе будет на аргамаке, с саблей, пара пистолей, да 2 лошади простых. С огневым боем, с пищалями 7
человек, да в кошу 7 человек. Да рядом был записан стольник князь
Иван княж Иванов сын Хованский, служит с 181 года 22 года, и был
на 4-х службах; крестьян за ним 257 дворов; на государевой службе
будет на коне, с саблей, в саадаке, 2 лошади простых; люди с боем
9 человек, 2 конюха, в кошу 10 человек с винтованными пищалями»
(Юб. Т. 17, с. 181).
Поиски фактической основы этой записи были долгими и упорными. В результате тщательнейшего просмотра всех исторических
и мемуарных сочинений, которые изучались Толстым в пору работы
над историческим романом о Петре I и его времени, нам удалось
разыскать документальные материалы, ставшие реальной исторической основой записи в «Каширской разборной книге». Эти материалы представляют собой отдельные записи из подлинного официального документа XVII в. — «Разборной книги 189 (1681) года». Опубликованные в первом томе труда Н.Г. Устрялова «История
царствования Петра Великого» в примечаниях к 9-й главе («Русское
войско до Петра»)3, записи эти содержат сведения о служилых людях — помещиках и вотчинниках, — которым предстояло отправиться в военный поход 1681 г. Наряду с фамилиями, именами и
отчествами, дворянскими титулами и придворными чинами участников похода в этих записях содержались сведения о том, кто с
какого года служил, на скольких службах был, каков общий стаж
пребывания на «государевой службе», каким количеством крестьянских дворов владел, с каким вооружением и числом дворовых людей отправлялся в поход. Как видим, перечень сведений о служилых
людях из «Разборной книги 189 (1681) года» полностью совпадает
с перечнем сведений о князьях Щетинине и Хованском из «Каширской разборной книги». Более того, в списке участников военного
похода 1681 г. мы обнаружили однофамильцев главных героев нашего фрагмента — князя Ивана Ивановича Щетинина и князя Андрея Ивановича Хованского. Эта находка дала нам возможность соотнести текст записи в «Каширской разборной книге» с записями о
князьях Щетинине и Хованском в «Разборной книге 189 (1681) г.».
Приведем для сравнения тексты о князе Щетинине из двух рассматриваемых нами источников.
Толстой: «князь Иван княж Луки сын Щетинин служит с 176 года 27 лет, был на службах и ранен,— крестьян за ним 28 дворов.
На государевой службе будет на аргамаке, с саблей, пара пистолей,
да 2 лошади простых. С огневым боем, с пищалями 7 человек, да в
кошу 7 человек» (Юб. Т. 17, с. 181).
«Разборная книга 189 (1681) года»: «Князь Иван княж Иванов
сын Щетинин служит с 162 года 27 лет и был на службах и ранен,
крестьян за ним 7 дворов; на государеве службе будет на коне, с
саблею, пара пистолей; людей с боем 1 человек, в кошу 1 человек»4.
Сравнение двух текстов выявило ряд текстуальных совпадений
между ними, а также некоторые заметные расхождения. Выявленные
100
101
Г.Н.Ковалева
К ВОПРОСУ О ФАКТИЧЕСКОМ ИСТОЧНИКЕ
ОДНОГО ИЗ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ФРАГМЕНТОВ
НЕЗАВЕРШЕННОГО ИСТОРИЧЕСКОГО РОМАНА
Л.Н.ТОЛСТОГО О ПЕТРЕ I И ЕГО ВРЕМЕНИ
нами текстуальные соответствия включают в себя совпадения имени, фамилии, дворянского титула («князь Иван <…> сын Щетинин»);
совпадение сведений об участии в «государевой службе» («был на
службах») и количестве лет, проведенных на ней («27 лет»); совпадение сведений о ранении («ранен»); сведений об оружии князя («сабля, два пистоля»). Наличие этих совпадений дает нам возможность
заключить: фактической основой послужного списка князя И.Л. Щетинина, представленного Толстым в тексте записи в «Каширской разборной книге», стал подлинный послужной список князя И.И. Щетинина, зафиксированный в «Разборной книге 189 (1681) г.».
Часть сведений из этого документального источника, по-видимому, не устроила Толстого, и он их определенным образом
преобразовал. Возможно, именно этим обстоятельством объясняются выявленные нами расхождения между двумя текстами.
Так, например, Толстой изменил имя отца князя Щетинина, назвав его «Лукой» вместо «Ивана»; внес коррективы в дату поступлений князя Щетинина на «государеву службу» — «176 год» в
тексте Толстого вместо «162 года» в документальном источнике;
существенно улучшил имущественное положение своего персонажа, наделив его «28 дворами крестьян» вместо «7», которыми
владел реальный князь Щетинин; «пересадил» своего персонажа
с «коня» на «аргамака», рослую и выносливую лошадь восточной породы; вместе с аргамаком Толстой «отправил» в поход и
«двух лошадей простых»; значительно увеличил количество дворовых людей, сопровождавших князя Щетинина в походе, внеся
изменения и в сведения об их вооружении — «с огневым боем,
с пищалями 7 человек, да в кошу 7 человек» в тексте Толстого
вместо «с боем 1 человек, в кошу 1 человек» в документальном
источнике.
Установив реальную основу послужного списка князя И.Л. Щетинина в тексте записи в «Каширской разборной книге», обратимся
к выяснению происхождения послужного списка второго персонажа этой записи — князя И.И. Хованского. Приведем для сравнения
тексты.
Толстой: «стольник князь Иван княж Иванов сын Хованский
служит с 181 года 22 года, и был на 4-х службах; крестьян за ним
257 дворов; на государевой службе будет на коне, с саблей, в саадаке, 2 лошади простых; люди с боем 9 человек, 2 конюха, в кошу
10 человек с винтованными пищалями» (17, 181).
«Разборная книга 189 (1681) г.»: «Князь Андрей княж Иванов
сын Хованский служит с 167 году 22 года, и был на четырех службах; крестьян за ним 257 дворов; на государеве службе будет он на
аргамаке, с саблею, в саадаке, две лошади простых; людей с боем 9
человек, 2 конюха, в кошу 10 человек с винтованными пищалями»5.
Сопоставление выявило как очевидные соответствия между
этими текстами, так и некоторые различия. Перечень соответствий
включает в себя совпадение фамилии, имени отца, княжеского титула («княж <…> Иванов сын Хованский»); сведения о сроке пребывания на «государевой службе» («27 лет»); об участии в «4-х службах»; сведений об имущественном положении («крестьян за ним
257 дворов»); сведений об оружии князя («с саблею, в саадаке»);
количестве дворовых людей, сопровождавших князя в походе, а также сведений об их оружии («людей с боем 9 человек, <…> в кошу
10 человек с винтованными пищалями»); сведений о количестве лошадей («две лошади простых»).
Столь многочисленные примеры соответствий между сравниваемыми текстами позволяют с достаточной определенностью утверждать, что послужной список князя А.И. Хованского из «Разборной книги 189 (1681) г.» является фактической основой сведений
о князе И.И. Хованском в тексте записи в «Каширской разборной
книге». Что касается замеченных нами расхождений между двумя
текстами о князе Хованском, то они, как и в случае с записями о
князе Щетинине, свидетельствуют о творческой работе Толстого с
документальным материалом. Например, Толстой заменил имя реального князя Хованского — «Андрей» — на «Ивана»; «пожаловал»
своему персонажу чин «стольника»; пересадил его с «аргамака» на
«коня»; изменил дату поступления князя на «государеву службу» —
«181 год» в тексте Толстого вместо «167» год в документальном
источнике.
В заключение отметим, что определение реально-исторической
основы записи в «Каширской разборной книге» позволяет, во-первых, констатировать, что текст этой записи наполнен подлинными
фактами из официального делового документа XVII в. — «Разборной книги 189 (1681) г.». Во-вторых, дает возможность обнаружить
следы творческой работы Толстого с документальным источником
и тем самым прикоснуться к таинству превращения фактов реальных в факты художественные. В-третьих, дополненный список выявленных фактических источников незавершенного исторического
романа Толстого о Петре I и его времени, неопровержимо свидетельствует, что художественная структура всех 26 дошедших до нас
фрагментов романа выстроена на фундаменте из реальных и достоверных фактов.
102
103
Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1858. Т. II. С. 178–
189.
2
Записки Желябужского с 1682 по 2 июля 1709 // Изд. с замечаниями и объяснениями Д.П. Языкова. СПб., 1840.
3
Устрялов Н.Г. Указ соч. Т. I. С. 295–296, 297.
4
Там же. С. 297.
5
Там же. С. 295–296.
1
Т.Н. Куркина
ТОЛСТОЙ О ЦЕРКОВНОМ СОЗНАНИИ РУССКОГО НАРОДА
(НА ПРИМЕРЕ ДРАМЫ «ВЛАСТЬ ТЬМЫ»)
Ко времени создания «Власти тьмы» (1886) роковое размежевание Толстого с Церковью обозначилось в полной мере, уже были
написаны трактаты «Исследование догматического богословия», «В
чем моя вера?» и другие антицерковные работы писателя. Однако,
анализируя смысловой строй толстовской драмы, М.М. Дунаев в
своем капитальном труде «Православие и русская литература» делает следующий вывод: «Во “Власти тьмы” нет ничего, что противопоставляло бы мораль Толстого морали православной, церковной»1. Это запечатлено в драме прежде всего на уровне авторской
организации текста.
Религиозный тон толстовской драмы задан уже первым ее названием, взятым из Евангелия от Луки: «Каждый день бывал я с вами в
храме, и вы не поднимали на Меня руку, но теперь — ваше время и
власть тьмы» (Лк 22, 53). М.М. Дунаев, трактуя эти строки, пишет:
«Власть тьмы есть попущение Божие тем, кто творит злое»2. Эпиграф к драме также отправляет зрителя к Новому Завету, к Нагорной
проповеди: «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с
вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если
же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввержено
в геену» (Мф 5, 28, 29). Христос говорит ученикам о необходимости
преодоления греха прелюбодеяния уже на стадии сердечной смуты. Эпиграф освещает прежде всего степень удаления от проповеди Спасителя главного героя драмы. Никита признается, что любит
«этих баб, как сахар» (Юб., т. 26, с. 148), т. е. он осознанно дает себе
установку не борьбы с соблазнами, а услады ими.
Развитие сюжетного действия художник стоит по ступенчато-кольцевому принципу. Герои, совершающие темные деяния, проходят несколько этапов-ступеней, они устраняют существующие
препятствия и добиваются своих целей, каждый этап тесно связан
с предыдущим. Толстой воспроизводит «вхождение» в сферу зла
согласно христианскому миропониманию. По учению Церкви зло
104
105
развивается, как цепная реакция, увеличиваясь и расширяясь по типу снежного кома. В драме Толстого Аким, видя, что сын выбирал
неправый путь жизни, так и говорит: «Грех, значит, за грех цепляет,
за собою тянет, и завяз ты, Микишка, в грехе» (Юб., т. 26, с. 196).
В толстовской драме те герои, которые стремятся жить по-Божьи,
соблюдают правила православной морали, чтут таинства Церкви,
её обряды и её обычаи. Наиболее благочестивым в драме является Аким. Чтобы избежать излишней идеализации героя и создать
полнокровный живой образ, Толстой делает Акима косноязычным.
В толстоведении вокруг образа Акима и его речевого недостатка
возник спор. В.И. Кулешов пишет, что старик, безусловно, добр, мягок и честен, но «отмечен печатью духовной и интеллектуальной
приниженности, он забит и темен»3. С этим утверждением не все
согласны, например, С.А. Шульц косноязычие Акима трактует иначе: «Падение речи в некую экзистенциально-невыразимую глубину,
ее “естественное” корчение, ее муки знаменуют у Толстого возвращение личности к своему исконному “я”»4. Аким глубинным нутром, сердечным знанием добывает свет Высшей правды. Мнение
В.И. Кулешова, что косноязычие Акима делает его «беспомощным
и невластным» над обстоятельствами и над людьми, не вполне согласуется с текстом драмы. Да, Аким не смог разгадать коварство
хитросплетений жены, настоять на своем понимании происходящего и спасти сына в самом начале его грехопадения. Тем не менее в
первую очередь его бескомпромиссное духовное противление «погибели сына» приводит последнего к прозрению. Никита, решив
признаться во всех грехах, говорит: «Иди, батюшка, без тебя нельзя». К этим словам героя автор дает ремарку — «держит Акима за
руку и подталкивает вперед себя» (Юб., т. 26, с. 238). Символично
и то, что старика-правдолюбца автор посылает в город «ямы чистить». Героя не смущает ни работа эта, ни ее «дух». «Работишка-то
любезная. Сходно» (Юб., т. 26, с. 139), — заявляет он.
В древней Руси утвердился благочестивый обычай, когда каждый входивший в дом и выходивший из него молился на красный
угол, где были развешены иконы и другие святыни, горела лампадка
по большим церковным праздникам. Гость своей молитвой поддерживал нравственный порядок и благочиние посещаемого дома, призывая на него благодать Святого Духа. Подобным образом в драме
Толстого ведет себя Аким. Он, входя в дом Петра и Анисьи, крестится на образа и искренне сокрушается, когда видит, что ближние
его забывают Бога и живут не «по закону».
Живая и бойкая Анютка еще подросток, но она поражает душевной чуткостью, любовным расположением ко всем окружающим ее
людям. Перепуганная нравственным мраком родительского дома,
она мечтает «помереть», пока «не изгадилась», чтобы ее «душа к
Богу» попала. Такую посмертную награду безгрешным душам заповедует Церковь. В детских грезах Анютки проглядывают лучи ее
чистого и большого сердца, и зритель начинает верить, что дочь не
повторит судьбу матери.
Сирота Марина, оставшаяся без родительского присмотра, по
молодости лет и пылкости души нарушила нравственные запреты
церковной морали и безоглядно полюбила Никиту. Переплакав его
измену, девушка покаялась перед вдовцом, «приняла закон» и живет, как «Бог присудил» (Юб., т. 26, с. 229). Она смиренно почитает
мужа и «одевает и омывает» четверых его детей от первого брака.
В исследованиях о «Власти тьмы» много разночтений по поводу образа отставного унтер-офицера Митрича, некогда служившего
«верой и правдой» царю и Отечеству, а теперь нанявшегося в работники к новоявленному хозяину Никите. Одни видели в Митриче
«пройдоху» и «пьяницу», образ которого развенчивает автор. Другие, напротив, отмечали близость его жизненной позиции к Акиму
и воспринимали его «неким дублетом последнего». Третьи писали о
Митриче, как о «трагическом персонаже», пожалуй, единственном
в драме, кто «более или менее трезво представляет себе весь чудовищный механизм современной жизни»5. Четвертые полагали, что
Митрич «совмещает роли духовного учителя и одновременно верного «слуги» своего хозяина»6. Думается, что в данном случае ученые выявляли разные грани созданного Толстым противоречивого и
сложного образа простого русского человека, личностно незаурядного, но с трудной и покалеченной судьбой. Митрич оценивает себя
как самого последнего человека, на старости лет оставшегося «без
причалу», без семьи, без родных, без средств к существованию.
Причины столь бедственного положения персонажа имеют в драме
двойственное освещение: с одной стороны, это последствия греха
пьянства, а с другой — сознательная позиция личного противостояния и неучастия в «людоедском» устройстве современной жизни.
Внутренне выстоять нищему и бездомному Митричу помогает
его воцерковленность. Во всех своих горестях и бедах старый воин
надеется только на милость Бога и на заступничество Богородицы и
православных святых. Смиренно, с покаянным вздохом он частенько молитвенно произносит: «О, Господи помилуй!; «О Господи, Матерь Пресвятая Богородица, Микола-угодник»; «О Господи, Микола
милослевый» (Юб., т. 26, с. 173) и т. п. В финале драмы пьяный
Митрич рассказывает о священнике, который предостерегал его
от происков «дьявола-хвастуна». Митрич уверен, что темная сила
106
107
искусителя через грех гордыни и ложного стыда перед людьми заманивает оступившегося человека в свои сети. Только потерял бдительность, «он, беспятый-то, сейчас и сцапал тебя и попер, куда ему
надо» (Юб., т. 26, с. 237), — заключает он свои рассуждения. Этот
духовный посыл останавливает Никиту от самоубийства, самого
страшного, с церковной точки зрения, греха, и подталкивает его к
прилюдному покаянию.
В драме Толстого неуважительное отношение к православной
морали, церковным таинствам, обрядам и обычаям герои допускают только тогда, когда решаются проявить преступное своеволие.
В первых сценах «Власти тьмы» Анисья учит Никиту пренебречь
библейской заповедью и ослушаться родительского повеления —
«Упрись, да и всё» (Юб., т. 26, с. 129). Она угрожает любовнику лишить себя жизни, если он поступит согласно отцовскому желанию
и женится на Марине. Никиту грехи прелюбодеяния не беспокоят,
а вот «супротив родителя» ему «не хочется» идти. Ослушаться отца
герою помогает мать. Матрена сама не внемлет разумным доводам
мужа и сына подталкивает на неправый путь жизни. Она же подает
пример и кощунственного отношения к православным святыням.
Матрена входит в дом Петра, и автор в ремарке указывает, что
героиня «долго молится на образа», а затем зритель узнает, что она
принесла в дом больного хозяина не только сонные порошки, но и
яд для него. Впоследствии Анисья будет сокрушаться и сетовать,
что лучше бы Матрена ее «на грех не наводила». Последняя, нисколько не смущаясь, от всего отказывается и заявляет: «…крест поцелую, никаких порошков не давала и не видала и не слыхала, какие
такие порошки бывают» (Юб., т. 26, с. 156).
Никита этих преступных планов еще не знает, но он видит, что
Матрена догадывается о его любовной связи с хозяйкой и благосклонно это принимает. Материнское поощрение нравственного
беспутства сына способствует дальнейшему раскрепощению его
внешнего и внутреннего облика. При встрече с отцом он начинает
вести себя развязано и обманывает старика. Дальнейшие события в
драме наглядно показывают, что пренебрежение святыми понятиями влечет за собой ослабление внутренних скреп личности, разрушение нравственного стержня, что способствует развитию психологии вседозволенности. В сюжетную линию Анисья — Никита автор вводит эпизод, перекликающийся с завязкой действия. Теперь
Анисья, подобно Марине, ищет защиты у Акима, Она просит, чтобы
«отец усовестил» сына и остановил его распутство. Таким образом,
когда последствия разврата Никиты коснулись самой Анисьи, она
хочет обратного, чтобы заповедь Моисея о почитании родителей ис-
полнялась. Во время развязки действия и Никита горюет, что не послушался отца. В финале кающийся Никита, обращаясь к отцу, признает его правоту: «Говорил ты мне спервоначала, как я этой блудной скверной занялся, говорил ты мне: “Коготок увяз, и всей птичке
пропасть”, не послушал я, пес, твоего слова, и вышло по-твоему»
(Юб., т. 26, с. 242).
Казуистика религиозного сознания Матрены и Анисьи в полной
мере проявляется в их отношении к таинствам соборования и крещения, входящим в состав семи таинств Православной Церкви. Соборование — это священнодейство, которое совершает священник
над больным человеком. Он во время чтения Евангелия, Апостола
и молитв, призывающих Божественную благодать, крестообразно
помазывает освященным елеем отдельные части тела больного.
Смысл таинства в том, что оно служит благодатным врачеванием
недугов и дарует больному прощение забытых неисповеданных грехов. Матрена советует Анисье одновременно и отравленным чайком
попоить больного Петра и «соборовать <…> беспременно надо»,
«люди говорят — <…> душе на пользу» (Юб., т. 26, с. 154). Анисья
соглашается, но первое она успевает сделать, а второе — нет.
В кульминационной сцене, когда Матрена руководит убийством
новорожденного внука, она вновь дает поручение Анисье: «Мотри,
окрестить не забудь. <…> Крестик-то есть?» (Юб., т. 26, с. 78). Эти
наставления Анисья выполняет. По церковным правилам в исключительных обстоятельствах мирянин может совершить таинство
крещения неполным чином. При этом он должен, трижды погрузив в воду младенца, произнести тайносовершительные слова:
«Крещается раб Божий (имя), во имя Отца, и Сына, и Святого духа,
аминь». В драме крещение происходит за сценой. Имя ребенку не
дали, зритель понимает, что Анисье некогда совершать его омовение, в подтекст драмы уходят и слова, которые она успела сказать
над ним. Ясно одна, что она надела на ребенка найденный в сундуке крестик и, по всей вероятности, осенила его крестом. В этой
ситуации поразительно то, что Матрена и Анисья меньше боятся
греха детоубийства, нежели греха невыполнения родительского
долга и не введения дитя в лоно Церкви Христовой. Анисья так и
говорит: «Помилуй Бог, помрет! Некрещеный-то! Грех ведь!» (Юб.,
т. 26, с. 217). По учению Церкви, таинство крещения освобождает
человека от первородного греха, и для безгрешных младенцев сразу
открывает прямой путь в Царство Небесное. Героини Толстого, не
смотря на свои злодеяния, не мыслят себя вне Церкви и этой участи
не желают новорожденному, хотя у одной он вызывает чувство досады, а у другой — злобы.
108
109
Значимые слова об ужасающей степени духовной темноты и забитости, элементарной религиозной непросвещенности многих деревенских женщин пореформенной России XX в. произносит в драме Митрич: «Кто вас учит? <…> Чего услышишь? Только гнусность
одну. <…> Деревенска баба что? Слякоть одна. <…> как кроты слепые, — ничего не знаете» (Юб., т. 26, с. 220–221). И далее прибавляет: «Так беспастушная скотина, озорная самая, бабы эти» (Юб.,
т. 26, с. 221). Категоричность героя обусловлена в первую очередь
его личной семейной драмой. Жена Митрича свою жизнь проводит
в городе «по кабакам» с перебитым лицом и «тверезая, <…> никогда не бывает». Однако за словами героя нельзя не услышать отголосков толстовской критики Русской Церкви. По мнению художника,
она не справляется со своим священническим долгом — духовного
окормления паствы.
В своих религиозно-философских трактатах Толстой часто писал, что на деле прихожанам в храмах повсеместно «проповедуется
только внешний культ идолопоклонства», а нравственные заповеди
Христа истолковываются, главным образом, как мистическое учение о загробной жизни, а не как открытое Христом новое жизнепонимание. Толстой отметил в дневнике 2 сентября 1906 г., что «есть
люди, которым недоступно отвлеченное, чисто духовное отношение к Началу жизни. Им нужна форма грубая. Но за этой формой
то же духовное. И хорошо, что оно есть, хотя и в грубой форме»
(Юб., т. 55, с. 243). С годами толстовское отношение к Церкви как
социальному институту в его религиозно-философских сочинениях
становится всё более жестким и непримиримым. Однако есть и немало свидетельств того, что писатель не был окончательно уверен
в правильности избранного им пути конфронтации с Церковью. Например, в записях Д.П. Маковицкого можно прочесть утверждение
Толстого о том, что Соловецкий монастырь «играл, да и до сих пор
играет заслуженную роль в просвещении народа», и там же Толстой добавляет: «Я всю жизнь желал в Соловецкий монастырь, но
не удалось»7. Двойственностью мировоззрения писателя объясняются и его поездки в Оптину пустынь, и его желание поселиться в
монастыре.
Более последовательно отношение Толстого к искренне и глубоко верующим воцерковленным людям. Здесь он со временем старается проявлять всё больше терпимости и уважения. В дневнике
1906 г. есть такие строки: «Баба, призывающая Бога, даже Николая
Чудотворца, как нечто высшее, духовное, ближе к истине самого
ученого профессора, не признающего ничего не подлежащего наблюдению и рассуждению» (Юб., т. 55, с. 258).
В драме «Власть тьмы», где Толстой поставил задачу художественно исследовать душевное и духовное состояние русского
крестьянства пореформенных десятилетий, он не отрицает полностью нравственно-охранительную роль Церкви. Это наиболее наглядно запечатлено в финальных сценах драмы, которые связаны с
таинством брака и обычаем родительского благословения брачующихся. Матрена и Анисья смогли «запутлять» мягкотелого Никиту в своих грехах и под конец заставили его быть «душегубцем»
собственного ребенка. Однако Никита, ужаснувшись содеянным,
проснулся от нравственного «сна жизни». В нем пробудилось разумное сознание, он ясно ощутил бездну своего падения. Теперь на
уговоры матери благословить на брак падчерицу он с болью вопрошает: «Как я образ возьму? Как я ей в очи гляну? <…> Как мне
благословлять-то? <…> Что я с ней сделал? <…> А в погребе-то
что?» (Юб., т. 26, с. 232–233). О силе прозрения героя говорит тот
факт, что он всю вину берет на себя: «Мой и умысел, мое и дело»
(Юб., т. 26, с. 243).
В последних сценах драмы художник приводит своих героев к
прилюдному покаянию и Божьему суду. Никита, обращаясь к миру
православному, падает на колени и чистосердечно признается во
всех своих грехах. Он кланяется в ноги Марине, Акулине, отцу и
пять раз умоляет простить его «Христа ради». Вслед за ним хочет покаяться и Акулина. И только после этого урядник и староста
начинают следственные мероприятия государственного суда, т.е.
земного. В пьесе остается возможность, что сила нравственного
порыва Никиты к свету Божественной правды пробудит совесть и
у других участников преступления — Анисьи и Матрены. Таким
образом, герои Толстого, освобождаясь от тьмы греховной власти,
в конце концов, вступают на путь духовно-нравственного воскресения.
Причины ужасающих тенденций русской жизни художник видит
в капитализации общественных отношений и в непомерной власти
денег. Толстой прямо в тексте драмы обличает банковскую систему, которая развращает людей. Она предоставляет им возможность,
не работая, вольготно жить. Толстой убедительно показывает, что
расшатывание вековых патриархальных устоев крестьянского мира, стремительное раскрепощение личности, забвение традиционных духовных ценностей, заключенных в православной морали,
порождают стихию разврата и насилия. Остановить эти негативные
явления возможно только путем повышения уровня народного просвещения. Толстой свято верил в нравственное преображение русского народа, а вслед за ним и всего человечества. В последние
110
111
десятилетия жизни он много сделал для снятия официозного глянца с нравственного учения Христа и уяснения его в незамутненном
первозданном виде.
Дунаев М.М. Православие и русская литература. М., 2003. Т. IV. С. 363.
Там же.
Кулешов В.И. Л.Н. Толстой. Из лекций по русской литературе XIX в. Минск,
1978. С. 241.
4
Шульц С.А. Символический подтекст в пьесе Л.Н. Толстого «Власть тьмы» //
Вестник Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 2001. № 5. С. 21–22.
5
Основин В.В. Драматургия Л.Н. Толстого. М., 1982. С. 22.
6
Шульц С.А. Указ. работа. С. 23.
7
Яснополянские записки. Кн. 1. С. 384.
С. А. Ларин
1
2
3
112
ЗАВИСТЬ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ Л. Н. ТОЛСТОГО
В своем критическом этюде 1890 г., посвященном творчеству
Толстого, К. Н. Леонтьев, к тому времени уже окончательно поселившийся в Оптиной пустыни, с раздражением писал: «Есть одно
место в „Войне и мире”, где <...> анализ подозрительности («который вошел у нас в моду уже с 40-х и 50-х годов» и которым автор
романа «в свое время много занимался») является даже совершенно
неуместным и несправедливым; это там, где граф Толстой подозревает всех матерей в чувстве зависти к брачному счастию дочерей
своих»1.
При этом Леонтьев сослался на два эпизода романа. В первом
из них речь идет о ситуации сватовства Пьера Безухова к Элен Курагиной, мать которой в ответ на поздравление Анны Павловны не
может вымолвить ни слова, «до того „ее мучила зависть к счастью
дочери”»2. Но в значительно большей степени Леонтьева возмутила
реакция графини Ростовой, показывающей «сыну Николаю письмо
Андрея Болконского, уже помолвленного с Наташей, „с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастья дочери”», поскольку
«семью Курагиных, вообще лишенную нравственных принципов и
нравственных чувств, — можно отдать автору на растерзание», но
только не «добрую и чадолюбивую графиню Ростову, самим автором, по всем признакам, любимую»3. Однако, как замечает Леонтьев, «это подмечание и сочинение нечистого чувства вовсе не относится у автора специально к душе гр. Ростовой, а ко всем матерям,
выдающим хорошо и удачно своих дочерей замуж»4, и, резюмируя
свои наблюдения, восклицает: «Выдать хорошо их нужно, но не
завидовать и не ощущать какого-то тайного недоброжелательства — будто бы нельзя! Боже мой! Какая натяжка и какая чрезмерная психологическая претензия!»4.
Данному пассажу Леонтьева, вероятно, не стоило бы придавать
особенного значения, учитывая существенную разницу в духовных
и мировоззренческих позициях обоих писателей, если бы не одно
обстоятельство. В письме к дочери Марии Львовне от 21 мая 1891 г.
113
Толстой выразил свое понимание проблемы взаимоотношения «отцов и детей» с ключевой для нее темой зависти: «Фет говорит, что
он завидует молодым за то, что они сильны и молоды, а я говорю,
что если человек поставил себе целью быть тем, чему учит Хр[истос], т. е. отречься от себя и жить для Бога, то старость приближает
к этому положению, и потому выгоднее быть христианином, чем
язычником. <…> старость это точно как давка у двери, выходящей
на чистый воздух. Что больше сдавлен, что меньше сил, то ближе к
двери» (Юб., т. 65, с. 301).
Подобная перекличка между высказываниями столь различных
писателей и религиозных мыслителей, один из которых последовательно отстаивал догматы традиционного православия и во многом сделал их основой своей этической и критической системы, а
другой, напротив, очень рано отошел от ортодоксального понимания христианства и подверг ревизии многие его постулаты, может
являться не только еще одним свидетельством произошедшего в
1880-е гг. перелома в мировоззрении Толстого, но и особого понимания им (и отражения в художественном творчестве) самого феномена зависти.
Вообще, насколько можно судить, писатель довольно рано начал ощущать присутствие завистливых импульсов в своей страстной, полной противоречивых побуждений натуре, хотя, вероятно,
и не рассматривал зависть в качестве одного из главных своих пороков. По крайней мере, показательно, что уже в первых, в значительной степени автобиографических произведениях, изображая
внутренний мир Николеньки Иртеньева («Детство», «Отрочество»,
«Юность» (1852–1857), Толстой часто говорит о разного рода завистях, которые вызывают у его героя мучительные переживания. И
уже в этих произведениях присутствует едва ли не весь комплекс
мотивов, связанных у писателя с рассматриваемой темой.
Заметим, что в Дневники Толстого зависть входит в 1851 г., то
есть в то время, когда он уже начал работу над своими первыми
повестями5. 2 июня 1851 г. Толстой записал: «Понимаю я грусть человека, когда положение его горько, а тяжелое, ядовитое чувство зависти давить его» (Юб., т. 46, с. 77), а 24 июля 1854 г. зафиксировал
в дневнике сделанное им открытие: «Странно, что только теперь я
заметил один из своих важных недостатков: оскорбительную и возбуждающую в других зависть — наклонность выставлять все свои
преимущества» (Юб., т. 47, с. 16). И напротив, 28 июля 1854 г. Толстой с удовольствием отметил: «Несмотря на кутежи у Сталыпина и
Сержпутовского по случаю получения наград, не завидовал, а провел день весело» (Юб., т. 47, с. 18).
В большинстве случаев главный герой ранних произведений
Толстого испытывает зависть к способностям, успехам и личным
качествам, которыми обладает его старший брат Володя, красавец
и удачливый «волокита»: «На лошади <...> он был очень хорош —
точно большой. <...> мне было завидно, — особенно потому, что,
сколько я мог судить по тени, я далеко не имел такого прекрасного
вида»6; «...ничему я не завидовал столько, как счастливому, благородно-откровенному характеру Володи, особенно резко выражавшемуся в ссорах, случавшихся между нами»7; «Я был слишком самолюбив, чтобы привыкнуть к своему положению, <...> старался
презирать все удовольствия, доставляемые приятной наружностью,
которыми на моих глазах пользовался Володя и которым я от души
завидовал, и напрягал все силы своего ума и воображения, чтобы
находить наслаждения в гордом одиночестве»8; «Володя на днях
поступает в университет, учители уже ходят к нему отдельно, и я с
завистью и невольным уважением слушаю, как он, бойко <...> толкует о функциях, синусах, координатах и т. п., которые кажутся мне
выражениями недосягаемой премудрости»9.
В одном из рукописных вариантов повести «Отрочество», в главе, которая имела название «Новый образ жизни», рассказчик, желая объяснить некоторые обстоятельства, подготовившие в нем
резкую моральную перемену, вообще говорит о том, что «зародыши
неприязненных чувств злобы, зависти и вследствие его скрытности,
мечтательности, недоверчивости к себе и другим составляют характеристический признак» именно отрочества10.
Еще одним источником мучений героя ранних произведений Толстого является его страстное желание быть комильфо, «порядочным
человеком»: «Странно то, что ко мне, который имел положительную неспособность к comme il faut, до такой степени привилось это
понятие. <...> Страшно вспомнить, сколько бесценного, лучшего в
жизни шестнадцатилетнего — времени я потратил на приобретение
этого качества. Всем, кому я подражал, — Володе Дубкову и большей части моих знакомых, все это, казалось, доставалось легко11. Я
с завистью смотрел на них и втихомолку работал над французским
языком, над наукой кланяться, не глядя на того, кому кланяешься,
над разговором, танцованьем, над вырабатываньем в себе ко всему равнодушия и скуки, над ногтями, на которых я резал себе мясо
ножницами, — и все-таки чувствовал, что мне еще много оставалось труда для достижения цели»12.
Однако знакомство со старшими товарищами, которые никак не
могли претендовать на звание порядочных людей, поскольку имели
«в то время для меня непреодолимо-отталкивающую внешность»13,
114
115
называли друг друга подлец и свинья, но при этом «в обращении
между собой <...> были <...> осторожны и деликатны»14, а их «кутежи должны были быть что-то совсем другое, чем то притворство
с жженым ромом и шампанским, в котором я участвовал у барона
З.»15, вызывает у героя иные, более возвышенные чувства, заставляет его задуматься: «Так что же такое было та высота, с которой я
смотрел на них? Мое знакомство с князем Иваном Иванычем? выговор французского языка? дрожки? голландская рубашка? ногти? Да
уж не вздор ли все это? — начинало мне глухо приходить иногда в
голову под влиянием чувства зависти к товариществу и добродушному молодому веселью, которое я видел перед собой»16, желая
«сблизиться с ними, как это ни было для меня трудно»17.
Как мы видим, уже здесь возникает мотив, который можно обнаружить и в более поздних произведениях писателя (особенно ярко в
романе «Анна Каренина» (1876–1877), где он связан с образом Константина Левина)18 и который во многом будет определять нелитературную, бытовую жизнь Толстого.
Зависть рассматривается Толстым как чувство, под влиянием которого человек способен меняться, преображаться, преодолевая негативные побуждения своей эгоистичной натуры19. Характерна такая запись в дневнике писателя от [30 апреля] 1858 г.: «Енг[алычев]
хороший человек, завидую ему. Его как раз достает на содержание
своей жизни» (Юб., т. 48, с. 14).
В произведениях, написанных Толстым после романа «Анна Каренина», происходит резкое уменьшение количества слов с семантикой зависти. Если в ранних повестях («Детство», «Отрочество»,
«Юность») таких слов около 15, в «Войне и мире» (1867–1869) —
29, «Анне Карениной» — 38, то в романе «Воскресение» (1899) —
только 4. При этом показательно, что Толстой (как свидетельствуют
рукописные материалы романа «Воскресение») не включил в окончательный вариант текста несколько эпизодов, содержащих слова с
подобной семантикой20.
В творчестве писателя выделяется ряд персонажей, совершенно
не подверженных зависти. В основном это статичные герои, которые не способны к каким-либо изменениям, прозрениям, сохраняют свой status quo. Напротив, практически все наиболее близкие
Толстому или даже просто интересующие автора, «живые» герои
оказываются не свободными от этого порока. Приведем лишь один,
но, на наш взгляд, крайне любопытный пример из романа «Война и
мир». Старшая княжна, с пафосом самоотвержения произносящая
речь о неблагодарных людях и обвиняющая в низости, обмане, зависти и интригах, но при этом активно участвующая в истории с
мозаиковым портфелем, и как будто бы абсолютно лишенная каких
бы то ни было положительных качеств, в рукописной редакции романа была окружена совершенно иным ореолом: «Старшая княжна,
<прежде бывшая> с детства знакомая Пьеру только как княжна с
деревянным лицом, теперь, во время его болезни, вдруг в его глазах распустилась <как цветок> <...>. Казалось, главным чувством
княжны за всю ее жизнь была зависть и гордость. Она хотела быть
права всегда и ненавидеть всех; но Пьер видел в ее зависти желание
любить...» (Юб., т. 15, с. 159).
Появление мотива зависти в сфере героя в большинстве случаев
предсказывает какие-либо изменения в его судьбе, а сгущение этого
мотива почти наверняка предвещает негативные события. При этом
особое, разрушительное действие оказывает зависть, усиленная,
«поддержанная» тем, на кого она направлена, — как мы это видим
в ситуации «падения» Наташи Ростовой или в финале «Анны Карениной»21. В обоих случаях героини становятся жертвами не только
чужого завистливого взгляда, но и собственных тщеславных помыслов.
К двум формам зависти на протяжении всей своей жизни Толстой относился неизменно негативно. Это зависть бедных к богатым и зависть писателей друг к другу. О чувствах зависти и неприязни, которые испытывают к более обеспеченным людям пролетарии, Толстой, несмотря на свое отношение к простому народу, всегда высказывался очень резко. Характерны такие записи в дневнике
писателя в 1907 г.: «Рабочие, вообще бедные, не добрее, а скорее,
злее богатых – осуждают, завидуют им. Этим-то они жалки больше,
чем своей бедностью. Богатые же всегда безнравственнее бедных,
пользуются их трудом, живут в праздности и этим-то, главное, жалки» (Юб., т. 56, с. 4); «Доброму богатому жалко бедного и стыдно
за свое богатство и часто искренно хочется сделать добро бедному.
Даже добрый бедный почти всегда завидует богатому, досадует за
то, что он беден, и хочется скорее сделать зло, чем добро, богатому.
Вот этим-то, главное, и жалки бедные» (Юб., т. 56, с. 14).
В письме к М. М. Лисицыну от 21 ноября 1888 г., отговаривая
своего адресата от литературного творчества, Толстой раскрывает
перед ним внутренний мир художника, творца: «не говоря о тех
пишущих, которые прямо пишут для репутации и денег и даже и
самих себя не обманывают, — самые искренние писатели, если пишут и печатают, то кроме потребности высказаться, иногда желания
добра, они все-таки желают славы и денег. И эти два желания так
скверны, особенно в соединении с духовным делом, что отравляют
своим ядом всё. Писатель делается тщеславным, жадным, не пере-
116
117
носящим осуждения, озлобляется не только на хулителя, но на нехвалителя, делается равнодушным к важнейшим явлениям внутренней жизни; в отношениях к людям – гордость, злость, зависть — все
дьяволы просыпаются. Скверное состояние — я его испытал» (Юб.,
т. 64, с. 198). А в письме к Н. Н. Страхову 5–10 февраля? 1881 г.,
говоря о своем отношении к Достоевскому и о том, почему он чувствует огромную утрату в связи с его смертью, Толстой признается:
«Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый,
самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Я был литератор и
литераторы все тщеславны завистливы, я по крайней мере такой
литератор. И никогда мне в голову не приходило меряться с ним —
никогда. Все, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было
такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость» (Юб.,
т. 63, с. 43).
Особым образом зависть представлена и в эпистолярном наследии писателя. Формула «завидую вам (тебе) / вашей (твоей)
жизни» (канонизированная в поэтическом послании в первой
половине XIX в.) начинает мелькать в письмах Толстого в начале 1860-х г., а со второй половины 1870-х гг. уже окончательно
закрепляется в них. Однако если первоначально объектами зависти могли выступать различные, зачастую даже не слишком значимые события в жизни адресата22, то начиная со второй половины
1880-х гг. слова с семантикой зависти присутствуют преимущественно в письмах, адресованных духовно близким людям, ученикам и последователям, жизнь которых, наполненная различными
трудностями и страданиями, выступала для писателя в качестве
желанного, но трудно достижимого идеала23. Хотя, насколько можно судить, впервые в эпистолярном наследии Толстого мы встречаем рассматриваемый мотив — что показательно — в пасхальном
(!) поздравительном письме от 24 марта 1858 г. к гр. А. А. Толстой,
в котором источником зависти оказывается осознание собственных несовершенств, с одной стороны, и признание заслуг адресата, с другой: «Какой вы счастливый человек, что можете так легко
и свободно давать другим счастие. — Затем и пишу вам, что мне
завидно и хочется подышать немножко вашим воздухом. Как ни
смотришь на себя — все мечтательный эгоист, который и не может
быть ничем другим. Где ее взять — любви и самопожертвования,
когда нет в душе ничего, кроме себялюбия и гордости? Как ни подделывайся под самоотвержение, всё та же холодность и расчет на
дне» (Юб., т. 60, с. 257).
Через год (15 апреля 1859 г.) так же в поздравительном письме к
тому же адресату Толстой выскажет если и не свое твердое убеждение, то, как можно думать, свое задушевное желание, своеобразную
программу, в соответствии с которой он хотел бы строить собственную жизнь: «В вас-то, у вас-то, я думаю, как хорошо! Вы, разумеется, отговели, с этим-то главное вас поздравляю. Какой, я думаю,
праздник в вас и около вас! Хоть немножко мне уделите этого сиянья. Дайте позавидовать. Завидовать хорошему есть одно мое хорошее качество» [60: 287]. Не случайно, говоря о зависти к наиболее
духовно близким к себе людям, Толстой нередко оговаривался: «Завидую вам, что вы работаете, то есть не завидую, а радуюсь за вас»
(Письмо к П. И. Бирюкову, 17? мая 1889 г.) (Юб., т. 64, с. 255–256)24;
«я об вас часто думаю и всегда с той особенной завистью, которой
завидуешь людям, которых любишь. <...> Завидую я вашей суровой, рабочей, близкой к природе, законной жизни. Цените ее. Моя
ненормальная, роскошная, гадкая жизнь, не подправляемая теперь
работой в поле, к которой не решаюсь приступить, всегда тяготит
и мучает. Одно спасенье, когда пишется и веришь, что это важно
и нужно людям, а это бывает редко» (Письмо к Н. Н. Ге (сыну),
17 апреля 1891 г.) (Юб., т. 65, с. 289–290)25.
На этом фоне несколько выделяется письмо к Л. Д. Семенову
(19 ноября 1909 г.), в котором рассматриваемая формула появляется
в окружении уже известных нам мотивов любви и умиротворения,
однако в несколько необычном, «негативирующем» контексте: «Часто с любовью и умилением вспоминаю про вас, сказал бы, с завистью, если бы зависть могла быть свободна от недоброго чувства.
Чувство же мое к вам всегда самое любовное» (Юб., т. 80, с. 203).
Очевидно, что Толстой все же вполне осознавал тот скрытый потенциал, который заключался в столь безобидной, на первый взгляд,
словесной формуле, и до конца жизни продолжал сохранять к ней (и
к тому, что она выражает) двойственное отношение.
118
119
Леонтьев К.Н. О романах гр. Л.Н. Толстого: Анализ, стиль и веяние (Критический этюд) // Русский вестник. 1890. Т. 209. С. 260, 259. Курсив в цитатах —
автора.
2
Там же. С. 260.
3
Там же.
4
Там же. С. 261.
5
Там же. С. 261–262.
6
Толстой Л.Н. ПСС: В 100 т. Художественные произведения: В 18 т. М., 2000.
Т. 1. С. 28.
7
Там же. С. 103.
8
Там же. С. 107.
1
Там же. С. 139.
Толстой Л.Н. Указ изд. Т. 1 (19). С. 343.
11
Писатель вычеркивает слово зависть из дневниковой записи от 17 июня 1850 г.
См.: Юб., т. 46, с. 37.
12
Толстой Л.Н. Указ. изд. Т. 1. С. 232.
13
Там же. С. 267.
14
Там же. С. 269.
15
Там же.
16
Там же. С. 267.
17
Ср. запись в дневнике от 25 июля 1854 г.: «Так называемые аристократы возбуждают во мне зависть. Я неисправимо мелочен и завистлив…» (Юб., т. 47,
с. 16).
18
Ср.: «Левину завидно стало за это здоровое веселье, хотелось принять участие
в выражении этой радости жизни. Но он ничего не мог сделать и должен был
лежать и смотреть и слушать» (Юб., т. 18, с.: 290). См. также: Юб., т. 18, с. 338–
339].
19
Подобная интерпретация зависти в русской литературе XVIII – первой трети
XX в. наиболее последовательно представлена именно в творчестве Толстого.
20
См.: Юб., т. 33, с. 54, 55, 142, 235, 299.
21
Любопытно, что в окончательном печатном тексте романа «Воскресение» Толстой «освобождает» Нехлюдова от зависти со стороны Шенбока в связи с его
отношениями с Масловой. См.: Юб., т. 33, с. 54, 55.
22
См. письма Толстого к С.Н. Толстому от 18 октября 1862 г.; А.А. Фету от 17 ноября 1870 г.; Т.А. и А.М. Кузминским от 29 октября 1871 г.; С.А. Рачинскому от
27 января 1878 г.; С.С. Урусову от 29...30 мая 1878 г.; В.И. Алексееву от 7–15?
ноября 1882 г.
23
См., например, письма к Н.Л. Озмидову от 19 декабря 1885? г.; Л.П. Никифорову от 14 ноября 1890 г.; Д.А. Хилкову от 15 мая 1893 г.; В.И. Икскуль фон Гильдебрандт от 4 декабря 1896 г.; В.И. Скороходову от 8 апреля 1900 г.; Я.Т. Чаге от
20 января 1904 г.; В.А. Молочникову от 17 июня 1909 г.; Н.Н. Гусеву от 18 сентября 1910 г.
24
Характерно признание, которое делает Толстой в письме к В.А. Молочникову
от 28 декабря 1908 г.: «Понимаю, что часто тяжело вам телесно, также и семейно, но, судя по вашим письмам, дышащим искренностью, душе вашей — ах,
хорошо, завидую — грешен. Мне очень хорошо, так что о зависти сказал для
красоты слога» (Юб., т. 78, с. 307).
25
Ср. у Леонтьева: «Отец Климент видимо завидовал этому отшельнику; завидовал не в худом, а в хорошем смысле этого слова, т. е. желал бы сам быть ему
подобен, но не мог. В этого рода рассказах и суждениях выражалось презрение
отца Климента к комфорту и к собственным привычкам более утонченного быта» («Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной Пустыни», 1879); «...кто
не утратил настоящей веры или кого Господь помиловал и возвратил опять к
ней какими бы то ни было, Ему известными, путями... тот завидует служащему
иеромонаху такою завистью, какую никакая заповедь запретить не может, —
завистью доброю, любящею, чистою ревностью по Господним таинствам и по
службе великой и священной Апостольской Церкви нашей» («Воспоминание об
архимандрите Макарии, игумене русского монастыря св. Пантелеймона на Горе
Афонской», 1889) [Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем: в 12 т. СПб., 2003.
Т. 6, кн. 1. С. 311, 755].
9
10
120
Е.Ю. Литвин
«НАУЧНЫЙ СОТРУДНИК I РАЗРЯДА»
(М.А ЦЯВЛОВСКИЙ В ГОСУДАРСТВЕННОМ МУЗЕЕ
Л.Н. ТОЛСТОГО)
На службе в ГМТ Цявловский состоял с 15 августа 1925 г. по
1 июня 1946 г., то есть почти треть своей жизни — двадцать один
год. С 1925 по 1930 г. он был хранителем дома Толстого в Хамовниках, в 1930–1932 гг. — заведующим рукописным отделом ГМТ,
с июля 1932 г. по декабрь 1937 г. – директором Музея-усадьбы в
Ясной Поляне, а с июня 1944 г. по май 1946 г. — старшим научным
сотрудником ГМТ. Далее цитируются документальные материалы
Цявловского, связанные с его работой в ГМТ: личное дело, хранящееся в музее, и документы фонда Цявловского в РГАЛИ (ф. 2558).
М.А. Цявловский родился 14 (26) июня 1883 г. в Нижнем Новгороде в семье морского офицера. В 1910 г. окончил историко-филологический факультет Московского университета. В 1908–1918
гг. преподавал русский язык и литературу в средних учебных заведениях Москвы. В 1915–1917 гг. читал лекции в Нижегородском
городском университете. В 1918 г. был одним из учредителей Всероссийского союза писателей, а в 1918–1919 гг. — его секретарем.
С 1919 по 1921 г. состоял профессором Смоленского университета.
Переехав в Москву, Цявловский в 1921–1923 гг. заведовал библиотекой и архивом Центральной книжной палаты; был профессором
ВЛХИ им. В.Я. Брюсова, членом ГАХН; принимал активное участие
в подготовке академических собраний сочинений А.С. Пушкина
и Л.Н. Толстого (90-томника). Для собрания сочинений Толстого
Цявловский составил основную инструкцию, по которой коллективом редакторов велась текстологическая работа. В 1940 г. получил
в ИМЛИ докторскую степень без защиты диссертации; с 1 июля
1941 г. по ноябрь 1941 г. — старший научный сотрудник ИМЛИ
им. А.М. Горького. М.А. Цявловский скончался 11 ноября 1947 г. в
возрасте 63 лет.
Выступая на вечере памяти Цявловского 10 ноября 1948 г.
В.Д. Бонч-Бруевич сказал:
121
«Я с Мст. Ал. познакомился давно, но на работе я с ним встретился первый раз после того, как мы были с ним вместе в Ясной
Поляне, когда был юбилей Льва Николаевича Толстого в 1928 году.
Уже там мы беседовали о том, что будет издание полного собрания
сочинений Л.Н. Толстого <…> Мст. Ал. играл одну из первых скрипок в этом коллективе, и особенно в том коллективе, который был
занят изданием художественных произведений <…>. Следующий
этап моего знакомства с М.А. Цявловским, который еще больше
сблизил нас, это было учреждение Государственного Литературного музея <…>. Последнее мое с ним общение, тоже длительное —
это было по поводу академического издания Пушкина, которое мне
пришлось возглавить в качестве редактора. Здесь его отношение
к этой работе я могу охарактеризовать как подвиг, выше подвига
<…>, полагаю, что и Пушкин и Толстой не были бы в претензии на
то, что их литературным наследством занимался такой преданный
и любвеобильный человек, как Мстислав Александрович. И если
два наших гениальных писателя — Пушкин и Толстой — вошли в
века, то вместе с ними имя М.А. Цявловского также войдет в нашу
культуру на долгие и долгие годы»1.
Обратимся к документам. В удостоверении ГМТ от 8 июля
1931 г., где М.А. Цявловский назван «Научным сотрудником
I разряда», речь идет о том, что «на него распространяется постановление СТО от мая 1931 г. и распоряжение НКпромснаба № 93
от 13 июня 1931 г. о снабжении продовольственной карточкой категорий 1-а»2.
28 декабря 1932 г. Цявловский обратился к руководству ГМТ со
следующим заявлением: «Нуждаясь в помощнике при моих занятиях, я имею в качестве такового Ксению Петровну Богаевскую.
Прошу выдать мне в этом удостоверение». 20 декабря 1932 г. такая
справка за подписью директора Лещинского была выдана. Вот ее
текст:
«Тов. Цявловский М.А. является крупным научным работником,
ведущим научно-исследовательскую, редакционно-издательскую
работу и занимающим ответственные должности. Он состоит директором Музея-усадьбы “Ясная Поляна”; заведующим рукописным отделением Гос. Толстовского Музея и членом редакционного
комитета Академического издания Первого полного собрания сочинений Л.Н. Толстого. В связи с этой работой и необходимостью
периодических поездок по служебным делам в Ясную Поляну, ему
совершенно необходимо иметь секретаря. Обязанности его секретаря в данное время несет т. Богаевская К.П. Дана для представления
в домоуправление»3.
В огромном фонде М.А. Цявловского в РГАЛИ хранятся «Материалы работы М.А. Цявловского директором музея-усадьбы “Ясная
Поляна”» (Ф. 2558. Оп. 1. Ед. хр. 230. 225 листов). Приведем фрагменты двух документов, наиболее ярко отражающих суть деятельности Цявловского на посту директора. Первый из них — «Докладная записка о Музее-усадьбе Ясная Поляна директора Цявловского
М.А.», [осень 1934], автограф. В эту записку включена «Справка о
состоянии усадьбы» (л. 43–72):
«Могила Толстого в лесу, находящемся от Большого музея в
0,79 км, является местом посещения десятков тысяч людей (не только посетителей усадьбы), требует к себе сугубого внимания. В настоящее время положение ее нужно признать не вполне благоустроенным. Овраг, на краю которого находится могила, размывается,
отдельные деревья, окружающие непосредственно могилу, гибнут
по различным причинам <…>. Для охраны могилы и непрерывного
поддержания чистоты и порядка вокруг нее совершенно необходим
постоянный сторож. Самое узкое место Музея-усадьбы ее дороги
<…>. Сад. Яблоневый сад <…> занимает 32,7 га и состоит из шести
участков (“куртин”), засаженных в различное время. Две куртины
в 6,15 га были засажены еще дедом Толстого, устроителем Ясной
Поляны князем Н.С. Волконским, в начале прошлого столетия,
остальные 25,75 га посажены Толстым. Из таблицы посадки: Ассортимент яблок. Зимние сорта: Антоновка — 1744, Бабушкино — 44,
Скрижапель — 191; Осенние сорта: Запечка — 28, Барвинка — 285,
Плодовинка — 68, Варгуль — 12, Золотое семечко — 106, Геркулес
— 238, кальвиль красный — 6, Коричневое — 234, Апорт — 18,
Титовка — 28; Всего: 1029.
Летние сорта: Кальвиль белый — 14, Аркад летний — 248, Бель
разная — 509, Грушевка — 162, Коробовка — 2, Марпичик — 692,
Лошух — 378. Всего: 2005.
Диких — 78; Груши. Бергамот летний — 16, Бергамот осенний —
49, Бессеменка — 17. Всего: 82» (л. 52, 62–63).
Второй документ: «В связи с 25-летием со дня смерти Л.Н. Толстого считаю своим долгом возбудить ходатайство об увеличении
пенсии б. служащим Л.Н. Толстого, получающим ее в настоящее
время, и о назначении пенсий, не получающим ее:
1) Сидорков Илья Васильевич — слуга Толстых, ухаживающий
за Львом Николаевичем с 17/Х 1893 г. по день ухода Л.Н. Толстого
из Ясной Поляны (17 лет после оставался у Толстых хранителем
комнат Л.Н. Толстого, а затем перешел на работу в музей (вахтер).
С 1926 г. получает персональную пенсию в размере 40 р., увеличенную с октября 1933 г. после посещения т. Л.М. Кагановичем
122
123
Музея-усадьбы до 100 рублей. Совершенно больной старик. Сын
пропал без вести в Красной Армии в 1921 г. Родился в 1856 году4.
2) Елисеев Адриан Павлович — бывший кучер Л.Н.Толстого,
отвозивший его в ночь ухода. Служил у Толстых с 10/VII 1900 по
1919 г. (19 лет), после работает в Музее-усадьбе до настоящего времени. Родился в 1869 г. С октября 1933 г. <…> получил персональную пенсию из областного бюджета (50%) и Расобеза (50%) в размере 92 р. (с хлебной карточкой)5.
3) Деев Никита Евдокимович — служил у Толстых в разных
должностях в течение 23 лет (с 1888 по 1911 г.), после до 1935 г. — в
Музее, колхозник.
4) Егоров Иван Васильевич, б. кучер Толстых, с 1896 по 1905 г.,
до того и после служил у Толстого — всего в общей сложности
20 лет. В настоящее время сторож Музея. Родился в 1881 г. Пенсии
не получает. Имеет на своем иждивении нетрудоспособных сына
(слепой) и дочь (психически больная).
5) Болхин Адриан Григорьевич, б. кучер Толстых с 1896 по 190 г.
(7 лет), родился в 1865 г., больной и слепой старик (один глаз не
видит вовсе, другой наполовину). Живет с совершенно больной старухой-женой. Пенсии не получает6.
6) Сидоркова Прасковья Афанасьевна, работала у Толстых с
1902 по 1919 г. (17 лет), главным образом прачкой. Родилась в 1875 г.
Нетрудоспособная. Пенсии не получает7.
7) Базыкина Елизавета Николаевна — колхозница. Муж ее работал кучером у Толстых (сыновей Л. Толстого). Совершенно одинокая больная старуха. Внук, при котором она жила, — в Красной
Армии. Елизавета Николаевна — вдова Тимофея Ермиловича Базыкина (сына Л.Н. Толстого)»8 (л. 155, 155 об.).
На ходатайство М.А. Цявловского был получен ответ:
«Наркомпрос.
Управление делами, пенсионный, 27/III 1936, № 110.
Директору музея «Ясная Поляна» товарищу Цявловскому М.А.
На Ваше письмо об увеличении и назначении пенсий бывшим
служащим Л.Н. Толстого Управление делами сообщает: Наркомпросом возбуждено ходатайство об увеличении пенсий ЕЛИСЕЕВУ,
ДЕЕВУ и СИДОРКОВУ, что же касается назначения пенсий т. Егорову, Болхину, Сидорковой и Базыкиной, Вам нужно провести через
райисполком ходатайство о назначении им персональной пенсии
местного значения.
Нач. УД (Биневич)» (л. 211).
Ответ чиновника комментариев не требует: прибавили тем, кто
и так имел пенсии с персональными надбавками, а другим несчаст-
ным старикам было отказано. Данных о том, обращался ли Цявловский в местные органы с ходатайством о назначении «местной» мизерной пенсии, в архиве не сохранилось.
Закончить свое сообщение хотелось бы краткой цитатой из воспоминаний К.П. Богаевской: «Темперамент и непосредственность
бушевали в М.А., лгать и притворяться он совершенно не умел; на
всякие события реагировал страшно бурно, шумно и неистово, невзирая ни на лица, ни на порой неподходящую обстановку»9.
124
125
См.: Цявловский М., Цявловская Т. Вокруг Пушкина. М, 2000 (далее: Вокруг
Пушкина…). С. 187–188, 191, 192.
2
Личное дело М.А. Цявловского (далее: Личное дело). ОР ГМТ. Л. 4.
3
Личное дело. Л. 18, 19.
4
Об И.В. Сидоркове (1858–1940) содержится 68 упоминаний в «Яснополянских
записках» Д.П. Маковицкого (см. Именной указатель).
5
Об А.П. Елисееве (1867–1938) содержится 10 упоминаний у Маковицкого (см.
Именной указатель).
6
Об А.Г. Болхине (1865–1936) содержится 7 упоминаний у Маковицкого (см.
Именной указатель).
7
П.А. Сидоркова (1865–1945).
8
Т.Е. Базыкин (1861–1934) – сын Толстого от добрачной связи с крестьянкой Аксиньей Базыкиной, описанной в повести «Дьявол»; воспоминания Т. Базыкина
«Яснополянский пожар» были опубликованы в «Толстовском ежегоднике 1912»
(М., 1912), перепечатаны в первом томе второго издания сборника «Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников» (М., 1960. С. 430–432).
9
Вокруг Пушкина… С. 16.
1
«Перестроить литературные музеи!». Статья под таким названием была напечатана 19 октября 1929 г. в вечернем выпуске «Красной
газеты». В ней, в частности, говорилось: «Литературный музей —
одна из сложнейших проблем современного музееведения. Недаром
все четыре такие музеи, имеющиеся у нас в Ленинграде — Пушкинский дом, Некрасовский и Толстовский музеи и, наконец, Пушкинская квартира — в равной степени неудовлетворительны. “Классическая” история литературы спокон веку оперировала только с личностями, с отдельными гениями, а никак не с процессами<…>. И
вот эту-то самую ошибку полностью повторяют наши литературные
музеи. Правда, кое-какие оправдания для них отыскать можно. Их
ошибки вытекают до некоторой степени из специфичности самого музейного материала. Портреты писателей, их книги, рукописи,
иногда вещи — вот с чем приходится иметь дело литературному музею. Весь этот материал обладает одним весьма существенным недостатком. Он скучен и производит весьма слабый зрительный эффект. Если же к этому прибавить, что обычно литературные музеи
устраивались и устраиваются не специалистами музейного дела, а
литературоведами, — неизбежность очень невысокого просветительного значения этих музеев станет легко объяснимой.
Вещевой фетишизм, умиление перед потертым писательским
стулом или стоптанными сапогами его прабабушки — вещь вообще
сомнительного качества. А этим без конца грешат наши литературные музеи. Восторг ученого исследователя перед подлинной руко-
писью Пушкина или Игоря Северянина — более понятен. Но какое
до всего этого дело массе?
Литературные музеи нуждаются в серьезном лечении. Прежде
всего, надо слить все три литмузея в один (о квартире Пушкина особая речь). А затем <…> надо произвести «маленькую» перестройку
<…>. И прежде всего, надо отказаться от нелепого показа «гениев»
и их стоптанных туфель <…>. Надо показать классовое лицо русской литературы».
Безусловно, такая статья не могла случайно появиться на страницах одной из центральных газет города и в значительной степени
отражала политику государства в области музейного дела.
Напомним, что в 1928–1929 гг. состоялся ряд важнейших совещаний, поставивших перед музейными коллективами совершенно
новые задачи, связанные с изменением политической обстановки в
нашей стране. Это, в частности, конференции московских (1928) и
ленинградских (1929) музеев. В резолюциях этих собраний особенно ясно отразился переломный момент в работе музеев (не только,
естественно, литературных), который участник одного из совещаний И. А. Орбели справедливо назвал «переживаемый нами Октябрь в музеях».
Перед музейными коллективами было выдвинуто основное требование: «служить очередным задачам социалистического строительства, вовлекать в работу музеев широкие массы трудящихся, <…>
суметь увязать свою маленькую задачу с общей задачей всего строительства», а также «принять участие в создании нового человека»1.
Кроме того, некоторыми делегатами вообще высказывались сомнения по поводу необходимости существования различных музейных экспозиций. Так, например, в протоколе ленинградского
совещания 1929 г., было отмечено, что историко-бытовые музеи (в
частности, бывшие дворцы) «ничего, кроме вреда, не дают», а экспонаты дворцов-музеев можно считать просто «царским барахлом»;
политехнические музеи — «мертвые, никому не нужные музеи», в
художественных музеях «ни в коем случае не допустимы выставки уникумов и первоклассных материалов», весь материал должен
быть «разбит по классовой принадлежности и выставлен обособленно»2. В резолюции Ленинградской производственной конференции музейных и экскурсионных работников 1929 г. подводились
итоги работы и ставились новые задачи: «Конференция считает, что
вывести музеи на путь безоговорочного строительства социализма,
поднять их авторитет могут только сами массы музейных работников путем систематических мероприятий при широкой поддержке
советской общественности.
126
127
Т. Р. Мазур
«ПЕРЕСТРОИТЬ ЛИТЕРАТУРНЫЕ МУЗЕИ!»
ПО МАТЕРИАЛАМ ЛЕНИНГРАДСКИХ ГАЗЕТ
1920—1930 ГОДОВ
«Музеи — классовое орудие пролетариата в его борьбе за
социализм»
Из приветствия музейных
работников УССР
первому Всероссийскому
музейному съезду
Просмотр своих собственных рядов, отсечение всех тех, кто безнадежно связал себя с отжитым уже временем, или не в состоянии
воспринять новых форм и методов работы… выдвижение новых кадров из трудящихся масс — таковы задачи в отношении личного состава музейных работников»3. Известный исследователь А. Б. Закс
писал: «Решения и приказы Наркомпроса РСФСР, музейного отдела Главнауки, опубликованные в 1929-1930 годах, отражают новое
направление в деятельности музеев: исключительное внимание к
организации массовой пропаганды (при одновременном снижении
внимания к научно-исследовательской и фондовой работе). Музеи
мобилизовались на участие во всех политических компаниях в стране, на пропаганду колхозного строительства, нового социалистического быта»4.
Эти же тенденции получили свое развитие и в материалах Первого Всероссийского музейного съезда, проходившего в Москве в
декабре 1930 г. Напомню, что на съезд приехало триста двадцать
пять делегатов, более 80% из которых начали свою работу в музеях
при советской власти. Значительная часть из них имела стаж музейной работы от одного до двух лет.
Направление работе съезда было дано в письме-приветствии
Народного комиссара просвещения РСФСР А. С. Бубнова. В нем,
в частности, говорилось о необходимости преодолеть «реакционное рутинерство», уйти от «музеев-кунсткамер; поставить музеи на
службу социалистическому строительству», превратить их в «инструмент культурной революции»5. Также в докладе отмечалась
необходимость построения экспозиции исключительно на основе
пропаганды принципов диалектического материализма. Особое же
внимание в приветствии уделялось вопросу о необходимости подготовки новых музейных кадров: «Наши музеи имеют кадры старых
музейных работников, которые нередко хорошо знают вещи, — отмечал докладчик, — но в то же время нередко очень далеки от марксизма, подчас даже враждебны ему»6.
Содержание основного доклада, сделанного председателем
съезда И. К. Лупполом, было ясно из самого названия: «Диалектический материализм и музейное строительство». Докладчик, в частности, отмечал: «Экспозиция наших музеев должна способствовать
усвоению диалектико-материалистической точки зрения, а не той
отрасли действительности, которая в данном музее представлена»
И далее: «Музейный посетитель должен оказаться “партийным”,
если он внимательно посмотрел экспозицию. В отношении общественных явлений, например, надо, чтобы наш музей был построен
так, чтобы посетитель высказался “против”, когда ему покажут раз-
личные формы и стороны капиталистического общества, и “за”, когда ему покажут выявленные в музее отдельные стороны и процессы
социалистического строительства»7. Кроме того, И. К. Луппол дал
политическую оценку существующего положения в музеях страны:
«Музейный участок долго оставался одним из наиболее отсталых
участков культурно-политического фронта. Засоренность музейных кадров классово-чуждыми и враждебными элементами, замкнутость музеев и их отрыв от трудящихся масс, традиционность
установок и эклектизм экспозиций с феодальным и буржуазными
пережитками — все это обусловило на долгое время то обстоятельство, что наши музеи не включались активными участниками в русло социалистического строительства»8.
Как справедливо отмечал искусствовед Ф. И. Шмит, «в Ленинграде, и в Москве, и в Харькове, и, вероятно, во многих других
руководящих центрах специалисты и общественники собирались,
обсуждали, принимали постановления. Постановления очень часто, конечно, не проводились на практике, потому что не хватало
средств или потому, что и не следовало их проводить в жизнь»9.
«Большая Российская энциклопедия музеев» писала: «Для каждого
типа музеев были утверждены конкретные тезисы-цитаты из классиков марксизма, которые необходимо было отразить в экспозициях музеев. Съезд закрепил представление о музее как о «Просветкульткомбинате». Музеям предлагалось немедленно приступить к
реэкспозиции и в предельно сжатые сроки создать новую, «марксистскую» экспозицию. Решения съезда привели к ликвидации ряда
музеев, к борьбе с «вещевым фетишизмом», повлекший замену
подлинных музейных предметов в экспозиции текстами, диаграммами, копиями и этикетками»10. В опубликованных тезисах Первого музейного съезда отмечалось: «Основная установка музея — это
активизировать посетителя, поставить его перед основными задачами современности и четко указать ему общий лозунг и выявит конкретную задачу каждой группы посетителей. Такие лозунги: «Борьба за промфинплан», «за колхозное строительство», «борьба за кадры», «за всеобщее обучение, политехнизацию школы, ликвидацию
неграмотности» и т. д. должны пронизать экспозицию и пояснение
этой экспозиции всякого музея»11.
Тема «нелепого показа гениев» неоднократно поднималась и на
страницах ленинградских газет. Еще в 1924 г., отмечая 125-летие
со дня рождения «любимого поэта Владимира Ильича Ленина»,
А. С. Пушкина, «Петроградская правда» от 8 июня в передовой статье заявляла: «Да, камер-юнкер, да, придворный историограф. Но
этот камер-юнкер был замучен и затравлен до смерти лицемерным
128
129
двором Николая, он был забит и засмеян торжествующей буржуазией. Был отдан на растерзание книжных червей и бумажных умников
чахоточной интеллигенции.
Кому, как ни бодрой, радостной, уверенной и пылко строящей
новую жизнь комсомольской и пионерской молодежи Советской
страны по-настоящему понять живого Пушкина. Кому, как ни ей,
отбросив всё, что было исторически обусловленного, преходящего,
дворянского в этом человеке, взять от него то, что более всего нужно
сейчас: точный, с глубокой любовью направленный на жизнь глаз,
великую радость жизни. Веру в человеческий разум и его мощь.
Наше подрастающее поколение сильно. Оно сумет сделать великого
поэта далекой эпохи своим учителем и другом».
В этот же день «Красная газета» в статье «За что любил Пушкина Ленин» яростно критиковала «буржуазный» подход к изучению творческого наследия народного поэта: «Но пусть не радуются
спецы-пушкинисты. Они не будут именинниками в грядущие пушкинские дни. Мы вежливенько отстраним этих гробокопателей. На
них несмываемый грех перед народом. Изучив, сколько букв «а»
встречается в каждом стихе Пушкина, докопавшиеся до выяснения
количества пуговиц на жилетке Пушкина — эти книжные черви
не написали даже двух-трех брошюр для рабочего и крестьянина о
значении Пушкина, о его заслугах перед нашим поколением. Такие
брошюры будут написаны не пушкинистами, а свежими людьми,
чувствующими нашу Великую эпоху».
Именно такими «свежими людьми» и обсуждалась необходимость серьезных перемен в музеях Советской страны. Какими они
должны стать? Что они могут и должны взять из старого, традиционного, а какие вопросы решать по-новому, по-советски? Чем музеи советского государства должны отличаться от музеев «буржуазных»? Этим вопросам был посвящен диспут в Центральном доме
просвещения, на котором, в частности, обсуждались недостатки существующих литературных музеев. «Красная газета» от 10 февраля
1928 г. в статье «Экскурсионные неприятности» сообщала читателям мнение участников дискуссии: «Музей — хранилище вещей, а
не культурно-просветительское учреждение. Этот упрек был поддержан всеми без исключения. Рабочий посетитель упорно хочет
изучать эпоху, а не вещь. Музейные работники с неменьшим упорством подсовывают вещь вместо эпохи.
Неужели нет выхода для приближения музеев к сегодняшнему
дню?
Выход есть, трудный, длительный, но очень верный и прекрасный. Нужно иначе расположить материал, необходимо объединить
его по эпохам и тогда из заколдованного круга можно выйти победоносно и с честью.
У наших старых музейных работников имеются огромные заслуги <…>. Но они до сих пор живут с устарелыми вкусами и навыками. И тем самым закрывают молодняку доступ в научный совет
музея. Одному молодому, талантливому работнику пришлось два
года преодолевать упорное сопротивление, прежде чем быть причисленным к научному совету. А теперь этот новый работник вздыбил целый отдел <…>.
И когда будут широко открыты двери молодняку, выросшему в
соках советской почвы, то конечно музей можно будет построить
так, как нужно рядовому члену профсоюза».
Для «рабочего посетителя» и «рядового члена профсоюза» музеи города постоянно устраивали специальные бесплатные экскурсии. Сохранилась, например, почтовая карточка с просьбой о посещении музея Л. Н. Толстого (Напомним, что первый в России музей
писателя был открыт в Петербурге 27 марта 1911 г. на Васильевском острове)12: «Правление общества рабочих полиграфического
производства имеет честь покорнейше просить разрешить членам
общества осматривать музей Толстого бесплатно» «Красная газета»
от 22 января 1934 г. поместила несколько отзывов о посещении «рабочими посетителями» выставки «Друг Леонардо да Винчи». В Эрмитаже: «Хорошо бы все это в деревню, в Смоленскую губернию, а
то там никто ничего не знает», — делился своими чувствами рабочий свиноводческого совхоза Павлищенко. «Посещение Эрмитажа
и обозрение картин возбудило во мне грандиозные мысли, которые
не помещаются в голове. Я взволнован и мне хочется читать много
книг», — это отзыв рабочего завода «Электросила» комсомольца
Проскурякова. А вот что написал омский рабочий Желтков: «Надоело нам смотреть на это дворянство, на этих мадонн, а лучше бы
использовать жилплощадь музея под квартиры для рабочих».
За созданием и перестройкой музеев для «рядового члена профсоюза» продолжают внимательно следить ленинградские газеты.
«Красная газета» от 19 января 1931 г. сообщала своим читателям о
резолюции, принятой на собрании рабочих «Красного Путиловца»
и завода им. Сталина: «Заслушав сообщение о передаче Обществу
политкаторжан церкви, так наз. “Воскресенье на крови”, для превращения ее в музей памяти партии “Народной воли”, мы, рабочие, приветствуем решение правительства и выражаем свое глубокое удовлетворение. <…> Церковь “Воскресенье на крови” <…>
была построена для того, чтобы попы, служители Бога, прославляли царствование этого деспота и вели среди посетителей церкви
130
131
пропагандистские идеи самодержавия и православия, прививая
массам рабскую покорность и собачью верность своим господам и
эксплуататорам. Мы удовлетворены тем, что церковь эта, вокруг
которой до самого последнего времени гнездились черносотенные
обломки гнусного старого порядка, наконец, ликвидирована и будет превращена в памятник революции».
В музеи, к счастью, превращали не только храмы. Газеты рассказывали и о восстановлении некоторых дворцов для построения
в них музейных экспозиций (несмотря на то, что в материалах музейных конференций такие музеи, напомню, были названы «вредными»). «Красная газета» (веч. выпуск) от 10 июля 1931 г. сообщала: «Объединением Детскосельских и Павловского дворцов-музеев
начаты ремонтные работы в большом Екатерининском дворце. В
течение лета намечено произвести капитальное восстановление
всех порушенных частей и произвести окраску. Ремонтные работы
исчислены в сумме 100 тысяч рублей».
Восстановительные работы были начаты и в «бывшем Константиновском дворце в Стрельне». Правда, там на работы было отпущено всего десять тысяч рублей. Кроме того, как писала та же газета, «привлекается через прокурора к судебной ответственности
Стрельненский сельсовет за безобразное отношение к парку бывшего Константиновского дворца. В парке безнаказанно производится рубка деревьев, пастьба и даже были открыты целые песочные
разработки».
К теме контроля за использованием площадей, принадлежащих музеям, газеты Ленинграда будут возвращаться не один раз.
В рубрике «Ленинградские новости», « Красная газета» (веч. вып.)
от 3 марта 1934 г. писала: «Только что законченное обследование
выявило, что громадная площадь в музеях Ленинграда используется не по назначению. Учреждениями и частными лицами занято
в музеях около 10 500 кв. метров. Так, например, 3054 кв. метра
площади, принадлежащей Русскому музею, занято посторонними
жильцами. В Географическом музее — 1364 кв. метра, в музее связи — 2789 кв. метров и т. д. Из-за отсутствия площади музеи лишены возможности развертывать свои собрания и расширять культурно-просветительную работу. По постановлению президиума Ленсовета все посторонние жильцы должны будут освободить площадь,
принадлежащую музеям».
Но не только о выселении незаконных жильцов рассказывали
газеты в те годы. Сообщали они и о незаконном выселении самих
музеев. «Красная газета» от 9 февраля 1931 г. выступила в защиту музея Новгорода: «Центр громадного края в прошлом, Новгород
горд своей богатой тысячелетней историей, своими памятниками
<…>. В Новгороде имеется музей — большое культурное дело, который ведет серьезную и широкую работу <…>. И вот вдруг, только
потому, что кому-то понадобилось здание музея, совсем в недавнее
время, специально для музея приведенное в порядок, отдано распоряжение в 24 часа очистить музей и освободить его для какого-то
учреждении. Распоряжение категорично. Но оно должно относиться к числу тех распоряжений, кот. должны привлечь внимание
организаций, пресекающих головотяпство в нашем аппарате <…>.
Случай с Новгородским музеем — хороший повод для того, чтобы
в упор поставить перед соответствующими организациями вопрос
о системе руководства музеями не только в Ленинграде, но и в области» (В. Гросс).
На страницах газет неоднократно сообщалось о необходимости
открытия новых музеев. «Красная газета» (веч. вып.) от 26 января
1934 г. писала: «У нас тщательно собрано все, что касается писателей. В литературных музеях хранятся их автографы, письма, дневники, семейные реликвии, иконография.
Но где собраны материалы, связанные с творческой личностью
художника? Письма художников, дневники, суждения об искусстве,
фотографии и т. д. разбросаны по разным местам… Все это будет
сконцентрированным в Музее художника, явится материалом для
создания уникальнейших экспозиций».
Несмотря на финансовые трудности, решения конференций и
съездов, «уникальные экспозиции» все-таки создавались в нашем
городе. Так, в 1927 г. на Мойке, 12 был открыт «музей быта 30-х годов» — последняя квартира А. С. Пушкина и, как писала «Красная
газета» от 11 февраля 1927 г., «судьба места, где умер Пушкин, хоть
и непоправимо исковерканного, находится в надежных руках Пушкинского Дома». Пройдет всего четыре года, и эта же газета объявила на своих страницах о том, что Пушкинский музей «изуродован»:
«Трудно подыскать подходящее выражение, чтобы характеризовать
то, что недавно проделано с известным всему миру музеем — с
квартирой, где умер Пушкин.
Можно оспаривать те или иные детали в организации этого музея — памятника, но нельзя не признать, что все шесть комнат прекрасно характеризовали обстановку, в которой приходилось жить
и работать поэту в эти печальные для него годы. <…> Ныне этот
музей изуродован.
От него остались лишь три комнаты. А другие три объявлены
почему-то не мемориальными и закрыты. В том числе и та комната,
где стоял гроб Пушкина, и тот вход в квартиру, по которому внесли в
132
133
дом раненого поэта и по которому сюда приходили все его знакомые.
Опустел и кабинет, где среди книг в мучительной агонии умирал
великий писатель. Исчезли и знаменитые часы с остановленными
в момент его смерти стрелками. Погибло то единство, и цельность
в обстановке квартиры, которое сообщали ей такое своеобразие, такое незабываемое впечатление. Теперь это просто комната с огороженным колонками и шнуром местом, где стояло ложе умирающего
поэта. И еще две комнаты рядом с никогда не существовавшим при
его жизни входом. Музей изуродован, угроблен.
Пушкину не повезло и после смерти. Как-то случилось, что для
Всесоюзной академии наук оказалось совершенно невмоготу платить 77 р. за квартиру, где умер Пушкин и туда въехал научный работник академии с женой и сыном.
Нам нередко приходится закрывать великолепные дворцы, единственные в своем роде памятники прошлого, чтобы устроить в них
научные учреждения и лаборатории, чтоб создать общежития для
студентов. Такие жертвы неизбежны и понятны. Но изуродовать
единственный в мире музей! Превратить квартиру, где жил и умер
Пушкин, в квартиру частного лица! Отдать в чье-то пользование
ценнейшее музейное имущество! И все это из-за каких-нибудь 50–
60 рублей в месяц. Как угодно, но это не жертва, с которой можно и
должно примириться. Это что-то такое, для чего трудно придумать
соответствующее выражение».
О начале «серьезного лечения», которое коснулось не только
ленинградских музеев, но и всех научных учреждений города,
сообщала на своих страницах «Красная газета» от 8 мая 1931 г.:
«Вчера на собрании сотрудников научных учреждений, институтов и ВУЗов, подведомственных Наркомпросу, с докладом о чистке аппарата этих учреждений выступил председатель центральной
комиссии, член коллеги НК РКИ т. Тихомиров: «Основная задача,
стоящая перед комиссией по чистке, — говорил он, — заключается в том, чтобы выяснить, как научные учреждения и институты
перестроили свою работу в связи с задачами социалистического
строительства, насколько они связаны с широкими народными
массами. Чистке подлежат 25 ленинградских учреждений республиканского и всесоюзного масштаба — ВУЗы, научные учреждения и научно — исследовательские институты. Комиссия по
чистке привлекает к своей работе рабочие бригады (с 8 заводов),
бригады научных работников и студенчества. Чистке подлежат
только работники аппарата, но не исключена возможность и чистки отдельных научных работников, если в отношении них поступят соответствующие материалы. Продлиться чистка два месяца».
134
Изменилась не только судьба Музея-квартиры А. С. Пушкина. В это же время перестал существовать и ленинградский музей
Л. Н. Толстого. Его уникальная коллекция была разделена. Директор — В. И. Срезневский, до последнего боровшийся за сохранение
целостности музея, был уволен из Академии наук.
По так называемому «Академическому делу» был арестован и
первый директор Музея- квартиры А. С. Пушкина Михаил Дмитриевич Беляев. «Не будем закрывать глаза на такой факт, что до недавнего времени наши музеи были не только складочным местом хлама
предметов, но музеи были складочным местом в значительной мере
и для хлама людского, — заявляли участники Первого музейного
съезда, — не будем скрывать от себя, что до известной степени, объективно говоря, в музеях укрывали этот людской хлам»13.
В городе и в стране продолжалась «маленькая перестройка»…
Очерки истории музейного дела в СССР. М., 1968. Вып. 6. С. 44.
Там же. С. 45.
3
Первый Всероссийский музейный съезд. Тезисы докладов. Л., 1930. С. 107.
4
Очерки истории музейного дела в СССР. М., 1968. Вып. 6. С. 12.
5
Труды Первого Всероссийского музейного съезда. М., 1931. Т. 1. С. 165.
6
Там же. С. 18.
7
Там же. С. 38–39.
8
Там же. С. 5.
9
Шмит Ф. И. Музейное дело. Вопросы экспозиции. Л., 1929. С. 48.
10
Большая Российская энциклопедия музеев, частных собраний и коллекций М.,
2009 С. 493–494.
11
Труды Первого Всероссийского музейного съезда. М., 1968. Т. 2. С. 58.
12
Об этом см.: Мастеница Е. Н. Забытые страницы истории петербургских музеев. Толстовский музей в Петербурге-Петрограде-Ленинграде // Труды Государственного музея истории Санкт-Петербурга. 1997. Вып. 2. С. 187–198; а так
же Мазур Т.Р. История музея Л. Н. Толстого в Петербурге (по материалам петербургских архивов) // Лев Толстой и мировая культура. Материалы третьего
международного толстовского конгресса. М., 2008. С. 352–369.
13
Там же. Т. 1. С. 21.
1
2
135
Из немногочисленных поэтических опытов Толстого самым интересным и значительным, является его работа с текстами былин
для «Азбуки» и «Новой азбуки». Переработка первоисточников касалась не только содержания, но в значительной мере и формы повествования. В исследовании Э. Е. Зайденшнур, посвященном этой
теме, отмечено, что «Толстой изучает размер, ритм стиха», «проверяет правильность размера и отмечает сбоку количество слогов»,
«пробует делить на стихи текст былины, опубликованной в источнике без такого деления»1. Следы этих занятий отчетливо прослеживаются в одном из вариантов начала незавершенного романа о
Петре I. Этот фрагмент опубликован в Юбилейном издании под № 3
(17, 156–159) и отнесен к циклу, названному редакторами «Переход
власти от Софьи к Петру (1689 г.)». Сюжетно и тематически он связан с другими началами того же цикла, но значительно отличается
от них стилем повествования, более всего напоминающим народный сказ.
Комментируя первую публикацию этого начала петровского романа, П. С. Попов заметил, что «отрывок представляет попытку писать ритмизованной прозой», и в связи с этим указал на некоторые
особенности толстовского автографа: «В трех местах рукописи проставлены цифры над гласными, которыми Толстой хотел выявить
стихотворную форму, а также знаки долгот и краткости для установления гекзаметра: “Ēслй ж Йвāн Ǎлĕксēйч пŏ бōжьĕмў гнēвў
ўбōгий”. На последней странице на полях карандашом написан (не
рукой Толстого) первый стих “Метаморфоз” Овидия с обозначением долготы: Īn nŏvă fērt ănĭmūs mūtātăs dīcĕrĕ fōrmăs» (Юб., т. 17,
с. 647).
Действительно, чтение этого прозаического текста не оставляет
сомнений в ритмической организованности отдельных его частей.
В качестве примера приведем отрывок из диалога царевны Софьи
и князя Василия Голицына, предварительно разделив текст на стихотворные строчки:
«...Всем ворочает мачеха злая, змея подколодная, / с братьями да
с твоим братцем Борисом. /
Отвечает Голицын: /
— Государыня Софья царевна. / Не от нас установлено царствовать после родителя сыну. / Старшему сыну обычай был царствовать
после отца. / Стало быть, точный наследник царя Алексея один есть
Иван Алексеич. / Если ж Иван Алексеич по Божьему гневу убогий,
/ надо его отстранять и меньшого поставить на царство. / А Ивана
избрали народом, стало быть, он им годился. / Выбрать надо одно:
/ или царство меньшому отдать, а тебе и Ивану постричься, / или
Петру указать, что не царь он, а брат он царя, / так, как братом царя
был при Федоре брат его младший. /
И нахмурила черные брови царевна, / и ударила по столу пухлой
ладонью. /
— Не бывать ей царицей, мужичке, / задушу с медвежонком медведицу злую. / Ты скажи, князь Василий, — ума в тебе много / — как
нам дело начать. Ты сам знаешь какое. /
Усмехнулся проныра старик / и, как девица красная, очи потупил. /
— Не горазд я, царевна, на выдумки в царских палатах, / как испортить невесту, царя извести, это дело не наше. / В ратном поле
служить, / с злым татарином биться в степи обгорелой, / недоесть,
недоспать, в думе думать с посла<ми> Бог мне дал, / и готов тем
служить до упаду» (Юб., т. 17, с. 157).
То, что «этот вариант написан в значительной своей части ритмической прозой», было отмечено также Н. Н. Гусевым, приведшим
в подтверждение своих слов несколько примеров:
«Если ж Иван Алексеич по божьему гневу убогий,
надо его отстранять и меньшого поставить на царство...
И нахмурила черные брови царевна,
и ударила по столу пухлой ладонью.
“Не бывать ей царицей, мужичке,
задушу с медвежонком медведицу злую...”
Князь Василий все ждал, не вступался в смятенье...
Весы поднялись, и себя он почуял в воздухе легким»2.
В ритмической организации толстовского текста Н. Н. Гусев
увидел «не случайное совпадение», а «осуществление авторского
замысла». Этот тезис исследователь подтвердил двумя доводами:
«на одном стихе (первом из приведенных выше) Толстым проставлены знаки долготы и краткости, а на последней странице рукописи
посторонней рукой написан (очевидно, в качестве образца) первый
стих “Метаморфоз” Овидия»3.
136
137
М. А. Можарова
СТИХОТВОРНЫЕ ОПЫТЫ Л. Н. ТОЛСТОГО
В НЕЗАВЕРШЕННОМ РОМАНЕ О ПЕТРЕ I
В биографическом исследовании не ставилась задача стиховедческого анализа этого текста, поэтому Н. Н. Гусев ограничился
всего несколькими примерами, доказывавшими, что напряженные
творческие поиски Толстого относились не только к идейной и содержательной стороне задуманного им романа, но и к форме повествования.
С точки зрения интересующих нас поэтических штудий Толстого недостаточно полно охарактеризован этот автограф и в «Описании рукописей...», составители которого отметили следующее:
«На стр. 4 карандашом рукой неизвестного написан первый стих
“Метаморфоз” Овидия, с обозначением долгот в стихе. На стр. 2 в
тексте самого варианта над тремя позднее зачеркнутыми строками
проставлены Толстым цифры над гласными и знаки долготы и краткости»4.
Как и в комментарии П. С. Попова, в данном описании есть неточности. Кроме стиха из «Метаморфоз» Овидия, написанного чужой рукой, этот необычный толстовский автограф содержит в себе
не три, а пять фраз с подписанными под ними цифрами, указывающими на количество слогов. Зачеркнуты две из них. Рассмотрим все
эти случаи, приведя упомянутые фразы в том виде, какой они имеют
в автографе5.
В верхней части второй страницы (л. 1 об.):
Старшему сыну обычай был царствовать после отца.
1
2 3
4
5 6
7
8
9
10
11 12
13 14 15 16
В середине второй страницы зачеркнутая сплошной горизонтальной линией строка, над которой проставлены не только знаки
долготы и краткости, соответствующие античной метрике, но также
ударные и безударные слоги:
┴
‫┴ ں ں ┴ ں‬
‫ں‬
‫ں‬
┴
‫ں‬
‫┴ں‬
‫ں‬
‫ں‬
┴ ‫ں‬
‫ں‬
Если ж Иван Алексеич по Божьему гневу убогий
1
2
3 4
5
6
78
9
10
11 12
13 14 15 16 17
Непосредственно за этой строкой следует еще одна строка, зачеркнутая косыми диагональными линиями:
Возгорелось злое сердце, и промолвила царевна
1
2
3 4
56
7
8 9
10 11
12 13 14 15
16
На той же странице фраза, под которой Толстой сделал подсчет
слогов, но нумерация (карандашом) не доведена до конца:
Ты скажи, князь Василий, — ума в тебе много
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10 11
В верхней части четвертой страницы (л. 2 об.) строка, под которой проставлены номера слогов (карандашом):
138
Весы поднялись, и себя он почуял в воздухе легким.
1 2
3
4
5
6
7
8 9
10 11 12
13 14 15 16
17
На полях четвертой страницы крупным почерком (карандашом,
не рукой Толстого) выписан стих Овидия («Метаморфозы», I, 1)6 с
обозначением долготы слогов и нумерацией стоп:
–
1
2
3
‫ں ں‬/– ‫ں ں‬/ –
4
– /– ‫ ں‬/
5
6
– ‫ںں‬/ –
‫ں‬
In nova fert animus mutatas dicere formas
На второй странице автографа выше зачеркнутой строки: «Если
ж Иван Алексеич по Божьему гневу убогий» — есть также не зачеркнутая фраза: «Если ж Иван Алексеич по Божьему гневу убогий,
надо его отстранять и меньшого поставить на царство». Обе части
этой фразы, содержащие по 17 слогов и делящиеся на 6 стоп, ритмически идентичны и представляют собой гекзаметрические строчки,
соответствующие схеме:
/
‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ں‬.
Обозначения ударности и безударности слогов, сделанные Толстым над зачеркнутым стихом: «Если ж Иван Алексеич по Божьему
гневу убогий» — полностью соответствуют ритмике фразы с пронумерованными слогами:
«Старшему сыну обычай был царствовать после отца»
/
‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ /.
Отличие заключается лишь в клаузуле: последняя стопа не
двусложная, а односложная.
В автографе Толстого есть и другие примеры гекзаметра с обязательным для этого размера делением на шесть стоп:
«Всем ворочает мачеха злая, змея подколодная»
/
‫ ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ /‫; ں ں‬
«А Ивана избрали народом, стало быть, он им годился»
‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ /‫ ں‬.
Со стихом Овидия на четвертой странице автографа соседствует
еще одна толстовская гекзаметрическая фраза:
«Весы поднялись, и себя он почуял в воздухе легким»
‫ ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ں‬.
Приведенные примеры показывают, что Толстой использовал в
своих поэтических опытах различные ритмические варианты русского гекзаметра, обобщенную схему которого М. Л. Гаспаров представил следующим образом:
/
‫ )ں( ں‬/ ‫ )ں( ں‬/ ‫ )ں( ں‬/ ‫ )ں( ں‬/ ‫ ں ں‬/ ‫ں‬.
В скобки взяты слоги, которые могут пропускаться7.
В античном гекзаметре А. Х. Востоков насчитывал 32 возможные вариации «в порядке и количестве слогов». Этот «героический»
139
стихотворный размер был назван им «совершеннейшею из всех существующих форм поэзии», соединяющей в себе «два главнейшие
условия гармонии — разнообразие и единство»8. Русский гекзаметр,
вошедший в практику русских поэтов с XVIII в., также отличался
ритмическим разнообразием. Эпохой в истории его бытования в
России стал перевод «Илиады» Н. И. Гнедича, благодаря которому
Пушкин, например, по словам С. М. Бонди, «понял и изнутри почувствовал самую “музыку” такого стиха»9.
В стихе Толстого:
«Если ж Иван Алексеич по Божьему гневу убогий»
/
‫ ں ں‬/ /‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ں‬
— мы видим один из ритмических вариантов гекзаметра, многократно используемых Гнедичем. Для сравнения приведем из «Илиады» (Песнь первая) несколько примеров стихов, соответствующих
этой схеме:
«Многие души могучие славных героев низринул»;
«Все изъявили согласие криком всеобщим ахейцы»;
«Гордо жреца отослал и прирек ему грозное слово».
В схеме русского гекзаметрического стиха, составленной М. Л. Гаспаровым, первый слог обозначен как ударный. Отступление от этого
правила видим у Толстого в двух стихах: «А Ивана избрали народом,
стало быть, он им годился» и «Весы поднялись, и себя он почуял в
воздухе легким». Это стихи со «скользящими анакрузами», то есть
метрически разными зачинами строк, которые допускаются в некоторых разновидностях дольника. Поскольку русский гекзаметр, по
определению А. А. Илюшина, представляет собой шестистопный
«дактило-хореический» стих и является «старейшей разновидностью
дольника»10, полагаем, что, несмотря на отступление от схемы, эти
два стиха Толстого можно считать гекзаметрическими. Аргументом в
пользу такого суждения может служить также еще одна особенность
русского гекзаметра, на которую указывает С. М. Бонди, — замена в
первой стопе дактиля или хорея безударной группой слогов, то есть
«пропуск» полагающегося ударения11.
Освоение русскими поэтами гекзаметра, по словам М. Л. Гаспарова, «послужило поводом для экспериментов», в результате чего
появился даже «амфибрахический “псевдо-гексаметр”» (метрически представляющий собой пятистопный амфибрахий):
...Вот ночь; но не меркнут златистые полосы облак,
Без звезд и без месяца вся озаряется дальность,
На взморье далеком сребристые видны ветрила
Чуть видных судов, как по синему морю плывущих.
(Гнедич. Рыбаки. 1821)12.
Гекзаметр — стих эпический, и обращение к нему Толстого,
искавшего соответствующую форму для задуманного им романа
о целой эпохе русской жизни, вполне объяснимо. Но гекзаметр не
единственный стихотворный размер, с которым экспериментировал
Толстой. Шестистопные строчки с цезурой являются лишь вкраплениями в текст, ритмически оформленный по законам другого стихотворного размера — русского былинного стиха.
Характеризуя работу писателя над романом из времени Петра I,
Н. Н. Гусев заметил: «В данных Толстым характеристиках исторических лиц находим отголоски его недавних занятий русскими
былинами: некоторых деятелей он называет именами соответствующих им по характеру былинных героев»13. Так же отчетливо отразился опыт занятий с поэтическими народными текстами и в поисках
формы повествования для романа.
Интереснейший пример работы Толстого над былинным стихом
в рассматриваемом нами фрагменте представляет зачеркнутая в автографе строка:
«Возгорелось злое сердце, и промолвила царевна».
Метрически этот стих соответствует четырехстопному пеону
третьему:
‫ ں ں‬/ ‫ ں‬/ ‫ ں ں‬/ ‫ ں‬/ ‫ ں ں‬/ ‫ ں‬/ ‫ ں ں‬/ ‫ں‬.
Пеон — четырехсложная стопа, существующая в четырех разновидностях, название которых зависит от места долгого слога (в
античной поэзии) или ударного слога (в русских стихах). В данном
случае ударение приходится на третий слог в стопе.
Автор классического учебника по стиховедению В. Е. Холшевников, отметил, что пеоны редки в русской поэзии. При этом он
указал, что наиболее часто встречается трехстопный пеон третий,
и «преимущественно в стихотворениях, связанных с народной песней»14. Писать стихи «чистым» пеоном, по его мнению, трудно,
потому что пеоны требуют большого количества длинных слов, да
и речь такая звучала бы искусственно. В качестве примера пеона
третьего В. Е. Холшевников привел стихотворение Брюсова «Веретена» из сборника «Опыты», включающего различные метрические
и фонетические эксперименты:
Застонали, зазвенели золотые веретена,
В опьяняющем сплетенье упоительного звона.
Расстилается свободно вырастающая ткань...
Успокоенное сердце! волноваться перестань.
Вывод исследователя-стиховеда таков: «По-видимому, только
в качестве опыта и можно создать в русской поэзии “чистые” пеоны»15.
140
141
К числу таких редчайших опытов относится переработка Толстым текста былины «Вольга-богатырь»16. Один из написанных им
вариантов (Юб., т. 21, с. 479–482) поражает как объемом, так и тщательностью обработки стиха:
Что не ясен светел месяц просветил в высоком небе,
Что не ярки часты звезды рассажались под небесью,
Воссияло красно солнце над землею Святорусской:
Народился в земле Русской богатырь Вольга могучий.
Избрав в данном случае четырехстопный пеон третий, отсутствующий в первоисточниках (в данном случае это четыре былины
из «Песен, собранных П. Н. Рыбниковым»), Толстой сохранил «чистоту» этого трудного размера на протяжении всего созданного им
стихотворного текста.
Почему выбран был этот стихотворный размер и почему в окончательной редакции Толстой все же отказался от него? В строке четырехстопного пеона третьего четыре ударения. Эта стихотворная
форма очень близка к народному четырехударному былинному стиху, имеющему в каждой строке по четыре ритмических акцента. Но
при явном сходстве есть и отличия. В «чистом» пеоне третьем между ударными слогами может быть только по три безударных слога.
Такая правильность не свойственна народной поэзии. В былинном
стихе в промежутках между ударными слогами может быть различное количество безударных слогов. Одинаковым бывает лишь количество акцентных ударений в строке (2, 3, 4). Возможно, причина
отказа Толстого от такого варианта изложения былины заключается
в избыточной упорядоченности этого стихотворного размера. Вероятно, по этой же причине строка во фрагменте петровского романа, написанная пеоном третьим («Возгорелось злое сердце, и промолвила царевна»), была зачеркнута.
Для окончательной редакции былины «Вольга-богатырь», вошедшей в «Азбуку» (Юб., т. 22, с. 448–454) и в «Третью русскую
книгу для чтения» «Новой Азбуки» (Юб., т. 21, с. 257–261), Толстой
избрал размер, более близкий к народным первоисточникам:
Что не мелки часты звездочки
Рассажалися по поднебесью,
Что ни ясен светел месяц
Просветил в небе высокоем, —
Осветило красно солнышко
Нашу землю святорусскую...
В пояснениях для учителя Толстой сформулировал принцип, которым он руководствовался в переработке текстов былин: «Общее
правило для стиха былин состоит в том, что ударение находится на
3-м слоге и с конца и с начала» (Юб., т. 22, с. 358). Слово «высокоем» в 4-й строке приведенного отрывка указывает на стремление
соответствовать этому принципу.
Примером соблюдения этого правила может также служить былина «Святогор богатырь» (Юб., т. 22, с. 113–114), в каждом стихе
которой Толстой специально поставил по два ударения:
Выезжàл ли Святогор гулять в чистò поле,
Никогò-то Святогор он не нахàживал,
С кем бы сùлой богатырскою помèряться...
Другой особенностью этого толстовского текста является равное
количество слогов (13) в каждой строке.
В былине «Сухман» (Юб., т. 21, с. 196–200; Юб., т. 22, с. 277–
282), кроме соблюдения правила о двух строго закрепленных ударениях на 3-м слоге от начала и конца строки, а также равного количества слогов в стихе (в данном случае 10), видим пример еще одного
редкого стихотворного размера, находящегося в согласии с толстовским правилом о двух ударениях. Былина написана «чистым» двухстопным пентоном третьим:
Как у ласкова князь-Владимира
Пированье шло, шел почестен пир
На бояр, князей, добрых молодцев.
Стопа пентона третьего (‫ ں ں‬/ ‫ )ں ں‬представляет собой пятисложник с ударением на третьем слоге. Об этом стихотворном размере
В. Е. Холшевников пишет: «Если пеоны являются редкостью, то,
казалось бы, пятисложная стопа, состоящая из одного ударного и
четырех безударных, совсем не может употребляться. Тем не менее
один пятисложник (теоретически возможны пять пентонов <...>),
несущий ударение на третьем, среднем, слоге, пентон третий <...>
встречается в русской поэзии». Этот своеобразный размер, по словам исследователя, «имеет много общего с фольклорным стихом,
как и пеон третий»17.
Очевидно, что Толстой не случайно выбрал для «Вольги-богатыря» пеон третий, а для «Сухмана» пентон третий. Оба эти размера
родственны былинному стиху: в них первый и второй слоги безударные, а третий ударный, что согласуется с правилом, которому
следовал Толстой в переработке текстов былин.
Заметим, что в народных былинах, равно как и в литературных
имитациях былинного стиха (например, в лермонтовской «Песне
про царя Ивана Васильевича...»), ударения не всегда приходятся на
третий слог от начала и конца, и уж, конечно, в них нет строгого
соблюдения правила силлабики — одинакового количества слогов
в строке. Поэтому проделанную Толстым работу можно считать
142
143
уникальнейшим поэтическим экспериментом, направленным в том
числе и на то, чтобы облегчить детям восприятие непростых для
них текстов.
Возвращаясь к автографу петровского романа, обратимся к фразе: «Ты скажи, князь Василий, — ума в тебе много». Как определить
размер этого стиха? Наличие цезуры в строке сближает его с гекзаметром, но ударений здесь не шесть, а четыре, как и в былинном
стихе. Если же рассмотреть эту фразу с точки зрения силлабо-тонической системы стихосложения, то можно увидеть метрическое
совпадение с четырехстопным анапестом.
Сложная задача определения стихотворного размера решается
в стиховедении следующим образом: «Чтобы не ошибиться, надо
вернуть данный стих в его реальный контекст», ибо «отдельно взятая строка легко введет нас в заблуждение»18. Рассмотрим данную
фразу в контексте толстовского текста, представив его в виде стихотворного (строки, соответствующие 4-х и 3-х-стопному анапесту,
выделены курсивом):
И нахмурила черные брови царевна,
и ударила по столу пухлой ладонью.
— Не бывать ей царицей, мужичке,
задушу с медвежонком медведицу злую.
Ты скажи, князь Василий, — ума в тебе много —
как нам дело начать. Ты сам знаешь какое.
Усмехнулся проныра старик
и, как девица красная, очи потупил.
— Не горазд я, царевна, на выдумки в царских палатах,
как испортить невесту, царя извести, это дело не наше.
В ратном поле служить, с злым татарином биться
в степи обгорелой,
недоесть, недоспать, в думе думать с посла<ми> Бог мне дал,
и готов тем служить до упаду (Юб., 17, с. 157).
Так прожил, как в скиту, князь Василий Голицын
с Петрова дни и до первого Спаса.
Приходили к нему от царевны послы,
говорили ему неподобные речи —
что хотят извести мать-царицу с Петром, ее сыном,
князь Василий молчал и советовал дело оставить
(Юб., т. 17, с. 158).
Очевидно, что анапестические строчки окружены говорящим
контекстом, общий характер которого не силлабо-тонический, а тонический. Поэтому использовать в данном случае при определении
стихотворного размера только слово анапест, было бы некорректно.
Доказать это можно также на примере былины «Микулушка Селянинович» (Юб., т. 22, с. 652–656; Юб., т. 21, с. 326–329), которая с
точки зрения стихотворных опытов Толстого очень интересна:
Выезжал ли Вольга-свет с дружиною
По селам, городам за получкою
С мужиков выбрать дани-выходы;
Выезжал ли сударь во чисто-поле, —
Услыхал во чистом поле пахаря...
Былина написана размером, метрически являющимся трехстопным анапестом:
‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ / ‫ ں ں‬/ /‫ں ں‬.
Однако метр здесь не совпадет с ритмом, а ритмические отклонения от метра, по словам А. А. Илюшина, «создают известные
сложности в опознании стихотворного размера»19. О необходимости
учитывать такие несовпадения В. М. Жирмунский писал: «С одной
стороны, — метр как абстрактная закономерность, как схема, как
закон чередования ударений в стихе; с другой стороны, — реальный
ритм стиха, который в отдельных случаях может отступать от метрической схемы»20. При чтении этой былины вслух ясно слышится, что сильными являются только два ударения — на третьем слоге
от начала и от конца строки.
Сказанное в равной мере относится и к анапестическим строчкам из варианта начала петровского романа, контекст которого можно назвать сказовым, былинным. Как же в этом случае определить
использованный Толстым стихотворный размер?
М. Л. Гаспаров в исследовании, посвященном былинному стиху,
приводит примеры его различных ритмических вариаций, констатируя, что в одних случаях «стих звучит четырехстопным хореем»:
Как во городе во Киеве,
Да у князя Володимера...
В других случаях «стих звучит анапестом»:
Как во городе было во Киеве,
Да у ласкова князь Володимера...
Былинный стих может также звучать «дольником» и «чистым
тактовиком»21.
Таким образом, используя терминологию М. Л. Гаспарова, мы
можем сказать, что в варианте начала петровского романа встречаются былинные стихи, звучащие анапестом и пеоном третьим.
Толстой соединил в своих поэтических опытах два эпических стихотворных размера — гекзаметр и былинный стих, — на родственность которых указывал еще А. Х. Востоков. Говоря о «сказочных,
или повествовательных стихах русских», поэт и ученый упомянул,
144
145
что размер их «вообще присвоен эпическому роду» и что «он у
русских то же самое, что у греков экзаметр»22. Примечательно, что
В. В. Капнист предлагал Н. И. Гнедичу переводить «Илиаду» русским народным стихом23. Описывая особенности былинного стиха,
А. Х. Востоков отметил, что в нем ударение «может переходить с 1-го
слога на 2-й, и так далее, даже на 5-й слог». Такое же разнообразие
наблюдается и в количестве безударных слогов, расположенных между ударными, вследствие чего русский «сказочный» стих «принимает
более ста вариаций»24. Одним из подтверждений тому служат стихотворные опыты Толстого.
В автографе начала романа из времени Петра I сохранился интересный пример редких поэтических экспериментов писателя,
расширяющий наши представления о Толстом-художнике и о связи
этих опытов с переработкой былин для «Азбуки». Стиховедческий
анализ этого фрагмента (и особенно выделенных Толстым фраз) дополняет существующие комментарии к незавершенному петровскому роману и служит подтверждением важности дальнейшего исследования стихотворных опытов писателя и ритмики его прозы.
Э.Е. Зайденшнур приводит 16 толстовских вариантов начала этой былины. См.:
Зайденшнур Э.Е. Работа Л. Н. Толстого над русскими былинами (К 50-летию со
дня смерти Л. Н. Толстого) // Русский фольклор. Материалы и исследования. С.
345–347.
17
Холшевников В.Е. Основы стиховедения: Русское стихосложение. С. 42, 43.
18
Илюшин А.А. Стиховедение // Введение в литературоведение. С. 381, 382.
19
Там же. С. 381.
20
Жирмунский В.М. Введение в литературоведение: Курс лекций. М., 2009. С. 274.
21
Гаспаров М.Л. Русский былинный стих // Исследования по теории стиха. Л.,
1978. С. 11.
22
Востоков А.Х. Опыт о русском стихосложении. С. 141.
23
См.: Бонди С.М. Пушкин и русский гекзаметр // Бонди С.М. О Пушкине. С. 326.
24
Востоков А.Х. Опыт о русском стихосложении. С. 144, 145.
16
Зайденшнур Э.Е. Работа Л. Н. Толстого над русскими былинами (К 50-летию со
дня смерти Л. Н. Толстого) // Русский фольклор. Материалы и исследования.
М.; Л. 1960. С. 337.
2
Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1870 по 1881 год.
М., 1963. С. 125.
3
Там же. С. 125.
4
Описание рукописей художественных произведений Л. Н. Толстого. М., 1955.
С. 235.
5
ОР ГМТ. Роман времен Петра I. Оп. 3.
6
Ставшее крылатым выражение: «In nova fert animus mutatas dicere formas
/ Сorpora» (цитируется часто без последнего слова) — Вдохновение влечет
воспеть формы, переселившиеся в новые тела (пер. С.А. Небольсина) —
А. А. Блок взял эпиграфом к стихотворению «Вложив безумство вдохновений...» (1900).
7
Гаспаров М.Л. Русский стих начала XX века в комментариях. М., 2001. С. 142.
8
Востоков А.Х. Опыт о русском стихосложении. СПб., 1817. С. 12, 13.
9
Бонди С.М. Пушкин и русский гекзаметр // Бонди С.М. О Пушкине. М., 1978.
С. 346.
10
Илюшин А.А. Стиховедение // Введение в литературоведение. М., 2005. С. 383.
См. также: Илюшин А.А. Русское стихосложение. М. 2004. С. 59.
11
Бонди С.М. Пушкин и русский гекзаметр // Бонди С.М. О Пушкине. С. 349.
12
Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха: Метрика; Ритмика; Рифма; Строфика. М., 2000. С. 132, 133.
13
Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1870 по 1881
год. С. 123.
14
Холшевников В.Е. Основы стиховедения: Русское стихосложение. СПб., 2004.
С. 41.
15
Там же. С. 42.
1
146
147
В романе Толстого есть образ, который, несмотря на занимаемое
им скромное место, очень выразителен, несет значительную смысловую, идейно-эмоциональную нагрузку, — речь идет об ушах. В
части первой произведения Анна, пережившая судьбоносную встречу в Москве, возвращается в Петербург, видит мужа, и ей бросается
в глаза неприятная особенность наружности Алексея Александровича: «“Ах, Боже мой! Отчего у него стали такие уши?” — подумала
она, глядя на его холодную и представительную фигуру и особенно
на поразившие ее теперь хрящи ушей, подпиравших поля круглой
шляпы» (Юб., т. 18, с. 110). Собираясь на скачки, Анна в окно заметила карету, высовывающуюся из нее черную шляпу и столь знакомые ей уши Каренина. Подходя к конюшне, Вронский смог рассмотреть лошадь своего главного конкурента Махотина, «белоногого
рыжего», «лопоухого» мощного Гладиатора, «которого в оранжевой
с синим попоне, с кажущимися огромными, отороченными синим
ушами, вели на гипподром» (Юб., т. 18, с. 202).
Анну раздражают не умещающиеся под шляпой, хрящеватые
уши мужа (возможно, намек на то, что Каренин становится рогоносцем), Вронского — огромные уши лошади соперника. Человек —
Каренин и животное — конь Гладиатор являются препятствием
в достижении главными героями заветной цели: любви, победы.
Толстой нашел портретную деталь, которая оказывает острое эмоциональное воздействие на Анну и Вронского1. Возможно, мотив
нелепых ушей является принадлежностью некоего архетипа. Так, в
написанном на старофранцузском языке «Романе о Тристане» нормандского трувера Беруля, у обманутого мужа короля Марка, стоящего преградой между любовниками, «не людские уши, // А конские, — торчком торчат»2.
В силу драматически сложившихся обстоятельств, своего психологического состояния Анна и Вронский обостренно воспринимают
неэстетичное в облике человека и животного. В то же время некрасивые, выделяющиеся уши красноречиво свидетельствуют о сущ-
ности их обладателей. Гладиатор олицетворяет собой примитивную
физическую силу, грубо материальное начало. У него совершенно
правильные формы — но большие, свисающие уши. Переносное
значение прилагательного лопоухий — недалекий по уму, придурковатый. В соревновании с ним хрупкая, нервная, утонченная ФруФру обречена на поражение.
Уши Каренина свидетельствуют о сухости натуры, жестких психологических установках. Герой — воплощение холодного рационализма, рассудочности («министерская машина», типичный представитель высшей бюрократии), хотя для него возможны моменты
преображения3.
Если Гоголь почтил особым вниманием нос, то уши, хотя и не
занимающие столь заметного места на голове, как бы окружающие,
сторожащие ее, оказались значимы не только для Толстого, но и для
Достоевского. В романе «Бесы» (1871) действует почти гротескный персонаж, мрачный и угрюмый, вислоухий Шигалев, который
вызывает у героя-рассказчика чувство, близкое к отвращению. Его
наружность свидетельствует о бездушии, механистичности, педантизме, довольстве собой. Это самоуверенный нивелятор, апологет и
теоретик казарменного рая на земле. Шигалевым написана книга об
устройстве будущего общества, в которой он, начиная свои рассуждения с утверждения безграничной свободы, кончает безграничным
деспотизмом. «Всего более поразили меня его уши неестественной
величины, длинные, широкие и толстые, как-то особенно врозь торчавшие. Движения его были неуклюжи и медленны. Если Липутин
мечтал когда-нибудь, что фаланстера могла бы осуществиться в
нашей губернии, то этот наверное знал день и час, когда это сбудется. Он произвел на меня впечатление зловещее»4, — сообщает
герой-хроникер.
Но когда речь в романе Толстого заходит о светлой стихии чувств,
о красивом, нежном создании, ухо изображается автором гармонично, эстетически, трогательно. Во время венчания Левин смотрит на
Кити: «Ему несколько сверху виднелся ее профиль, и по чуть заметному движению ее губ и ресниц он знал, что она почувствовала
его взгляд. Она не оглянулась, но высокий сборчатый воротничок
зашевелился, поднимаясь к ее маленькому розовому уху» (Юб.,
т. 19, с. 18). Вронский перед скачками заходит в конюшню, старается приласкать Фру-Фру: «Она звучно втянула и выпустила воздух из
напряженных ноздрей, вздрогнув, прижала острое ухо и вытянула
крепкую черную губу ко Вронскому, как бы желая поймать его за
рукав» (Юб., т. 18, с. 192). Когда он проверяет подпругу, «лошадь
покосилась сильнее, оскалилась и прижала ухо» (Юб., т. 18, с. 205).
148
149
И. Б. Павлова
ОБ ОДНОМ ХУДОЖЕСТВЕННОМ ОБРАЗЕ
В РОМАНЕ «АННА КАРЕНИНА»
Так в художественном мире толстовского произведения часть,
элемент характеризует целое, живое существо изображается в совокупности внешнего и внутреннего. Небольшая тема ушей вплетается «в бесконечный лабиринт сцеплений» и участвует в воплощении
огромного замысла творца романа о добре и зле, о смысле бытия и
его многообразии.
В контексте русской классической литературы XIX–XX вв. эта тема рассматривается исследователем В. Мароши в ст.: «Безуховы и Аблеуховы (к семиотике
уха в русской литературе)» // Новосибирский государственный педагогический
университет. Критика и семиотика. Новосибирск, 2001. Вып. 3–4. С. 220–228.
2
Легенда о Тристане и Изольде. М., 1976. С. 42.
3
В отличие от Алексея Александровича Каренина, герой романа «Война и мир»
Пьер — личность эмоциональная, чувственная, увлекающаяся, не потому ли
его фамилия указывает на отсутствие ушей, т. е. на то, что ему чужда рассудочность?
4
Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1974. Т. X. С. 110.
1
150
Ю. В. Прокопчук
О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ
ТОЛСТОВСКОГО МИРОВОСПРИЯТИЯ
Общие закономерности развития толстовской мысли трудно поддаются описанию. Может показаться, что Толстому свойственна невероятная эклектичность, что он испытал влияние многих течений общественно-политической, религиозной мысли, философов, деятелей культуры, искусства, что для него характерны
постоянные изменения взглядов и крайние суждения. При этом
Толстой все время умудрялся стоять как бы над всеми течениями,
направлениями, лагерями, политическими партиями, так что никто не мог его с чистой совестью зачислить в свои ряды. В эстетических дискуссиях 1850-х годов Толстой не присоединяется окончательно ни к «бесценному триумвирату», ни к Чернышевскому
или Некрасову. Общаясь с западниками и славянофилами, не примыкает ни к тем, ни другим. В 1860–1870-е гг. он ни революционный народник, ни либерал, ни консерватор. «Зеркало русской
революции» было очень далеко от революционеров, противник
революционного насилия и сторонник общинного землепользования был далек от консерваторов, «христианский мыслитель» далек от церковного христианства, а постоянный критик Церкви и
священнослужителей совсем не похож на атеиста. Создается впечатление, что Толстой развивался по каким-то своим, для одного
него действующим законам, при этом вся общественная, политическая, идейная жизнь, оказывая на него сильнейшее влияние, не
затрагивала его сущности, не влияла на «корневые», изначальные
особенности толстовского мировосприятия, в результате чего
прошедший через все писатель оставался все тем же Толстым, ни
на кого не похожим, феноменальность которого отмечалась практически всеми.
С нашей точки зрения, мировосприятие Толстого формировалось и развивалось под воздействием неких глубинных основ
характера и склада ума, которые постепенно, время от времени
проявлялись в его жизни, философских, религиозных сочинениях. Во-первых, существенную роль в формировании толстовского
151
мировосприятия сыграло представление о релятивности времени.
Во-вторых, толстовское мировосприятие в основе своей органично, ему чуждо все искусственное, неестественное. При этом для
личности, творчества Толстого характерно сочетание диалектичности и неподвижности, деятельности и недеяния, историзма и
антиисторизма, антипрогрессизма. В-третьих, Толстой тяготеет к
имперсональным формам при рассмотрении важнейших религиозных, социальных, политических вопросов. Часто Толстой далек
от мыслительных схем, конструкций, характерных для мировосприятия западного человека; мировоззрение Толстого имеет много
общего с восточной, прежде всего индуистской, буддийской и даосской традицией. Эти особенности толстовского мировосприятия
как бы незримо присутствуют в его мыслительных конструкциях,
относящихся к политической, экономической, социальной, культурной, религиозной сферам.
Более глубокий анализ толстовских якобы «заимствованных»
мыслей, идей, подходов к решению религиозных проблем также
позволяет выявить органическую связь толстовского мировосприятия и древнейших религиозных систем. Похожий на толстовский
религиозный апофатизм присутствует в индуистской традиции.
Толстовское мировоззрение также имеет много общего с индуистскими представлениями о необходимости отречения от плодов
материальной деятельности и пониманием, что цель человеческой
жизни — исполнение воли Бога (основные мысли «Бхагаватгиты»,
знакомой Толстому)1. Многими исследователями справедливо
подчеркивается связь толстовских религиозных представлений с
буддизмом2. Толстой не случайно включил в «Круг чтения» немало отрывков из буддийских сутт, в частности, «Сутты-Нипаты»,
из «Дхаммапады» — одного из основных буддийских памятников.
Идеи о бессмысленности материальной жизни, о необходимости
избавления от сансары — круга рождений и смертей, были близки религиозному сознанию Толстого. Часто внимание Толстого
привлекал и основной источник даосской мудрости — сборник
изречений Лао-цзы «Дао дэ цзин»3. В этом памятнике присутствует подобная толстовской критика ложного величия, цивилизации,
искривления нравственного первоначала4. Для Толстого не существовало сомнений относительно того, как лучше перевести на
русский язык «дао» — один из основных терминов китайской философии. Дао для Толстого — это путь истины, путь нравственного совершенствования, путь к Богу. Интересно, что мысль, к которой пришел князь Андрей незадолго до смерти и которую Толстой
включил в свой «Круг чтения» — «можно смотреть на жизнь, как
на сон, и на смерть — как на пробуждение» (ср. с текстом «Войны
и мира» — Юб., т. 12, с. 64) — выражение отнюдь не Шопенгауэра5. Это сравнение гораздо древнее и содержится, в частности, в
даосском трактате «Чжуан-цзы»6. Многие отрывки этих произведений построены на противопоставлении материального (временного) и духовного (вечного), истинного и мнимого величия, что
вполне в духе толстовских произведений.
Толстой находил в древнейших памятниках то, к чему он приходил самостоятельно, в результате собственных духовных поисков.
Очевидно, имеется внутренняя, глубинная связь толстовского мировосприятия и восточных религиозных учений. Речь идет о самом
типе мышления, особенностях менталитета, подходов к решению
определенных проблем.
Многим читателям, критикам Толстой представляется чуть
ли не скрытым материалистом, сводящим к этике всю религию.
Антиисторизм и антипрогрессизм Толстого, с этой точки зрения,
связывается, в основном, с теорией опрощения, с этической основой толстовской проповеди, между тем, глубинная причина
этого — в метафизических корнях толстовского учения, в представлениях об иллюзорности временной (исторической) жизни.
В трактовках толстовских взглядов немало парадоксального. Толстой, как это может показаться, ориентирован именно на Царство
Божие на земле, отрицает метафизическую составляющую христианского учения. Тем не менее все творчество Толстого, сам дух
толстовского учения ориентированы на «Царство Божие внутри
вас». С этим связано и неприятие Толстым временных прожектов
и планов.
Антиисторизм Толстого имеет глубокую этико-онтологическую и метафизическую основу. Отвержение цивилизационных
основ, если взглянуть на него глубже, строится на неприятии не
только культурно-прогрессистских подходов, но и временной
парадигмы в целом. Толстой, в творчестве которого, как принято считать, отразились противоречия того времени, в которое
он жил, объявляет настоящую войну времени как таковому, ниспровергая понятную и привычную для европейского человека
систему координат. Релятивность времени предстает основой,
благодаря которой удается перевернуть систему исторических
ценностей и догм.
Отношение ко времени, историческому движению, прогрессу — та проблема, которая особенно волновала русских философов рубежа XIX—XX вв. Религиозные философы (Бердяев,
Розанов, Мережковский) часто упрекали церковь, монашеское
152
153
христианство в презрении к плотской, земной жизни. Не избежал упреков и Лев Толстой, который отрицал самостоятельность
плотской (исторической, временной и пр.) жизни как таковой и
признавал реальной только духовную жизнь. Нелюбовь к прогрессу, историческому, временному в творчестве Толстого часто
подвергалась критике со стороны русских религиозных философов, потому что в этом вопросе затрагивалась вера интеллигенции в установление Царства Божия (неважно, в какой форме — теократии Владимира Соловьева, христианства «Третьего
Завета» Мережковского или даже коммунистического учения) на
Земле.
Распространены представления о Толстом как о ниспровергателе всего исторического величия, всех огромных форм жизни —
движущихся и завоевывающих друг друга народов, цивилизаций,
государств. Антиисторические идеи Толстого, согласно такому восприятию, просты, неподвижны и примитивны, их вполне выражают
такие герои, как Платон Каратаев из «Войны и мира» и старик-сектант из «Воскресения», Иван-дурак из одноименной сказки и Аким
из «Власти тьмы», многие герои народных рассказов 1880-х годов.
Этот якобы примитивизм толстовства образно отразил философ
А. Ф. Лосев: толстовская идеология патриархального крестьянства,
считал он, никуда не шла «дальше бороны и сохи, пилы или топора»7. Как нам кажется, с такой оценкой толстовских взглядов согласиться нельзя.
С ранних лет будущий мыслитель задумывался о сущности
временного и вечного. Николенька Иртеньев, который, как известно, имеет много общего с автором трилогии, исповедует в
«Отрочестве» наивно-детский подход к этому вопросу: «…вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту,
я решил, не понимая, как не поняли того до сих пор люди, что
человек не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим
и не помышляя о будущем, — и я дня три, под влиянием этой
мысли, бросил уроки и занимался только тем, что, лежа на постели, наслаждался чтением какого-нибудь романа и едою пряников
с кроновским медом, которые я покупал на последние деньги»
(т. 1, с. 137). Проблема смысла существования решалась героем
Толстого в примитивно-гедонистической форме. Важно здесь не
решение вопроса, а сама его постановка, понимание в столь раннем возрасте бессмысленности временных проектов, планов и актуальности настоящего момента.
Мысль о важности настоящего момента Толстой в 1852 г. записывает в дневник. «Жить в настоящем, т. е. поступать наилучшим
образом в настоящем, — вот мудрость» (Юб., т. 46, с. 137). Эти мысли были связаны с первыми, во многом стихийными пробуждениями религиозного сознания Толстого. В 1850–1860-е годы писатель
пережил много таких моментов, когда он не мог не задумываться
о вечности и смысле жизни. Убийства на войне, смерть братьев,
смертная казнь в Париже, «арзамасский страх» как бы подводили
Толстого к этим вопросам.
Неудивительно, что именно осознание непрочности материального мира стало толчком к духовному рождению Толстого. В «Исповеди» он привел аллегорию, иллюстрирующую бренность материального существования (см.: Юб., т. 23, с. 13–14). Когда Толстой
писал, что он находился в положении путника, которого ожидает
неминуемая смерть и который не находит ничего лучшего, кроме
как лакомиться медом в оставшиеся ему секунды жизни, он ничуть
не преувеличивал. Такое восприятие жизни явилось следствием пробуждения разумного сознания, понимания невозможности
жить по-прежнему. Источником второго, духовного рождения Толстого стал христианский памятник, Евангелие. Не приемлющий
никакой фальши Толстой сразу сумел выделить сердцем вневременное, вечное, то, что действительно исходило от Бога. «Читал
Евангелие. Везде Христос говорит, что все временное ложно, одно
вечное, т. е. настоящее. “Птицы небесные…” и др. И на религию
смотреть исторически есть разрушение религии» (запись в дневнике 22 мая 1878 г. — Юб., т. 48, с. 70). В «Соединении и переводе
четырех Евангелий» эти мысли получили отражение в основном
в восьмой главе, которая называется «Другой жизни нет». И диалоги Иисуса с учениками, и евангельские притчи Толстой, в отличие от церковной традиции и (в некоторых случаях) от авторов
евангельского текста, трактует по-своему, совершенно опуская мистическую составляющую Евангелий, все, что связано с богочеловечеством, искупительной жертвой Иисуса и представлениями о
Воскресении. При этом Толстой выделяет две ключевые мысли,
которые, по его мнению, путем иносказания, хотел выразить Иисус. Первое — то, что представление о награде, о возвеличивании
в соответствии с заслугами в Царстве Божьем совершенно ложны,
ибо оно внутри нас и, делая добро, мы уже получаем свою награду (см.: Юб., т. 24; с. 508–509, 519, 528, 532 и др.). А второе —
то, что для духовного нет и не может быть места и времени (см.:
Юб., т. 24, с. 541), Царство Небесное вне времени и пространства,
а истинная жизнь может быть не где-либо и когда-нибудь, а только
здесь и сейчас, в настоящем, и только в настоящем человек свободен (Юб., т. 24, с. 512, 534, 555). Важность настоящего момента,
154
155
необходимость жить только настоящим подчеркивается не только
во многих философских статьях Толстого и сборниках изречений,
но и в художественных произведениях («Мудрая девица», «Три вопроса» и др.).
Время, во всяком случае, — европейские представления о времени, являются, по Толстому, первопричиной человеческого отклонения от идеала. 30 апреля 1907 г. Толстой записал в дневнике:
«Живут истинной жизнью более всего дети, вступая в жизнь и не
зная еще времени. Они всегда хотят, чтобы ничто не переменялось.
Чем дальше они живут, тем больше подчиняются иллюзии времени. К старости иллюзия эта все слабеет — время кажется быстрее,
и, наконец, старики все больше и больше вступают в жизнь безвременную. Так что наиболее живут настоящей жизнью дети и старики» (Юб., т. 56, с. 27). Интересно, что в даосской традиции Лао-цзы
часто изображался младенцем-стариком (своеобразное олицетворение, с одной стороны, — простоты, естественности, неумения
мыслить и поступать предвзято, а с другой — высшей мудрости,
заключающейся в следовании дао). Таким образом, преодоление
времени, жизнь в настоящем — единственное условие духовной
жизни. Толстой постоянно любил подчеркивать, что наше истинное «я» не имеет ничего общего с изменяющимся телом, что «я» —
сознание не изменяется. «Живо вспомнил о том, что сознаю себя
совершенно таким сейчас, 81-го года, каким сознавал себя, свое
“я”, 5, 6 лет. Сознание неподвижно. От этого только и есть то движение, которое мы называем временем. Если время идет, то должно быть то, что стоит. Стоит сознание моего “я”» (Юб., т. 57, с. 11).
И именно это «сознание останавливает время, то есть иллюзию»
(Юб., т. 55, с. 139). Таким образом, время является необходимым
условием материального существования, без него нет материальной жизни, и избавиться от него полностью, пока человек жив, он
не может. С другой стороны, истинная жизнь — вне времени, в
преодолении временной обусловленности, в преодолении эгоизма,
то есть ограниченности, восприятия себя как отдельного от всего существа, в движении от материального — к духовному. Интересно, что Толстой называл эгоизм сумасшествием. Ибо тот, кто
живет для себя, замыкается на себе, считает себя центром всего,
не может считаться нормальным человеком. А эгоистическая деятельность — прямое следствие такого мировосприятия — является
несомненно греховной. «Как отучают себя от куренья, от дурных
привычек, так можно и должно отучать себя от эгоизма. Захочешь
увеличить свое удовольствие, захочешь выставить себя, вызвать
любовь других, остановись. Если нечего делать для других или
не хочется ничего делать, не делай ничего, но только не делай для
себя» (Юб., т. 53, с. 210).
Дневниковые записи, по которым можно проследить духовное
развитие Толстого в последние годы жизни8, являются наглядным
подтверждением того, что рассуждения о времени являлись неотъемлемой, органичной частью толстовского мировосприятия.
Толстовский же «Круг чтения» не просто сборник мыслей разных
философов, а все лучшее, созданное человеческой мыслью на протяжении двух с лишним тысяч лет, озаренное светом божественного
разумения. Символично, что «Круг чтения» заканчивается именно
рассуждениями о времени (см. цитаты от 31 декабря — Юб., т. 42,
с. 391–393). Здесь выражена как бы квинтэссенция толстовской мудрости.
Интересно, что у многих героев Толстого процесс осознания
Высшей истины, понимания нематериальности истинной жизни соединен с выходом за пределы пространственно-временных рамок.
Иван Ильич и Василий Андреевич Брехунов умирали во времени,
но на самом деле для них в момент смерти время перестало существовать. Они как бы прикоснулись к вечности. Та внутренняя работа, которая происходила в них, не исчислялась в единицах времени.
«Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому
что и смерти не было. Вместо смерти был свет» (Юб., т. 26, с. 113).
Смерть Ивана Ильича, как и смерть Василия Андреевича, изображается как победа над смертью9.
Мысль о том, что жизнь не ограничивается пределами пространственно-временной клетки материальной природы, обосновывается в главе 14 трактата «О жизни». «Силы пространственные и временные — силы определенные, конечные, несовместимые с понятием жизни; сила же стремления к благу через подчинение разуму
есть сила, поднимающая в высоту, — сама сила жизни, для которой
нет ни временных, ни пространственных пределов». Итак, «истинная жизнь человеческая происходит вне пространства и времени»
(Юб., т. 26, с. 361). Следовательно, необходимо все свои усилия
полагать не на исправление прошлого и на устройство будущего,
а на жизнь в настоящем, ибо только в настоящем и можно делать
«Божье дело». Верующий в Бога человек и не может жить, оглядываясь на обстоятельства, затягивающие его в омут материальной
природы. Истинная вера в Бога предполагает каждодневное, ежеминутное, ежесекундное исполнение воли Бога, то есть жизнь вне
пространственно-временной клетки материальной природы. Естественно, такая жизнь является идеальной, а достичь этого идеала в
156
157
человеческой жизни практически невозможно, но в стремлении к
нему и заключается смысл жизни. Толстовские сентенции о необходимости жить в настоящем, следуя велениям совести, надо рассматривать не как случайные заимствования из Шопенгауэра или
произведений восточной философии, а как реальное, практическое
отражение основных моральных принципов, выводящих на истинный путь заблудившихся в потемках материального мира людей.
«Не беспокойся о завтрашнем, ибо нет завтра. Есть только нынче.
Живи им, и если твое нынче хорошо, то оно добро всегда» (Юб.,
т. 43, с. 354).
Толстой любил приводить афоризм Ангелуса Силезиуса: «идем
мы, а не время» (Юб., т. 45, с. 332). Именно поэтому человек, пытающийся изменить ход исторического развития, обречен на провал. Жизнь одна, и в силах человека изменить только ту часть жизни, которая находится в его власти, — то есть свою собственную
жизнь. Интересно, что, описывая социальные проблемы, Толстой
не увлекается утопическими идеями. Радикальность взглядов,
стремление до основания разрушить мир зла и неправды не сопровождается описанием картины будущего социального устройства,
так называемого Царства Божия на земле. Толстой прекрасно понимал, что любой социальный проект, в основе которого лежат самые светлые идеалы человечества, обречен на провал. И не столь
важно, какими мерами он будет осуществляться — насильственными или ненасильственными. Единственный путь изменения общества — изменение личности, духовное преображение личности.
Иной путь Толстой связывал с соблазном деятельности, внешнего
изменения жизни. Если говорить об исполнимости, применении
на практике толстовских взглядов, то нельзя не отметить, что возможно оно не деланием чего-либо, а, наоборот, воздержанием от
греховных действий. Толстой, проповедующий в своих статьях и
трактатах последних лет отказ от насилия и нравственное самосовершенствование как панацею от всех бед (социальных, политических и пр.), отнюдь не был наивным мыслителем. И кажущиеся
тавтологичность и примитивизм мысли Толстого-публициста отнюдь не являются отражением его старческого слабоумия. Наоборот, толстовский подход свидетельствует о необычайной глубине
мысли и прикосновении к высшей мудрости. Толстой-философ
и публицист был подобен китайскому доктору, не пытавшемуся
лечить отдельно взятый пораженный орган пациента, а восстанавливающему нормальную циркуляцию в теле энергии ци. Если
ци распространяется по телу, не имеет преград (т. е. все осознали
закон любви), то и пораженные органы заживают, а раны рассасы-
ваются (сами собой решаются политические, экономические и пр.
проблемы).
У Толстого мы находим диалектическое сочетание идей движения и неподвижности. С одной стороны, «истина в движении
только…» (Юб., т. 47, с. 201), «люди как реки…» (Юб., т. 32,
с. 194). Кажется, движение как развитие, изменение, совершенствование привлекало Толстого всегда. С другой стороны, налицо антипрогрессизм Толстого, причем антиисторизм или, точнее,
исторический нигилизм позднего Толстого подводит к выводу о
тщете движения и важности идеала неподвижности. Слишком
простым представляется объяснение, согласно которому Толстой
одобрял прогресс внутренний (диалектику души, нравственное
самосовершенствование), но не одобрял прогресс внешний — политический, экономический, культурный. Скорее, у Толстого мы
встречаем видение прогресса естественного и искусственного.
Естественный прогресс лишен деланности, искусственного строительства чего-либо, он близок к природному началу, протекает
легко и непринужденно. Часто бывает, что внешне он незаметен,
не похож на прогресс, но имеет, тем не менее, далеко идущие последствия.
Естественность и искусственность Толстой наблюдал в природе, в обществе, в духовной жизни человека. Противоречия между
природным и духовным, языческим и христианским в творчестве
Толстого лишь кажущиеся. Толстой всегда знал, видел, понимал
незримо присутствующий в мире закон дао, просто в разные эпохи по-разному отражал его в своих произведениях. Поведение
Кутузова в «Войне и мире», по Толстому, — один из примеров
подчиненности естественному процессу10. Столь же «естественно» обретение смысла жизни Константином Левиным, услышавшим от Фоканыча, что «жить нужно для души, для бога»,
пробуждение Нехлюдова, «обращение» Брехунова (из «Хозяина
и работника»), раскаяние Никиты (из «Власти тьмы»). Толстой
приводит немало примеров движения войск, перемещения людей, душевных движений личности, мыслительных процессов,
вписанных в ритм «общей» жизни, протекающей по природным,
божеским или незримым историческим законам. Непрерывное
«Течение воды» (Юб., т. 26, с. 119), согласно конфуцианскому
отрывку, привлекшему внимание Толстого, символизирует непрерывную передачу истинного учения из поколения в поколение, отображает естественность и органичность этого процесса.
Столь же естественным может выглядеть непрерывный исторический процесс, процесс духовный, встроенный в мировую
158
159
гармонию, имеющий истинную основу. Ложные же основы ведут и к ложным процессам — суете, суемудрию, оторванности
от Всеобщего. Подчиненность природе, естественному ходу вещей, моральному закону может быть связана как с движением,
так и с неподвижностью. Иногда, как, например, в рассказе «Три
смерти»11, следование естественному ходу вещей связано именно
с отрицанием деятельности, суеты; здесь важна подчиненность
естественным процессам. Необходимо отметить, что неподвижность и недеяние у Толстого никогда не выступает как самоцель,
они рассматриваются через призму истинности или ложности
происходящих процессов.
Органичность толстовских взглядов видна на его концепции
недеяния. Формироваться она начала еще задолго до знакомства
Толстого с даосской мудростью, что является лишним свидетельством независимости Толстого-мыслителя. Можно сказать, что все
историческое движение в «Войне и мире» рассматривается через
призму подчиненности закону дао, через «впаянность» в общемировой процесс, воссоединение с внутренне-гармоничным началом.
Историко-философские отступления и эпилог «Войны и мира»
полны сравнений из областей физики, математики, биологии, то
есть сравнений с естественными процессами, лишенными субъективного вмешательства, привнесенности в гармонию всеобщего
я-частного. Недеяние здесь, как и в даосской традиции, связано
с отказом от действия моего «я», от стремления заменить естественность, нормальный ход вещей удовлетворением желаний моего «я». Соблазн деятельности, разоблаченный Толстым в работе
«Неделание», — один из самых серьезных и труднопреодолимых,
ибо бесполезная деятельность заглушает пробивающиеся ростки
разумного сознания, позволяет сохранить в неприкосновенности мир грез материального мира, забыться, отогнать подальше
сомнения в правильности жизни. Хаотическая и пустопорожняя
деятельность — самозащита от необходимости решения главного
вопроса жизни — вопроса, который рано или поздно встает почти
перед каждым человеком.
Характерно для Толстого и отвержение искусственных процессов строительства, устройства чего-либо, противопоставление им
процессов естественных, связанных больше с рождением истины12. Процесс рождения не может не быть благим, если посажены
добрые семена. Отсюда выводится и основная задача человека —
стремиться душой к добру и не задумываться о плодах, результатах. Что из этого вырастет, — знает один Бог. 13 марта 1890 г.
Толстой записал в Дневнике: «Человек носит в себе алмаз, призму
которого он может очистить и не очистить. Насколько очищен этот
алмаз, настолько светит через него свет и Бог, светит и для самого
человека и для других. И потому все дело человека внутренно не в
делании добра, не в свечении людям, а только в очищении себя. И
свет и добро людям — неизбежные последствия очищения» (Юб.,
т. 51, с. 28).
В дневниковых записях, письмах, некоторых произведениях Толстого неоднократно затрагиваются вопросы, связанные с процессом
познания истинной реальности. У Толстого мы встречаем сочетание
рационального («разумного сознания») и интуитивно-мистического («всем существом своим понял») пути познания. Рационалистическая трактовка древних текстов сочетается с видением истины,
проникновением вглубь религиозных истин. Яснополянский мыслитель, как нам представляется, никогда не стремился объединить
религии, синтезируя религиозную истину. Истина одна, она вечна
и универсальна и лишь получала отражение в различных религиозных памятниках. Слова, произнесенные Христом, Буддой, Конфуцием, согласно Толстому, не потому истинны, что произнесены
столь великими людьми, а, наоборот, сказаны они были потому, что
являются истинными.
Толстовский способ познания истины предполагает глубокое
проникновение в сущность религиозной истины, стремление заглянуть вовнутрь своего сердца. Неудивительно, что Толстой-философ внешне бессистемен. Эта бессистемность — лишнее доказательство органичности, естественности его философии. Толстой, как и многие герои его произведений, не столько приходит
к истине в результате каких-то размышлений (так устанавливает
истину ученый, — в результате опытов, экспериментов, размышлений, работы с источниками, исходным материалом, препаратами
и пр.), сколько достигает видения истины13, примерно так, как и во
сне Пьера Безухова14, путем «сопряжения» разнородных элементов в единое целое. При этом «сопряжение» здесь не имеет ничего общего с механическим сочетанием, складыванием. Элементы
«сопрягаются» органично, образуя единое целое, которое только
одно и существует.
Может показаться, что у Толстого соединяются такие внешне
не сочетаемые элементы, как характерный для европейской философии пантеизм и близкое некоторым направлениям восточной
философии духовно-монистическое миропонимание15; даосские
представления об истинном пути и христианская мораль; свойственное китайской культуре невнимание ко времени, неприятие
линейного времени16 и библейское «довлеет дневи злоба его»…
160
161
На самом же деле эти элементы органично сопрягаются, образуя
истинное, целостное понимание жизни, — не жизни отдельных,
обособленных друг от друга существ, а жизни как таковой, которую Толстой всегда воспринимал единой, будучи уверенным в истинности индуистского «tat twam asi» (ты есть это). Убежденность
эта была у Толстого почти всегда, она существовала еще задолго
до того, как получила отражение в некоторых самостоятельных и
заимствованных произведениях писателя17.
Очевидно, что Толстой не был правоверным индуистом, буддистом или даосом, не разделял полностью положения ни одной из
этих религиозных доктрин. Не был Толстой и религиозным «компилятором», стремящимся чисто механическим путем объединить
то самое лучшее, что имеется в мировых и национальных религиях. Связь толстовского мировоззрения с восточными религиями
внутренняя, глубинная, и лишь дальнейшие исследования позволят
подробней раскрыть все особенности этой связи.
См.: Бурба Д. Толстой и Индия. Прикосновение к сокровенному. СПб., 2000.
Одна из последних работ по этой теме: Белая И. А. Буддизм как теоретический
источник учения сознания жизни Л. Н. Толстого // Этическая мысль. М., 2001.
Вып. 2. См. также Шифман А. И. Лев Толстой и Восток. М., 1971 и др.
3
См. Юрков C. Е. О «неделании» и «вселенской скуке бытия»: Лев Толстой и
Лао-цзы // Толстовский сборник-2000. Тула, 2000. Ч. 2. С. 18—31; Рехо К. Лев
Толстой и Лао-цзы (теория неделания и образ Кутузова) // Мир филологии. М.,
2000. С. 260–270.
4
Cм.: Дао дэ цзин. Гл. 7, 24, 33 и др.
5
Хотя заимствовал Толстой ее, вероятно, из шопенгауэровского труда «Мир как
воля и представление», который изучал в конце 1860-х гг., в период создания
последних частей романа.
6
См.: Чжуан цзы. Путь полноты свойств, гл. 2 и др. Таких параллелей с древнейшими религиозными текстами можно провести сколько угодно. Так, например,
даже любимая толстовская якобы «французская поговорка» («Делай, что должно, и пусть будет, что будет») содержится, в несколько иной форме, в Талмуде.
Толстой включил выражение «Исполняй долг свой, а последствия предоставь
возложившему его на тебя» со ссылкой на Талмуд в сборник «На каждый день»
(Юб., т. 40, с. 103).
7
Лосев А. Ф. Владимир Соловьев и его время. М., 1990. С. 505.
8
В этом отношении замечательна работа И. Б. Мардова «Лев Толстой на вершинах жизни» (М., 2003).
9
Тема смерти у Толстого хорошо исследована. См., например: Давыдов Ю. Н.
Страх смерти и смысл жизни // Толстой Л. Н. Путь жизни. М., 1993. С. 415–
421; Меситова С. А. Этическая танатология Л. Н.Толстого: (толстовский опыт
переживания смерти и его нравственно-религиозный смысл). Тула, 2003; Емельянов Б. В. Русская иммортология. Конец XIX – начало XX века: Ист.-филос. очерки. Пенза, 2002 и др. Тема смерти волновала Толстого не случайно,
ибо перед лицом смерти ясно видна тщета бестолково проведенной жизни —
жизни ради каких-то сиюминутных устремлений. К осознанию этой истины
вполне подошел умирающий князь Андрей, говоривший о величии божеской
любви, которая «есть сущность души» (Юб., т. 11, с. 384), был близок к ней и
Левин, понимающий, что мускулы, которыми он любуется в зеркале, рано или
поздно начнут дряхлеть, а там — и смерть (Юб., т. 18, с. 368). Страх смерти,
перечеркивающей все, чем можно было жить, покуда был «пьян жизнью»,
стал катализатором второго, духовного рождения Толстого в конце 1870-х годов.
10
В исследовательских работах уже подчеркивалось, что Кутузов как будто следует дао (см. Рехо К., ук. ст.). Правда, Ким Рехо рассматривает толстовское неделание исключительно в тесной взаимосвязи с философией ненасилия. Рассмотрение этой категории (в толстовском понимании) в рамках поиска фундаментального принципа бытия требует специального исследования.
11
Как справедливо подчеркнул В. Б. Ремизов (Проблема единства человека и
мира в рассказе Л. Н. Толстого «Три смерти» // Методы и приемы научного
анализа в филологических исследованиях. Воронеж, 1978. С. 136–142), в этом
произведении «объективная сфера бытия господствует над персонажами», причем, если «мужик и дерево вписываются в общий процесс жизни и смерти, не
противостоят гармонии мира», то «самосознание барыни, в силу его ложной
направленности, остается неразвитым, что и приводит ее к “разладу” с миром,
к столкновению ее субъективных желаний с объективно действующими закономерностями». Или, как сказал бы Лао цзы: мужик и дерево следуют дао, а
барыня — нет.
12
На седьмом-восьмом десятке лет Толстой часто получал письма от желающих
изменить свою жизнь, оставить службу, поселиться в деревне и пр. И всегда
отвечал, что не надо ничего менять, не надо начинать с того, чтобы менять,
ибо в подобном случае, когда изменение делается под влиянием совета Льва
Толстого, устройство жизни (чисто внешний процесс) становится на место
внутренних душевных движений, которым не требуется ничей совет. Таким
образом, становится понятной основная причина неудач толстовских коммун
1880—1890-х гг. Это искусственное устройство жизни, стремление построить
общество, считающееся идеальным. Неудивительно, что Толстой в последние
годы жизни не одобрял идею коммун.
13
Видение это доступно каждому человеку. Толстой всегда подчеркивал, что
религиозная истина на самом деле так проста и понятна, что даже совершенно необразованный человек (но искренний, ищущий правду) может постичь
ее. Интеллект и мудрость не одно и то же. «Умные не бывают учеными,
ученые не бывают умны» (вольное переложение Л. Н. Толстым мысли из
«Дао дэ цзин»; ср. с толстовским «глуп как профессор» и преклонением перед деревенской бабой, молящейся на икону). Неудивительно поэтому, что
Сютаев, со своим «все в табе», оказывается в одном ряду с величайшими
мудрецами.
14
«Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли — вот
что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо! — с внутренним восторгом
повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос»
(Юб., т. 11, с. 294). Интересно, что слово «йога» происходит от санскритского
корня yuj — «сопрягать» (см.: Торчинов Е. Пути философии Запада и Востока.
Познание запредельного. СПб., 2005. С. 216).
15
Духовно-монистическое миропонимание Толстого является следствием восприятия недвойственности окружающего мира. Толстой был убежден в том,
что истинно существует только дух; в том, что Бог во всем. Эта проблема
получила освещение в работах, посвященных философии Толстого и единомышленнику Толстого П. П. Николаеву, создавшему философскую систему на
основе толстовских взглядов. См.: Мардов И. Б. Подвиг подмастерья (судьба и
труды П. П. Николаева) // Толстовский ежегодник-2001. С. 303–324; Мелешко
162
163
1
2
Е. Д., Каширин А. Ю. Философия Толстовства: идея духовно-монистического
миропонимания // Этическая мысль. Вып. 2. С. 192–199.
16
О восприятии феномена времени в китайской интеллектуальной традиции см.
интересную работу: Жюльен Ф. О «времени». Элементы философии «жить».
М., 2005.
17
Жизнь как единое целое — мотив, характерный для многих произведений Толстого («Ассирийский царь Ассархаддон», философия Симонсона в «Воскресении» и пр.).
Н. И. Романова
СПЕЦИФИКА ПОСТРОЕНИЯ СИСТЕМЫ ОБРАЗОВ
В ПОВЕСТЯХ О ДЕТСТВЕ (НА МАТЕРИАЛЕ
ПРОИЗВЕДЕНИЙ Л. Н. ТОЛСТОГО И П. А. КУЛИША)
В литературном процессе середины XIX века заметным фактом
становится интерес целого ряда писателей к мемуарно-автобиографической тематике. Показательно, что на страницах периодических изданий появляется множество самых разнообразных «записок», дневников, воспоминаний, автобиографий — «Сельский
учитель. Повесть-дневник», «Еще год. Дневник сельского учителя»
В. Крестовского; «Дневник бедного священника» Н. П. Левитского;
«Дневник чиновника»; «Дневник лишнего человека» И. С. Тургенева; «Дневник студента»; «Мои воспоминания» М. П. Погодина,
«Мелочи из запаса моей памяти» М. Дмитриева. Этот литературный
феномен получил широкое освещение в исследовательской литературе1.
В контексте названных произведений особое место занимает художественно-автобиографическая повесть о детстве, которая выводит в качестве главного объекта художественного осмысления образ
ребенка, с его чувствами и впечатлениями, с его особым восприятием окружающей действительности. Мир ребенка приобретает объективную значимость и становится не менее важным и ценным, чем
мир взрослого человека.
В 1852 г. в журнале «Современник» были опубликованы две повести: «Детство» Л. Н. Толстого (первое печатное произведение начинающего автора) и «История Ульяны Терентьевны» П. А. Кулиша
(напечатана под псевдонимом Николай М.). В критических статьях
середины XIX в. повести часто сравнивались, как очень близкие «по
материалу, а местами и по общему тону»2. В основном появились
благожелательные отзывы о «Детстве» Толстого, сумевшего, по общему признанию, схватить «многие черты детства… очень живо»3,
и достаточно противоречивые об «Истории Ульяны Терентьевны»
Кулиша, которую называли растянутой и скучной4.
Общность названных произведений прослеживается не только
на уровне тематики, но и способах ее воплощения: образ детства
164
165
реализуется через так называемый «будничный» сюжет, в котором
«интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий»
(Юб. Т. 46. С. 188); через особый ракурс изображения — восприятие ребенка — в контексте рассуждений взрослого повествователя; через введение в структуру повести лирических отступлений и
устойчивых лейтмотивов, придающих произведениям о детстве задушевную интонацию, приближающую их к лирической прозе.
Предметом рассмотрения настоящей статьи выбран вопрос о
специфики построения системы образов как одной из важнейших
особенностей художественной реализации темы детства.
Тема детства предполагает выдвижение на первый план авторского наблюдения образа ребенка. Это тем более относится к произведениям, в которых, как у Толстого и Кулиша, основное внимание
сосредоточено на раскрытии внутреннего мира героя. Естественно,
проблема взаимоотношения ребенка с окружающей действительностью приобретает первостепенную важность. Причем в этой системе «ребенок» ― «внешний мир» главным становится именно
ребенок, а внешний мир имеет значение только со стороны своего
влияния на него. Своеобразие конфликта накладывает отпечаток и
на построение системы образов, в центре которой — образ маленького героя, вокруг которого сосредоточены события, а значит, и все
действующие лица. И главным становится не степень участия персонажа в действии, а характер взаимоотношений его с ребенком.
Круг персонажей в повестях о детстве заметно ограничен, что
связано с особенностями детской жизни, замыкающейся в основном в рамках ближайшего семейного окружения. В соответствии с
этим в образной системе легко вычленяется несколько групп: ребенок — семья (родители, братья, сестры), ребенок — воспитатели
(няни, дядьки, гувернеры), ребенок — сверстники.
В повести Толстого по характеру своего влияния на Николеньку
система персонажей условно распадается на две группы. Справедливо наблюдение И.В. Чуприной, выделяющей героев, положительно влияющих на духовно-нравственное развитие мальчика, и героев, способствующих возникновению в нем некоторых неприглядных черт характера5.
Безусловно, положительную роль в жизни Николеньки сыграли maman, Карл Иваныч, Наталья Савишна, Гриша, обладающие
высокими моральными качествами. Во многом благодаря именно
этим героям первые годы жизни становятся источником светлых и
трогательных воспоминаний взрослого Иртеньева. В изображении
детства как золотой поры жизни человека ощутимо влияние сентиментальных традиций, наложивших свой отпечаток и на характе-
ристику положительных героев повести. Н. М. Карамзин в статье
«Что нужно автору?» писал: «Говорят, что автору нужны таланты
и знания: острый, проницательный разум, живое воображение и
проч. Справедливо, но сего не довольно. Ему надобно иметь и доброе, нежное сердце, если он хочет быть другом и любимцем души
нашей…»6. Именно сквозь призму восприятия чувствительного
повествователя описаны доброта и кротость maman, Карла Иваныча, Натальи Савишны, Гриши, вызывающие чувство умиления
и восторга.
Фигура Натальи Николаевны приобретает ключевое значение
в первой части трилогии в силу своего колоссального влияния на
Николеньку. Способ ее изображения ― идеализация и возвышение ― обусловлен внутренними достоинствами этой женщины: по
своим духовным и моральным качествам она заметно выделяется в
своем окружении. Доброта и нежность в отношениях с людьми, искренняя любовь и преданность к семье ― главное в личности Натальи Николаевны. Отсюда и сентиментальный стиль ее портретного
описания, лишенного детализации и ориентирующегося на мягкие,
лирические тона: «нежная сухая рука», «родинка на шее», улыбка7,
чудесная нежная ручка матери, звуки приятного голоса, которые
«так сладки, так приветливы» и «так много говорят… сердцу» (1;
46) ребенку.
О высоких моральных качествах Натальи Николаевны лучше
всего свидетельствует предсмертное письмо мужу и детям, в котором она сообщает о своей опасной болезни. В этот трагический
момент все мысли и чувства ее сфокусированы на семье. Опасения
Натальи Николаевны вызывает не собственная болезнь, а те страдания, которые ее смерть принесет родным: «Зачем лишать детей
любимой матери? Зачем наносить тебе <мужу. — Н. Р.> такой тяжелый, неожиданный удар?» (1; 77).
Именно maman становится для взрослого Иртеньева символом детства. Не случайно в главе, посвященной воспеванию этой
поры человеческой жизни, в основном говорится о матери: она
«своей чудесной нежной ручкой провела по моим волосам, и над
ухом моим звучит милый знакомый голос» (1; 46); «мамаша сидит
подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос»
(там же).
Характерно, что смерть матери, одно из самых драматических
событий в детстве Николеньки, становится своеобразным рубежом
в его жизни: на смену детства приходит отрочество.
Не менее благотворное влияние на ребенка оказывает воспитатель и наставник — немного смешной, но очень добрый Карл
166
167
Иваныч, «типичный для усадебной дворянской жизни того времени домашний учитель, гувернер-иностранец»8. Он занимает существенное место в воспоминаниях автора не только по объективной
причине ― в силу своих обязанностей он постоянно находится при
детях. Сама личность Карла Иваныча, характер его общения с Николенькой оставили глубокий след в памяти героя. Он наделен добрым
сердцем, способным на настоящую любовь, склонен к чувствительности, по-рыцарски предан Натальи Николаевне, говорит «трогательным голосом» с «чувствительными интонациями» (1; 37).
При этом в изображении фигуры Карла Иваныча часто преобладает добродушный юмор. В таком тоне описана любовь к чтению,
за которым он проводил «большую часть своего времени», так что
«даже испортил им свое зрение» (1; 13) и которое состояло из трех
любимых книг — тома об истории Семилетней войны, брошюры
«об унавоживании огородов под капусту» и полного курса гидростатики (там же). Однако не это является главным в личности домашнего учителя, наиболее ценное его качество заключается в искренней привязанности к детям. И Николенька это понимает, отвечая своему учителю столь же сильным чувством: по его признанию
отца и Карла Иваныча он «почти одинаково любил» (1; 22).
Отметим, что в счастливом мире детства Николеньки, в его радостном и светлом приятии окружающей действительности только Карл Иваныч несчастен и вносит тем самым некоторые черты
дисгармонии в счастливый мир мальчика: «Бедный, бедный старик!
Нас много, мы играем, нам весело, а он — один-одинешенек, и никто-то его не приласкает» (1; 14).
Огромное нравственное значение имеет для ребенка и образ
Натальи Савишны ― тип крепостной прислуги, всю жизнь свою
посвятившей служению семье Иртеньевых. Искренняя любовь и
бескорыстная преданность господам, смирение перед своей непростой судьбой поднимают эту простую женщину на недосягаемую
нравственную высоту: «Что ж! ежели ее верования могли бы быть
возвышеннее, ее жизнь направлена к более высокой цели, разве эта
чистая душа от этого меньше достойна любви и удивления?» (1; 90).
Именно она становится главной утешительницей Николеньки после
смерти матери: только в искренности ее горя не сомневается мальчик, чувствующий наигранность и манерность в поведении окружающих. Не случайно повествование о своем детстве Иртеньев завершает рассказом о последних днях жизни Натальи Савишны, на могиле которой никогда не забывает «положить земной поклон» (там
же). Сближая образ Натальи Савишны с образом maman, памяти
которых посвящены последние слова произведения, Иртеньев как
бы воздает должное духовной красоте няни: «Мне приходит мысль:
неужели провидение для того только соединило меня с этими двумя
существами, чтобы вечно заставить сожалеть о них?..» (там же).
В ряду героев, оказавших положительное влияние на натуру ребенка, стоит и странник Гриша, приоткрывающий Николеньке мир
странников и юродивых, мир «божьих людей», являющихся неотъемлемой частью жизни дворянских семей.
Функция этого героя в повести двойственна. С одной стороны,
он является предвестником скорой кончины Натальи Николаевны,
и, соответственно, усиливает элегическую интонацию грусти. С
другой ― фигура Гриши становится для Иртеньева воплощением
образа истинного христианина, далекого от религиозной догматики и приближающегося к детскому мировосприятию. Николеньку
завораживают молитвы юродивого, простые, но искренние и трогательные, нашедшие отклик в детском сердце и навсегда запечатленные в памяти взрослого героя.
Центральным образом другого ряда персонажей становится
образ отца, манера описания которого контрастирует с приемами,
использованными автором в обрисовке образа maman. В портрете
Петра Александровича, воссозданном через призму повторяющихся деталей, преобладающими становятся внешние характеристики:
подергивание плечом, большая жилистая рука. Это особенно очевидно в сравнении с портретом maman, в котором акцент сделан на
ее душевных качествах. Показательно также, что в оценке личности
Натальи Николаевны происходит совпадение точек зрения Николеньки и взрослого Иртеньева, другое дело ― изображение отца.
В первых главах на Петра Александровича смотрит Николенька. С
этой точки зрения он предстает главой большой семьи, от воли которого зависят многие обстоятельства жизни братьев Иртеньевых:
охота, переезд в город, отставка Карла Иваныча. Отец, в сознании
ребенка, может быть строгим, в отношении к нему необходимо проявлять послушание и почтительность. В чувствах мальчика к отцу
заметно преобладает уважение и восхищение.
Оценка личности Петра Александровича взрослым Иртеньевым
дана в главе X «Что за человек был мой отец?», в которой он характеризуется как определенный социальный и психологический тип.
Думается, введение этой главы в «Детство» выявляет предпосылки
развития в Николеньке критического отношения к отцу, которое станет ощутимым в последующих частях трилогии.
В одном из планов к «Детству» Толстой намечал «провести во
всем сочинении различие братьев: одного наклонного к анализу
и наблюдательности, другого к наслаждениям жизни» (Юб. Т. 2.
168
169
С. 243). Этот замысел получил реализацию в повести: сопоставление Николеньки с братом Володей позволяет выявить и оттенить
яркую индивидуальность мальчика.
Володя, как старший брат, часто вызывает у Николеньки чувство
восхищения и желание подражать ему. Он обладает натурой сильной и решительной, не склонной к сантиментам и умеющей контролировать свои эмоции. Весть об отъезде в Москву поражает обоих
братьев, однако если Николенька не может справиться с эмоциями, овладевшими им, — неожиданное известие мешает мальчику
сконцентрироваться в этот день на учебе, — то Володя, несмотря
волнение, и в этот день «учился порядочно» (1; 21). Контраст двух
братьев очевиден и в сцене московского бала по случаю именин бабушки. Отсутствие перчаток, необходимых для танцев, приводит
Николеньку на грань отчаяния, а Володю оставляет равнодушным и
спокойным, способным на здравое решение обратиться за советом
к бабушке.
Николенька по своему характеру, по своей чувствительности и
сентиментальности гораздо ближе к матери, чем Володя, который в
будущем обещает стать таким же безупречным светским франтом,
что и отец. На фоне брата, спокойного и сдержанного, умеющего
держать себя в обществе, ярче выступает эмоциональность и склонность к рефлексии Николеньки.
Важное место в жизни каждого ребенка занимает дружба. Показательны с этой точки зрения эпизоды, рассказывающие о семействе
Ивиных. Николеньку поражает необычная красота Сережи Ивина,
его смелый и решительный характер, составляющий контраст самому Николеньке. Чувство героя сродни влюбленности: «Я почувствовал к нему непреодолимое влечение. … Все мечты мои, во сне
и наяву, были о нем: ложась спать, я желал, чтобы он мне приснился; закрывая глаза, я видел его перед собою и лелеял этот призрак,
как лучшее наслаждение» (1; 58). В отношениях с Сережей герой
проявляет искренность, преданность, способность к глубоким чувствам ― все, что так привлекательно в его характере. Но вместе с
тем чувство к Сереже имеет и оборотную сторону. Из самолюбия и
под влиянием друзей Николенька скрывает свое отношение к Сереже, стараясь «казаться равнодушным» (1; 59) и боясь заслужить
обидное прозвище «мальчишки». Часто в Николеньке возникают
горькие чувства по отношению к Сереже, сознающего свою власть
над другом и «тиранически» пользующегося ею: «Иногда влияние
его казалось мне тяжелым, несносным; но выйти из-под него было
не в моей власти» (там же). Показательна сцена игры детей, во время которой Сережа становится инициатором жестокого поступка с
Иленькой Грапом. Николенька, принимающий участие в игре, чувствует несправедливость возникшей ситуации, но любовь к Сереже,
уверенность в его правоте приводят к оправданию неприглядных
действий друга: «Да, это правда <...> Иленька больше ничего, как
плакса, а вот Сережа — так это молодец... что это за молодец!..» (1;
62).
Наконец, тема первой любви, представленная милым и трогательным образом Сонечки Валахиной, занимает важное место в повествовании о детстве.
Все оттенки первого чувства убедительно раскрываются всего
в нескольких главах: здесь и восхищение Николеньки внешностью
девочки, и его застенчивость в ее присутствии, и желание произвести на нее благоприятное впечатление, и благодарность за улыбку и
внимание к нему. Но противоречивая натура мальчика сказывается и
в его отношениях с Сонечкой. В самом начале их знакомства Николенька, желая достойно поддержать разговор с девочкой, позволяет
себе с насмешкой отозваться о личности Карла Иваныча, которого
любит и уважает. Правда, при этом он испытывает чувство вины,
осознавая, что поступил нехорошо и сказал неправду. Зарождается
в Николеньке и чувство ревности: «Когда приехали Ивины, вместо
удовольствия, которое я обыкновенно испытывал при встрече с Сережей, я почувствовал какую-то странную досаду на него за то, что
он увидит Сонечку и покажется ей» (1; 65).
Таким образом, герои, окружающие Николеньку Иртеньева, помогают раскрыть сложную, неоднозначную, но безусловно привлекательную фигуру ребенка.
Свою специфику построения, обусловленную своеобразным раскрытием основной темы, имеет система образов в повести П. А. Кулиша «История Ульяны Терентьевны». Тема детства вводится здесь
в определенные рамки, сосредоточиваясь на одном центральном
событии из жизни героя, имевшем для всей его дальнейшей судьбы
поворотное значение, — на встрече с Ульяной Терентьевной. В соответствии с этим центром образной системы становятся мальчик
Николаша и его наставница Ульяна Терентьевна. Соответственно,
значимость остальных персонажей определяется не только характером их отношений к юному герою, но, что важно, и к Ульяне Терентьевне.
Причина выдвижения на первый план повествовательного ряда
личности Ульяны Терентьевны обусловлена той ролью, что сыграла она в судьбе мальчика. Она заменила ему мать. Именно это
и становится определяющим в выборе сентиментально-чувствительной манеры изображения героини, фигура которой возникает
170
171
в памяти автора в «меланхолической… прелести»9 и представляет
собой «успокоительный, материнский образ добра, любви и красоты» (190).
Образ Ульяны Терентьевны во многом созвучен образу Натальи
Николаевны из толстовской повести. Портрет ее также лишен подробных описаний и состоит из отдельных, постоянно повторяющихся деталей: приятный голос, красивые руки, темное клетчатое
платье, «слегка скрипящие башмаки» (140), «связка хорошеньких
ключей» в руках (140). По своим душевным качествам она также заметно идеализирована. Если в повести Толстого важным в
раскрытии образа матери становится ее предсмертное письмо, то
в повести Кулиша эту же функцию выполняет исповедь Ульяны
Терентьевны о своем прошлом, во многом трудном и безрадостном. Именно из этого рассказа складывается удивительный образ
женщины, обладающей не только редким умом, но и прекрасной
душой, сумевшей преодолеть все испытания, внутренне не ожесточившись. Об этом же свидетельствуют и ее поступки, отличающиеся безупречностью: она является и прекрасной хозяйкой, и
талантливой воспитательницей, в отношениях с людьми руководствующаяся неизменной добротой и бескорыстием. Более того, в
сознании ребенка идеальной предстает не только сама Ульяна Терентьевна, но и все пространство, ее окружающее. В частности,
усадьба ее становится для мальчика неким сказочным царством,
которое обособленно от окружающего мира: от скучного училищного быта; от дома отца, в котором ему так не хватает материнского тепла. Такое сужение пространства объяснимо тем, что дом
Ульяны Терентьевны становится для ребенка местом, где он обретает настоящую семью.
Менее разработан в повести Кулиша образ отца, оказавшийся
как бы в тени личности Ульяны Терентьевны, однако, влияние его
на характер мальчика огромно.
Сведений о Карпе Иваныче немного. В первой главе сказано
только: «Отец мой, знавший четыре правила арифметики и всего
Державина наизусть, был между соседями Аристотелем» (139). В
третьей главе сообщается: «Он был от природы человек очень умный и отличный говорун. Жил он пожалуй не щегольски, как и все
наши соседи; но в его осанке явно выражалось такое сознание собственного достоинства, которое было бы в пору и какому-нибудь
знатному барону» (153). Однако образ этого удивительно обаятельного человека складывается не на основании прямых оценок,
а на основании его слов и поступков. Внешне суровый, он готов
на любые жертвы ради сына. Так, он соглашается отдать Никола-
шу на попечение Ульяны Терентьевны, в которой он сумел оценить
не только талант хозяйки, умело распоряжающейся своей усадьбой
(старик Дубинин во всех усадебных усовершенствованиях Ульяны
Терентьевны видит лишь пустую растрату денег), но и высокие душевные качества.
Отец Николаши ― натура цельная, не желающая подделываться
под нравы других людей. Повествователь с симпатией замечает, что
в доме Ульяны Терентьевны он продолжает оставаться собой: «Все
в нем было так просто и обычно, как будто он обедал у себя дома; он
оставался с своими привычками и не хотел подделываться под утонченные обычаи соседей» (234). Но ярче всего натура этого человека
проявляется во время несчастий, постигших Ульяну Терентьевну:
он самоотверженно помогает в организации похорон Готфрида и
устраивает переезд всей семьи в другой город.
И Ульяна Терентьевна, и Карп Иваныч являют собой пример людей честных, благородных, живущих прежде всего велениями сердца и готовыми на самопожертвование.
Галерею идеальных героев гармонично дополняют образы Наденьки (исполняет в повести роль приемной сестры Николаши) и
садовника Готфрида, добровольно взявшего на себя обязанности
дядьки. И Наденька, и Готфрид обладают теми же высокими моральными достоинствами, что и Ульяна Терентьевна: они бескорыстны, добры и мужественны в жизненных трудностях. Однако
для повествователя главным их достоинством становится искренняя и преданная любовь к Ульяне Терентьевне.
Контрастом этим образам служат члены семьи Дубининых, к которым примкнул и Сеня. В своей жизни они руководствуются принципами своекорыстия и денежной наживы и тем самым являются
как бы инородными телами в том идеально-гармоничном мире, что
создал повествователь вокруг Ульяны Терентьевны. Интересно, что
на характер мальчика эти герои не оказывают никакого влияния. В
силу этого развязка конфликта между Дубиниными и Ульяной Терентьевной вынесена за рамки сюжетного действия.
Подводя некоторые итоги, отметим, что центр системы образов в повестях о детстве составляет фигура ребенка ― остальные
герои, как правило, из ближайший семейного круга, интересуют
автора прежде всего со стороны своего влияния на личность юного
героя.
Кроме того, представление о детстве как о гармоничной и
светлой поре в жизни человека обусловило появление сентиментального тона описания, в котором на первый план выдвигается
фигура повествователя ― человека с чувствительным сердцем,
172
173
воспевающего истинно прекрасных людей с добрым нравом и богатыми душевными качествами.
См. об этом: Бурсов Б. И. Лев Толстой. Идейные искания и творческий метод.
1847–1862. М., 1960; Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М., 1954; Машинский С. И. О мемуарно-автобиографическом жанре // Вопросы литературы. М., 1960. № 6; Чуприна И. В. Трилогия
Л. Толстого «Детство», «Отрочество» и «Юность». Саратов, 1961; Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Книга первая. 50 годы. Л., 1928.
2
Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Книга первая. 50-е годы. Л., 1928. С. 93.
3
Б.А. <Б. Н. Алмазов> Журналистика // Москвитянин. 1852. № 19. С. 113.
4
См., например, рецензии в журналах: «Пантеон» (СПб. 1852. № 10); «Москвитянин» (1852. № 19); «Отечественные записки» (СПб. 1852. № 10) и др.
5
Чуприна И.В. Трилогия Л. Толстого «Детство», «Отрочество» и «Юность». Саратов, 1961. С. 87-90.
6
Карамзин Н. М. Что нужно автору? // Карамзин Н. М. Сочинения: В 2 т. Л., 1984.
Т. 2. С. 60.
7
Толстой Л. Н. Детство // Толстой Л. Н. Академическое полное собрание сочинений: В 100 т. М., 2000—. Т. 1/1. М., 2000. С. 16. Далее все ссылки на это
издание будут даваться в тексте с указанием в скобках тома (на первом месте)
и страницы.
8
Николаева Е. В. Повесть Л. Н. Толстого «Детство» // Конспекты уроков для учителя литературы. 6–10 классы. М., 2002. С. 314.
9
Николай М. (П. А. Кулиш) История Ульяны Терентьевны // Современник. СПб.
1852. № 8. С. 190. Далее все ссылки на это издание будут даваться в тексте с
указанием в скобках страницы.
1
174
И. Ф. Салманова
«ПЕРЕТОЛКОВАНИЕ ТОЛКОВ»
ИЛИ ОТ Л. Н. ТОЛСТОГО К Т.
В статье затрагивается традиционная и неискоренимо живучая проблема взаимоотношений гения и толпы; предпринимается
попытка взглянуть на нее с точки зрения шумового, разноголосого, лишенного диалогичности пространства, которое названо полузабытым русским словом «толки». Являясь неотъемлемой составляющей массового сознания — феномена достаточно глубоко
изученного, толки, тем не менее, имеют свою языковую природу,
которая позволяет выявить динамику перерождения (превращения)
толкования как живого, непосредственного, неформально заинтересованного отклика на то или иное явление в пустую, бессмысленную словесную игру, в пространство манипулирования штампами,
стереотипами, легендами, расхожими анекдотами и устоявшимися
мифами. Окончательно отрываясь от первоисточника, от художественного словесного творчества, толки становятся не только достоянием толпы, но и универсальным, беспроигрышным инструментом управления человеческим сознанием. Культурная практика
последнего столетия виртуозно освоила этот инструмент.
Л. Н. Толстой — один из тех русских гениев, которые еще при
жизни были возведены на «эшафот» толков. Толки о великом возмутителе спокойствия и благополучия продолжаются и сегодня,
обретая все большую абстрактность, все дальше отстраняясь от
его живой целостности. Проникновение в природу толков поможет, с нашей точки зрения, заострить внимание на процессе превращения Толстого из властителя дум и чувств в современную
поп-звезду.
Однокоренные абстрактные существительные «толк» и «толки»,
имея единую семантическую основу, восходящую к древнерусскому тълкъ «толкование», «толмач», «переводчик» (М. Фасмер) и направленные прежде всего на понимание (знать толк в чем-нибудь,
в толк взять — значит «понимать, познавать, постигать, уразуметь,
вникнуть, проникнуть (в смысл), схватить (умом), обнять (умом)» и
т. д.), тем не менее в процессе массового восприятия того или иного
175
явления приобретают совершенно противоположные содержательные наполнения. С точки зрения языка происходит «семантический
сдвиг» (Д. Н. Шмелев), в результате которого абстрактное существительное единственного числа «толк», получая форму множественного - «толки», совершенно меняет свое значение. Оказывается, что
грань между «толкованием» как проникновением в суть, сущность
и «толкованием» как домысливанием, заблуждением весьма размыта. Парадокс в том, что толки – «разговоры, пересуды, шумиха,
слухи, молва, сплетни»1 не просто сосуществуют с диалогическими
отношениями, но способны деформировать, искажать, разрушать, а
подчас и поглощать «толк» — «смысл, сущность, разумное содержание чего-нибудь». Ничего не стоит сбиться с толку, запутаться, из
знатока, разбирающегося в чем-нибудь, извлекающего из этого знания пользу, прок, превратиться в пустопорожнего болтуна, сплетника, бестолочь. Не придавать значения толкам, пренебрегать ими,
не «впускать» их в сознание чрезвычайно трудно; мы все в определенной степени попадаем в ловушку смысловой амбивалентности,
путаясь в истинном, осмысленном и поверхностном, но распространенном толковании
Толки зарождаются там и тогда, где принцип целостного восприятия творца, человека как уникального единства, нарушается и, как
следствие, кардинально перестраивается система «читатель, слушатель, зритель — творец». Толпа всегда «владеет» истиной, которая
дает ей огромные преференции в «понимании» и суде над Другим,
будь то гений, пророк, или сам Христос. Любой настоящий художник превращается в некую общедоступную абстракцию: человек
«толкующий» волен увидеть и услышать только то, что способен
увидеть и услышать, видя лишь часть или штрих, он берет на себя
смелость судить о целом — Другом. Из единой жизнетворческой
канвы выдергиваются отдельные нити, выхватываются части, которые абсолютизируются и репрезентируются сами по себе, вне связи
с целым, вне суверенной личности творца. Так как толпа мыслит
всегда абстрактно2, от целостной, живой личности, ее неповторимой судьбы не остается ничего, кроме набора разноречивых толков,
исторических анекдотов, легенд, мифов, которые начинают существовать самостоятельно, ловко подменяя человека его мифическим
альтер-эго, подобно тому, как нос гоголевского майора Ковалева
прекрасно «заменил» его в обществе. Толпа «стирает» личность; она
схватывает внешнее, сенсационное, не укладывающееся в общепринятые рамки, подобно известным слепцам, принимающим слона за
ощупываемые ими части тела. Тогда наступает «смерть» творца как
человека, ибо выделение, выпячивание, «называние» того или ино-
го отдельного качества «уничтожает в нем все остальное, что составляет человеческое существо»3. При этом формируется жесткая
взаимосвязь в системе толпа — творец: с одной стороны, возникает
своего рода диктат толков, они доминируют и окончательно выхолащивают представление о живой человеческой индивидуальности. С
другой стороны, в этом акте опустошается сознание акторов (представителей толпы), не способных не только к пониманию, но и к
истинному сопереживанию, к человеческому сочувствию Другому,
состраданию «наивной старушки из богадельни», увидевшей лучик
солнца, света на «отрубленной голове убийцы»4. Толпа лишается
памяти о том, что она также когда-то состояла из отдельных людей,
личностей. Вопрос понимания — непонимания становится вопросом жизни и смерти; образуется пространство «глухих», в котором
невозможен диалог, но в котором легко управлять, играть, манипулировать теми, «кто мыслит абстрактно». Человек ищет «опеки»,
опоры не в себе, а во вне, в неких инстанциях, бездушных структурах, кабинетах, теряя при этом ощущение собственной целостности. Зато он с удовольствием обретает мнимую целостность в суде
над другими. Вернуть «самостоянье» человеку, крутящемуся в безликих, навязывающих стандарты мышления толках, чрезвычайно
трудно. При этом потребность в понимании обостряется в ситуации
окончательного превращения личности в «безличный объект» для
манипулирования.
Следует отметить, что логика толков втягивает в свою орбиту
не только простаков, непросвещенных обывателей, но и образованную, ученую публику. В научных кругах толки обретают более
утонченные формы, но суть остается все та же. Отсутствие или
пренебрежение принципом целостности выливается в те же, только
научные или околонаучные толки. Постановку вопросов в научной
сфере, безусловно, «диктует исследовательская оптика». «Одну и
ту же реальность можно описать, по-видимому, через качественное разнообразие, несводимость, различие, но в тоже время, как
онтологическую целостность»5. Тенденциозность заявок, субъективизм, механическое расчленение или поверхностное вычленение
отдельного, вне связи с целым, безаппеляционность оценок, абсолютизация прописных истин, навешивание ярлыков, клиширование свидетельствуют о том, что «оптика» целостного постижения
предмета нарушена, и «толк», как проникновение в истину, сменяется наукообразным «толковищем». Живой предмет исследования
как бы остается за пределами ссуженного до точки внутринаучного
«герменевтического круга». Способствует этому и выработанный в
науке принцип дуализма, непререкаемых смысловых оппозиций в
176
177
описании многих процессов культуры, не синтезирующих, а рационально разъединяющих противоположные взгляды, подходы или
характеристики.
Например, аналитическая традиция «расчленения» личности
Толстого на «двух» (начатая Н. К. Михайловским), противопоставление его самому себе, оказалась на редкость устойчивой, превратилась в мыслительный стереотип, по-разному обыгрываемый в
научных кругах. Гениальный художник по сей день противопоставляется слабому мыслителю, глубочайший психолог-диалектик — наивному моралисту, и «Исповедь» остается хронологическим рубиконом, который делит его творческий и жизненный путь
на две части: «до» и «после». При всем огромном опыте изучения
единства творческого наследия Толстого, прослеживании с разных
точек зрения взаимосвязи и взаимообусловленности жизни писателя (биографического бытия) и его творчества, обе категории —
«жизнь» и «творчество» — неизбежно разделялись в процессе
анализа. Единство изучалось как бы в отсутствии целостной личности самого Толстого.
Однако логика толков с их абстрактно расчленяющим принципом не так проста, как кажется на первый взгляд. Толки не возникают на пустом месте, и игнорировать первоисточник, с его подчас
избыточной сложностью, непредсказуемостью и невероятной самодостаточностью, безусловно не стоит. Гении творчества традиционно становились не только объектом углубленного постижения, но
и поводом для разноречивых толков. Одним из истоков раздвоенности воспринимающего сознания и как его следствия — толков,
являлась, как это ни парадоксально, русская реалистическая литература, которая, преодолевая условность литературных форм и стилевых ограничений, ворвалась в свое время в пространство самой
жизни, активно размывая границы между вымыслом и реальностью.
Художественное слово о жизни становилось убедительней доводов
текущей жизни; правда литературных обобщений звучала проникновеннее действительности; художественные, подчас вылепленные
из материалов собственной жизни, персонажи воспринимались как
живые, а их создатели напрямую ассоциировались с литературными
героями и их идеалами. Одновременно с литературой эти тенденции
закрепляла и развивала художественная критика, не просто объясняющая, толкующая образно-смысловое наполнение произведений,
но и активно расширяющая их философский диапазон, настойчиво
включающая художественное творчество в контекст действительных российских проблем и прослеживающая живые взаимосвязи
между текстовым и реальным бытием.
При жизни Толстого сложилась ситуация, когда его личное, суверенное поверялось написанным, когда на его реальную жизнь
взирали сквозь призму им же созданных художественных образов,
а в художественных текстах усматривали прямое отражение его существования. Толстой сам в определенном смысле спровоцировал
такое восприятие, так как до него ни у одного из русских писателей
биографическое так не переплеталось с художественным. На глазах
у публики созидалось открытое, внутренне подвижное, полное противоречий жизнетворческое пространство, эпицентром которого
был сам Толстой, художник и человек. Обсудить, оценить, потолковать об этом мире Толстого мог любой: и философ, и литературный
критик, и грамотный обыватель. Когда же вдруг обнажались несовпадения или противоречия между написанным и реальным, между
Толстым-автором и Толстым-человеком, начинался бурный, полный
контрастных суждений и оценок, процесс обсуждения. По сути, вокруг личности писателя формировалось уникальное многоголосое
культурное пространство, в котором сосуществовали и поклонники,
и противники, и серьезные аналитики, и просто любопытствующие;
равнодушных не было. Такая раскрепощенная, динамичная, доселе
не виданная реакция многих на жизнь и творчество одного свидетельствовала о кардинальном сдвиге общественного сознания. Толстой действительно становился властителем дум и чувств русского
человека.
На русских художественных гениев в целом и на Толстого в
частности, вольно или невольно, взирали как на пророков, провидцев, вестников; на них возлагалась высокая, по сути религиозная,
миссия правдоискателей и преобразователей жизни. Однако, когда литературные гении действительно переходили от слов к делу,
или, вернее, стремились подтвердить художественное слово реальными поступками, у читателей вдруг возникало недоумение и
непонимание. Пока писатель, художественный гений очаровывает
нас своими словесными образами, своими внутрихудожественными раздумьями и прозрениями — мы восторгаемся, «ставим ему
памятники»; когда же «радуга художественных образов» становится заревом, пожаром, «становится основой жизненного пути,
сжигающей все устои», уничтожающей барьеры между жизнью и
творчеством, «мы ничего не понимаем»6. «Люди здравого смысла
по достоинству оценивают художественную деятельность гения,
но люди здравого смысла бывают озадачены, изумлены, возмущены всякий раз, когда всечеловек в гении слишком близко приблизился к общечеловеку…»7 А. Белый в свое время прозорливо
размышлял о «трагедии нашего раздвоения (принятии гениаль-
178
179
ного произведения и испуге перед гением-человеком)», творцом
жизни, и называл этот разлом сознания «трагедией самого творчества»8. Он приводит множество примеров этого несовпадения
в нашем сознании художественного и человеческого, подчеркивая
при этом, что «гений есть человек в художнике, а не художник в
человеке»9, и непонятым, «ужасающим» для воспринимающего становится подлинно человеческое в гении. В самом деле, мы
понимаем смеющегося, саркастического, фантасмагорического
Гоголя-художника, и не понимаем духовно перерождающегося,
сжигающего второй том «Мертвых душ», исповедующегося Гоголя-человека; мы мучительно пытаемся понять Достоевского
в сложнейшем пространстве его художественных образов, и не
понимаем Достоевского-человека, закладывающего обручальное
кольцо Анны Григорьевны для удовлетворения своей «постыдной
страсти к игре»; мы понимаем и принимаем Толстого — автора
гениальных художественных произведений, и не понимаем Толстого-человека, кардинально перестраивающего свою жизнь, мучительно преодолевающего самого себя, совершающего «неразумные», с точки зрения здравого смысла, поступки, «убегающего» на
старости лет из Ясной Поляны, из этого, сотворенного им самим,
«рая»10, чтобы умереть в странном междумирье российского захолустного полустанка. Словом, мы принимаем гения-художника и
категорически не понимаем в гении человека, поступки которого
начинают угрожать нашему благополучию. Вновь следует согласиться с А. Белым и в том, что причиной раздвоенности становится главным образом непонимание оценивающих гения единства,
нерасторжимости жизни и творчества, феномена жизнетворческой
целостности, в котором художественное творчество становиться
актом самопознания, а жизнь — претворением, реализацией этого
акта, наполненного титанической внутренней работой, борьбой, не
терпящей компромиссов, неумолимо требует целостного подхода.
Толстой всегда был верен самому себе, своей внутренней целостности; его титаническая духовная работа не прекращалась ни
на минуту, воплощаясь в дневниках, письмах, разнообразнейших
произведениях, в конкретных действиях и поступках. Толстой не
«играл словами», он был верен такому изложению мысли, «при котором готовишься жить и умереть на основании тех слов, которые
высказываешь» (Юб., т. 67, с. 266–267). Писатель поистине достиг
той вершины гениальности, «когда слово начинает просить жизни;
жизнь — слова; словесное творчество осознает свою подлинную
цель: стать творчеством жизни; а для этого нужна наличность подлинной жизни у себя»11.
При этом странная ситуация «толковища» сложилась вокруг
позднего Толстого, уже пережившего сложнейший духовный кризис и перестраивающего свою жизнь в соответствии с религиозными прозрениями, достигшего «вершины гениальности». О нем
судили, толковали по его «шокирующим» публику поступкам, прямым «вызовам» обществу и многочисленным газетно-журнальным
откликам, фоторепортажам из Ясной Поляны, которые подавались как «жареное», скандальное наряду с сенсациями, катастрофами, рекламой. Пространство толков качественно менялось. Из
властителя дум Толстого постепенно превращали в «поп-звезду».
Нахлынувшая толпа, подчас совершенно незнакомая с толстовскими сочинениями, с его учением, с его внутренними трагическими
борениями, «разрывала его на части». Ясная Поляна стала местом
паломничества и своего рода игровым пространством: одни становились непосредственными участниками внутрисемейной драмы
(члены семьи, В. Г. Чертков, толстовцы); другие — собеседниками,
просителями; третьи — праздно-любопытствующими наблюдателями; четвертые просто зарабатывали, «освещая» происходящее в
прессе. Но главное — из этого пространства «вытеснялся» герой,
сам Толстой, его целостная, самодостаточная личность. «Гипнотизация толпы» (Толстой), ее жажда «дотронуться» до гения, низвести
его до своего уровня, стала неотвратимой. «Они разрывают меня на
части. Иногда думается: уйти ото всех» (Дневник 1910 г.).
Первым, кто встал на защиту Толстого от толков, был Н. Н. Страхов — философ, друг и помощник писателя. Он был и одним из
первых, кто приблизился к тайне толстовской жизнетворческой целостности: «Вы, Лев Николаевич, не только гениально пишете, но
и гениально живете»12. Подчеркнем, что основой их взаимоотношений, помимо огромного пласта обсуждаемых проблем, был «самый
глубокий нерв» — исповедальный опыт, исключающий фальшь, надуманность, неискренность; опыт, обнажающий глубоко личностное, человеческое в обоих. Именно этот опыт предоставил Страхову
моральное право открыто и непредвзято высказывать свое отношение к Толстому.
В статье «Толки о Л. Н. Толстом» Страхов занял необычную для
себя позицию страстного публициста, обличителя общественного
мнения, адвоката Толстого, не теряющего при этом аналитической
трезвости и глубины философских обобщений. Страхова прежде
всего интересует сам феномен толков, ставших «непрерывным
явлением» жизни. «Малейшие известия о том, что пишется и как
живется в Ясной Поляне, газеты помещают наравне с наилучшими
лакомствами, какими они угощают своих читателей, то есть наравне
180
181
с политическими новостями, с пожарами и землетрясениями, скандалами и самоубийствами. И мы потом ежедневно треплем своими языками имя знаменитого писателя с неменьшим усердием и
обыкновенно с таким же хладнокровием, как имена Бисмарка или
Вильгельма II»13. Страхову важно не просто защитить Толстого от
болтовни, но «взять в толк» — понять, осмыслить как саму природу
толков, так и содержательную глубину толстовской деятельности
после кризиса. Мыслитель не упускает ни одного нюанса толков,
отмечая, что «даже сумасбродный энтузиазм, даже фанатическое
гонение или превознесение какого-нибудь человека имеют свое основание в самом человеке и его деятельности» (68). Страхов акцентирует внимание на «живительном» воздействии гения на массовое
сознание. В этом процессе формирования толков его интересует как
сам Толстой, так и русская публика, он пытается объяснить этот феномен опустошения человеческих отношений в контексте грядущего кризиса культуры.
Отталкиваясь от ставшего банальным уже в 1890-е годы мнения
о «двух» Толстых, гениальном художнике и слабом мыслителе, и
подвергая его критике, Страхов сосредоточивает свое внимание
на кульминации жизни и творчества писателя — на его религиозно-нравственном перевороте, «который в нем совершился, и смысл
которого он стремился выразить и своими писаниями, и своей жизнью» (69). Превращение Толстого в нравственного проповедника
представляется философу естественным в силу того, что ядро этой
нравственности было всегда в нем и его творчестве: «содержание
его художественных образов и его практических наставлений осталось, в сущности, одно и то же». По его глубокому убеждению, Толстой «не мог и не должен был ограничиться одним художеством;
более того, между двумя половинами деятельности Толстого нет
разлада, напротив – одна половина поддерживает и поясняет другую» (70–71). Словом, понять Толстого возможно только проникая
в целостную природу его творческого сознания; необходимо «не
ловить» его явные противоречия, а «брать его в целом составе его
деятельности» (71).
К сожалению, эта мысль Страхова была проигнорирована и тогда,
и сегодня. В обвинениях и нападках царит моральная беспринципность, невежественная воинственность и пустота. «Наше преимущество перед Толстым в том, — не без иронии замечал Страхов, —
что мы не проповедуем того что думаем, и даже, еще лучше, что мы
вообще не думаем о чем-нибудь таком, что нужно проповедовать»
(79). Несомненное, «великое преимущество» Толстого в том, что его
дела, его наивные проповеди были основаны на жесточайшем само-
анализе и безусловном нравственном чувстве. Нравственное — значит глубоко пережитое, выстраданное и дающее моральное право
противоречить «ходячим понятиям», ниспровергать «устоявшийся
склад мыслей». Однако благодаря живому исповедальному слову
Толстого «умственное движение» на рубеже веков получило неожиданный поворот: его наивные наставления подействовали; «во
всех слоях общества поднялись вопросы нравственности и религии,
то есть возник интерес, который глубоко спал и, казалось, был погребен навеки» (90). Именно в этом живительном воздействии Толстого на русское общественное сознание Страхов видит огромную,
неоценимую его заслугу. «Жизненность мысли» Толстого все же
нашла отклик, несмотря на обволакивающие его толки.
XX век и Толстой «разминулись духовно» (Л. Аннинский). «Неудобного» Толстого либо аналитически препарировали, либо «скрывали», либо ретушировали, либо тенденциозно выпячивали, словом, толковали о нем «как надо», в соответствии с идеологическими
установками. Толки о Толстом приобретали общегосударственный
размах: он становился то «зеркалом русской революции», то «зеркалом русской перестройки». Сегодня наступило время перетолкования толков, беспринципного манипулирования гениальным именем,
смакования щекотливыми подробностями14. Доступность практически ко всем архивам, многознание не только не развеяли, но, напротив, до предела сгустили толки вокруг имени писателя. Между тем
современные писатели, критики, журналисты искренне верят, что
именно они способны сказать последнюю правду — истину о Толстом, вернуть невыдуманную личность русского гения обществу.
При этом огромный опыт российского и мирового толстоведения в
его лучших, глубочайших исследованиях оказался в определенном
смысле невостребованным, «тонущим», почти неслышным в разноголосице толков.
На новой волне толков выделяются две книги — «Т» В. О. Пелевина (2009) и «Лев Толстой: Бегство из рая» (2010) П. В. Басинского — призванные разоблачать именно толки о Толстом. Однако
способы «разоблачения», избранные авторами, диаметрально противоположны. «Известный писатель и журналист Павел Басинский
на основании строго документального материала, в том числе и
архивного, предлагает не свою версию ухода и смерти Толстого,
а его живую реконструкцию, пытаясь, прежде всего, разобраться
в причинах его семейной драмы и тайнах подписания им духовного завещания»15. «Живая реконструкция», по мысли Басинского,
предполагающая абсолютную объективность, создающая эффект
погружения читателей во внутрисемейные отношения накануне и
182
183
во время ухода великого старца из Ясной Поляны, должна окончательно развенчать «неосновательные», «очень жестокие» либо
«романтические» мифы, «вроде того, что Толстой бежал навстречу
смерти», и разгадать, наконец, «главную загадку» его поведения16.
«Почему бы, — пишет автор, — не повернуть зрачок, не поставить в нормальное положение и не взглянуть на этот вопрос так,
как на него смотрел Л. Н.». Для этого необходимо «сопоставить
разные документы», и можно найти «точку пересечения», «допустить, что здесь находится истина»17. Но вот беда, оказывается
«этой истины не знал и сам Толстой». Из затруднительного положения, связанного с проникновением и постижением сложнейшей
внутренней работы писателя, автор находит «свежий» выход. Он
«поворачивает зрачок» в сторону интимных, потаенных семейных
отношений, которые в свое время уже были предметом циничных
пересудов и на которые так падок обыватель. Обходя типичные,
ставшие «модными» как в обывательской среде, так и в интеллектуальной элите (И. Бунин, А. Куприн) версии ухода «матерого человечища», Басинский увидел в действиях Толстого не титанизм,
не «грандиозный символический жест», а просто поступок «слабого больного старика», уставшего от толпы и от семейных конфликтов. Современный писатель решил взглянуть на происшедшее
«трезво», «здраво» («Будем называть вещи своими именами»; «Но
посмотрим на вещи здраво») и развеять наконец-то легенды о Толстом, существующие отдельно от него, вернуть публике «самого
простого и обыкновенного человека»18. Задача безусловно благородная, но способы возвращения весьма двусмысленны и мало отличаются от абстрактного мышления толпы. Логика книги, выстроенной на огромном количестве разнообразных цитат, потрафляет
вкусам именно массового читателя. Необыкновенная легкость манипулирования, жонглирования цитатами, пунктирность в изложении материала; безапелляционность заявок и выводов; резкие, не
мотивированные переходы от художественных текстов к дневникам, письмам, воспоминаниям и обратно; прямое отождествление
художественных персонажей с самим Толстым; заострение внимания на щекотливых, интимных подробностях, семейных сценах и
скандалах… — все свидетельствует о том, что «машинерия» толков
не чужда автору. Например, процитировав отрывок из воспоминаний Н. П. Загоскина об отъезде молодого Толстого из Казани, автор
восклицает: «Что-то это ужасно напоминает… Да это же начало
повести “Казаки»!”», — и незамедлительно цитирует начало повести (прямо скажем, никакого прямого отношения к воспоминаниям
Загоскина не имеющего), перед этим констатируя, что «с бегства
он начинает свой сознательный путь в жизнь, бегством его и завершит»19. Любые перемещения Толстого и его героев в реальном или
художественном пространстве трактуются автором весьма субъективно — как «бегство». Бегство оказывается единственным путем
решения всех проблем. Более того, «уход и блуждания были страстью Толстого, могучей и неодолимой, какими для других людей
являются женщины, алкоголь или карточная игра»20. Почти все толстовские герои потерялись, заблудились, странствуют или убегают.
Почему-то Пьер Безухов «бродит по полям сражений и разоренной
Москве»; отец Сергий «бежит от земной славы»; герой «Записок
сумасшедшего» вообще «заблудился на охоте и испытал смертный
ужас». В вырванных из контекста «смелых» авторских заключениях допускаются неточности и откровенные ошибки. Наконец, «последней формой бегства является самоубийство», смерть, которая,
по мысли Басинского, как, впрочем, и все уходы и бегства, не решает проблем. В итоге получается бессмысленный, ведущий в никуда,
непрекращающийся бег по кругу. Мотив бегства удобен и соответствует авторскому намерению «пробежаться» по жизни и творчеству Толстого; как сюжетообразующая основа «бегство» позволяет
произвольно нанизывать многочисленные цитаты, создавая иллюзию достоверной полноты, скрывающей компилирование; бегство
и преследование — беспроигрышный ход любого современного тренда, сверхпопулярного блокбастера. Итак, перед читателем
«убегающий» Толстой и преследующий его, ведущий журналистское расследование, «честный детектив» Басинский, уверенный в
том, что поведает публике правду не только о последних днях, но
и обо всей жизни гения. Парадокс в том, что, разоблачая таким образом мифы о Толстом, автор достигает до боли знакомого эффекта — продолжения толков; предельно приближаясь, рассматривая
сквозь увеличительное стекло интимные стороны жизни писателя
и его семьи, Басинский с новой силой «разжигает» интерес толпы,
но возвращает ли он читателю истинного Толстого?
«Догнать» некоего графа Т. пытается в своем романе и Пелевин,
однако никаких иллюзий по поводу разоблачения мифов и возвращения Толстого читателю всеми возможными популярными способами он не питает. Самим названием романа автор намекает на
окончательную потерю у публики в принципе всякого представления
о личности Толстого, от которой в XXI в. — спустя сто лет после
смерти — сохранилась лишь буква «Т». «—А знаете ли, что за таинственный замок на холме, отец Паисий? Это Ясная Поляна, усадьба
графа Т. … Графа стали так называть из-за газетчиков… Это кличка теперь у него вместо имени»21. Пелевинский граф Т. — продукт
184
185
абстрактных толков: газетных сплетен, слухов из семейных кругов,
анекдотов, устоявшихся мифов, расхожих штампов, словом, та самая
«щука по-таракановски», лишенная памяти схема. Объектом иронического разоблачения (саморазоблачения) становится собственно
процедура создания постмодернистского текста, для которого толки — благодатнейшая и, по сути, единственная питательная почва.
В абсурдном пространстве романа, строящегося на тех же блокбастерских приемах (погони, изощренные убийства, эротические сцены, смешение фантастики и вполне реалистических деталей) действует банда манипуляторов-демиургов разных уровней (автор — не
исключение), которые используют бренд Толстого, чтобы творить
реальный и нереальный мир в собственных интересах. Человек в
этом постмодернистском пространстве не имеет вообще никакой
цены; он — «пустой гостиничный номер», который «населяют разные постояльцы», «сценический костюм», предназначенный для разных актеров; «просто подворотня, сквозь которую движется хоровод
страстей и состояний»22. Собственно люди, личности в этом мире не
нужны; пустоту фабрикуемого на глазах текста заполняют марионетки, куклы, которыми легко управлять, произвольно играть ими. Однако в данном случае главным героем создаваемого маркетологами
романа оказался строптивый, сопротивляющийся, не смиряющийся
с ролью бездушной куклы, граф Т. Интрига романа строится на столкновении Т. со своими создателями, на неистребимом желании графа
вернуть собственное имя, пробиться сквозь панцирь толков к самому себе. Пространство текста усложняется неудобными, собственно
толстовскими вопросами: «Кто я?; В чем смысл моего существования? Кто истинный создатель? Кто — творец?» и соответствующими реакциями и ассоциациями, присущими его творческому сознанию. Благодаря этому присутствию обусловлена не финальная, но, в
определенном смысле, ключевая сцена «возвращения» Толстого. Он
проснулся и начал обсуждать «свой» кошмарный сон во вполне реальном пространстве Ясной Поляны со своими близкими — Софьей
Андреевной, Чертковым, стенографом, гостем-индусом, вспоминая
реальных прототипов собственного подсознания. Несмотря на раскрепощенную, «без берегов», игру создаваемого из пестроты обрывочных толков постмодернистского текста, в котором «живут и действуют» схемы и бренды, Пелевин все же пытается вернуть Толстого
если не публике, то хотя бы самому себе, восстановить «Т.» до полноты имени. Однако финальные сцены «смазывают» это впечатление,
игра продолжается, автор возвращается к графу Т., который все же
побеждает Ариэля и банду кукольных маркетологов. Граф, наконец,
понимает, где искать истинного автора: «Его не надо искать. Он пря-
мо здесь. Он должен притвориться мной, чтобы я появился. На самом
деле, если разобраться, нет никакого меня, есть только он. Но этот
“он” и есть я… “Eternal mighty I am”, как в старом протестантском
псалме. Вот только в моем случае строка на время удлинилась до “I
am Т.”. Но “Т.” здесь не важен. Важно только “I am”. Потому что “I
am” может быть и без графа Т., а вот графа Т. без этого “I am” быть
не может. Пока я думаю “I am Т.”, я работаю подсобным рабочим
в конторе Ариэля. Но как только я обрезаю эту мысль до “I am”, я
сразу вижу истинного автора и окончательного читателя. И еще тот
единственный смысл, который есть в этом “I”, и во всех других словах тоже. Как просто…»23. Cфабрикованный мир романа лопнул, как
пустой, искусственно надутый шарик, и в финале воцарился один
автор, один демиург. Однако, кто же «возвращается за последнюю заставу», домой? Толстой или граф Т.? «На редкость глупый вопрос…»
С точки зрения Пелевина у истинного автора нет дома; есть Оптина
Пустынь — пустота, в которой «важны коннотации, указывающие на
бесконечный ряд возможностей», «окно, раскрытое во все стороны
сразу»24. Автор до конца ассоциирует Толстого с графом Т., да и с собой, в определенном смысле, со свободным творцом-манипулятором,
для которого не существует запретных зон и ограничений, но есть
священная пустота, заполняемая всем и ничем. Двусмысленность
финальных строк не спасает ни отброшенная магическая белая перчатка, ни букашка, похожая на зеленого человечка, в которой удивительным образом возникает и исчезает все. Словом, «любые слова
будут глупостью, сном и ошибкой» на фоне букашки, шелеста ветра
в траве и тишины. И действительно, «был ли мальчик»?
С точки зрения сегодняшнего дня обе книги вполне вписываются
в контекст современных запросов; с позиции «большого времени»
они «выпадают» из отечественной историко-культурной и литературной традиции. Крутиться в пространстве толков выгодно и модно, но совершенно бесперспективно; это эффектное манипулирование похоже на бесконечную погоню неизвестно за кем, на бег по
кругу, ведущий в никуда. Из обеих, столь непохожих книг, исчезла
творческая, целостная личность Толстого. Скепсис высоколобых
интеллектуалов, поглядывающих на подобного рода сочинения
свысока, понятен. Однако проблема в том, что современный читатель воспринимает Толстого прежде всего таким, каким он представлен именно в таких популярных сочинениях. Выход один — в
настойчивом и терпеливом разворачивании в сторону художественного наследия русских литературных гениев; только это поможет
сберечь наше национальное самосознание, уйти от бессмысленного
перетолкования толков.
186
187
См.: Словари С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой, Д. Н. Ушакова, Т. Ф. Ефремовой,
В. И. Даля.
2
О чем блестяще заметил в своей очень ранней статье немецкий мыслитель //
Подр.: Гегель Г. В. Ф. Кто мыслит абстрактно? // Гегель Г. В. Ф. Работы разных
лет. М., 1972. С. 387–392.
3
Там же. С. 391.
4
Там же. С. 392.
5
Матутите К. П. Постижение человека — основа гуманитарного знания. М.;
Воронеж, 2010. С. 101.
6
Белый А. Трагедия творчества. Достоевский и Толстой // Русские мыслители о
Льве Толстом. Тула, 2002.С. 263–264.
7
Там же. С. 263.
8
Там же. С. 264.
9
Там же. С. 264–265.
10
Басинский П. В. Лев Толстой: Бегство из рая. М., 2010.
11
Белый А. Трагедия творчества. Достоевский и Толстой // Русские мыслители о
Льве Толстом. Тула, 2002. С. 281.
12
Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов. Полное собрание переписки. Оттава, 2003. Т. 1.
С. 325.
13
Страхов Н. Н. Толки о Л.Н.Толстом // Русские мыслители О Льве Толстом.
Тула, 2002. С. 67. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте, с указанием
страницы в скобках.
14
Например, его вольно созданный художественный образ в биографическом романе Джея Парини (Jay Parini) «The Last Station: A Novel of Tolstoy’s Last Year»
(1990) и поставленный по роману, еще более вольный, фильм М. Хоффмана
«The Last Station» (Hollywood Sony Pictures, 2009) привели к превращению Толстого в голливудский «бренд» с отвратительными намеками на надуманные мотивы кризиса семьи в «гомосексуальности» (Толстой — Чертков).
15
Басинский П. В. Лев Толстой: Бегство из рая / аннотация. М., 2010. С. 2.
16
Там же. С. 30–31.
17
Там же. С. 30, 34.
18
Там же. С. 21.
19
Там же. С. 82.
20
Там же. С. 89.
21
Пелевин В. О. Т. М., 2009. С. 7.
22
Там же. С. 26, 28.
23
Там же. С. 388.
24
Там же. С. 380.
1
188
М. В. Сапожникова
ЛЮБОВЬ И ПРИВЕТ ВСЕМ (ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ
И ПОСЛЕДОВАТЕЛИ Л. Н. ТОЛСТОГО)
Не бойся, малое стадо,
Ибо Отец благословил дать вам царство.
(Лк 12, 32)
Отвечая на определение Синода, Лев Николаевич Толстой писал:
«Мне хорошо известно, что людей, разделяющих мои взгляды, едва
ли есть сотня». (Юб., т. 34, с. 245). Но есть множество свидетельств
и письменных документов, подтверждающих, что еще при жизни, а
особенно после смерти великого писателя и моралиста, можно говорить о тысячах его последователей. В основном это крестьяне, но
было также много горожан, рабочих, мелких служащих, учителей,
врачей, писателей.
В своей книге «Христианская этика Л. Н. Толстого» Е. Мелешко
приводит такую периодизацию движения толстовцев:
1-й этап. 1880-е–1914 гг. Организация просветительских центров
(в том числе издательства «Посредник» и «Московского вегетарианского общества» — 1909) и первых сельскохозяйственных коммун.
Главным на этом этапе становятся вопросы личной этики и внутреннего совершенствования
2-й этап. 1914–1921 гг. Дальнейшее развитие сельскохозяйственных коммун, пацифистская деятельность во время Первой мировой
войны и революции. Возникновение общества «Истинной свободы»
(1918–1928), съезд представителей религиозных течений (1920),
Всероссийский съезд хозяйственных и производительных кооперативных объединений.
3-й этап. 1921–1938 гг. Дальнейшее развитие коммун, их ненасильственная борьба с государством за свои убеждения, принципы
и существование.
Мне представляется, что сейчас мы можем говорить о четвертом, современном этапе, когда единомышленниками Толстого стали или становятся все те, кто относит себя к думающему человечеству.
189
Но обратимся к содержанию этих этапов. В 1884 г. начинает свою
деятельность издательство «Посредник», печатавшее массовыми
тиражами художественные и философские произведения Толстого,
в том числе запрещенные царской цензурой.
Таким образом, новые и новые члены вливались в ряды единомышленников и последователей писателя. Наверное, одно из первых печатных свидетельств о влиянии взглядов Льва Николаевича
мы можем прочитать в отчете обер-прокурора Святейшего Синода
К. Победоносцева по ведомству православного вероисповедания за
1890 г.: «Никогда наша русская православная Церковь не имела такого опасного врага, какого она имеет теперь в лице новейшего рационалистического сектантства, в особенности штунды и толстовства…»1, а ведь многим статьям и обращениям Льва Николаевича
еще только предстоит быть написанными и напечатанными!
Интересное свидетельство авторитета Толстого можно прочесть
в журнале «Русская мысль» за 1912 г. «Граф Толстой и «толстовцы»
Самарской губернии». В статье рассказывается о зажиточном крестьянине Николае Чирьеве, дававшем по договорам, заверенным в
волостном управлении, ссуду деньгами и зерном. Лев Николаевич
предложил ему поверить мужикам на слово: «Ты им так поверь. На
совесть. Ты вот поднимаешь землю, стараешься сделать ее плодородной. Так вот и совесть надо поднимать. Совесть у всякого человека есть. У одних большая, у иных – маленькая. Совесть воспитывать надо…»2. Так вот, следуя совету Толстого, мужики Самарской
губернии стали поднимать в односельчанах совесть и не прогорели.
Идеи Толстого были необыкновенно популярны еще среди современников. Николай Бердяев писал, что «почти вся русская интеллигенция признала толстовские моральные оценки самыми
высшими, до которых может подняться человек»3. Причем русская
интеллигенция не только признавала идеи великого старца, но и
чувствовала себя ответственной за свое бездействие. Отсюда начинается работа многих просветительских центров и организация
отдельных людей и групп, хождение в народ. Известный русский
этнограф А. С. Пругавин, посвятивший специальную книгу Толстому и толстовцам, вышедшую всего через год после смерти писателя, приводил конкретные примеры такого самоотречения. Так,
он описывал двух «братьев», как они себя называли, выходцев из
дворянских семей. Эти братья ходили по деревням, помогали всем
нуждающимся, денег за свою работу не брали, говоря при этом, что
богат не тот, у кого много, а кому денег не надо. Когда один из братьев отказался зимой от кафтана, шапки и лаптей и стал ходить босым,
другой говорил про него: он «богаче всех нас…Я, например, не могу
обойтись без шапки и лаптей, а поэтому являюсь рабом своих вещей…»4.
Толстой писал, что с годами ему становится все яснее и яснее
опасность ослабления внутренней работы и перенесения главного
внимания на внешнюю. Российский человек, по мнению Толстого,
сохранил веру в то, что социальное зло есть нечто, приходящее к
нему извне. Такие верования были очень на руку государственной
власти, экстремистским и революционным течениям. Все устремления великого писателя и моралиста в последние десятилетия его
жизни направлены на обнажение принципа бесплодности поиска
зла вовне.
Особенно ярко это проявлялось в его антивоенной позиции,
призыву к отказу от военной службы. А ведь это было время Первой мировой войны и Октябрьской революции. Огромное значение здесь имела работа убежденных последователей писателя. В
первые дни революции, когда волна красного террора захватила
обе столицы, группа толстовцев, в которую входили В. Чертков,
И. Горбунов-Посадов, начала распространять на улицах Москвы
обращение о прекращении взаимного братоубийства: «Все вы, борющиеся между собой, к какой бы стороне вы не принадлежали,
вы, люди всех партий и классов, — вспомните, что все вы братья,
сыны единого человечества!»5. В программном документе «Общества истинной свободы», учрежденном в честь памяти Льва Николаевича (1917) читаем: «Отечество наше — весь мир, и все люди
наши братья. Поэтому никакие люди, как бы они ни называли
себя, — монархами, конституционными, демократическими или
социалистическими правительствами не имеют права собирать,
вооружать и обучать людей убийству, нападать на других людей,
ведя войну с людьми другой народности разорять и убивать их»6.
Подчеркивая, что истинно религиозный человек будет решительно
отказываться от участия в каком бы то ни было насилии, эта «декларация ненасилия» указывала не на установление новых форм
жизни как свою конечную цель, а на «изменение и совершенствование внутренних свойств… людей».
«Общество истинной свободы» и открытая при нем Вегетарианская столовая, служившая местом встреч, дискуссий и лекций,
сыграли большую роль в распространении идей Толстого. Значительная роль в распространении толстовства принадлежала также «Объединенному совету религиозных общин и групп» (1918–
1922) и периодическим изданиям: «Голос Толстого и единение»,
«Истинная свобода» (Москва), «Братство» (Киев), «Открытое
слово» (Харьков), «Искатель Истины» (Самарская губерния).
190
191
В издательстве «Посредник» выходили массовыми тиражами сочинения, пропагандирующие антивоенные взгляды Толстого: «В
защиту отказывающихся быть воинами», «Как бороться с войнами», «Патриотизм и правительство», «Не могу молчать», «Христианство и смертная казнь» и многие другие. А также работы
последователей Толстого: В. Ф. Булгакова, Н. Н. Гусева, А. И. Архангельского, Н. Н. Апостолова.
Нельзя не сказать об огромном мужестве толстовцев, отказывавшихся от военной службы. Если во времена Толстого отказ от военной службы грозил 8–10 годами каторги, то при советской власти
подобный акт неповиновения гражданским властям стоил жизни
многим толстовцам. Поражают их письма, в которых они прощают
тех, кто лишает их жизни. В своем последнем письме от 23 декабря
1919 г. приговоренный к расстрелу Семен Драгуновский вспоминает Христа, шедшего на казнь, прощает своих завтрашних убийц и
просит отца и мать не печалиться о его судьбе, «ибо тело прах, оно
само по себе должно погибнуть, и, как оно из земли взято, так в землю и пойдет, но душа, как дана от Бога, так и пойдет к Богу…»7.Таких случаев были сотни, письменных же свидетельств сохранилось
очень мало. Вот отрывок из письма в НКВД Сергея Алексеева, призванного в армию в 1928 г. и отказавшегося от службы. Настолько
масштабный человек вырисовывается всего лишь из одного письма,
что можно говорить о цельности личности, свойственной только гигантам духа: «Вы можете бросить меня в тюрьму, оторвать от дела.
Я и там буду свободен. Свобода не может быть дана человеку человеком, а он может лишь сам освободить себя. И свобода состоит
не в том, чтобы делать все то, что хочется, а в том, чтобы не делать
другим чего себе не желаешь. И эту свободу духовную… мы ставим
выше свободы внешней»8.
И в первый, и особенно во второй периоды возникало большое
количество коммун: в Московской, Тульской, Орловской, Полтавской областях, в Крыму, Екатеринодарском крае, в Алма-Ате. Нелегкой была жизнь толстовских крестьянских коммун прежде всего
из-за чрезмерного внимания властей. Но если в первые годы после
революции советская власть, заинтересованная в подъеме сельского
хозяйства в стране, поддерживала сельскохозяйственные коммуны
толстовцев, то в конце 1920 — начале 1930-х гг. политика государства в отношении толстовских коммун резко изменилась. Поэтому
было решено искать место для коммуны в Сибири, подходящее место нашлось недалеко от Новокузнецка. Одновременно там организовалось несколько коммун: «Жизнь и труд», «Всемирное братство»
и др.
Основным юридическим документом коммун был официально
зарегистрированный Устав. В нем говорилось: «Членами коммуны
могут быть трудящиеся, достигшие 18-летнего возраста, занимающиеся, а равно приступающие к занятию сельским хозяйством или
связанные с ним промыслом; разделяющие взгляды Л. Н. Толстого,
отрицающие всякое убийство не только человека, но и животного,
а также отрицающие употребление дурманов: водки, табака, и др.,
а также мяса»9.
Главным занятием коммунаров было земледелие. Приверженность идеям Толстого выражалась в отсутствии личной собственности, имущества, поскольку в материальном неравенстве и порождаемых им негативных чувствах они видели основное зло.
Бывшие коммунары через десятилетия вспоминали тот период
в коммуне как очень светлое время. «Беспокойна, трудна наша
жизнь. Но захватывающе интересна и полна… Особенно дорого
единство, которое наблюдается во всех важных случаях, несмотря на многочисленные трения в мелочах»10. Основатель коммуны
Борис Мазурин сравнивал коммуну начала 1920-х годов, в которой было всего 8–10 человек в Подмосковье, и спустя десять лет
коммуну «Жизнь и труд», где уже было несколько сот человек,
со своей школой, мастерскими, почти ежедневными собраниями
по вечерам, где обсуждали вопросы производства, воспитания и
учебы, разучивали и пели песни, проводили литературные вечера,
ставили самодеятельные спектакли. Яков Драгуновский был противником увлечения хозяйственными успехами. На собраниях он
говорил о том, что работа в поле не главная цель коммуны, «а средство к существованию, главное же для толстовца — работа над
своим сознанием, борьба со своим душевным несовершенством.
Надо улучшать себя и помогать улучшаться другим… необходимо
иметь свободный обмен мыслями, беседы, окрыляющие душу и
двигающие ее к совершенству, беседы не дающие застаиваться в
болоте сектантства и «толстовства» против которых восставал сам
Толстой»11.
Что привело пианистку, художницу и поэтессу Анну Малород на
поприще школьной учительницы в коммуне? По ее собственному
признанию, Толстой указал ей путь в мире, путь любви и единения,
а также недостатки, разъединяющие людей. Там она нашла семью
не кровную, но родную, духовную, которая была для нее лучше и
крепче истинной, дорогих друзей. Другой последователь Толстого,
литовец Левинскас вспоминал, что благодаря Толстому он понял,
что Бог является духовным Началом, которым живо все, что живет,
и душа его засветилась.
192
193
Изучавший архивы толстовцев Марк Поповский пишет об их общих чертах: обостренном в духе Толстого этическом чувстве, болезненном восприятии всякой неправды, остром желании уклониться
от всякого зла в себе и других. Но едва ли не самым главным их
общим качеством было то, что они «в обстановке жесткой духовной
стандартизации сохранили способность к самостоятельному мышлению»12.
Но, несмотря на все хозяйственные успехи, толстовские коммуны представляли для советской власти весьма нежелательный элемент. Они были неуправляемы извне.
Вот причина всех нападок, незаконных требований, поборов.
Так, переселенцам полагалось три года льгот, в том числе они имели
право три года не сдавать государству зерно, тем не менее местные
власти вынудили коммунаров зерно сдать, обрекая их тем самым на
самый скудный паек, поэтому зимой 1934 г. люди недоедали. Это
было очень тяжелым временем для сибирских коммун, нарастало раздражение, психологическая атмосфера была напряженной.
Но надежным маяком и духовной поддержкой для них неизменно
оставался Владимир Григорьевич Чертков, ближайший сподвижник
Толстого. В двадцатые годы он был председателем Объединенного совета религиозных общин и групп, и благодаря его ходатайству
немалому числу толстовцев удалось избежать военной службы в
армии. Он продолжал переписку с крестьянами и в двадцатые, и в
тридцатые годы, когда это могло бы стоить ему и свободы, и жизни.
Так, обращаясь к коммунарам Сибири, в то время, когда они вели
полуголодное существование и моральный дух несколько поколебался, он ободрял их в письме 29 января 1935 г.: «Я очень ценю в
людях прямоту, бесстрашие, откровенность, но еще важнее, когда
любовность, внимание к другому главенствуют… Да, кроме того,
резкое обличительное слово редко имеет положительное значение, а
в большинстве случаев все больше и больше отдаляет людей друг от
друга. Чем больше выдержки, спокойствия, смирения, а главное любовности, тем лучше. Помогай вам Бог. Любящий Вас В. Чертков».
Государство продолжало свою политику против толстовских
коммун. Сталин издал однозначную директиву, гласившую, что
нейтральные колхозы — фантазия, колхозы могут быть либо большевистскими, либо антисоветскими. Начинаются активные гонения
на коммунаров, в конце тридцатых годов для этого нетрудно найти
повод, вспомним, что 1937–1938 гг. были пиком террора. Причем
следователи и партийные работники умудрялись найти состав преступления там, где его, казалось, найти было невозможно, на словах
как будто разделяя идеи толстовцев, они говорили им, что идея у
них хорошая, но сейчас для страны это несвоевременно, даже вредно. Но то, что представлялось значимым партийным работникам:
деньги, власть, высокие должности — было ничтожным в системе
ценностей коммунаров. Яков Драгуновский писал в НКВД Новосибирской и Сталинградской областей, пытаясь найти ответы на главные жизненные вопросы:
«1. Обладает ли коммунистическое общество абсолютной истиной, безусловной и необходимой для единения и жизни людей,
является ли справедливым, что это общество подгребает под себя
инакомыслящих людей? 2. Являются ли так называемые «толстовцы» преступниками перед этой общей истиной, за что их следует
арестовывать, держать в тюрьме, готовить им суровое наказание?»13
Ответом на его письмо было тюремное заключение самого Я. Драгуновского, из которого живым он не вышел.
Непосильные хозяйственные поборы и повальные аресты приводят к тому, что коммуны прекращают свое существование. В памяти же коммунаров они остались как ярчайшие страницы их жизни.
Д. Е. Моргачев, прошедший ГУЛАГ, вспоминал годы спустя жизнь
в коммуне как правильный путь, достойный разумных людей. А вот
какой отзыв об этом времени оставил другой участник коммун: «Но
какое же это счастье «жить вовсю!» Какую полноту жизни создавала «жизнь вовсю», то есть никого не давить и не перед кем не пресмыкаться, говорить открыто правду и поступать так, как хочешь,
с тем только непременным условием, чтобы не повредить другому:
жить радостно без озлобления и без малейшего страха. Мы испытали это не только каждый в отдельности, но и всем обществом»14.
Толстовские крестьянские коммуны были бесспорно уникальным явлением, в насильственном прекращении их существования
нет никакой вины их участников.
Как же оценивать само это явление? Марк Поповский предлагал
в этом случае обратиться к мнению некоего партийного работника
Федора Путинцева, заявившего в дни 100-летнего юбилея писателя
: «Удельный вес толстовских групп нельзя измерить только количеством членов этих групп. Влияние толстовцев и Толстого неизмеримо больше, чем это можно было бы себе представить по количественному составу и росту толстовщины»15.
В «Круг чтения» Толстой включил такую мысль: «Добро во всех
обстоятельствах не может быть исполнено без самоотречения, лишения, страдания, и, в крайних случаях, без потери самой жизни»
(Юб., т. 41, с. 174). Всю эту шкалу воплощения добра в разных обстоятельствах (вплоть, к сожалению, до крайних) толстовцы воплотили в своих судьбах. Невольно напрашивается вопрос: много или
194
195
мало они сделали? Многие из них отдали за эти убеждения свою
жизнь. Но почему эти люди нашли в себе мужество следовать заветам великого мыслителя, чем они отличались от своих современников? Большая часть людей плывет по течению, стараясь не выделяться из потока, быть как все. Мысль о том, что нельзя одному
человеку идти против всего мира, — о чем неоднократно писал Толстой, — правит обществом, делает каждого в отдельности и всех
вместе рабами. Такое порабощение совершается оттого, что каждый
отдельный человек, говорит себе: «Что же мне одному лишать себя
выгоды и подвергается лишениям, отказываясь от участия в порабощении, не я, так другой», — говорит он и принимает участие в
насилии. Делает то же и другой, и третий» (Юб., т. 38, с. 153)».
Отсутствие раболепия во взглядах, стандартов в мышлении,
зрелость личности, неприятие насилия — вот характерные их черты. Нам сейчас трудно сказать, насколько передался этот протест
против насилия спустя почти полвека тем людям, которые стояли у
истоков общественного движения за права человека в нашей стране
в шестидесятые и семидесятые годы двадцатого века. Л. Алексеева
в своей статье «Движение за права человека» пишет, что зачинатели правозащитного движения в начале 1970-х годов постоянно
подчеркивали, что они «вне политики», что их «цель — не какой-то
результат в будущем, а лишь продиктованное возмущенным нравственным чувством нарушение рабьего молчания сейчас по каждому случаю нарушения человеческих прав и достоинства человека,
несмотря на отсутствие надежды на преодоление зла и безотносительно к тому, возможен ли успех в будущем»16. В «Круг чтения»
включены также размышления Адина Балу о том, что было бы, если
бы все люди не противились злу. «Мир был бы блажен… не было
бы ни обиды, ни злодейства», если бы таких людей было бы большинство, то наступил бы золотой век, если бы все же, их было бы
не большинство, но значительное количество, то и тогда их влияние оставалось значительным. А если бы они составляли меньшую
часть общества? Тогда «мир, между тем, сам того не чувствуя, и не
будучи за то благодарен, постоянно становился бы лучше и лучше»
(Юб., т. 41, с. 175).
Лев Николаевич Толстой не считал себя пророком. «Никакого
моего учения не было и нет, есть одно вечное, всеобщее, всемирное
искание истины для меня и для вас, особенно ясно выраженное в
Евангелиях…»17. Он очень спокойно относился к тому, что его идеи
о непротивлении злу насилием воспринимаются в обществе не так
широко, как он того желал бы. Он говорил о том, что учение Христа уже около двух тысяч лет известно на земле, однако истинное
послание этого учения о любви, прощении, непротивлении злу насилием мало кем воспринято. Но точно так же, как зерно какое-то
время должно пролежать в земле, чтобы взойти, также и с великими
идеями. Все мы, читающие произведения Толстого и разделяющие
его идеи, становимся его единомышленниками, но станем ли последователями? Но, узнав об этих идеях, о людях, их воплотивших, мы
не можем не воспринять послание их жизни, и звучит оно в высшей
степени созвучно идеям Толстого: Как писал поэт, последователь
Толстого Гюнтер Тюрк в своем последнем письме: «Любовь и привет всем!»18.
196
197
Мелешко Е. Христианская этика Л. Н. Толстого. М., 2006. С. 273.
Поповский М. Русские мужики рассказывают // Урал. № 8. 1992. С. 19.
3
Мелешко Е. Христианская этика Л.Н.Толстого… С. 271.
4
Там же. С. 272.
5
Поповский М. Русские мужики рассказывают // Урал. № 8. 1992. С. 29.
6
Мелешко Е. Христианская этика Л.Н.Толстого… С. 278.
7
Поповский М. Русские мужики рассказывают // Урал. № 8. 1992. С. 35.
8
Там же. С. 61.
9
Мелешко Е. Христианская этика Л.Н.Толстого… С. 282.
10
Поповский М. Русские мужики рассказывают // Урал. № 10. 1992. С. 33.
11
Поповский М. Русские мужики рассказывают // Урал. № 10. 1992. С. 34.
12
Там же. № 12. С. 104.
13
Там же. С. 59.
14
Мелешко Е. Христианская этика Л.Н.Толстого… С. 288.
15
Поповский М. Русские мужики рассказывают // Урал. № 12. 1992. С. 118.
16
Опыт ненасилия в 20 веке. Социально-этические очерки. М., 1996. С. 252.
17
Мелешко Е. Христианская этика Л.Н.Толстого… С. 262.
18
Лихачева Ю. В. Симфония любви, творимая душой. (Г. Тюрк и коммуна «Жизнь
и труд».). Толстовский сборник-2008. Материалы ХХХ международных Толстовских чтений. Тула, 2008. С. 21.
1
2
Во второй половине семидесятых годов XIX в. Толстой вновь
обращается к роману о декабристах, над которым активно работал
в 1861–1862 гг. (ранние подступы 1856, 1860), когда были созданы
две редакции первой и второй глав1. Главным героем избирается
в то время декабрист Петр Иванович Лабазов, возвращающийся с
семейством из Сибири после амнистии 1856 г. Декабрист — энтузиаст, мистик, христианин, строго и немного идеально воспринимает новую Россию. Так формулирует автор концепцию задуманного
исторического полотна в письме к А. И. Герцену от 14 (26) марта 1861 г. (Юб., т. 60, с. 374). Жанр исторического романа явился
удобной формой для контрастного противопоставления двух эпох.
Прошлое — семья героя-декабриста, где главенствует мать Наталья
Николаевна. И настоящее — московское дворянское общество пятидесятых годов, с его золотой молодежью и важными старичками,
которые увлечены сплетнями и салонными беседами о либерализме
и политических новостях.
Двадцать две сохранившиеся рукописи (четыре из которых ―
конспективные записи и планы) представляют работу Толстого над
романом о декабристах второй половины семидесятых годов2. Все
автографы не датированы; тринадцатый имеет авторскую помету
«6 мая» (1878). Большинство из них не озаглавлено, за исключением пятого — «Борисовка», одиннадцатого и двенадцатого — «Пути
жизни», двадцать пятого — «1818 год. Пролог». Заглавие «Декабристы» появляется в 1884 г. Для публикации в юбилейном сборнике в честь «Общества для пособия нуждающимся литераторам и
ученым» (Литературного фонда) Толстой отобрал две главы 1861–
1862 гг. и три рукописи 1878 г. — девятнадцатую, двадцать третью
и двадцать четвертую. Летом 1884 г. рукописи 1878 г. переписаны в
набор А. М. Кузминским.
Новый подступ в семидесятые годы определяет иные повороты
в декабристской теме и в композиции произведения. Теперь это пе-
реселение крестьян, трудовая крестьянская жизнь, судебная тяжба
между крестьянами и помещиком за землю и декабристы. Так складывается роман в 1874–1875 и в 1877–1878 гг. Сначала зарождается
переселенческая линия (зима 1874–1875, март 1877), затем в центр
выдвигается тема трудовой крестьянской жизни (май — октябрь
1877); позднее с ними сливаются темы судебной тяжбы между крестьянами и помещиком за землю и декабристов (ноябрь 1877–1878).
Проблема взаимоотношений дворянского героя с народом становится главным связующим фактором. Новый ракурс она принимает в сюжете с исчезнувшим лицом (декабрь 1878 — январь 1879).
Свое влияние на проблематику произведения оказывают и религиозно-философские искания писателя, подготовлявшие обращение к
«Исповеди» в конце 1879 г.
Сюжет с исчезнувшим лицом развивается в пятнадцатом начале
романа («1818 год. Пролог»)3. Толстой работает над ним со второй
половины декабря 1878 г. по январь 1879 г. (вторая декада)4. 20 декабря 1878 г. Н. Н. Страхов письмом извещал Ясную Поляну о скором
своем приезде. На обороте этого письма Толстой составил список
лиц, к которым намеревался обратиться с просьбой или на письма
которых предполагает ответить. В их числе: декабристы П. Н. Свистунов и М. И. Муравьев-Апостол, С. Н. Бибикова, дочь декабриста
Н. М. Муравьева, П. Ф. Перфильева («Полинька»), вероятно, член
Государственного совета по департаменту законов в 1810–1817 гг.
А. Н. Солтыков («Салтыков»), А. С. Суворин5.
Одна из просьб к М. И. Муравьеву-Апостолу: «Спросить об Уварове, Лунине и пропавших. Письма об Уварове и просить его биографию»6. Вопросы о «бежавших» и «исчезнувших» лицах среди
декабристов, о чете Уваровых детализируются в письме к П. Н. Свистунову от 25 декабря (Юб., т. 62, с. 459–460).
Интерес к «пропавшим» знаменует последний поворот в движении замысла романа. Возможно, Толстой предполагал начать произведение новой сюжетно-композиционной линией, связанной с темой ухода из семьи человека своего возраста и сословия (эволюция
образа помещика в предыдущих рукописях).
«Неожиданная, странная и неясная» смерть в Новгороде князя Василия Федоровича Гагарина (июнь 1818 г.), горе его вдовы
Марьи Яковлевны, оставшейся по кончине главы семьи с тремя
детьми и пожилой свекровью, — пружина действия начала с исчезнувшим лицом. Вероятно, декабристами в будущем могли
стать сыновья князя Гагарина. «Гениальный», «всеми восхваляемый» первенец Саша и второй сын Федор, «Федрин Тирр»; оба
или один. Возраст (старшему шестнадцать, второму пятнадцать
198
199
И. И. Сизова
СЮЖЕТ С ИСЧЕЗНУВШИМ ЛИЦОМ В ИСТОРИИ
ЗАМЫСЛА РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО «ДЕКАБРИСТЫ»
(1870-е гг.)
лет) объединяет их с юными декабристами в ранее написанных
началах (Юб., т. 17, с. 297).
Сюжетный рисунок едва намечен. О том, что с мужем «что-то
нехорошо», сообщает Марье Яковлевне «с бледным, испуганным
лицом» старый приятель князя Семен Иваныч Езыков (Юб., т. 17,
с. 299), первоначально гувернер детей (оп. 25, л. 2 об.). Вечером
весть о смерти Василия Федоровича приносит его камердинер Матюша, приехавший в Москву: князь, проходя по улице, неожиданно
упал и тут же скончался. При нем нашли кошелек с двойчатком-орехом и двумя монетками. На этой фразе рукопись обрывается.
Видимо, автор предполагал четче прописать тягостное положение
княгини после смерти мужа. На последнем листе, справа на полях,
сохранилась помета, обведенная Толстым в круг: «Ходит сама и думает, что она будет делать» (оп. 25, л. 3 об.).
Одним из источников смерти князя Гагарина в «…Прологе» является таинственное исчезновение шурина декабриста М. С. Лунина.
Ф. А. Уваров, по прозвищу «Черной», известный бретер, участник
войны 1812 г., не принадлежал к декабристам. Несколько версий о
его дальнейшей судьбе появляются после ухода из дома 7 января
1827 г. Наиболее устойчивой оказывается гипотеза об идентичности
личностей Ф. А. Уварова и сибирского старца Федора Кузьмича, которого связывали также и с царем Александром I.
Биографический план узловых сведений о М. С. Лунине и его
семье Толстой составил в записной книжке с подготовительными материалами к роману. В часть под заглавием «Кто родн<я>»
включается характеристика камергера Ф. А. Уварова: «…Глупой,
тще<с>лавный, именье не дал<?>» (Юб., т. 17, с. 454). О корыстолюбии Ф. А. Уварова, вскрытом опротестованием «Духовного завещания» декабриста, писателя осведомляет П. Н. Свистунов 30 декабря 1878 г. (Юб., т. 17, с. 512).
Н. Н. Муравьев, возглавивший в 1816 г. одну из самых ранних
декабристских организаций — «Священную артель», впоследствии
видный полководец, стяжавший славу при взятии Карса, после чего
стал именоваться Муравьевым-Карским, вспоминал о Луниных, состоявших в родстве с Муравьевыми, и о Ф. А. Уварове в «Записках»:
«Лунин нам дальний родственник: <…> умен, но нрава сварливого (bretteur). В Петербурге не было поединка, в котором бы он не
участвовал, и сам несколько раз стрелялся. Другом его был кавалергардского же полка ротмистр Уваров, который, однако же, сам
имел знаки от поединка с Луниным, а впоследствии женился на его
сестре. Уваров — человек неприятного обхождения, отчего вообще
не был любим»7. «…Она была лучше, чем красавица: умная, милая,
изящная, вся в брата», — отзывался о сестре декабриста Е. С. Уваровой другой мемуарист, И. Оже8.
Известно, что «Духовное завещание» М. С. Лунина освобождало
крестьян от крепостной зависимости, что явилось, как выяснилось,
главным аргументом в опротестовании Ф. А. Уварова. Все движимое и недвижимое имущество, согласно документу, поступало в
распоряжение двоюродного брата Луниных, Н. А. Лунина, в обход
прямой наследницы Е. С. Уваровой.
В первой, черновой, редакции «Духовного завещания» от 28 февраля 1818 г., основываясь на закон от 20 февраля 1803 г. о «вольных
хлебопашцах», вторым пунктом М. С. Лунин внес: «Немедленно по
погашении долгов все крестьяне и дворовые люди обоего полу с их
семействами освобождаются от крепостных прав, получая вечную
волю на основании указа»9.
Во второй редакции от 27 марта 1819 г., подписанной с соблюдением необходимых формальностей, все состояние и денежные капиталы передаются Н. А. Лунину, порядок «уничтожения крепостного права на крестьян и дворовых людей» указывается третьим
пунктом10.
Восьмой пункт разъясняет наследственные права Е. С. Уваровой: «…Доставлять ежегодно, по смерть ее, по десяти тысяч рублей
государственными ассигнациями, начав тот платеж чрез год от дня
моей смерти»11.
После ареста М. С. Лунина Ф. А. Уваров старался присвоить его
имение, вынуждая Е. С. Уварову апеллировать к властям. В 1826 г.
завещание было опротестовано; Н. А. Лунин предпринял ответные
меры, стремясь выполнить волю брата в освобождении крестьян.
Процесс сопровождался широким общественным резонансом. В
него были вовлечены влиятельные лица — обер-прокурор Сената
П. П. Гагарин, министр юстиции Д. И. Лобанов-Ростовский, императрица-мать Мария Федоровна, сам Николай I. 10 мая 1827 г. по
решению Комитета министров «Духовное завещание» М. С. Лунина отменяется.
Ф. А. Уваров, однако, не успел воспользоваться плодами своего
труда: 7 января 1827 г. он бесследно исчез. После этого события отношения родственников были в основном урегулированы. Н. А. Лунин согласился на мировую с Е. С. Уваровой при условии выполнения ею воли брата-декабриста. В сентябре 1839 г. М. С. Лунин вновь
вернулся к глубоко волновавшему его вопросу в письме к сестре: «Я
принужден был касаться важных предметов, говоря о твоих наследственных тяжбах и об освобождении крестьян. В первом случае я
исполнял обязанность к тебе; во втором — к человечеству»12.
200
201
В «…Прологе», возможно, отражается одно из самых сильных
и тяжелых впечатлений детства Толстого, внезапная гибель отца.
Писатель как будто воспроизводит то, что слышал от родных, в том
числе от Т. А. Ёргольской, о кончине Н. И. Толстого: смерть на улице в Туле, камердинеры Петруша и Матюша, которых несправедливо подозревали в отравлении барина, векселя, принесенные вдове
какой-то нищей13. Князь Гагарин, как и Н. И. Толстой, умер в июне;
Толстой сдвинул время события на девять лет назад (с 1837 на 1818).
В октябре 1876 г. Софья Андреевна составляла «Материалы к
биографии Л. Н. Толстого и сведения о семействе Толстых и преимущественно гр. Льва Николаевича Толстого». Биографический
очерк передает разные версии смерти Н. И. Толстого (удар, отравление камердинером), осмысление и переживание писателем горестного события: «Ему было грустно, но он чувствовал в себе какую-то важность и значительность вследствие такого горя»14. 30 июня
1908 г. В. Г. Чертков расспрашивал Толстого про версию об отравлении. Подробности беседы записал Д. П. Маковицкий: «Владимир
Григорьевич спросил Л. Н. про смерть его отца — правда ли, что
его отравили. Л. Н. ответил, что нет. Догадки разные возникали: он
в Туле был и, главное, что у него денег было много, и деньги эти
пропали»15.
Образам декабристов Толстой придает особое значение. Отметим ключевую особенность их формирования. Два типа героя намечаются на разных этапах работы над романом. Первый — это молодой человек, почти случайно вовлеченный в заговор. Представитель
декабристского круга, не состоявший в тайных обществах, но близко знавший мятежников, определяет второй. Идея перерождения
сосланного декабриста, который отказывается от прежних идеалов
под воздействием народной правды, лежит в основе творческой
концепции автора. Писатель останавливает свой выбор на рядовых
движения, а не на центральных его фигурах. Поэтому главные герои
«Декабристов» семидесятых годов происходят из семей Сомовых,
Карцовых, Самойловых, Загорецких, Бурцовых, Одоевских, Чернышевых и Гагариных.
Прообразом старшего сына Гагариных в «…Прологе», вероятно,
является привлекавшейся по делу декабристов Александр Иванович
Гагарин. Сын обер-шталмейстера, впоследствии сенатора — Ивана
Алексеевича Гагарина, он воспитывался в Пажеском корпусе, откуда в 1821 г. выпущен прапорщиком в гвардейскую Конную артиллерию. Уволен поручиком в 1830 г. Впоследствии А. И. Гагарин
служил на Кавказе, исполнял обязанности Дербентского градоначальника (с конца 1840-х гг.) и Кутаисского военного губернатора
(1851–1853). В 1856 г. получил тяжелое ранение под Карсом, с февраля 1857 г. назначен Кутаисским генерал-губернатором.
Следствием по делу декабристов установлено, что членом тайных обществ А. И. Гагарин не состоял. Утром 14 декабря 1825 г. с
ним разговаривал И. И. Пущин. В «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше учрежденною 17 декабря 1825 года Следственною Комиссиею» (1827) сказано: «…Пущин объяснил, что
поутру, проходя с Рылеевым чрез Петровскую площадь, встретили
они Гагарина, который сказал, что батарея их не присягнула и что
их велено арестовать. <…> Гагарин не принадлежал к Обществу и
о намерениях оного не знал, <…> Комиссия положила оставить сие
без внимания»16.
В образе второго сына Гагариных могут преломляться черты
характера Федора Федоровича Гагарина, полковника Клястицкого
гусарского полка, знакомого А. С. Пушкина и зятя П. А. Вяземского, сына генерал-майора Федора Сергеевича Гагарина, трагически
погибшего во время Варшавского восстания в 1794 г.
Ф. Ф. Гагарин, участник Отечественной войны и заграничных
походов (1813–1815), в 1827 г. стал генерал-майором; с 1830 г. — в
отставке. Лихой кавалерист, карточный игрок и известный дуэлянт,
он пользовался большой популярностью как в военной среде (носил
прозвище «Адамова голова»), так и в московском обществе.
При допросе следственной комиссии Ф. Ф. Гагарин показал, что
в 1817 г. два раза посещал тайные собрания, на которых говорилось
о представительном правлении, но участия в обсуждениях не принимал. С 1818 г. он отдаляется от декабристских обществ. «По изысканию Комиссии оказалось, — говорится в “Алфавите…”, — что
Гагарин принадлежал к военному обществу, предшествовавшему
Союзу благоденствия, но в сей последний он не поступил, не принимал никакого участия и не знал о существовании тайных обществ,
возникших с 1821 года. <…> По высочайшему повелению, вследствие доклада Комиссии 2-го февраля 1826 г., освобожден»17.
Вопрос о сближении дворянина с народом в последнем подступе
к декабристскому роману Толстой решает снова иначе: тип декабриста вытесняется типом дворянина, разрывающего корневые связи
со своей средой. Это начало стоит в одном ряду с черновыми набросками конца шестидесятых и начала семидесятых годов («<Степан
Семеныч Прозоров>», «<Убийца жены>»), герой которых уходит из
своей среды. Близкий тип должен был быть изображен и в переселенческом романе. В неопубликованных воспоминаниях Софьи
Андреевны (1876 г.) об этом сказано так:
202
203
«Лев Николаевич хотел писать историю интеллигентного человека, отказавшегося от своей среды и ушедшего с переселенцами на
новые места»18.
Осенью 1877 г. Софья Андреевна упоминала сходный сюжет, но
здесь появились новые детали: «В области художественной работы
Лев Николаевич опять возвращался к своему сюжету об интеллигентном человеке, познавшем тщету и зло цивилизации, и, как он
мне тогда рассказывал, бежавшим на новые места с кормилицей
своего ребенка и начавшем новую жизнь среди простого народа»19.
С людьми, «познавшими тщету и зло» взрастившей их «цивилизации», жизненные пути семьи Толстых пересекались. Таков
был, например, управляющий самарским имением А. А. Бибиков.
С. А. Толстая описала запомнившиеся ей обстоятельства знакомства с этим человеком. В августе 1877 г., возвращаясь из Москвы,
куда Толстой ездил за учителем для сына Сергея, писатель встретил
акушерку М. И. Абрамович и спросил ее полушутя: «Нет ли у вас
учителя?» — «Есть», — отвечала она. — «А управляющего в самарское имение?» — «Тоже есть». «И действительно, оказались у
Марьи Ивановны два знакомых, ищущих занятий: оба прекрасные
люди из дворян, оба революционеры того времени и либерального
направления. Один из них, Василий Иванович Алексеев, окончивший курс в университете на математическом факультете с интересным прошлым <…>. Вот этого-то Василия Ивановича мы и взяли
русским учителем к нашим детям. <…> Управляющим же в самарское именье был взят Алексей Алексеевич Бибиков, человек высшего образования и круга, но по убеждениям совсем опростившийся.
Женат он был на красивой очень крестьянке, от которой имел двух
прекрасных детей. Но он их потом бросил и взял в сожительницы
другую, более бойкую и умную крестьянку, с которой прожил потом
всю жизнь. Когда мы его отставили от должности управляющего,
он взял в аренду самарские казенные земли и навсегда остался в
Самарской губернии»20.
В 1877 г. и сам Толстой начал стремиться к тому, чтобы освободиться от одолеваемого тисками «цивилизации» и «праздности» (с
его точки зрения) собственного образа жизни («Если бы я был один,
я бы не был монахом, я бы был юродивым») и стать человеком, который «не дорожил бы ничем в жизни и не делал бы никому вреда»
(Юб., т. 62, с. 347). Раздумья писателя о своей судьбе преломляются
в творчестве семидесятых годов. Однако пока еще герой замыслов
остается дворянином, вслед за Левиным и за Толстым.
204
См. Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 100 т. М., 2000–. Т. 4 (4). М.,
2001, с. 179–206; т. 4 (21). М., 2002, с. 477–518.
2
Описание рукописей художественных произведений Л. Н. Толстого. М., 1955.
С. 252–258.
3
На неопубликованные фрагменты этого начала романа ссылаемся по автографу,
хранящемуся в Отделе рукописей ГМТ, указывая в скобках номер описи и лист.
4
Крайние хронологические пределы работы над автографом устанавливают следующие источники: письмо Н. Н. Страхова к Толстому от 20 декабря 1878 г.;
письмо Толстого к П. Н. Свистунову от 25 декабря 1878 г.; письмо П. Н. Свистунова к Толстому от 30 декабря 1878 г.; письмо Толстого к Н. Н. Страхову от
18… 19 января 1879 г.
5
Неизвестный автограф Л. Н. Толстого. Публикация И. А. Покровской // Яснополянский сборник. Тула, 1978. С. 52–54.
6
Там же. С. 54.
7
Русские мемуары. Избранные страницы. 1800–1825 гг. М., 1989. С. 95–96.
8
Там же. С. 219.
9
Лунин М. С. Письма из Сибири. М., 1987. С. 266.
10
Там же. С. 267.
11
Там же. С. 268.
12
Там же. С. 16.
13
Восьмую главу «Воспоминаний» Толстой посвящает прислуге яснополянского
дома. К одним из «ближайших людей», оставивших в нем «добрую память»,
отнесены братья Петр и Матвей Андреевы: «В старину у всех бар, особенно
у охотников, были любимцы. Такие были у моего отца два брата камердинеры
Петруша и Матюша, оба красивые, сильные, ловкие охотники. Оба они были
отпущены на волю и получили всякого рода преимущества и подарки от отца.
Когда отец мой скоропостижно умер, было подозрение, что эти люди отравили его. Повод к этому подозрению подало то, что у отца были похищены все
бывшие с ним деньги и бумаги, и бумаги только — векселя и другие — были
подкинуты в московский дом через нищую. Не думаю, чтобы это была правда,
но было возможно и это» (Юб., т. 34, с. 374).
14
Очерки, составленные Софьей Андреевной со слов Толстого и им выправленные. Публикация Е. С. Серебровской // Лев Толстой. Литературное наследство,
т. 69: В 2 кн. М., 1961. Кн. 1. С. 500.
15
Маковицкий Д. П. У Толстого. 1904–1910. Яснополянские записки // Литературное наследство. Т. 90: В 4 кн. М., 1979. Кн. 3. С. 129.
16
Восстание декабристов. Материалы. Л., 1925. Т. VIII. С. 61.
17
Там же.
18
Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 1. С. 251.
19
Там же. С. 274.
20
Там же. С. 272.
1
205
Пространство и время как важнейшие категории литературоведения и неотъемлемые элементы поэтики художественного текста должны (для объективности анализа) рассматриваться с двух
точек зрения: как «характеристики образа», созданного творцом,
и в качестве «характеристики деятельности творческого субъекта
и его материала, автора и героя, как формы развертывания образа, создающие его как смысловое целое»1. В соответствии с этим
в настоящей статье будет предпринята попытка проанализировать, каким образом время «сгущается, уплотняется, становится
художественно зримым; пространство же интенсифицируется,
втягивается в движение времени»2. Будет также рассмотрена «деятельность» автора, направленная на создание образов хронотопа, имеющих своей целью представить переживание творческого объекта в определенный момент его духовного развития — в
момент напряжения / снятия (или ослабления) «противоречия
между конечным существованием человека» (имеется в виду драматизм или даже трагизм его переживания по какому-либо конкретному, личному поводу) и «бесконечностью общего процесса
жизни»3.
Оба аспекта функций хронотопа как элемента эстетического события будут рассмотрены относительно текста охоты в романе
«Анна Каренина».
Интересующая нас сцена охоты в романе состоит из двух частей, разграниченных графически. Она представляет собой, с одной
стороны, завершенный художественный фрагмент, с другой стороны — является важнейшим звеном сюжетно-композиционной системы всего романа.
Эпизод, показывающий прибывших на охоту Левина и Облонского, будет границей, которая отделит одну часть жизни Константина Левина от другой.
Анализируемая нами XV главка показывает, как известно, тягу
(охоту), поэтому строится она по законам хронотопа охоты. Хронотоп охоты, как правило, двупланов. Первый план изображает
природу (лес, поле), людей, соперничающих с природой и друг
с другом. Второй план предполагает психологический анализ состояния личности, вырванной из привычных рамок цивилизации
и помещенной в условия, где имеют значение не социальное положение, богатство или авторитет, а ценятся ловкость, специфическая опытность.
Хронотоп охоты живет ожиданием опасности, открытий, резких
поворотов в течении событий настоящего времени, тесно связанных
с прошлым и будущим. В тексте охоты пространство то сомкнуто,
то разомкнуто, и смена планов диктуется «точкой зрения», направленностью «взгляда» главного героя — Константина Левина. Время
также представлено как категория субъективная: то оно стремительно движется при разворачивании внешних событий, то пребывает
в покое в моменты созерцания, задумчивости главного персонажа.
Итак, XV главка начинается с описания весеннего леса, топкой
полянки, на противоположных концах которой расположились охотники. Они не случайно так разведены: слишком разные характеры,
отношение к природе, любви, семье, к жизни вообще.
Пейзаж по-весеннему прозрачен, поэтому пространство раскрыто перед Левиным (и перед читателем) во всей полноте: еще ощущается дыхание зимы, земля только что освободилась от снега и нет
густой зелени. Герой видит извилистые ручейки, надутые, готовые
лопнуть почки березок, заходящее солнце, летящего ястреба, слышит филина, кукушку. Левин «кинул глазами направо, налево»4, посмотрел, как «на мутно-голубом небе, над сливающимися нежными
побегами макушек осин» показалась птица, взглянул на собаку Ласку. Вследствие такой направленности активности авторского художественного сознания читатель начинает «видеть» образ Мирового
Древа, замершего во времени, существующего в вечности, игравшего столь важную роль в космологических представлениях и служившего «главнейшим средством организации мифологического пространства». С Мировым Древом, как известно, были в архаическом
сознании соотнесены «верх — низ, правое — левое, небо — земля,
чистое — нечистое, мужское — женское»5, и указанные оппозиции
то явно, то скрыто, то оценочно, то нейтрально дают о себе знать
в интересующем нас отрывке романа. Учитывая то, что Мировое
Древо «сохраняло и воплощало древнее значение — символа человека-микрокосмоса и мира — мегакосмоса»6, а также принимая во
внимание роль, отводимую в романе Толстым Константину Левину,
206
207
Г. А. Шпилевая
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ФУНКЦИЯ ОБРАЗОВ ПРОСТРАНСТВА
И ВРЕМЕНИ В СЦЕНЕ ОХОТЫ
(Ч. II, ГЛ. XV) В РОМАНЕ Л. Н. ТОЛСТОГО
«АННА КАРЕНИНА»
позволим себе предположить, что этот человек-микрокосмос, органично вписанный в мир-мегакосмоса не кто иной, как сам Левин.
Левин серьезен и сосредоточен, он снимает верхнюю одежду,
перепоясывается, разминает руки — как перед сражением. Охотничья собака Ласка (помощное животное, которое вместе с человеком
обитает в наземных сферах Древа) тоже готовится к серьезному и
самому важному для нее делу. При этом Левин слышит и видит, как
растет молодая трава, ибо его восприятие мира универсально, он
призма, через которую смотрит на мир сам автор: «Каково! Слышно
и видно, как трава растет! — сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы» (с. 174). Здесь же автор рисует широкую пространственную панораму, в центре которой по-прежнему Левин: «Он
стоял, слушал и глядел вниз, то на мокрую, мшистую землю, то на
прислушивающуюся Ласку, то на расстилающееся перед ним под
горою море оголенных макуш леса, то на подернутое белыми полосками туч тускнеющее небо…» (с. 174). В рассмотренных нами
отрывках пространственные категории (лево — право, верх — низ)
не имеют прямой ярко выраженной оценки (например, лево — зло
и искушение, право — добро, стабильность и праведность, верх —
благодать, низ — тьма и грех), однако не будем забывать, что герой
пришел в лес не только поохотиться, как Стива. Левин появился там
ни много ни мало для того, чтобы узнать о своей Судьбе, поэтому
оценочность по отношению к сменяющим друг друга топосам (подобно древним верованиям во враждебность или дружественность
природы по отношению к человеку) подспудно все же присутствует.
Вторая, графически выделенная, часть главки (отточие помогает
создать образ продленного, но не изображенного, а подразумеваемого времени) начинается с описания звездного неба: пространство
при этом расширяется до Космоса, а время после упоминания о
том, что стало темнеть, приостанавливается, потому что Космосу
сопутствует (соответствует) Вечность. На западе Левин видит окруженную голубым свечением «серебряную» Венеру, которая «сияла
из-за березки своим нежным блеском» (с. 175). В римской мифологии Венера, богиня любовной страсти, имеет эпитеты «милостивая»
и «очищающая». Очевидно, что это созвучно мыслям и чувствам
влюбленного Константина Левина. На востоке показался красный
Арктурус — ярчайшая звезда в созвездии Волопаса. Арктурус, который «переливался своими красными огнями» (с. 176), нес в себе
образ мрачной яркости, тревоги, агрессии, что также ассоциативно
связано с переживаниями мужественной и страдающей натуры Левина.
Над головой Левина то возникали, то исчезали звезды Медведицы, он их то ловил, то терял. Повествование построено так, что невозможно не вспомнить о Путеводной звезде (тысячи раз спасавшей
заблудившихся путешественников) и не соединить ее с состоянием
Левина, мучительно ищущего свой путь в жизни. Не будем также
забывать, что «согласно мифу, одним своим концом мировая ось
ориентирована на звездное небо (точнее, на Полярную звезду)»7.
Согласно другому мифу, в Полярную звезду также «упирается» верхушка упомянутого выше Мирового Древа.
Так как время охоты уже прошло, и в темноте птицы перестали
летать, то Степан Аркадьевич заторопился домой — он больше не
видит смысла в их пребывании в лесу. Стива вообще мешал Левину:
не вовремя чиркал спичками, не вовремя взводил курки, нарушая
тишину леса и гармоничный диалог Левина с природой. В довершение всех «преступлений» гость, к зависти и раздражению хозяина
(опытного охотника), первым подстрелил вальдшнепа. Но, будучи
человеком мягким, Стива не против постоять в лесу еще немного,
если этого так хочет задумчивый Левин («— Не пора ли? — сказал
Степан Аркадьевич. В лесу уже было тихо, и ни одна птичка не шевелилась. — Постоим еще, — отвечал Левин. — Как хочешь. Они
стояли теперь шагах в пятнадцати друг от друга») (с. 176).
Дождавшись, когда колесница Медведицы со своим «дышлом»
уже вся стала видна, Левин задал очень важный и чрезвычайно
«страшный» для него вопрос: вышла ли Кити замуж? Отрицательный
ответ привел в движение все намеченные пласты хронотопа. Как видно, «образ звездного неба с вечно движущимися и далекими мирами,
с непостижимыми законами» еше раз напоминает о «сложности и
многообразии жизни, о космическом единстве всего сущего»8.
С этого момента вся прстранственно-временная структура
XV главки пришла в движение, счет времени пошел на мгновения.
Это ключевое слово трижды прозвучит в двух соседствующих предложениях: «Но в это самое мгновение оба вдруг услыхали пронзительный свист, который как будто стегнул их по уху, и оба вдруг
схватились за ружья, и две молнии блеснули, и два удара раздались
в одно и то же мгновение. Высоко летевший вальдшнеп мгновенно
сложил крылья и упал в чащу, пригибая тонкие побеги» (с. 176).
Время «подгоняют» повторяющиеся наречия «вдруг», а также союзы «и», «нанизывающие» глаголы действия на пространственную и
временную оси.
Вечность отступила, пространство сжалось до молнии, Левин
благодушно объявил, что вальдшнеп «общий», и произошло примирение двух «соперников».
208
209
Далее время и пространство по законам романного развития приобретают другие формы, в данном случае — житейско-домашние, и
повествование о героях продолжается.
Итак, универсальность и гармоничность (несмотря на свои мучительные порой поиски истины Левин обладает этими качествами
уже потому, что к ним стремится) созидательной натуры одного из
главных героев романа с особой силой показаны и подчеркнуты в
XV главке. Левин предстает как Человек, как Царь природы, умеющий видеть в этой природе знаки своей Судьбы и одновременно
могущий творить эту Судьбу. Левин и ощущает, что его место — в
центре того мира, где он живет своей трудной жизнью, и также понимает, что в этой жизни нет никакой жесткой предопределенности.
Посему от его знаний, умений, нравсвенных оценок многое зависит.
Что же дает ему силы и уверенность? Исходя из проанализированого отрывка можно с уверенностью утверждать, что «именно
обращенность к миру9 дает прочность жизненных опор Левину»10.
IV ГОРОХОВСКИЕ ЧТЕНИЯ
25 НОЯБРЯ 2011 г.
Рымарь Н. Т. Хронотоп и диалог // Хронотоп. Межвуз. научно-тематич. сб. Махачкала, 1990. С. 32.
Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 234–235.
3
Галаган Г. Я. Л. Н. Толстой // История русской литературы: В 4 т. / под ред.
Ф. Я. Приймы и Н. И. Пруцкова. Т. 3. Л., 1982. С. 840–841.
4
Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 14 т. М., 1952. Т. 8. С. 175. В дальнейшем сноски
даются в тексте статьи, в круглых скобках, с указанием страниц.
5
Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1984. С. 72.
6
Там же.
7
Вайман С. Гармонии таинственная власть. М., 1989. С. 88.
8
Л. Н. Толстой. Документы. Рукописи. Фотографии. Фотокнига / Сост. и текст –
М. Логинова, Л. Подсвирова. М., 1995. С. 219.
9
К миру Земли, Космоса.
10
Чуприна И. В. Нравственно-философские искания Л. Толстого в 60-е и 70-е
годы. Саратов, 1974. С. 270.
1
2
210
211
Правильно говорят, пути Господни неисповедимы... Думаю об
этом каждый раз, когда вспоминаю об обстоятельствах нашей первой встречи с Максимом Марковичем Гороховым.
В 1958 г., уже будучи сотрудником Государственного музея
Л. Н. Толстого, я работала на общественных началах в колонии для
малолетних правонарушителей, располагавшейся в Звенигороде.
Летом руководство колонии решило отметить самых дисциплинированных воспитанников (здесь находились мальчики от 9 до
14 лет) поездкой в музей на Бородинском поле. В Бородино, куда мы
благополучно добрались на автобусе, нас приветливо встретил обаятельный молодой человек, представившийся нашим экскурсоводом. Показывая места Бородинской битвы и увлекательно повествуя
о событиях далекого прошлого, рассказывая о героизме и любви к
Родине наших предков — защитников России, он буквально заворожил нас, тронул до глубины души, сделал участниками этих событий. Потрясенные услышанным, увиденным, пережитым ребята
молча и сосредоточенно шли за ним...
В колонии, куда мы вернулись на исходе этого удивительного
дня, нам все завидовали, слушая бесконечные рассказы участников
поездки в Бородино и о нашем экскурсоводе.
Удивлению моему не было границ, когда осенью того же года этот
молодой человек, фамилию которого я при первой встрече не запомнила, пришел в наш музей устраиваться на работу. Это и был Максим Маркович Горохов. Нам суждено было стать не только друзьями,
но и истинными единомышленниками, хотя случилось это не сразу.
Максим Маркович стал работать в отделе изобразительных фондов, а потому (я трудилась тогда экскурсоводом) мы мало пересекались по роду нашей деятельности, но отчего-то, встречая его, я
всегда немного робела, может быть, оттого, что он был закрыт для
меня. С благодарностью вспоминаю разговор с Татьяной Константиновной Поповкиной, перешедшей к нам из Музея-усадьбы «Ясная
Поляна», — мудрой, неизменно благожелательной, всегда улыбчи-
вой. Однажды, когда я со свойственным мне легкомыслием произнесла что-то, видимо, не совсем лицеприятное о Максиме Марковиче, Татьяна Константиновна мне горячо возразила, сказав, что Максим Маркович — из числа редких людей, благородных и добрых,
умеющих всегда прийти на помощь, умеющих воспринимать чужую
боль как свою. Жизнь подтвердила каждое из слов, сказанных тогда
Татьяной Константиновной: Максим Маркович стал моим товарищем, другом, подружкой, помощником в трудное время, советчиком
в беде, а бед было немало, бесконечно интересным собеседником —
в общем, всем тем, что составило неотделимую часть моей жизни и
жизни музея Толстого на протяжении почти полувека.
Я ценила глубокие знания и широкую эрудицию Максима Марковича, его живой и вместе с тем профессиональный (он окончил истфак МГУ) интерес к истории, к прошлому России и других стран,
быстрый ум, умение увлеченно говорить на любую общественно
значимую тему, касающуюся как прошлого, так и настоящего. Об
Отечественной войне 1812 года он говорил так, как будто это событие произошло вчера и он в нем участвовал, много думал и говорил
и о Великой Отечественной войне, совпавшей с временем его юности. От Максима Марковича я узнала всю трагическую историю
групп сопротивления фашистам «Красной капеллы», о судьбах тех,
кто воевал против фашистов в Испании в 1930-е годы, о трагедии
Михаила Кольцова и генерала Лукача. Для него все они были живыми людьми, он понимал трагедию их жизни.
Думаю, что свойственное Максиму Марковичу ощущение непреложной ценности всего того вещного, что хранит историческую
память, сделало его Хранителем с большой буквы, музейщиком, как
говорится, от Бога. Возглавляя почти пять десятилетий фондовую
службу музея, он сохранил и творчески продолжил уникальные
традиции, заложенные основателями музея — родными и близкими Толстого, его единомышленниками, известными деятелями русской культуры. За прошедшие полвека фонды музея пополнились
ценнейшими материалами, составляя ныне более 400 000 предметов хранения. И в том, что наш музей за годы существования стал
одним из самых крупных литературно-мемориальных комплексов
мира, конечно, есть и заслуга его главного хранителя. Я не фондовик в полном понимании этого слова, хотя большую часть своей
музейной жизни проработала в отделе рукописей, где, безусловно, есть своя специфика, но не могу не сказать о тех «завоеваниях» Максима Марковича, которые в буквальном смысле были «на
виду»: в 1980-е годы была проведена бережная и успешная реставрация музейных зданий — памятников архитектуры и истории, в
212
213
Б. М. Шумова
О МАКСИМЕ МАРКОВИЧЕ ГОРОХОВЕ
(1925–2004)
2000–2002 гг. — комплексная реставрация мемориальных строений Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Хамовники» — уникального
историко-бытового комплекса; в 1983 г. открыто новое хранилище
фондов; при его самом непосредственном участии была продолжена музеефикация толстовских мест — созданы музеи Толстого в
Никольском-Вяземском Тульской области, в станице Старогладковская Чеченской Республики, открыт новый филиал музея в Москве
на Пятницкой улице. Максим Маркович считал, что фонды музея
должны быть максимально открыты для посетителей, общества и
потому с головой окунался в работу над крупными выставочными
и научно-публикаторскими проектами, радуясь новой возможности
показать уникальные коллекции толстовского музея, по-детски гордясь ими. Экспозиции и выставки в музее на Пречистенке, экспозиция передвижного музея Л. Н. Толстого, объехавшего практически
все уголки России и ближнего зарубежья в 60–80-е годы прошлого
столетия, выставки в Чехословакии, Югославии, Японии, Индии,
Болгарии, Англии, организованные и созданные под руководством
и при участии Максима Марковича, памятны современникам. Вспоминаю, как Максим Маркович радовался выходу в свет фотокаталога «Л. Н. Толстой. Документы. Фотографии. Рукописи» —уникального источниковедческого издания, отмеченного, к слову, в свое
время премией Министерства культуры Российской Федерации «за
научные исследования в области литературы и искусства».
Меня, человека, далекого от всяких технических новшеств, поражало глубоко заинтересованное и обусловленное не столько соответствующими рекомендациями и строгими указаниями, идущими
сверху, сколько пониманием осознанной необходимости, продиктованной временем, стремление Максима Марковича перевести работу фондовых отделов на рельсы технической модернизации и компьютеризации. Он был озабочен и даже поглощен в последние годы
своей жизни именно этим, видимо, понимая, что это необходимое
требование жизни и что учиться никогда не поздно...
Постоянно учился сам, с удовольствием и бескорыстно делился
всем, что знал, с другими. К нему приезжали за советом и помощью
из Спасского-Лутовинова от Тургенева и из Шахматова от Блока, из
музеев Ленинграда, Казани, Пензы, Молдавии. Звонили из Японии,
Израиля, Германии, Чехословакии. Но были у Максима Марковича
два (помимо Толстовского) любимых литературных музея — Ясная
Поляна и Спасское-Лутовиново, которым он помогал и советом, и
делом, от души радуясь их успехам и глубоко переживая их неудачи.
Невозможно рассказать о всех тех, кому помогал Максим Маркович.
Был неутомим в этой помощи, страдал, если в его родном Толстов-
ском музее что-то не ладилось. Умел спорить, умел быть неукротимым в борьбе за свою точку зрения. Спорил яростно, упрямо, был
неуступчив, если был уверен в своей правоте. Редкие деликатность,
доброта сочетались в Максиме Марковиче с той смелостью, с которой он спорил и честно говорил о том, с чем был не согласен. Может
быть, и поэтому у него так многое получилось.
Этого исключительно скромного, даже немного застенчивого человека ценили, любили, глубоко уважали практически все, с
кем сводили его жизнь и работа, — потомки Толстого, художники,
реставраторы, коллекционеры, коллеги... Он был не только желанным гостем во многих музеях, но и официальным представителем
Толстовского музея в качестве члена Ученых советов и Экспертных
фондово-закупочных комиссий многих музеев.
Я говорю о несомненных достоинствах нашего главного хранителя, но сам он глубоко переживал из-за того, что так многое, как
ему казалось, не сделано... недоделано в хранительской работе... И
торопился успеть сделать больше...
В последние годы любое волнение, а поводов для этого было немало, становилось для него причиной сердечных недомоганий.
30 апреля 2004 г. сердце Максима Марковича Горохова остановилось...
Через год, 23 мая 2005 г., мы открыли I Всероссийские Гороховские чтения — научно-фондовую конференцию, посвященную памяти Максима Марковича. Гороховские чтения стали продолжением
научно-фондовых конференций, организовывавшихся прежде один
раз в два года, которые так любил Максим Маркович. IV Гороховские чтения, на которых мы все сегодня присутствуем, проходящие
в рамках научной сессии, совпали с юбилеем музея — 100-летием
со дня его основания. Хочется верить, что Гороховским чтениям суждена долгая жизнь, что в будущем в Чтениях будут участвовать не
только сотрудники музеев, но и представители других областей знания — все те, кому дорога судьба российской культуры.
Часто вспоминаю выражение глаз Максима Марковича... Он был
разным — веселым и грустным, очень общительным и затаенным...
На душе у него было много боли, грусти, печали... Но он умел мужественно преодолевать их, не показывать свое состояние окружающим...
Движение времени неумолимо, но в истории музея Л. Н. Толстого всегда будет светить чистый огонек нашего друга, нашего верного, нашего мудрого товарища Максима Марковича Горохова.
214
215
Зайденшнур Эвелина Ефимовна [1/14.07.1902, Елисаветград
Херсонской губ. — 27.10.1985, Москва], литературовед, текстолог,
библиограф. Автор около ста работ о жизни и творчестве Л. Н. Толстого. Родилась в семье служащего. Мать — Рахиль Давидовна Богуславская, отец — Ефим Осипович Зайденшнур. В 1904 г. семья
переехала в Баку, где прошло детство Э. Е. Зайденшнур. В 1908 г.
окончила с золотой медалью Бакинскую Мариинскую женскую
гимназию. С 1919 г. училась на физико-математическом факультете
МГУ (закончила 3 курса). Кандидат филологических наук (1945),
тема диссертации: «Русский фольклор в творчестве Толстого 1850—
1870-х годов». С 1924 г. научный сотрудник Государственного музея
Л. Н. Толстого, где проработала 60 лет.
С 1927 г., когда началась подготовка к изданию Полного собрания сочинений Толстого (Юбилейного; 1928—1958), стала работать
в этом издании, сначала помощником редактора, а затем редактором. Участвовала в подготовке текстов и комментариев семи томов.
Эта работа определила направление ее научных интересов — текстология, проблемы педагогики, фольклор народов мира и русское народное творчество в произведениях Толстого. Печаталась
с 1937 г. Уже первое текстологическое исследование Зайденшнур,
«Портрет Катюши Масловой» (Сборник Государственного Толстовского музея. М., 1937), стало классическим образцом для исследователей творческой лаборатории писателя. На протяжении нескольких лет Э. Е. Зайденшнур занималась исследованием темы: «Фольклор народов мира и русское народное творчество в произведениях
Л. Н. Толстого». В 1951—1961 гг. ею опубликовано шесть статей:
«Фольклор народов Востока в творчестве Л. Н. Толстого («Советское востоковедение». 1958. № 6. С. 57—65), «Пословицы и поговорки в произведениях, дневниках и письмах Толстого» (Литературное наследство. Т. 69. М., 1961) и др. Эти работы актуальны и сегодня. Э. Е. Зайденшнур представила место и роль фольклора в творчестве Толстого, в его педагогической практике; исследовала, какие
пословицы и поговорки, песни, сказки и легенды Толстой включил
в свои художественные и теоретические сочинения; какие произведения он создал на основе народных сказок и легенд; отметила связь
некоторых сказок Толстого с его публицистикой. Например, связь
сказки об Иване-дураке с трактатом «Так что же нам делать?», «Легенды о разрушении ада» с «Обращением к духовенству». В своем обобщающем труде «Творчество народов мира в произведениях
Л. Н. Толстого» (рукопись 30 печ.л.) на основе изучения всех произведений Толстого, художественных и теоретических, всех дневников и записных книжек, писем, а также мемуарной литературы о
Толстом она постаралась, по возможности исчерпывающе, собрать
и систематизировать материал, охарактеризовать теоретические
взгляды Толстого на народное искусство, рассказать о том, как Толстой обращался к фольклору в разные периоды своей деятельности,
проанализировать, с какой целью он привлекал фольклор и какую
функцию тот выполняет в его произведениях, проследить композиционные приемы, какими писатель вводит в свое творчество фольклорные произведения разных жанров. Э. Е. Зайденшнур собрала
огромный фактический материал и в приложениях привела список загадок, записанных от крестьянских детей и напечатанных в
книжках «Ясная Поляна» 1862 г., а также включенных в «Азбуку» и
«Новую Азбуку» Толстого, список пословиц и поговорок, русских
и иноязычных, вошедших в дневники, письма и произведения Толстого, списки народных песен, былин сказок, преданий и легенд,
использованных Толстым, список книг по фольклору в яснополянской библиотеке.
В 1951 г. Э.Е. Зайденшнур приступила к разработке сложнейшей
темы: «История создания романа “Война и мир”». В результате детального разбора и изучения рукописного фонда романа (5202 листа) ученым-текстологом был подготовлен текст, освобожденный от
ошибок, вкравшихся в предыдущие издания по вине переписчиков,
наборщиков, редакторских конъектур.
В исправленном виде текст впервые был опубликован в ПСС
Л. Н. Толстого в 20 томах (Т. 4—7. 1961—1963), а затем в ПСС
Л. Н. Толстого в 22 томах (т. 4—7. 1979—1981). И до настоящего времени это самый авторитетный, выверенный текст «Войны и мира».
Итогом исследовательской работы стали книги: «“Война и мир”
Л. Н. Толстого. Создание великой книги» (М., 1966), в которой по-новому освещается история замысла Толстого и решается автором задача — проследить по рукописям с первого наброска до завершенного
романа ход творческого процесса писателя, а также «Первая завершенная редакция романа “Война и мир” (Литературное наследство.
Т. 94. М., 1983), вызвавшая в свое время много шума. Д. С. Лихачев
216
217
Л.В. Гладкова, О.А. Голиненко
ЭВЕЛИНА ЕФИМОВНА ЗАЙДЕНШНУР
Архивы: Личный фонд — Отдел рукописей Государственного
музея ЛН. Толстого.
Издания: «Дни и годы П. И. Чайковского. Летопись жизни и
творчества» / Сост. Э. Зайденшнур, В. Киселев, А. Орлова, Н. Шеманин / Под ред. В. Яковлева. М.; Л.: Музгиз, 1940; Ясная Поляна.
Статьи. Документы / Сост. С. А. Толстая-Есенина, Э. Е. Зайденшнур, Н. Е. Чеботаревская. М.: ОГИЗ, 1942; И. Е. Репин и Л. Н. Толстой. Переписка с Л. Н. Толстым и его семьей / Сост., примеч.
В. А. Жданова и Э. Е. Зайденшнур. М.; Л.: Искусство, 1949; Описание рукописей художественных произведений Л. Н. Толстого / Сост.
В. А. Жданов, Э. Е. Зайденшнур, Е. С. Серебровская. М.: Изд-во
АН СССР, 1955; Библиография произведений Л. Н. Толстого / Сост.
Э. Е. Зайденшнур, Т. В. Розанова, Н. Г. Шеляпина. М., 1955; Описание рукописей статей Л. Н. Толстого / Сост. Э. Е. Зайденшнур,
Е. С. Серебровская. М.: Изд-во АН СССР, 1961; Художественные
произведения Л. Н. Толстого в переводах на иностранные языки.
Библиография / Вступ. ст. Т. Л. Мотылевой и Э. Е. Зайденшнур. М.,
1961; «Война и мир» Л. Н. Толстого. Создание великой книги. М:
Книга, 1966; Первая завершенная редакция романа «Война и мир» /
Подготовка к печати и вступит. статья Э. Е. Зайденшнур // М.: Наука, 1983 (Лит. памятники).
Статьи: Портрет Катюши Масловой // Сборник Гос. Толстовского музея. М., 1937. С. 287—294; Народная песня и пословица в
творчестве Л. Н. Толстого // Л. Н. Толстой. Сб. статей и материалов.
М.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 511—576; Произведения народного
творчества в педагогике Л. Н. Толстого // Яснополянский сб. Тула,
кн. изд-во, 1955. С. 137—153; По поводу текста «Войны и мира» //
Новый мир. 1959. № 6. С. 278—282; Работа Л. Н. Толстого над русскими былинами (К 50-летию со дня смерти Л. Н. Толстого) // Русский фольклор. Материалы и исследования. М.; Л.: Изд. АН СССР,
1960. С. 329—366; Принципы использования исторических материалов // Л. Н. Толстой. Сб. статей. III. К 50-летию со дня смерти.
Горький, 1960; Фольклор народов Востока в творчестве Л. Н. Толстого // Яснополянский сб. Тула: кн. изд-во, 1960. С. 19—39; История создания романа «Анна Каренина» (совместно с В. А. Ждановым) // Толстой Л. Н. Анна Каренина. М.: Наука, 1970. С. 803—833;
Обличительный аспект фольклоризма Л. Н. Толстого // Русский
фольклор. АН СССР Ин-т рус. лит-ры (Пушкинский Дом). М., 1975.
С. 217—228; Первая редакция «Анны Карениной» (1873) // Яснополянский сб. Тула: Приокское кн. изд-во, 1976. С. 28—45; Накануне:
О творческой судьбе рукописного наследия Л. Н. Толстого // Новый
мир. 1978. № 8. С. 255—264; Толстой и русское народное творчество // Л. Н. Толстой и русская литературно-общественная мысль.
Л.: Наука, 1979. С. 34—65; «Я поступила в музей в марте 1924 г.» /
218
219
назвал ее выход «выдающимся событием в литературоведении и литературе» (письмо к Э. Е. Зайденшнур. 16 ноября 1983 г.). Таким образом, работа над текстом и творческой историей «Войны и мира»
продолжалась более 30 лет.
В статье «Накануне» (Новый мир. № 8. 1978) Э. Е. Зайденшнур поставила вопрос о творческой судьбе рукописного наследия Л. Н. Толстого и о необходимости подготовки научно выверенного академического собрания сочинений Л. Н. Толстого: «...Какого бы жанра ни
было издание (академическое, массовое, в серии «Народная библиотека» или «Школьная библиотека»), каким бы научным или популяризаторско-просветительским аппаратом ни было оно оснащено,
текст должен быть един и точен. И такой научно выверенный текст
должно предложить читателю академическое собрание сочинений...
Работа над текстом чрезвычайно кропотлива и предполагает
высокую и тонкую квалификацию. Объем и сложность предстоящей работы по изданию текстов Толстого требуют времени и труда
систематического и чрезвычайно сосредоточенного. Необходима
также подготовка молодых кадров текстологов-толстоведов, обладающих глубоко специализированной и строго научной профессиональной подготовкой».
Подготовка таких специалистов стала одним из важнейших направлений деятельности ученого. Э.Е. Зайденшнур является создателем научной текстологической школы. С 1960-х годов при Отделе
рукописей Государственного музея Л.Н. Толстого организовала и
вела постоянный текстологический семинар. Силами участников
семинара была выпущена книга «Толстой-редактор», куда вошли не
публиковавшиеся ранее тексты Толстого (М.: Книга, 1965), за ней
последовали другие издания. Ученики Э.Е. Зайденшнур и сегодня
являются ведущими текстологами-толстоведами.
Э.Е. Зайденшнур является одним из авторов «Описания рукописей художественных произведений Л.Н. Толстого» (М., 1961),
«Описания рукописей статей Л.Н. Толстого» (М., 1961).
Много лет Э.Е. Зайденшнур занималась библиографией литературы на тему «Толстой и о Толстом». При ее участии вышли:
«Библиография произведений Л.Н. Толстого. I. Издания на русском языке (1928—1953); II. Издания на языках и наречиях народов
СССР (1917—1953)» (М., 1955); «Художественные произведения
Л.Н. Толстого в переводах на иностранные языки: Отдельные зарубежные издания: Библиография» (М., 1961).
Публ. О. А. Голиненко и Б. М. Шумовой // Неизвестный Толстой в
архивах России и США. М.: АО «ТЕХНА-2», 1994. С. 425—433.
Литература: Гудзий Н. К. По поводу статьи В. А. Жданова и
Э. Е. Зайденшнур об издании соч. Л. Н. Толстого // Русская лит-ра.
1964. № 4. С. 200—205; Мар Н. Спустя 120 лет… Как были расшифрованы текстологические загадки в романе Л. Н. Толстого «Война и
мир» [Интервью с Э. Е. Зайденшнур] // Литературная газета. 1984,
апреля 11. № 15 (4977); Голиненко О. А. «Зайденшнур Эвелина Ефимовна» // Российская еврейская энциклопедия. М., 1994. Т. 1. С. 469.
З. М. Богачева
НЕМЕЦКОЯЗЫЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ ИЗРЕЧЕНИЙ О НАУКЕ
В «КРУГЕ ЧТЕНИЯ» Л. Н. ТОЛСТОГО
В яснополянской библиотеке сохранились несколько книг на немецком языке, которые ее владелец использовал для цитирования в
«Круге чтения». Среди них — «Извлечения из Талмуда», сборник,
вышедший в Лейпциге (составитель Якоб Штерн)1, и два издания
произведений Георга Кристофа Лихтенберга. Одно — «Избранные
сочинения» — тоже лейпцигское2 и четыре тома 9-томного собрания3, изданного в Геттингене. Толстой высоко ценил талмудические
изречения и афоризмы Лихтенберга, выдающегося немецкого просветителя, ученого и публициста XVIII в. В высказываниях Лихтенберга он отмечал отточенность мысли и лаконичность ее выражения. «Я во всяком <писателе> ищу основу — миросозерцание
(она в Лихтенберге есть). Когда это отсутствует, тогда все пóшло,
мерзко»4, — говорил писатель. Признавая мировоззренчески-содержательное знание основным и решительным, яснополянский мыслитель именует его мудростью, учением, религией или же наукой.
Настоящая наука имеет своим предметом познание того, в чем назначение и потому истинное благо людей. «Единое на потребу» в
ней — «знание того, как должен жить человек», — пишет Толстой в «Круге чтения» (Юб., т. 41, с. 45). Это «единое» стало критерием определения им настоящей науки. Ей противополагается наука ненастоящая, именуемая «ложной», «мнимой», «научной»; она
не подчиняет себя этическому началу и исследует все, что может
вызвать любопытство праздных людей. Истинная наука является
самой важной человеческой деятельностью. Мнимая — самым ничтожным одуряющим занятием, праздной и вредной забавой. Веру в
нее, в ее необходимость и успех Толстой считает суеверием.
Новое суеверие обличается в трактате «Что такое искусство?»
(1897), в статьях «В чем моя вера?» (1884), «О науке» (1909), в
сборниках афоризмов «Круг чтения» (1904–1906), «На каждый
день» (1906–1909), «Путь жизни» (1910). Афоризмы Толстой считает лучшей формой для изложения философских суждений. «Я
люблю эти маленькие изречения. Тут в двух словах сказано то, что
220
221
в целых томах»5, — говорил он о сентенциях Лихтенберга. Писатель отмечал их глубину и искренность, их родственность своим
воззрениям.
Как и Лихтенберг, Толстой верил в естественное благородство и
добро человека. В его мировоззрении современная наука предстает
в качестве закономерного итога извращенного неистинного человеческого существования, потому Толстой обратил внимание на афоризм Лихтенберга:
Люди — ученики, природа — учитель; ученики в состоянии понимать учителя, но они, вместо того, чтобы слушать учителя, сдирают друг у друга, уродуя сдираемое ошибками (Юб., т. 52, с. 28)6.
Он процитировал его в дневнике в апреле 1891 г. с оценкой «прекрасно».
В «Круге чтения» писатель помещает изречение немецкого просветителя о необходимости предпринимать «большое усилие мысли,
чтобы вернуть первобытную невинность нашему чувству, найти себя
среди мусора чужих мыслей и взглядов, чтобы самим начать чувствовать и говорить, <…> самим существовать» (Юб., т. 41, с. 221)7. Лихтенберг считает, что при преждевременном и часто слишком обильном чтении вся ученость может уйти в листья, не давая плодов. Оба
философа едины во мнении: корнем древа познания должна быть
нравственность. Толстой не уставал повторять, что наука без нравственной основы приводит людей к сумасшествию и самоубийству.
Материальный успех покупается пренебрежением к самым элементарным требованиям морали. А в то, что без религиозной основы не
может быть никакой настоящей непритворной нравственности, писатель верил непоколебимо. Лихтенбергу были свойственны религиозные колебания, как, впрочем, большинству прогрессивных немецких
просветителей. В его записках можно встретить столько же нападок
на Бога, сколько и признаний в вере в Него. Он провозглашает веру
сумерками разума и тысячу раз благодарит Бога за то, что Он сделал
его атеистом. Иногда немецкий философ признается, что некоторые
явления (например, затмение солнца, наступившее после распятия
Спасителя в полнолуние вопреки всем законам природы) заставляют
его сомневаться в правильности своих убеждений. Он же заявляет:
«Вера в Бога так же свойственна природе человека, как способность его ходить на двух ногах; вера эта может у некоторых людей
видоизменяться и даже совсем заглохнуть, но, как общее правило,
она существует и необходима для внутренней полноты его познавательной способности»8.
Толстой помещает последний афоризм в свои сборники. Смело
и решительно он выступает против секуляризма в науке. «Одно из
самых грубых суеверий есть суеверие большинства так называемых
ученых нашего времени о том, что человек может жить без веры»
(Юб., т. 41, с. 13), — пишет Толстой в «Круге чтения» и предостерегает своих читателей от вероятности потеряться в бесконечности
существующих знаний. Это случится, если не будет руководящей
нити, по которой можно было бы их распределить по степени значения и важности.
Вместе с Лихтенбергом Толстой призывает относиться бережно к
познавательным способностям и избирательно к объекту познания и
предмету исследования. В основе научной иерархии должна лежать
этическая идея о целях жизни и познании человека. Но если у Лихтенберга она занимает первенствующее место, то у Толстого ею определяется вся значимость и польза других наук. Эта разность во взглядах
сказалась на редакции Толстым афоризма Лихтенберга о чрезмерной
скрупулезности в научных исследованиях. Немецкий ученый называет ее безумием (Толстой здесь с ним солидарен) и предупреждает:
«вместимость мозга конечна». Поверхностное знание классификации бабочек и мотыльков совершенно бесполезно, а точное уводит в
бесконечность. Ему, считает немецкий ученый, следует предпочесть
изучение истории искусств, биографии Плутарха, истории ремесел
и культур. Толстой цитирует этот афоризм в «Круге чтения» в своей
интерпретации. Он опускает все истории, и искусств, и ремесел, и
культур, а биографию Плутарха заменяет мыслями мудрецов9.
«Там, где сидит какая-нибудь история бабочки, нашлось бы, может быть, место для мыслей мудрецов, которые могли бы вдохновить тебя» (Юб., т. 41, с. 171)10.
Прежде всего, пишет Лихтенберг, человеку нужно изучить свою
душу, приучить сердце к миролюбию, а мозг к осторожности в суждениях. Немецкий физик уверяет нас в том, что величайшие открытия в философии и естествознании были сделаны людьми,
считавшими лишь вероятным то, что всеми признавалось за несомненное. Все, что проходит через собственное размышление, он
советует начинать словами: «Я полагаю», «я думаю». Он и сам высказывает свои мысли тактично и ненавязчиво, что-то предполагая
и в чем-то сомневаясь. В Германии его называют самым скромным
философом. Толстому также были чужды такие качества в человеке,
особенно ученом, как самоуверенность, надменность и высокоумие.
Достоинство науки он видел в скромном, бескорыстном служении
на пользу людей. В сборнике Штерна «Извлечения из Талмуда» он
обратил внимание на афоризмы из главы «Характер ученых»:
«Науку часто сравнивают с водой. Так же как вода, оставляя высоты,
течет вниз, так и преуспевать в науке могут только люди скромные».
222
223
Вместе с ним он отчеркнул еще изречение рабби Садока: «Не делай
из науки короны, чтобы ею красоваться, ни лопаты, чтобы ею копать»11.
Оба обозначил словом: «наука» и поместил в сборники афоризмов, последний в «Путь жизни» в своей редакции, настолько своеобразной, что даже не назвал источник цитирования. «Не смотри
на ученость как на корону, чтобы ею красоваться, ни как на корову,
чтобы кормиться ею» (Юб., т. 45, с. 300). В талмудический афоризм
корова «перебралась» с помощью Толстого из двустишия Шиллера
«Наука»: «Одному — она величественная богиня небес. Другому —
большая корова, которая его снабжает маслом»12. Штерн поместил
его в постраничной сноске своего сборника для сравнения с изречением палестинского ученого. Я полагаю, что Толстой при переводе
талмудического текста «перенес» в него корову для придания ему
дополнительной остроты и выразительности. Образованная соположением созвучных, но этимологически не родственных слов пара
«корова-корона», создает стилистическую фигуру парономазии, которая заостряет образные ассоциации.
Итак, проблемы науки решались Толстым в неразрывной связи
с мировоззренческими проблемами; в афоризмах Лихтенберга и
талмудических цитированиях писатель искал и находил точки соприкосновения между разными системами воззрений. Цитируемые
тексты помещал без изменений или же в собственной редакции.
Lichtstrahlen aus dem Talmud / Von J. Stern. Leipzig, [1882?].
Lichtenberg Georg Christoph. Georg Christ. Lichtenbergs Ausgewählte Schriften /
Herausgegeben und mit Anmerkungen versehen von Eugen Reichel (Eugen Leyden).
Leipzig, [1879?].
3
Lichtenberg Georg Christoph. Georg Christoph Lichtenberg’s Vermischte Schriften /
Nach dessen Tode aus den hinterlassenen Papieren gesammelt und herausgegeben
von Ludwig Christian Lichtenberg ... und Friedrich Kries ... Göttingen, 1800–1804.
9 Bd.
4
Яснополянские записки. Кн. 4. С. 95.
5
Там же. Кн. 3. С. 415.
6
Lichtenberg’s Ausgewählte Schriften. S. 68.
7
Lichtenberg’s Vermischte Schriften. Bd. 1. S. 177.
8
Ibid. Bd. 2. S. 127.
9
Ср.: Там, где сидит какая-нибудь история бабочки, нашлось бы, может быть,
место для биографии Плутарха, которая могла бы вдохновить на великие дела.
Разве не нужнее и полезнее для нас история искусств? Я предпочел бы знать,
что составляет историю ремесел и культур, чем все, что когда-либо думал и
писал, знает, знал и снова забыл Линней.
10
Lichtenberg’s Vermischte Schriften. Bd. 2. S. 267–270.
11
Lichtstrahlen aus dem Talmud. S. 38.
12
Цит. по: Lichtstrahlen aus dem Talmud. S. 38.
1
2
224
А. Н. Данилов
САД В УСАДЬБЕ «ХАМОВНИКИ»:
СОХРАННОСТЬ НА ВЕКА?
Сад в усадьбе «Хамовники», принадлежавший когда-то
Л. Н. Толстому, долгие годы уже не просто сад, а сад-музей, мемориальный сад. У него изменились функции, но не поменялась суть.
Он, как прежде, представляет целую агломерацию живых существ,
которые выстраивают меж собой непростые взаимоотношения в не
менее сложном XXI в.
К чему такое высокопарное вступление? К тому, что невероятно
тяжко сохраниться деревьям, кустарниковой поросли в городских
садах и парках, не говоря уже о диких животных, которые издавна и
по праву тут обитали и не собираются съезжать с квартир.
Вообще одна из интереснейших и важных черт русской культуры, хозяйственной жизни, семейного быта — это усадьбы. Городские, загородные, они вобрали в себя особенности уклада дворянской жизни, их архитектура часто своеобразна, их окружают тайны,
загадки, интимные подробности жизни знаменитостей. Их окружают парки и сады, по своему истинному статусу — мемориальные,
ведь они тоже свидетели ушедших эпох и событий. В садах уютно
устроились и настоящие исторические памятники, скульптуры, всевозможные артефакты. Некоторые из деревьев посажены самими
хозяевами. Так случилось с садом Льва Толстого в Хамовниках.
Кстати, резкая динамика городского строительства в России давно привела к тому, что бывшие загородные усадьбы давно стали московскими, а те из них, что были поставлена на окраинах Москвы,
как бы «переехали» в центр столицы. Точнее, центр втянул старые
дома и сады в самое сердце Москвы. Существуют они в совершенно
иных условиях. Уместно подчеркнуть, что именно «существуют»,
поскольку как-то язык не поворачивается назвать это жизнью... Толстовская усадьба относится именно к таким объектам культуры.
Что лично меня больше всего интересует в московской усадьбе Толстых? Прежде всего сад, деревья, цветы, другие растения, то
есть некое «эколого-природное» окружение жизни Толстых. Оно
менее всего изучалось в толстовском наследии. И, между прочим,
225
Если обратиться к документам, то первые сведения о садах можно почерпнуть из XII в. Тогда тоже были сады, например, в княжеских усадьбах Киева и Владимира. Пять столетий спустя мы видим
уже специфические сады знати: в Москве в то время существовали
так называемые верховые, или «красные» сады. Они располагались
в верхних этажах строений, их отличало богатый декор убранства.
К таковым историки относят сады Кремлевского дворца, например.
Были регулярные сады и в загородных усадьбах. Что их характеризовало? Во-первых, тесная связь с окружающей природной средой,
во-вторых, сочетание декоративных качеств с сугубо прикладными: посадки плодовых деревьев в садах, зарыбленные пруды, луга,
участки огородов.
По сути, эти черты отличали именно русские сады, о бытовании
которых до сих пор дискутируют ученые. Есть еще одно небольшое
дополнение. Ряд исследователей отмечают, что до реформы 1861 г.
усадебной темой занимались практически исключительно лица,
специализацией которых было воспевание «добродетелей» различных вельмож3.
Новым поворотом в развитии науки об усадьбах, садах и приусадебных парках стало изучение их как художественных явлений
в контексте конкретной эпохи. Впервые искусствоведы и историки
начали рассматривать поместья не просто как место проживания
дворянской семьи с ее историей и нюансами быта, но как конкретный притягательный центр отечественного искусства. И литературы — добавлю от себя, поскольку в дворянских усадьбах постоянно
и временно проживали, гостили те, кого называют «властителями
душ русских людей», писатели, поэты, критики...
В 1904 г. в журнале «Мир искусства» была опубликована статья о подмосковной усадьбе Архангельское. С нее и началось, как
утверждают исследователи, подробное описание парков и усадебных садов4. Печатали материалы об усадьбах также журналы «Старые годы» и «Столица и усадьба». Но Хамовники почему-то были
обойдены вниманием.
Действительно, почему так случилось? По-моему, ответ лежит
на поверхности: тогда, да и теперь еще, усадьба в Хамовниках многими не воспринимается как памятник усадебного искусства и культуры. Только как памятник исторический и литературный. Здесь
жил Лев Толстой! Этим сказано все.
И зря! Усадьба в Хамовниках — одна из самых старых в Москве:
господский дом постройки 1805 (!) года, «допожарный». Городские
усадьбы теперь вообще большая редкость, а еще с обширным садом — редкость вдвойне. Сад, который окружает дом, — это уникальное для городской экосистемы содружество растений, птиц,
зверей. Уникальное в том смысле, что существует оно не благодаря,
а вопреки условиям большого города, а ныне гигантского мегаполиса.
Известно, кстати, и документально подтверждено, что дом Толстой купил в 1882 г. во многом именно из-за того, что ему понравился сад. Он занимает 2/3 общей площади хамовнической усадьбы. Это один гектар зеленой территории. Если быть уж совсем
точным — 0, 93 га. Кстати, сад в хамовнической усадьбе — это небольшая часть располагавшегося когда-то здесь пышного, огромного парка князей Голицыных. Того парка уже нет, а Хамовники
стоят и радуют глаз.
Войдем в сад. По воспоминаниям, против террасы дома находилась клумба с бенгальскими розами5. Вокруг кургана-горки в дальнем конце сада была проложена дорожка, а наверху стояла скамья.
Как рассказывали очевидцы, Толстой тут иногда работал. Помогали
тишина и уединение.
С северной стороны сад защищала и защищает до сих пор от
ветров высокая кирпичная стена. Эта стена бывшего пивоваренного
завода. В советское время за ней помещался ВНИИ безалкогольных
напитков, а теперь территория за стеной принадлежит частному инвестору.
226
227
зря. Сад — это антураж, драгоценная оправа жизни великого семейства, часть усадьбы в Хамовниках.
Что же такое «усадьба», «усада»? Корни этого слова прослеживаются еще с XVII в., хотя и раньше об усадьбах говорили: двор помещика. И Толстого можно отнести к таковым. Кем он был? Помещиком по рождению. И его родственники, а потом и он сам, владели
усадьбой Ясная Поляна.
В. И. Даль выводит этот термин от слова «усада». Он обозначил
усадьбу как «господский дом на селе, со всеми ухожами (угодьями. — А. Д.), садом и огородом»1, то есть это, с точки зрения русского ученого, жилье и прилегающая к нему земля.
Из нынешних толкований термина «усадьба» надо отметить
как наиболее общий и, по-моему, правильный следующий: «усадьба — это вид жилья»2. И жильем своим, его комфортом, декоративностью, совершенствованием функций и изучением усадеб правящий класс, властные структуры начали заниматься очень и очень
давно.
Начало «усадебной» науки
Вдоль стены росли два ряда яблонь. За ними, против 200-летней
липы, был колодец с питьевой водой. В саду, кроме яблонь, росли
груши, сливы, вишни, крыжовник, малина, смородина, клубника.
Зимой в саду заливали каток, а летом пили чай в беседке. Дом
Толстой достроил под руководством архитектора Никифорова6.
С. А. Толстая писала после того, как в жизнь ее семьи вошла хамовническая усадьба: «Присмотрел он (муж) тогда дом Арнаутова
с большим садом в Хамовническом переулке и очень прельстился
простором всей усадьбы, больше похожей на деревенскую, чем на
городскую».
За забором, с юго-западной стороны, жили Олсуфьевы. Сад у
них был такой же густой, как и у Толстых.
Хамовники — вторая усадьба Льва Толстого. Он провел большую часть жизни в родовом имении Ясная Поляна, в окружении
живописных полей и лесов, перелесков, пашней. Эта его всегдашняя любовь и нашла отражение при покупке московского жилища.
Именно сад, по воспоминаниям детей писателя, сыграл решающую
роль в покупке усадьбы. Знаменитые слова Льва Николаевича, сказанные при знакомстве с Хамовниками прежнему хозяину: «Не надо
дом — я вижу сад!» — стали как бы лейтмотивом всей сделки по
дому.
Старшая дочь писателя Татьяна Львовна вспоминала после
того, как перед покупкой усадьбы, она побывала здесь вместе с
отцом: «Прежде всего мы прошли через двор в садовую калитку
и были поражены обилием зелени в саду, а за низеньким забором
находился огромный Олсуфьевский сад. По стене пивоваренного
завода7 мы обратили внимание на яблони, о которых Лев Николаевич сказал, что они будут великолепно развиваться именно на этом
припеке».
О своих впечатлениях от сада писал и дядя С. А. Толстой
К. А. Иславин8: «Я опять любовался садом: роз больше, чем в садах
Гафиза; клубники и крыжовника — бездна. Яблонь дерев с десять,
вишен будет штук тридцать; две-три сливы; много кустов малины и
даже несколько барбариса. Вода — тут же, чуть ли не лучше мытищинской. А воздух, а тишина! И это посреди столичного столпотворения! Нельзя не купить!»
Если сегодня рассматривать сад Толстых с ботанической, с ландшафтной точек зрения, то сад в Хамовниках не совсем сад. Это скорее парк, где большую часть территории занимают не фруктовые
деревья и кустарники, а иные насаждения: липы, клены, вязы, тополя, сирень, спиреи, калина... Но Толстые называли эту территорию
садом, так пусть он и остается с этим названием и доныне.
Важно отметить, что отношение Толстого и его жены к Хамовникам было разным. «Лев Николаевич не любил Хамовнического дома за его суетливую, отвлекающую часто от работы жизнь.
Ранней весной великий писатель бежал в широкие дубравы Ясной
Поляны»9. Это свидетельство заведующего усадьбой Вениамина
Булгакова.
А жена Толстого совсем по-иному относилась к Хамовникам.
Она писала сестре Т. А. Кузминской в апреле 1883 г.: «Сижу сейчас пред окном в своей маленькой гостиной, наверху. И такой вид
красивый: налево старая липовая аллея, все освещено солнцем, птицы в саду, посмотришь дальше — точно лес, только один барский
дом налево, и тот в саду тоже, а направо — высокая непроницаемая
стена загораживает нас от завода и всего городского мира. Очень
хорошо»10.
С. А. Толстая писала о московском саде мужу, когда он уезжал в
Ясную: «Когда я увидела кленовые листья, березы, мох кругом деревьев, то точно я опять в Ясной, так стало хорошо, напомнило мне
мои последние прогулки... Вообще как в саду — так рай»11.
Всем хамовнический сад был по душе, детям особенно. Послушаем А. Л. Толстую, младшую дочь писателя: «Самым большим
моим удовольствием были часы, когда я бывала в саду. Каким тенистым, громадным представлялся мне этот сад! Дорожки, заросшие
кустарником, казались непроходимыми дебрями, куртина яблонь и
груш — фруктовым садом, аллеи казались бесконечными, курган
высоким и неприступным, а заросшая кустами беседка, внутри
оклеенная скачущими на лошадях жокеями, мне казалась таинственной и прекрасной»12.
Есть у сада любопытная особенность: Толстой временами превращал его в... уличный манеж. С удовольствием Лев Николаевич
ездил по саду верхом на Тарпане.
Садовников, как таковых, в Хамовниках не было. Графиня Толстая нанимала для определенных садовых работ поденщиков, помогали в саду и дворники Толстых — старший и младший.
В октябре 1885 г. подрядный маляр Д. А. Гущин представил счет:
«Окрашено масляною краскою садовых скамеек штук — 4»13. Или
еще свидетельство хозработ: в «Расходной тетради» С. А. Толстой за
1889 г. можно прочесть: «Поденным за посадку дубков 1 р. 80 коп. ...
Пилка дубков 90 коп»14.
С. А. Толстая постоянно уделяла саду внимание. Например, в ее
письмах к мужу и сестре в 1892 г. читаем: «В саду черемуха распустилась, и на всё это я смотрю с сентиментальной грустью. Жалкие
кусты крыжовника цветут и тоже яблони в саду зацветают...»15.
228
229
«В саду у нас чудо как хорошо, копались, сажали цветы, сеяли
резеду и горошек, дети на велосипедах катаются, дети знакомых
приходят и приезжают играть и бегать, совсем, как на даче; и все
же в деревне лучше»16. А вот письмо ее мужу, написанное много
раньше, 1 октября 1883 г.: «Выкопай в Чепыже17 3 или 4 дубка и
привези мне их тут посадить в саду (это ради сентиментальности).
А тут дубов нет...»18.
1892 год — важный для семейства Толстых и для Хамовников
тоже. В этот год писатель заключил «Раздельный акт»19 на все свои
владения, распределив их между членами своей семьи. Хамовники
отошли к сыну Льву Львовичу. Но, несмотря на все имущественные
манипуляции, Софья Андреевна не уставала пестовать любимый сад.
21 сентября 1892 г. она писала мужу: «Сегодня с утра я с Василием Алексеевичем посадила привезенные деревья, прошлась по саду,
рассуждали мы с Василием Алексеевичем, как аллею посадить: тут,
в саду, лип-самосевок — пропасть. У стены мы их и высадили. Завтра начну с Василием Алексеевичем готовить для липовой аллеи;
всякое утро буду копать, а вечера дома сидеть»20.
В 1894 г. графиня Толстая писала мужу о посадке кленов вдоль
дальнего забора, а 10 сентября 1894 г. — сыну Ване о посадках луковичных: гиацинтов, тюльпанов, нарциссов, подснежников. Она
очень любила цветы. Но сажала их не клумбами, а вразнобой и
вдоль дорожек.
Из записей в дневнике С. А. Толстой мы знаем, что только в
1898 г. посажено в Хамовниках около 70 берез и лип (!), а в одном из
писем 1899 г. к мужу, С. А. Толстая указывала, что посажено 72 дерева и пересажены клены.
Много позже, когда Толстого уже не было в живых, Софья Андреевна отметила: «Липки пропали, два дуба, посаженные лично
мною, целы и теперь в 1914 г.»21.
Откуда присылали цветы в московский сад Толстых? От известных столичных торговцев. Интересны счета из цветочных магазинов, где заказывала цветы, семена и вообще садовые растения
графиня Толстая. Цветы ее интересовали разные. Из архивных документов того времени нам известен популярный ассортимент садовых растений. Это галантусы (подснежники), виолы, крокусы,
нарциссы, розы, незабудки, флоксы, пионы, резеда, вербены, ирисы,
ландыши, сциллы, тюльпаны и др.
Покупала и заказывала С. А. Толстая в известной в России фирме — торговом доме «Иммер и сын».
Эрнест Иванович Иммер и его сын Александр Эрнестович
вели обширную торговлю семенами полевых, огородных, цве-
точных и древесных растений. Основана фирма в 1857 г. Семена
они привозили и из-за границы, и в России выращивали. Для
испытания качества семян, их свойств в Москве была создана
опытная семенная станция, занимавшая солидную площадь —
почти 5 га.
Благодаря отцу и сыну Иммерам в русскую сельскохозяйственную культуру введено множество полезных сортов огородных, растений, сортов. На русских и иностранных профильных выставках
фирма получила более 80 медалей и высших почетных наград, в
особенности за «ее настойчивую и богатую результатами деятельность на поприще акклиматизации и заботы о развитии последней
в нашем отечестве»22.
Каталоги семян богаты прекрасными рисунками растений и содержат краткие указания относительно культуры главнейших экономических и декоративных растений. Сверх того, в фирме издали
целый ряд популярных брошюр, большинство которых составил
А. Э. Иммер. А в 1889 г. его назначили директором подмосковной
дачи «Студенец» императрицы Марии Федоровны.
Магазин Иммеров помещался в знаменитом на всю Москву
особняке знаменитого библиофила Черткова, на Мясницкой, со
стороны Милютинского переулка. Здесь же помещались и правление Российского общества любителей садоводства, и редакция
журнала «Сад и огород». Не только Толстые, но и А. П. Чехов часто посещал магазин Иммера, покупая семена для своего мелиховского сада.
230
231
Хамовники в XX веке
Наступил 1900 год. Графиня Толстая выкупил хамовнический
дом и сад у сына Льва. А спустя 11 лет вдова Толстого продала
усадьбу Московской городской управе, и до 1914 г. сад сохранялся
в нормальном «рабочем» виде. Двор и дорожки подметались, посыпались песком. В саду сохранялся колодец.
С началом Первой мировой войны стало не до усадьбы: ее почти забросили. В доме жили посторонние люди. Средств на усадьбу не выделялось. Перед революцией забор растащили, соседние
жители украли колонны садовой беседки, сняли часть ставней
дома.
После 1917 г. в доме Толстого некоторое время работал детский
сад. Но в 1920 г. руководитель большевиков В. И. Ленин подписал
Декрет о национализации дома Льва Толстого в качестве будущего
музея писателя.
Декрет СНК «О национализации дома Льва Толстого
в Москве»
Дом Льва Толстого, № 21 по Хамовническому переулку в Москве, с прилежащим участком земли, постройками и всем инвентарем, объявить государственной собственностью РСФСР и передать
в ведение Народного Комиссариата по Просвещению.
В. Ульянов (Ленин)
В. Бонч-Бруевич
6 апреля 1920 г.
В последующие годы все силы и средства были брошены на восстановление усадьбы, реставрацию сильно обветшавших зданий.
В саду до 1928 г. посадок деревьев не было. Только весной 1923 г.
сделали несколько рядов сирени и переместили кусты черной смородины от кухни на участок между флигелем и главным домом, вместо росшего тут бурьяна.
В последующие годы было много утрат в саду, деревья гибли десятками. Причины разные: и недостаток ухода, и текущие нужды
живших в усадьбе сотрудников, и особенно отсутствие водопровода, который в хамовниках появился только в... 1950-е гг.
Первую научно-обоснованную работу в Хамовнической усадьбе
провел в 1927 г. архитектор Е. В. Шервинский. Он составил геодезический план Хамовников на основании съемки (пронумерованы
были все жившие в тот период деревья и оставшиеся пни).
Знаменитый архитектор Евгений Васильевич Шервинский с
1923 г. занимался садово-парковой архитектурой. Здесь сошлись
воедино его образование и опыт естественника и архитектора, любовь к классицизму и понимание его как бы «изнутри» — из опыта
реставрационной деятельности. Проекты Шервинского уникальны.
Это не просто композиции, павильоны или архитектурные идеи. Но
он с профессионализмом биолога садового дизайнера подбирал породы деревьев и сорта растений, планировал высотность с расчетом
на будущее изменение силуэтов насаждений, колористические композиции. Он фактически оставался последним и единственным знатоком в области садово-паркового искусства — старинного, сложного, очень требовательного к себе и даже капризного. Шервинский
владел его азами прекрасно: его проекты и макеты дают ясное представление о том, как свободно он варьирует приемы французского
регулярного, английского пейзажного или итальянского террасного,
с перголами, видовыми перспективам сада, исходя из особенностей
местности, из поставленных перед ним задач.
232
Какие растения увидел в Хамовниках Шервинский? Вот список
растений в усадьбе Льва Толстого в 1920-е гг.:
1. Акация желтая
2. Барбарис обыкновенный
3. Береза обыкновенная
4. Береза обыкновенная (форма плакучая)
5. Бузина красная
6. Виноград декоративный
7. Вишня «Владимирская»
8. Вяз
9. Груша (сорт «Дюшес»)
10. Груша Бессемянка
11. Дуб черешчатый «Пирамидальный»
12. Жасмин ложный (чубушник)
13. Жимолость татарская
14. Клён остролистный
15. Липа американская
16. Лива мелколистная
17. Малина
18. Роза
19. Сирень обыкновенная
20. Сирень «Мадам Лемуан»
21. Слива очаковская
22. Смородина русская, голландская, белая
23. Спирея Билларда
24. Тополь серебристый
25. Тополь душистый (бальзамический)
26. Черемуха
27. Яблони Антоновка, Титовка, Коротовка
Так было в 1920-е гг. За прошедшие десятилетия в саду не могли
не произойти изменения. Часть пород деревьев была убрана по разным причинам, часть ушла естественным путем. В середине 1970-х
гг. была проведена реновация сада. На тот период в садовой части
числилось 417 (!) деревьев. Это не норма для садов такой площади,
как Хамовники. Нужно было древесные растения удалять. И удаляли. Реставрировали сад, впрочем, не всегда успешно и правильно.
Нередко присутствовал и формальный подход.
Хамовники в первом десятилетии XXI века
За последние десять лет произошло стремительное развитие
усадьбоведения, как с исторической, так и ландшафтно-ботанической
233
сторон. Усадьбами стали заниматься более глубоко, чем раньше. Многие усадьбы, не будучи шедеврами архитектуры, обладают своеобразным обликом и обрамлением — садами, парками. Нередко, только
глядя на эти «остатки рая на земле», можно рассказать о местных
исторических событиях, о жизни, которая когда-то текла в дворянских гнездах. Немаловажное обстоятельство — затратность восстановления, реставрации растительного покрова и ландшафта в целом.
Это видно и в Хамовниках при реставрации и, например, в музеях-заповедниках Царицыно или Коломенское.
По определению известного архитектора Н.А. Ильинской23, термин «реставрация» в сфере ландшафтной архитектуры может быть
применен в полном объеме понятия только к отдельным фрагментам и деталям. Что же касается объектов в общем смысле, то в них в
той или иной степени всегда имеют место элементы реконструкции.
Поэтому правильнее было бы назвать проекты реставрации проектами реставрации с элементами «реконструкции». Но это очень
громоздко, и потому на практике это понятие часто заменяется термином «восстановление».
Под ним в современной науке по отношению к паркам и садам,
мемориальным в том числе, понимается создание утраченной композиции заново.
Термин «консервация» применяется в ландшафтной архитектуре в смысле сохранения и поддержания композиции парка или
сада без внесения каких-либо изменений в планировку и объемно-пространственное решение. Но при этом в саду все же будет
продолжаться рост деревьев и кустарников, парк все равно будет
меняться.
Объекты ландшафтной архитектуры вообще непрерывно меняются ипо временам года, и по возрасту. Они переживают юность,
зрелость, когда в жизни дерева, кустарника наступает расцвет, они,
увы, стареют, болеют и умирают. Так что периодически вырубка,
снос после критического возраста или состояния становится практически неизбежны. Оттого и «мемориальность» — для сада относительное понятие. На смену старым деревьям приходят молодые — впечатление от объемно-пространственной композиции, от
габитуса растений меняется.
И толстовская усадьба пережила эти периоды. Она была запущенной, объекты растительности утрачивались и утрачиваются уже
в наше время. В 2011 г. от урагана погибла липа мелколистная, из-за
голландской болезни убран мемориальный вяз шершавый в том же
2011 г. Мемориальная береза, посаженная Толстым в 1893 г., требует дополнительной подпорной опоры.
234
Иной раз в саду высаживались случайные и бесполезные, с точки зрения ландшафтных работников, породы. Но наступали и периоды восстановления и возрождения сада. Мемориальные деревья в
количестве 11 единиц дожили до наших дней.
Мемориальному саду усадьбы Льва Толстого в Хамовниках в
XXI в. требуется серьезный и дорогостоящий уход. Это возможно
в наши дни. Дело не в уходе, но в окружении самого музея-усадьбы. Городское строительство практически никогда не учитывает
потребностей музея и сада. Так уже через короткое время изменится световой режим в Хамовниках из-за возведения в 20 метрах от
усадьбы многоэтажного офисного здания, поменялся гидрологический режим. О качестве почвы и говорить не приходится, ее меняют
каждый новый сезон. Но сад... будет жить, еще раз повторюсь: не
благодаря, а вопреки городской обстановке. И дай Бог прожить ему
еще не одно десятилетие!
Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1980. Т. 4.
С. 510.
Коробко М. Мир русской усадьбы // История. № 35–36, 2003.
3
Там же.
4
Там же.
5
Бенгальские, или китайские розы появились в России в XIX в. Они не были
зимостойкими, и в конце века их вытеснили розы, лучше приспособленные к
европейскому климату. Бенгальские розы широко использовались при выведении чайных роз, которые не встречаются в дикой природе и еще в глубокой
древности культивировалась в Китае. Речь, по-видимому, шла о чайных розах,
а не о бенгальских.
6
Михаил Илларионович Никифоров (1837–после 1897), архитектор придворного
ведомства. В Москве строил доходные дома, церкви, медицинские учреждения.
7
За стеной хамовнического сада находился Медопивоваренный завод, директором которого в 1890-х гг. был отец советского писателя Ильи Эренбурга.
В СССР завод стал экспериментальной базой ВНИИ пивоваренной, безалкогольной и винодельческой промышленности. В настоящее время ликвидирован.
8
Константин Александрович Иславин, дядя С. А. Толстой и старый друг Л. Н. Толстого. Сын писателя, Илья Львович, вспоминал, что дядя Костя для детей Толстых был примером благовоспитанности и светскости. Никто так не говорил
по-французски, как он, никто не умел так красиво поклониться, вовремя сказать
приветливое слово и быть всегда приятным.
9
Булгаков Вен. История дома Льва Толстого в Москве. Летописи ГЛМ, М., 1948.
С. 530.
10
ОР ГМТ.
11
ОР ГМТ.
12
Из книги А. Л. Толстой «Дочь». М., 2000. Глава «Жизнь с отцом».
13
ОР ГМТ.
14
ОР ГМТ.
15
ОР ГМТ.
16
ОР ГМТ.
1
2
235
Так назывался дубовый лес, начинавшийся за так называемым «Красным садом». Чепыж — часть исторических Тульских засек. Возраст некоторых деревьев здесь достигает 250 лет. Лев Толстой любил эти места, часто прогуливался
там.
18
«Раздельный акт» — юридический документ, согласно которому Л. Н. Толстой
передавал свои детям и жене права на всю принадлежавшую ему недвижимость, не желая быть собственником. Акт он подписал в 1892 г.
19
Толстая С. А. Письма к Л. Н. Толстому. М.; Л..: Academia, 1936. С. 236.
20
Там же. С. 535.
Василий Алексеевич — московский дворник Толстых.
21
Дневник С. А.Толстой. ОР ГМТ.
22
Большой Русский биографический словарь. Сетевая интернет-версия. М.,
1999–2012 гг.
23
Н. А. Ильинская — архитектор, ведущий эксперт по реставрации садов и парков Петербурга, автор книги «Восстановление исторических объектов ландшафтной архитектуры» (СПб, 1993).
17
Е.С. Змеева
ОСОБЕННОСТИ ХРАНЕНИЯ ФОНДОВ
ЛИЧНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ, С ОСНОВАНИЯ
НАХОДЯЩИХСЯ В МЕМОРИАЛЬНОМ МУЗЕЕ-КВАРТИРЕ
ЕЛ.Ф. ГНЕСИНОЙ. (ФОНДЫ КОНЦЕРТНЫХ ПРОГРАММ,
ЮБИЛЕЙНЫХ МАТЕРИАЛОВ И ДР.)
Музей-квартира Ел.Ф. Гнесиной находится непосредственно в
здании Российской Академии музыки им. Гнесиных и является музеем высшего учебного заведения и одним из подразделений Академии. В отличие от многих вузовских музеев, он носит характер
не только учебный или научный, но и мемориальный, так как это
прежде всего музей конкретной личности — Елены Фабиановны
Гнесиной. Одновременно это и музыкальный музей, так как фондообразовательница являлась музыкантом, педагогом и выдающимся деятелем в области музыкального образования. В музее полностью сохранена обстановка квартиры, какой она была при жизни
Ел.Ф. Гнесиной.
Семья Гнесиных происходила из Ростова-на-Дону, сестры постепенно перебрались в Москву. Три старшие сестры — Евгения,
Елена и Мария, закончив Московскую консерваторию, основали
школу, первоначально в маленьком доме в Гагаринском переулке.
Открытие школы отсчитывают от 15(2) февраля 1895 г., когда в школу пришла первая ученица. Затем училище переехало в дом Полетаевой, по адресу: Собачья площадка д. 5. В 1925 г. училище Е. и
М. Гнесиных превратилось в техникум, из него выделилась детская
школа семилетка, и в 1932 г. в распоряжение учебных заведений им.
Гнесиных был передан соседний дом, по адресу: Собачья площадка
д. 7, бывший дом знаменитого философа-славянофила Хомякова, в
котором в 1920-х гг. находился Музей дворянского быта 1840-х годов.
Строительство нового здания для училища на улице Воровского (ныне Поварской) началось в 1937 г., было прервано во время войны и возобновлено уже в 1943 г. Так как Гнесины всегда
жили там же, где и работали, то в новом здании была запланирована двухэтажная квартира, этажи которой соединяет единствен-
236
237
ная в здании деревянная лестница, а пролет украшает витраж из
разноцветных стекол XVIII в., собранных завхозом училища после разрушения бомбежкой старинного здания в Москве. Переезд сестер Елены Фабиановны и Ольги Фабиановны Гнесиных в
новую квартиру состоялся в конце 1948 г., когда было закончено
строительство нового здания для училища, музыкально-педагогического института и школы десятилетки. Ольга Фабиановна,
самая младшая из сестер Гнесиных, поселилась наверху, так как
когда-то жила в мезонине, а Елена Фабиановна — внизу. Всю
мебель и все архивы сестры перевезли с собой из прежнего жилища. Подавляющее большинство мемориальных предметов из
фондов музея относятся к периоду жизни Гнесиных на Собачьей
площадке.
Так как музей представляет собой мемориальную квартиру, тип
хранения определяется как ансамблевый, все музейные предметы
находятся на тех же местах, что и при жизни обитателей квартиры.
Однако архивные фонды нуждались в классификации и размещении в соответствии с ней.
Открытие музея состоялось 25 февраля 1970 г. Первоначально
важную роль играла его популяризация и просветительская работа.
На протяжении почти 20 лет музей считался народным и не имел
штатных сотрудников, в нем трудились преподаватели ГМПИ-РАМ
им. Гнесиных, тогда и было положено начало научно-фондовой
работе в музее. Была проведена классификация фондов и начато
научное описание некоторых из них. Первое, что было сделано в
этом направлении, — фиксация предметов, которые находятся в
экспозиции, ее подробное описание и изучение, начали разбор
архивных фондов, хранившихся в шкафах и ящиках в том виде, в
котором их держала хозяйка. Классификация фондов была проведена существенно позже, когда и были выделены интереснейшие
фонды — такие, как нотные рукописи, нотные издания с автографами авторов, документы по истории института и училища, письма,
фотографии, программы концертов и огромный фонд юбилейных
материалов, представленный таким разнообразием документов, как
поздравительные адреса, письма, открытки, телеграммы, рукописи
статей к юбилейным сборникам, нотные рукописи, преподнесенные в подарок юбилярам, программы праздничных концертов и т. д.
Разумеется, весь музейный фонд связан не только с жизнью семьи
Гнесиных и конкретно Елены Фабиановны, но и с историей учебных заведений. Благодаря этому обширному собранию мы сегодня
можем в какой-то степени представить себе количество учеников,
прошедших Гнесинскую школу, взаимоотношения внутри коллек-
тива, круг общения семьи Гнесиных в разное время, их заслуги в
становлении современного музыкального образования и культуры,
не только российской, но и мировой.
Самым разнообразным по типу собранных документов является
фонд юбилейных материалов. Он включает 2178 единиц хранения,
охватывающих период с 1905 по 1965 г. Только недавно было составлено его полное научное описание и в настоящее время ведется работа по составлению персонального алфавитного указателя.
Можно говорить о несомненной уникальности такого собрания,
как по принципу объединения, так и по разнообразию представленных предметов. Многие из этих документов привлекают внимание
своим оформлением, зачастую выполненным вручную — это и рисунки, и орнаменты, встречаются даже адреса, украшенные жемчугом (ММКЕл.ФГ XII-25/15) и вышивкой (ММКЕл.ФГ XII-9/16).
Кроме того, многие поздравительные открытки и адреса ценны
автографами, оставленными на них выдающимися деятелями культуры, например Вл.И. Немировичем-Данченко, К.Н. Игумновым,
А.Б. Гольденвейзером, Вл.Л. Книппер-Нардовым, М.П. Максаковой, А.М. Пазовским (поздравительный адрес от коллектива Большого театра к 50-летию училища 1945 — ММКЕл.ФГ XII-9/21) и
др. Кроме того, многие видные музыканты, стоявшие у истоков Гнесинской школы, поздравляли ее основательниц с каждой годовщиной, среди них — Р.М. Глиэр, Е.А. Бекман-Щербина, А.Т. Гречанинов и др. Самая крупная часть данного фонда — подарки учеников,
которые сочиняли стихи, пьески, песни и рисовали картинки. Среди
выпускников училища Гнесиных немало знаменитых выдающихся
музыкантов, а в музейном фонде сохранились их детские сочинения и поздравления любимым наставницам. Среди таких документов можно упомянуть, например, нотную рукопись «Вальс Гнесины
(соль-си-ми)» — музыкальное поздравление с подписью «Елене
Фабиановне и Евгении Фабиановне Гнесиным от благодарных учащихся школы Вероники и Славы Ростроповичей», 1935 г. (ММКЕл.
ФГ XII-19/10), поздравительный адрес «Музыкальной школе Гнесиных от признательных учеников» 1905 г., среди многочисленных
подписей которого — автограф пианиста-эмигранта, получившего
мировую известность, Николая Орлова (ММКЕл.ФГ XII-1/1); письмо к Ел.Ф. Гнесиной от Обориных с поздравлениями ей и сестрам в
связи с юбилеем, пожеланиями здоровья и сил для дальнейшей плодотворной деятельности от 14 февраля 1940 г. (ММКЕл.ФГ XII-8/5);
письмо от учеников сестрам Гнесиным — Елене Фабиановне, Елизавете Фабиановне и Ольге Фабиановне с поздравлениями в честь
45-летия училища и обещанием «учиться только на “отлично”».
238
239
Письмо завершается подписями учеников, в числе которых Евгений
Либерман — один из самых выдающихся последователей Г. Нейгауза, Александр Чугаев — выдающийся композитор и музыковед,
Г. Хаймовский, К. Семенцов-Огиевский и др. (всего 7 подписей),
1940 г. (ММКЕл.ФГ XII-8/8); нотная рукопись Бориса Чайковского
и его автограф «Я написал музыку для одного куплета, рассчитывая, что в остальных двух куплетах будет повторятся та же музыка»
(ММКЕл.ФГ XII-7/44); поздравительный адрес от учеников класса Ел.Ф.Гнесиной с подписями учеников: И. Родзевич, Григория
Хаймовского — ныне живущего в Америке пианиста, И. Кротова,
Геннадия Рождественского, Лии Кац (Булатовой) — ассистентки
Ел.Ф. Гнесиной, в будущем профессора РАМ им. Гнесиных, М. Сычевой, Н. Малининой, Л. Лапутина, Т. Мейнер, В. Городинской,
М. Якуловой. 15 февраля 1945 г. (ММКЕл.ФГ XII-9/5); записка и
подарок от Геннадия Рождественского с подписью на обороте: «Дорогой Елене Фабиановне. Ваш юбилей — большая эра! От молодого кавалера примите в память “Гондольера”. Геня Рождественский»
15 февраля 1945 г. (ММКЕл.ФГ XII-9/259).
Важно еще и то, что данный массив документов и поздравлений,
собранный Ел.Ф. Гнесиной и бережно сохраненный для потомков,
свидетельствует о том, каковы были отношения между учениками
и учителями в школе Гнесиных. И, конечно, о многом говорит и то,
что спустя много лет после окончания училища или школы, выпускники долго помнили своих учителей и главный праздник — 15 февраля. Между учениками и учителями за время обучения устанавливались близкие доверительные отношения, что было связано с тем,
что в учебной программе преобладали индивидуальные занятия, и
учителя часто с родительской заботой и вниманием относились к
ученикам. Поэтому все учебные заведения Гнесиных отличались
именно домашней, не казенной обстановкой и особым семейным
духом.
При классификации и распределении этих материалов часть поздравительных адресов оставили на том же месте, где они стояли
при жизни Ел.Ф. Гнесиной — в большом трехстворчатом шкафу в
кабинете. Большая часть документов этого фонда распределена в
хронологическом порядке по юбилейным датам (каждые 5 лет начиная с 1905 до 1964 г.), отдельно выделены поздравления к неюбилейным датам. Внутри архивных дел документы распределены по
типам — поздравительные адреса, письма, открытки, телеграммы,
нотные поздравления — в основном детские рукописи, распоряжения государственных органов в связи с юбилеем, материалы к юбилейным сборникам — рукописи и машинописи статей, фотографии.
Другой интереснейший фонд музея — фонд концертных программ, который включает программы концертов, пригласительные билеты и афиши мероприятий, собранные семьей Гнесиных
за их долгую жизнь, а также отдельно выделена коллекция программ М.А. Гурвич — в течение многих лет работавшей педагогом
в учебных заведениях им. Гнесиных. В процессе работы в музее
даже сегодня есть шанс отыскать новые, ранее не изученные материалы — в чулане под лестницей или в книжном шкафу, например,
в этом году нами было обнаружено 73 афиши концертов школы
и училища им. Гнесиных. Они, сложенные вчетверо, находились
в коробке в чулане и совершенно случайно были там найдены.
Можно с уверенностью сказать, что эта коллекция была собрана
если не лично Ел.Ф. Гнесиной, то кем-то из близких ей людей,
о чем говорит период (1933—1957 гг.), который охватывает данная подборка афиш. Таким образом, фонд концертных программ
еще расширился. Сегодня его численность достигла 1003 единиц
хранения. Большая его часть — это программы, афиши и пригласительные билеты на мероприятия учебных заведений им. Гнесиных. Малую, но не менее интересную часть собрания составляют
программы концертов, которые посещала сама Ел.Ф. Гнесина, и
тех, в которых была участником или организатором. Среди них:
программа спектаклей в пользу бедных города Епифани 16 сентября 1890 г. (ММКЕл.ФГ XI-1/2). Сценарий и музыку к этому
юмористическому спектаклю, как и исполнение главных ролей
взяли на себя члены студенческого кружка, собиравшегося у Гнесиных в годы обучения в Московской консерватории; программа
экстренного концерта учащихся Московской консерватории по
случаю пятидесятилетнего юбилея А.Г. Рубинштейна 16 ноября
1889 г. (ММКЕл.ФГ XI-1/1), в числе участников которого, кроме
Елены Гнесиной, были С.В. Рахманинов и А.Н. Скрябин; программа концерта Н.Н. Мшанской-Соколовой при участии П.А. Хохлова
и Ел.Ф. Гнесиной в Ярославле 2 мая 1895 г. (ММКЕл.ФГ XI-1/7);
программа концерта в пользу недостаточных студентов-смолян
Московского университета в зале дворянского собрания 18 января
1896 г. (ММКЕлФГ XI-1/8). Обращает на себя внимание во-первых
оформление данной программы: текст напечатан на тончайшей бумаге, а цветное оформление выполнено вручную. Кроме того, стоит отметить, что в этих концертах Ел.Ф. Гнесина принимала участие вместе с П.А. Хохловым — замечательным оперным певцом,
первым исполнителем роли Евгения Онегина в опере П.И. Чайковского; программа общедоступного литературно-музыкального
утра, посвященного Лермонтову с участием хора общества под
240
241
управлением И.К. Ковалевского в аудитории Исторического музея
2 февраля 1902 г. (ММКЕл.ФГ XI-1/13); программа вечера памяти
Л.Н. Толстого в Зале Учительского Дома 7 ноября 1913 г. (ММКЕл.
ФГ XI-1/36) и благодарность Ел. Ф Гнесиной от правления Толстовского общества в Москве за согласие принять участие в этом
вечере от 22 ноября 1913 г. (ММКЕл.ФГ XI-1/37).
Благодаря данным материалам можно смело утверждать, что
Ел.Ф. Гнесина, как и ее сестры, была прежде всего талантливым
музыкантом-исполнителем, выступала на одной сцене с весьма выдающимися и знаменитыми музыкантами.
Программы и афиши концертов учебных заведений в первую
очередь характеризуют методику обучения юных музыкантов — их
с раннего возраста приучали к публичным выступлениям и работе
над собой на сцене, на многих программах зритель встречал надпись «Просят не аплодировать».
Программы и афиши отражают многие значимые события в
культурной и общественной жизни. Концерты зачастую были приурочены к каким-либо важным датам, юбилеям или праздникам. По
составу произведений в советский период можно судить даже о политическом климате в стране и идеологической политике государства в сфере культуры.
Кроме того, программы и афиши концертов являются ценным
источником для установления имен учеников, обучавшихся в учебных заведениях им. Гнесиных. В фонде музея также сохранились
уникальные «Экзаменные ведомости» (ММКЕл.ФГ IX-1-20) —
своеобразные журналы классов разных педагогов школы Е. и
М. Гнесиных за период 1899—1919 гг., благодаря которым можно
установить факт обучения того или иного человека, даже если ему
так и не удалось стать выпускником школы и успешно закончить
курс. Афиши и программы концертов также могут дать представление о количестве учеников, исполняемом ими репертуаре, преподавателе, у которого обучался тот или иной юный музыкант. В
музей иногда обращаются люди, изучающие историю своей семьи,
и рассказывают, что по семейному преданию их предки учились
в школе Гнесиных. Они просят выяснить, действительно ли это
так и по какой специальности, и в какой период это происходило.
К сожалению, семейные предания далеко не всегда оказываются
достоверными, но, имея столь обширный набор источников, мы
можем с большой долей уверенности подтверждать или опровергать их.
Таким образом, фонды личного происхождения мемориального
музея-квартиры Ел.Ф. Гнесиной являются богатым и интересней-
шим источником не только для изучения жизни и деятельности фондообразователя, но и истории становления музыкального образования в России, истории отдельных семей и персоналий выдающихся
музыкантов, истории культуры, процессах в общественной жизни
страны c конца XIX до конца 1960-х гг.
242
243
В 1847 г. между братьями и сестрой Толстыми произошел раздел
наследства. Сергей Николаевич получил часть с. Пирогова-Сапова
Крапивенского уезда Тульской губернии, где в это время заканчивалось строительство нового каменного храма Рождества Пресвятой
Богородицы. Попечением С. Н. Толстого было приобретено имущество в приделы этого храма: на правой стороне — во имя Казанской Божией Матери, а на левой — во имя святого благоверного
князя Александра Невского1. В 1848 г. их освящает епископ Тульский и Белевский Дамаскин2. И конечно, впоследствии жизнь семьи
С. Н. Толстого была непосредственно связана с этим храмом.
В конце 1840-х гг. он влюбился в цыганку М. М. Шишкину, певицу тульского цыганского хора. В 1851 г. заплатил за нее выкуп и
долгие годы жил с ней в гражданском браке. Обвенчались они только спустя 16 лет, в 1867 г. Предположительно в этом же году после
многолетней работы по внутреннему обустройству освятили главную церковь пироговского храма. И здесь естественным и логичным может показаться, что С. Н. Толстой венчался с М. М. Шишкиной у себя в имении Пирогове, в церкви Рождества Пресвятой Богородицы. Однако в метрических книгах храма мы не найдем записи
об этом событии.
До венчания семья Толстого проживала в Туле на улице Роговой3,
где С.Н. Толстой снимал квартиру4. Улица, носившая ранее название Роговая, 23 февраля 1907 г. была переименована по инициативе
Тульской городской Думы в честь русского врача Н. И. Пирогова.
Проживавшие на этой улице С. Н. Толстой и М. М. Шишкина были
прихожанами Владимирской, что за валом, церкви. Но в метрических книгах этой церкви тоже нет записи об их бракосочетании. Так
где же венчался Толстой? Почему нигде нет упоминаний о месте,
где произошло это таинство?
Середина 1860-х гг. была очень сложным периодом в жизни С.Н. Толстого. Он переживал довольно сильное увлечение
Т. А. Берс, младшей сестрой С. А. Толстой, и даже собирался же-
ниться на ней. В начале июня 1865 г. С. Н. Толстой сделал второе
предложение Татьяне Андреевне. Свадьбу назначили на конец июля
этого же года. Но мог ли Толстой жениться на Берс?
У Сергея Николаевича была не только гражданская жена, но и
незаконнорожденные дети. Чтобы показать, что в это время происходило в семье Толстого и в его душе, приведем выдержки из его
писем брату Льву Николаевичу. 24 июня 1865 г. он пишет ему из
Тулы: «Не могу никак приехать сегодня, пожалуйста, не обвиняйте
меня; если бы вы были кто-нибудь здесь, то вы поняли бы, что я
иначе не могу сделать: здесь все больные, маленький тоже5, эти дни
тут Бог знает что делалось, и теперь все плохо»6. Видимо, в этот же
день С. Н. Толстой писал брату следом еще одно письмо: «Я лгу в
письме, которое пишу вам, что Маша и ребенок болен, приехать же
я не могу оттого, что Анисья Ивановна7, узнав, что я женюсь на Татьяне Андреевне, вышла из себя, говорит, что она будет жаловаться,
что я живу с ее дочерью, что меня заставят на ней жениться, что она
докажет, что я прижил от нее детей. Ей кто-то уже написал жалобу,
которую она хочет на меня подавать не знаю куда, что она пойдет и
объявит архиерею, что я хочу жениться тайно на сестре жены брата
и чтобы он это запретил, одним словом, я не знаю, что делать и как
тут все устроить»8.
Через несколько дней еще одно письмо: «Эти последние дни я
дожил до состояния совершенного одурения <…>. Я не могу остановиться ни на каком решенье <…>. Устроить положение Маши и
детей, как мы думали, в несколько дней невозможно, и решиться на
это было совершенно безрассудно, ибо <…> ей материально в это
время нельзя будет как-нибудь самой устроиться. Что же касается
Гриши9, то он совсем будет брошен на произвол судьбы, и всё, что
до сих пор было для него делано, не только будет ему в пользу, но
положительно во вред, ибо я теперь ясно вижу, что мне невозможно будет после, хоть сколько-нибудь, заниматься всеми ими <…>,
бросив на произвол судьбы в настоящее время мое семейство, как я
хотел это сделать, я буду этим постоянно мучиться…»10.
В конце концов, С.Н. Толстой разорвал отношения с Т.А. Берс и
впоследствии обвенчался с матерью своих детей. А Татьяна Андреевна вышла замуж за своего двоюродного брата А.М. Кузминского.
С.А. Толстая в связи с этим вспоминает: «Странное событие было
еще раз в их жизни. Сестра моя сделалась невестой А.М. Кузминского, которого с детства любила; но так как он был двоюродный
брат, то надо было найти священника их перевенчать. Совершенно
независимо от них С.Н. Толстой решил тогда вступить в брак с Марьей Михайловной и тоже ехал к священнику назначить день своей
244
245
И.Е. Карачевцев
К ВОПРОСУ О МЕСТЕ ВЕНЧАНИЯ С. Н. ТОЛСТОГО
И М. М. ШИШКИНОЙ
свадьбы. Недалеко от г. Тулы, верстах в 4-х, 5-ти, на узкой проселочной дороге, уединенной и мало езженной, встречаются два экипажа:
в одном моя сестра Таня со своим женихом, Сашей Кузминским,
без кучера, в кабриолете; и в другом, в коляске Сергей Николаевич.
Узнав друг друга, они очень удивились и взволновались, как мне
потом рассказывали оба; молча поклонились друг другу, и молча
разъехались всякий своей дорогой»11.
Возможно, это легенда и такой встречи никогда не было. Но
С.А. Толстая знала, где венчался С. Н. Толстой12 и она указала направление поиска — к югу от Тулы. Ведь Т. А. Берс определенно
говорит в своих воспоминаниях, что они с А. М. Кузминским ехали
из Ясной Поляны в с. Прудное13, которое расположено юго-западнее Тулы, в 7 верстах от города. Значит, С. Н. Толстой ехал в противоположном направлении. И церковь, где он предполагал обвенчаться, находилась тоже недалеко от Тулы. Биограф Л. Н. Толстого
П. И. Бирюков говорит о подгородных селах, куда ехали Т. А. Берс и
С. Н. Толстой, чтобы «назначить священникам дни их венчаний»14.
С.Н. Толстой выбрал для бракосочетания ветхую деревянную
церковь Николая Чудотворца в с. Зарытове Тульского уезда, которая
находилась юго-восточнее Тулы, в 9 верстах от города, немного в
стороне от большой Воронежской дороги. Церковь была построена
в 1692 г. тщанием стольника Григория Хрущева. И на момент описываемых событий ей было 175 лет. В метрической книге Никольской церкви за 1867 г. под № 7 записано, что здесь 7 июня первым
браком венчались отставной штабс-капитан граф С. Н. Толстой и
тульская мещанская девица М. М. Шишкина. Таинство совершил
священник Василий Ильинский с диаконом Стефаном Соколовым,
дьячком Алексеем Никольским и пономарем Гавриилом Успенским.
Поручителями со стороны жениха были отставной поручик граф
Л. Н. Толстой и учитель Тульской мужской гимназии Г. Ф. Келлер,
а со стороны невесты — временно-обязанные крестьяне г-на Ключарева Иван Григорьев и Егор Евдокимов из соседней д. Крутой,
входившей в приход Никольского храма. Надо отметить, что в метрической статье была сделана ошибка — Марию Михайловну записали как Пекину. Позже по указу Тульской духовной консистории
от 13 ноября 1895 г. фамилию Пекина переправили на Шишкина,
о чем сделана соответствующая запись. Текст указа приобщен к
метрической статье. Здесь же в статье есть пометка, что 5 августа
1895 г. было выдано метрическое свидетельство, благодаря которому, по всей видимости, эта ошибка и была обнаружена15.
Почему С. Н. Толстой выбрал именно эту церковь, расположенную в лесистой местности в стороне от больших дорог? Каких-то
явных причин, препятствующих его бракосочетанию с М. М. Шишкиной, не было. Правда, отношение С. Н. Толстого к Церкви было
не однозначным. В письме к брату Л. Н. Толстому от 8 мая 1896 г.
Сергей Николаевич признавался, что «не был 20 лет у причастия»16.
Но исповедоваться он перестал уже после венчания. Можно предположить, что впоследствии С.Н. Толстой, как и многие его современники, не избежал влияния «тех сложных социальных и культурных процессов, которые имели место в России во второй половине
XIX в.»17. В данном же случае мы думаем, что он просто не хотел
огласки, разговоров и пересудов его соседей по имению или по месту жительства в Туле, где Толстой снимал для своей семьи квартиру. И если он и желал скрыть это событие от посторонних глаз,
то прозорливости С.Н. Толстого можно только удивляться. Через
пятнадцать лет, в 1882 г., в с. Зарытове заложили новый каменный
храм18. И уже в 1887 г. его освятил архиепископ Тульский и Белевский Никандр19. Предположительно в 1893 г. деревянную церковь за
ненадобностью и ветхостью разобрали. В советское время само название Зарытово исчезло с карт Тульской области, на его месте сейчас д. Вечерняя Заря, а Тульский уезд переименовали в Ленинский
район. По рассказам местных жителей каменный храм разобрали на
кирпич и построили из него овчарню, которая также не сохранилась
до наших дней.
В ГАУ ТО «Государственный архив» было обнаружено дело «Об
упразднении ветхой деревянной церкви в селе Зарытове Тульского
уезда», из которого следует, что в феврале 1892 г. священно-церковнослужители храма Николая Чудотворца и церковный староста
Иван Кондрашев подали прошение архиепископу Тульскому и Белевскому Никандру, в котором указали, что в это время в селе еще
было две церкви: одна — новая каменная, освященная 5 июля г., а
другая — ветхая деревянная, существующая почти 200 лет. В ветхой
деревянной церкви со времени освящения нового храма богослужения и требы не совершались, поэтому, по выражению просителей,
«стоит сей храм без надобности». Колокольня его пошатнулась в
правую сторону, а сам храм заметно всё более и более садился. По
мнению причта и церковного старосты, храм необходимо было разобрать уже этой же зимой: «гнилой материал употребить на отопление новой церкви, а годный — на устройство предполагаемой
ограды» вокруг нового храма. Алтарь же старой церкви предполагалось оставить, отделив его от средней части храма20.
В рапорте от 20 августа 1892 г. благочинный 3-го тульского округа
Иосиф Богданов подтвердил, что деревянный храм в с. Зарытове действительно «пришел в ветхость, фундамент под ним разваливается,
246
247
нижний венец значительно подгнил, пол при входе в храм понизился
и колокольня наклонилась в одну сторону» и что без ремонта он в
скором времени сам разрушится21.
Консистория согласилась с необходимостью разобрать ветхий
храм, но камнем преткновения стал алтарь. Просители желали оставить его на прежнем месте без изменений, только вместо иконостаса
поставить новую стену, сделать в ней дверь и таким образом превратить алтарь в часовню, где можно было бы при заразных болезнях
отпевать покойников. Иконы из иконостаса собирались перенести
в новый храм, а остальные — оставить в алтаре. Место престола
предлагали огородить решеткой и поставить в центре крест. Прихожане с. Зарытова согласились с тем, чтобы из алтаря старого деревянного храма сделали часовню22.
Однако Тульская духовная консистория не поддержала желание
причта и прихожан оставить алтарь на прежнем месте, объяснив невозможность таких изменений, так как «алтарь и св. престол имеют
назначение в храме для принесения бескровной жертвы, а с обращением алтаря в часовню со снятием в нем св. престола прекращается
дальнейшее совершение оной». Поэтому Консистория предложила
причту с церковным старостой с. Зарытова при разборке деревянного храма «разобрать и алтарь со снятием в оном св. престола, поставив на месте последнего каменную часовеньку (голубец)»23.
Была ли построена такая часовня — неизвестно. В клировой ведомости за 1905 г. отмечено, что в с. Зарытове часовни нет24. Однако, по нашему мнению, абсолютно полагаться на такое утверждение
нельзя. В клировых ведомостях Пироговского храма однозначно
говорится, что часовни в селе нет, хотя она упоминается в «Описи
церковной и ризничной» этого храма за 1856 г.25 и других, более
поздних источниках26.
В августе 2011 г. мы совершили поездку в Зарытово с целью найти место, где стоял каменный храм. На картах Тульской губернии
второй половины XIX — начала XX в. видно, что церковь и кладбище находились возле дороги. В клировой ведомости за 1905 г. указывается, что при закладке нового каменного храма в 1882 г. к старому кладбищу была прирезана одна десятина из церковно-причтовой земли, на которой и построили новую церковь27.
Действительно, у дороги сохранилось старое приходское кладбище. Не загадывая, мы приехали в село в праздник Успения Пресвятой Богородицы. И в связи с праздником на могилы родственников пришло много людей, которые охотно поделились с нами своими воспоминаниями и показали место, где стоял каменный храм
Николая Чудотворца. У дороги в юго-западной части кладбища
находится не занятый могилами заваленный ветками участок, весь
поросший деревьями и кустарником. Как говорят местные жители,
под кучей земли и мусора сохранился фундамент Никольской церкви. На этом месте не хоронят умерших, хотя земля вокруг плотно
занята могилами, — помнят, что когда-то здесь стоял храм. Как мы
теперь уже знаем, — преемник деревянной церкви, где венчался
С.Н. Толстой. Конечно, найти место, где она стояла, теперь, скорее
всего, невозможно.
Удивительно, сколько загадок хранит наша провинция. И сколько таких загадок еще предстоит разгадать. И сегодня на карте Тульской области, на карте России, появилось еще одно место, связанное
с историей семьи Л.Н. Толстого.
248
249
ГАУ ТО «Государственный архив», ф. 3, оп. 9, д. 1267, л. 2.
Там же, ф. 3, оп. 18, д. 2872, л. 1.
3
Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. С. 274.
4
Там же. С. 293.
5
Дочери С. Н. Толстого Вере было 1,5 месяца.
6
Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. С. 293.
7
Мать М. М. Шишкиной.
8
Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. С. 294.
9
Сыну С. Н. Толстого Григорию было 12 лет.
10
Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. С. 296—297.
11
Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 1. С. 119.
12
Толстой Л. Н. был поручителем со стороны жениха — С. Н. Толстого.
13
Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. М., 1986. С. 456.
14
Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого. М., 2000. Кн. 1. С. 319.
15
ГАУ ТО, ф. 3, оп. 15, д. 1315, л. 489 об.—492.
16
Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. С. 398.
17
Ореханов Г., свящ. Русская Православная Церковь и Л. Н. Толстой: конфликт
глазами современников: монография. М., 2010. С. 7.
18
ГАУ ТО, ф. 3, оп. 17, д. 1021, л. 17.
19
Там же, ф. 3, оп. 17, д. 994, л. 587.
20
Там же, ф. 3, оп. 18, д. 4205, л. 1—1 об.
21
Там же, л. 6—6 об.
22
Там же, л. 13—13 об.
23
Там же, л. 13 об.
24
Там же, ф. 3, оп. 17, д. 1021, л. 18.
25
Там же, ф. 3, оп. 18, д. 2872, л. 12.
26
См.: Волости и Важнейшие селения Европейской России. СПб., 1880. С. 82.
27
ГАУ ТО, ф. 3, оп. 17, д. 1021, л. 17.
1
2
В нашей семье бережно хранился архив семьи Беневских. Иван
Аркадьевич Беневский (1880–1922) — потомственный дворянин,
знакомый Л. Н. Толстого, состоявший с ним в переписке. Первое упоминание об архиве содержится в письме от 12 июня 1930 г. к Марии Аркадьевне Степанок, урожденной Беневской, сестре Ивана Аркадьевича, от редактора тома 72 Полного юбилейного собрания сочинений Л. Н. Толстого (письма за 1904–1905 годы) Гавриила Волкова.
Он просил Марию Аркадьевну прислать в музей подробную анкету
о ее брате, а также подлинники писем И. А. Беневского к Толстому.
Мария Аркадьевна, обратилась с письмом к Евдокии Исидоровне Федоровской, ставшей после смерти Ивана Аркадьевича опекуншей его детей и хранившей семейный архив, и просила подготовить
архив для передачи в музей, но при этом она предлагала не передавать лишь письма своей матери Нины Викторовны Беневской, носящие сугубо личный характер.
Но в то время заполнить подробную анкету на Ивана Аркадьевича не удалось, а Архив был сохранен полностью и в 1930-е годы
перевезен в Москву старшими дочерьми Ивана Аркадьевича Ниной
и Лизой.
В 1932 г. Нина вышла замуж за моего отца Михаила Ивановича
Горбунова-Посадова, и архив хранился уже семьей Горбуновых-Посадовых, так как с 1954 по 1957 г. мама находилась в заграничной
командировке.
30 апреля 1954 г. Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич в письме
к моей бабушке Елене Евгеньевне Горбуновой-Посадовой писал:
«С величайшей грустью узнал я, дорогая Елена Евгеньевна, о гибели нескольких архивов деятелей толстовского движения.
Как это странно и как это, — простите меня, — некультурно!
Неужели родственники тех, кто отдал свои силы и жизнь на борьбу с общественным злом по силам своего разумения, непонятно, что
всё оставшееся из их эпистолярного и литературного наследства,
принадлежит истории нашей родины, истории того движения, зачинателем которого был не кто иной, как Лев Николаевич Толстой.
Совершенно несомненно, что придет время, когда и это общественное движение будет подробно изучено, фактически изложено,
описано и охарактеризовано. Само собой понятно, что для этого будут нужны материалы первоисточников. А они-то и есть эти частные
архивы, которые должны все быть соединены в одном месте и тщательно сохранены, что я и стараюсь делать в рукописном отделе Музея истории религии и атеизма в Ленинграде. Уже много собрано материалов по всевозможным религиозно-общественным движениям,
начиная с XV в. и по наши дни. Издаются книги, написанные на основании этих материалов и пр. и пр. Как жаль, что столько уже погибло
интересного материала. Постарайтесь остановить это злое дело —
уничтожение архивов. Пусть всё несут мне, а я переправлю в наше
рукописное отделение или отвезу сам: ближайшая моя поездка будет
в июне сего года. Вы прекрасно сделали, что написали всем письма.
Нельзя ли узнать, не осталось ли чего у наследников Е. И. Попова,
Буланже и других? Очень необходимо сейчас же этим заняться.
Может быть, еще найдется, что и у других деятелей толстовского
движения. Сообщите мне, пожалуйста, что узнаете, что найдете, что
сообщить. Жаль, что Вашу библиотеку разрознили. Если пожелаете,
мы охотно примем всё то, что у Вас осталось. У нас формируется
большая библиотека по нашему профилю: это большое подспорье
для научных работ и исследователей...
Всего Вам наилучшего. Пожалуйста, берегите себя. Ваш Влад.
Бонч-Бруевич».
Уже после смерти Бонч-Бруевича и Е. Е. Горбуновой-Посадовой
на имя ее сестры Екатерины Евгеньевны Коротковой пришло письмо М.И. Шахновича от 21 января 1956 г.:
«Многоуважаемая Екатерина Евгеньевна!
В ответ на Ваше письмо от 7/01-56 г. сообщаю, что книги по
вопросам философии и педагогики, заинтересовавшие Владимира
Дмитриевича, Музей принять не может.
Относительно архива Беневского И. А. и Попова Е. И., то я должен получить хотя бы краткое сообщение, что содержится в этом архиве, ибо из писем Владимира Дмитриевича выяснить содержание
материала — невозможно. Сейчас, после смерти В. Д. Бонч-Бруевича, прием материалов в наш архив затруднен, ибо необходимо сообщить начальству, какие предлагают материалы, какое они имеют
значение и т.д.
Только после получения от Вас этих сведений, можно будет решить вопрос об этих архивах...»
Первую попытку заполнить анкету на своего отца в 1980-е годы
делала моя мама Нина Ивановна. Но так как о своем отце она не
250
251
Т. М. Осипова
АРХИВ СЕМЬИ БЕНЕВСКИХ
могла ответить на многие пункты анкеты, то и пришлось ей «по
крупицам» изучать семейный архив. Вот тогда она вместе с Зинаидой Николаевной Ивановой, которая в те годы была заведующей
отделом рукописей в ГМТ и стала работала с архивом моего отца
М. И. Горбунова-Посадова, тщательно отбирать документы из семейного архива для передачи хотя бы части их в ГМТ.
Именно благодаря совместной работе мамы и З. Н. Ивановой
часть документов из архива И. А. Беневского была передана в музей
Л. Н. Толстого.
В архиве сохранена характеристика И. А. Беневского, написанная в 1923 г. другим моим дедом, Иваном Ивановичем Горбуновым-Посадовым (1864–1940):
«...Прекрасно известный мне Иван Аркадьевич Беневский много
работал на пользу трудового народа и его детей еще в дореволюционное время. В то время, когда в России почти не было сельскохозяйственных крестьянских трудовых коллективов, Иван Аркадьевич деятельно организовывал из крестьян и городских рабочих ряд
таких сельскохозяйственных коллективов — коммун, причем сам
участвовал в работе этих коммун трудами рук своих, как рядовой
работник. Наряду с этим Иван Аркадьевич много работал над помощью детям беднейших слоев городского пролетариата, над организацией детских трудовых колоний для воспитания детей городских
трущоб, особенно сирот.
После Октябрьской революции Иван Аркадьевич стал деятельнейшим советским работником по организации советских детских
трудовых колоний, преимущественно для сирот. Такая колония была
устроена им и на своём трудовом земельном участке. Особенно
много работал он для детских трудовых колоний в Брянском округе,
где он сделался деятельнейшим инструктором тамошних детских
колоний. В разъездах по делу колоний он заразился сыпным тифом,
от которого и умер в 1922 г.
Личность и деятельность Ивана Аркадьевича были хорошо известны и достойно оценены Надеждой Константиновной
Крупской-Ульяновой...»
Но для того чтобы передать весь архив в ГМТ, необходимо было
в полном объеме изучить все документы этого архива о жизни и
деятельности И. А. Беневского.
А теперь мне хотелось бы рассказать о своей работе с архивными
документами и о том, что я узнала о своем деде И. А. Беневском.
Моя работа с архивными документами началась в 1989 г., когда
возникла необходимость написать о семье Беневских для школьного
музея воинской части 9903. В 1941 г. в эту часть комсомольцем-до-
бровольцем вступила моя тетя Лиза Беневская. На ее последнее,
третье по счету, задание провожал до трамвая, шедшего к станции
метро «Парк культуры», мой папа М. И. Горбунов-Посадов. А в январе 1942 г. маме пришло письмо о том, что ее сестра «пропала без
вести». И только в 1989 г. я узнала от разыскавших меня однополчан
Лизы, что она погибла в бою около д. Дунино Калужской области.
Они-то и попросили меня рассказать о Лизе и ее семье.
Мне пришлось обратиться к семейному архиву, так как нужны
были подлинные документы о моих родных, а не только рассказы
моей мамы и близких родственников. По этим материалам в 2002 г.
мною была написана книга о Лизе Беневской «Воскрешение из забвения».
В 1996 г. началась моя компьютерная обработка всего семейного
архива, в котором оказалось около 1,5 тысячи документов.
В мае 2005 г. обработанный архив я передала в ГМТ. На научном семинаре 12 мая 2005 г. выступила с рассказом о семье Беневских.
В настоящее время я работаю над книгой об Иване Аркадьевиче.
Хочу представить некоторые материалы, вошедшие в эту книгу.
Отец Ивана Аркадьевича и мой прадед по материнской линии —
Аркадий Семенович Беневский (1840–1913).
Из его Послужного списка: в 1904 г. вышелв отставку в чине
генерал-лейтенанта с поста помощника генерал-губернатора Хабаровского края. Награжден орденами Св. Владимира, Святослава и
Анны, прусским орденом Белого Орла, орденом Почетного легиона
Франции.
Мать Ивана Аркадьевича и моя прабабушка — Нина Викторовна
Беневская, урожденная Иващенко (1855–1906), окончила Бестужевские курсы по естественным наукам. Преподавала в женских гимназиях физику и математику. Почетный член английского Королевского общества по физике. В 1902 г. приобрела имение в Брянской
области (тогда Орловской) в с. Дубровка. Преподавала в местной
сельской школе.
Елизавета Платоновна Ярошенко, урожденная Степанова (1950–
1916), двоюродная сестра Нины Викторовны по материнской линии. Окончила Бестужевские курсы по юридическим наукам.
В архиве сохранилась ее регулярная переписка с Ниной Викторовной; первое письмо датировано 1872 г.
Елизавета Платоновна — крестная мать моей мамы, а ее муж Василий Александрович, родной брат художника Н. А. Ярошенко и
Софьи Александровны (в замужестве Савинковой), крестный отец
Лизы Беневской.
252
253
Летние каникулы дети Беневских проводили в имении Е. П. Ярошенко Степановское Калужской губернии.
В 1899 г. после смерти старшего сына Михаила (1878–1897) Нина
Викторовна с Иваном и Марией уехала в г. Галле, в Германию, где
Иван поступил на агрономический факультет Галльского университета, а Мария — на медицинский факультет этого же университета.
В 1902 г. Иван закончил Галльский университет и получил диплом. В этом же году Нина Викторовна и Иван вернулись в Россию.
Мария продолжила учебу в Галле. Иван Аркадьевич Беневский вместе с отцом организовал в семейном имении сельскохозяйственную
артель на условиях испольщины. Для ознакомления с условиями
работы в общинах России он по рекомендации Чертковых ездил к
Булыгиным в Хатунку, Вместе с Булыгиным и Чертковым посетил
Ясную Поляну.
В 1907 г. он опубликовал в издательстве «Посредник» брошюру
о Полтавской общине. В 1908 г. Беневский поступил на медицинский факультет Харьковского университета и ветеринарные курсы.
Основной своей деятельностью выбрал организацию земледельческих общин христианского толка. В этих общинах создавались также детские трудовые школы.
В 1912 г. И. А. Беневский женился на Анне Исидоровне Федоровской (1890–1922). Они усыновили троих детей. А в 1913 г. у них
родился первенец — дочь Нина, моя мама. В этот же год после смерти Аркадия Семеновича Беневского Иван Аркадьевич со всей семьей поселился в Дубровке.
В 1918 г. И. А. Беневский был назначен инспектором по сельскому хозяйству Брянской области и инспектором детских трудовых
колоний по России. В 1922 г., возвращаясь из своей инспекторской
поездки в товарном вагоне, заразился сыпным тифом. От него заразилась и его жена. И в этом же году оба умерли. Родные и приемные дети остались сиротами. Старшей тогда было 9 лет, а младшей
1,5 года. Опекунство над сиротами взяла на себя их тетя (сестра
Анны Исидоровны) Евдокия.
Второй мой дед, Иван Иванович Горбунов-Посадов, ходатайствовал перед властями о снятии налога с этой семьи. Его ходатайство
было удовлетворено. В своем письменном обращении к властям он
дал замечательную характеристику И.А. Беневскому и всей его благотворительной деятельности.
Сестра И. А. Беневского, Мария Аркадьевна, ставшая под влиянием Б. Савинкова членом эсэровской боевой группы и прошедшая
каторгу, в 1917 г. вернулась в Ленинград и до самой своей смерти в
1942 г. в блокадном Ленинграде опекала своих племянниц.
В 2002 г. рукопись архива и сам архив семьи Беневских мною
переданы в ГМТ. Благодаря сотрудникам ГМТ работа с архивными
документами продолжается: составлена опись всех документов,
уточняются даты написания писем, их авторы.
В настоящее время по материалам архива мною подготавливается для издания книга об Иване Аркадьевиче Беневском: «Воскрешение из забвения. Иван Аркадьевич Беневский». В эту книгу войдут и раннее неизвестные мне «странички». Например, о дружбе и
сотрудничестве И. А. Беневского и писателя, философа В. П. Свенцицкого (1881–1931). Об этом рассказал и переслал мне соответствующие документы С. Чертков, обратившийся к архивным материалам в ГМТ.
Моя огромная благодарность всем сотрудникам музея, у которых
я всегда встречаю искреннее и теплое отношение ко мне и моей работе. Надеюсь, что и мои дети, и внуки сохранят тесный контакт с
Государственным музеем Л. Н. Толстого. И в этот юбилейный для
музея год хочу о всего сердца пожелать дальнейшей творческой работы.
254
255
В 1925 г. в Советской России началась активная подготовка к
100-летнему юбилею со дня рождения Л. Н. Толстого. Директор
Толстовского музея Татьяна Львовна Сухотина-Толстая получила от
наркома просвещения А. В. Луначарского командировку во Францию для чтения лекций о Толстом.
25 марта 1925 г. в зале Толстовского музея на Пречистенке был
устроен прощальный вечер. В архиве музея-усадьбы Л. Н. Толстого
в Хамовниках сохранился следующий документ:
«Настоящий акт составлен в том, что 21 марта 1925 года по распоряжению директора Толстовского музея Т.Л. Сухотиной-Толстой
посуда Дома Толстого была выдана на прощальный вечер, устраиваемый Толстовским музеем отъезжающему директору… Что настоящим подтверждаем.
Зам. завед. Домом Толстого
— Вен. Булгаков
Науч. сотруд.
— К. Платонова
Технич. служ.
— Агальцова
25 /III – 1925 г.1.
По словам присутствовавшей на вечере Эвелины Ефимовны Зайденшнур, позже известного толстоведа, проработавшей в музее 60 с
лишним лет, горько плакала 20-летняя Таня Сухотина, уезжавшая
вместе с матерью за границу. 27 марта 1925 г. они покинули Родину,
как думали, на время. Путь лежал через Чехословакию. Спустя несколько дней после отъезда Т. Л. Сухотина-Толстая писала Н. Н. Гусеву из Праги: «Всем, всем музейским самый горячий дружеский
привет. Меня очень глубоко тронули проводы моих милых сотрудников. Я, кажется, мало сумела это выразить им. Если будет случай — передайте им это от меня»2. В этом же письме она сообщает:
«Таня здесь так тоскует, что боюсь, как бы не заболела. Даже на
меня навела мрачность»3.
Но тосковать было некогда. Энергичная, деятельная Татьяна
Львовна читает лекции, общается с интересными людьми. 10 апре-
ля 1925 г. она писала Н. Н. Гусеву: «Читала лекцию. Имела очень
большой успех, только не денежный. Заработала 120 р. А еще одна
дама пожертвовала музею 30 р.»4.
После Праги была Вена, где Татьяна Львовна с дочерью гостили несколько недель у знаменитого актера Александра Моисси, сыгравшего 2000 раз Федю Протасова в «Живом трупе», и театральный костюм которого — рваный шерстяной плащ, хранится в фондах музея-усадьбы Л. Н. Толстого в Хамовниках. Моисси помогал
Татьяне Львовне организ