close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

«От Гамаюн к Либерии: образ птицы в

код для вставкиСкачать
Министерство образования и науки
Российской Федерации
Негосударственное образовательное учреждение
Санкт-Петербургская гимназия «Альма Матер»
Исследовательская работа
по литературе
«От Гамаюн к Либерии:
образ птицы в литературе
от древних славян до наших дней»
Выполнила:
ученица 10А класса
Печагина Татьяна Сергеевна
Научный руководитель:
учитель высшей категории
Резцова Татьяна Борисовна
Санкт-Петербург
2014
Содержание
I. Вступление__________________________________________________2
II. Глава 1. Образ птицы в фольклоре и мифологии________________4
Глава 2. Образ птицы в «Слове о полку Игореве»__________________9
Глава 3. Образ птицы в «Сказке о царе Салтане» А.С. Пушкина___23
Глава 4. Образ птицы в стихотворении «Гамаюн, птица вещая» А.А.
Блока___________________________________________________________25
Глава 5. Образ птицы в рассказе «Повесть о крылатой Либерии»
Юрия Буйды____________________________________________________26
Глава 6. Обобщение___________________________________________31
III. Заключение_______________________________________________34
IV. Библиография_____________________________________________36
V. Приложение
Приложение к главе 1__________________________________________37
Приложение к главе 2__________________________________________42
Приложение к главе 3__________________________________________48
Приложение к главе 4__________________________________________60
Приложение к главе 5__________________________________________61
1
I. Вступление
Художественный образ - это отражение реальности через призму
восприятия человека. Изучая художественный образ, можно не только
представить, какие события натолкнули автора на его создание, но и
попытаться проникнуть в
систему взглядов не только создателя
произведения, но и на мировоззрение и культуру его народа.
Образ птицы начал играть важную роль в славянской культуре еще
задолго до появления письменности и сохранил свою значимость до сих пор.
Цель исследовательской работы – проследить развитие образа птицы в
славянской и русской литературе. Для достижения цели будет выполнен ряд
задач:
1. Изучить общие черты, присущие образу птицы в мировой и славянской
мифологии
2. Исследовать образы птиц в «Слове о полку Игореве»
3. Рассмотреть образ птицы у А.С. Пушкина, основываясь на одном из
произведений
4. Раскрыть образ птицы у А.А. Блока на основе одного из стихотворений
5. Исследовать образ Птицы-Девы в рассказе Юрия Буйды «Повесть о
крылатой Либерии»
6. Обобщить сведения о развитии образа птицы в славянской культуре
разного времени и попытаться сделать выводы о том, как изменился взгляд
на мир человека и насколько сильно мифологическое сознание.
Изучая литературные труды славян и анализируя в них образы птиц,
можно лучше понять наших далеких предков, их мировоззрение. Славянская
мифология – одна из самых неизученных в мире, и каждая крупица знания
здесь важна для создания целостной картины. Отталкиваясь от полученных
сведений, мы придем к важным и актуальным выводам: как изменялось
восприятие мира представителями славянской культуры, какое воздействие
2
оказывают далекие корни на писателей поздних эпох, какова между ними
прямая связь. Таким образом, исследование поможет лучше понять
славянскую культуру в ее динамичности, а значит, возможно, сделать какието выводы о современном российском обществе. В этом состоит
актуальность работы.
3
Глава 1.
Образ птицы в фольклоре и мифологии
Народное творчество – особый вид искусства, с помощью которого наши
далекие
предки
пытались
духовно
освоить
окружавшую
их
действительность. В первых художественных произведениях люди отражали
все, что их окружало – а для человека того времени, живущего в основном
натуральным хозяйством, это в первую очередь была природа во всем ее
многообразии и необъяснимости. Отсюда появились первые художественные
образы – звери и птицы.
Как ни странно, к образу птицы древние обращались даже чаще, чем к
образам остальных
животных.
Это
можно
объяснить
недоступным,
удивительным и волшебным умением пернатых летать, вызывавшем
суеверный трепет и любопытство.
Широко распространена теория, что все человечество развивается по
спирали и даже изолированные от внешнего мира народы проходят через
одинаковые этапы, в частности, в искусстве.
Эта идея отражается в 12-томном труде британского культуролога и
фольклориста
Джеймса
Джорджа
Фрэзера
«Золотая
ветвь»,
систематизирующем фактический материал по первобытной мифологии,
религиозным верованиям и фольклору. Эту же точку зрения разделяет автор
исторического исследования «Третий пояс мудрости. (Блеск языческой
Европы)» Снисаренко Александр, представивший в своей книге таблицу
«Археологические слои мифов». С опорой на научные исследования автор
доказывает, что в творчестве абсолютно разных народов (в Иране, Греции и
Риме, Скандинавии, у славян) в одно и то же время поднимались
аналогичные темы. К примеру, в 10-9 тысячелетия до н.э. народы мира
обратились к образу вещей птицы – это и орел и вороны Одина в
Скандинавии, и орел Зевса и Афины в Греции, и орел Индры и Гаруда в
4
Индии. Именно в это время появляются образы вещих воронов в славянских
былинах, а также птицы Алконост, Гамаюн, Сирин.
Наверное, такое раннее обращение к образу птицы объясняется
присвоением этому животному полубожественной сущности. Умение летать
заставляло древних людей верить, что птица – существо, приближенное к
Высшим Силам или этой самой силой и являющееся. Логично предположить,
что в таком случае символическое значение птицы будет совпадать у разных
народов и связываться с такими понятиями, как полет, свобода, божество.
Чтобы проверить данное предположение, обратимся к «Словарю
символов» Владислава Копалинского:
«Птица – символ Солнца, ветра, воздуха, тучи, грома с молнией, огня,
Времени,
<…>
божества,
создателя,
творца,
божественного
посла,
бессмертия, духа, души; женской основы <…>; приятности, чистоты,
воздушности, вдохновения, пророчества <…>; свободы…».
Таким образом, гипотеза оказалась верна. Однако образ птицы – понятие
очень широкое. Изучая народное творчество, легко заметить, как разнятся
значения образов разных птиц. Ворон – символ смерти или мудрости, голубь
– любви и мира, а воробей – драчливости и жадности. Эти аналогии знакомы
русскоязычному читателю с детства, ведь почти в каждой песне, былине или
сказке древних славян можно встретить пернатого.
Образы всех птиц, «обитающих» в фольклоре и мифологии славян, можно
разделить на три группы. Первая категория - мифические птицы,
обладающие удивительными способностями, например, даром предвиденья,
способностью насылать на человека удачу и горе, беду и спасение. К
данному типу относятся Гамаюн, Алконост, Сирин и другие. Вторая
категория – сказочные птицы, знакомые каждому, кто когда-нибудь читал
русские сказки: самый знаменитый представитель данного группы, конечно
же, Жар-Птица. К третьему типу можно отнести всех птиц, которые не несут
в своем облике ничего необычного, существуют в реальном мире. Например,
ворон, дрозд, лебедь. Представители данной группы также обладают
5
волшебными способностями, но чаще всего являются спутниками сказочных
персонажей: Бабы-Яги и Кощея Бессмертного.
Самыми популярными образами народного творчества славян были
лебедь, орел и кукушка. Стоит подробнее остановиться на них и разобраться,
что символизировали эти птицы.
Лебедь
-
символ
чистоты,
целомудрия,
благородства,
мудрости,
мужества. Кроме того, лебедь олицетворяет красоту, женственность. Это
символ вечной любви. Существуют представления о способности души
странствовать по небу в образе лебедя. Сочетая в себе две стихии: воздуха и
воды, лебедь является птицей жизни, и в то же время может олицетворять
смерть. Интересно противопоставление в мифах и сказках белого и черного
лебедей (жизнь - смерть, добро - зло).
В славянской мифологии лебедь
относится к почитаемым, "святым" птицам. В северной Руси она ставится
выше других, о чем свидетельствует, например, сказочный сюжет о выборе
царя птиц, которым становится белый лебедь. Красота этой птицы породила
множество легенд про дев-лебедей.
У орла и лебедя есть нечто общее, вокруг их образов - некий
божественный ореол, они символизируют мужество, но если лебедь – птица
скорее «женская», то орел – «мужская». Он олицетворяет собой силу, огонь и
бессмертие, почитается владыкой небес. Орел – активный защитник от сил
мрака, болезни и смерти, в народном эпосе обычно враждует со змеями и
лягушками, представителями нижнего мира. Однако эта птица воплощает
собой не только силы жизни, но иногда и смерть, особенно в загадках. К
примеру: «Летит орел через немецки города, берет ягоды зрелы и незрелы».
Отгадка – смерть, она и представлена в образе орла, а «немецки» значит
«немые». Интересно, что при этом орел – всегда предвестник победы и
торжества добра над злом.
Образ кукушки очень отличается от лебедя и орла. В ней нет ничего
героического. Она олицетворяет женское начало, но ее образу всегда
присущи печальные ноты: обычно кукушка – это женщина, оставшаяся без
6
мужа или потерявшая всю семью. В некоторых случаях она символизирует
собой мать, оставляющую своих детей на произвол судьбы (этот образ
появился из наблюдений за повадками самой птицы: в природе кукушки не
вьют гнезда, а подкладывают свои яйца в чужие). В целом кукушка – это
символ одиночества, семейной неустроенности, несчастной любви и
неприкаянности, невозможности найти себе места в мире.
Кроме «обыкновенных» птиц, в славянском фольклоре встречаются и
абсолютно фантастические существа, имеющие ярко выраженные «птичьи»
черты, но птицами в полном смысле слова не являющиеся. К ним относятся
такие мифические персонажи как Алконост, Гамаюн и Сирин. Это девыптицы, изображаемые с лицом, шеей и грудью прекрасной женщины, но
телом птицы.
Первая чудо-птица - Гамаюн, посланница славянских богов, их глашатай.
Она
поет
людям
божественные
гимны
и
предвещает
будущее.
Когда летит Гамаюн, с востока исходит смертоносная буря. Гамаюн знает
обо всем на свете: о происхождении земли и неба, богов и героев, людей и
чудовищ, зверей и птиц, это вещая птица. По древнему поверью, крик птицы
Гамаюн предвещает счастье.
Сирин - это одна из райских птиц, даже самое ее название созвучно с
названием рая: Ирий. Однако это отнюдь не светлый образ. Сирин - темная
птица, посланница властелина подземного мира. Кто послушает ее голос,
забывает обо всем на свете, но скоро обрекается на беды и несчастья, а порой
даже
умирает, причем никто и ничто не может заставить человека не
слушать голос Сирин. Эта птица - славянская «копия» греческих сирен.
Алконост —
райская птица с удивительно сладким, благозвучным
голосом. Внешне Алконост и Сирин очень похожи: у них тело птицы, лик
прекрасной девы, но при этом Алконост, в отличие от своей подруги, не
несёт людям зла. Она откладывает яйца на морском берегу, потом погружает
их в море на неделю, и все это время на водах стоит штиль. Но как только
вылупляются птенцы, начинается ужасный шторм. Славянский миф об
7
Алконосте сходен с древнегреческим сказанием о девушке Алкионе,
превращенной богами в зимородка.
Таким образом, образ птицы играет значительную роль в мировом
фольклоре, сохраняя свое значение вне зависимости от родины конкретного
произведения.
Особенно
активно
символы-птицы
использовались
в
мифологии славян, что отразилось на последующем творчестве славянских
народов.
8
Глава 2.
Образ птицы в «Слове о полку Игореве»
В XII веке особенного развития достигает искусство слова. Большинство
древнерусских письменных произведений XII века до нас не дошло в
результате истребления врагами, пожарами; но даже то немногое, что
сохранилось, свидетельствует об общей высокой литературной культуре XII
века, о наличии нескольких литературных школ, о многочисленности
жанров, о самой потребности в литературе, о привычке к литературному
чтению. Летопись в это время ведется почти в каждом городе, во многих
монастырях, нередко - при дворе местного князя.
Исключительно быстрое развитие русской литературы XI - XII веков
связано
с
ростом
выразительного,
древнерусского
гибкого,
богатого
литературного
словами,
языка
обильно
-
сжатого,
насыщенного
синонимами, способными отразить многочисленные оттенки мыслей и
чувств. Русский язык этой поры ответил потребностям чрезвычайно
усложнившейся русской действительности и создал богатую политическую,
военную и техническую терминологию, смог в полной мере воплотить в себе
изощренное
ораторское
искусство,
передать
сложное
историческое
содержание всемирной и русской истории, воспринять в переводах лучшие
произведения
общеевропейской
средневековой
литературы.
Развитие
древнерусского литературного языка отражало общий высокий уровень
древнерусской культуры, еще не подвергшейся разрушениям монголотатарского нашествия.
Древнерусский письменный литературный язык вырос на основе устного
русского литературного языка - высокоразвитого языка устной народной
поэзии и языка политической жизни. Речи, которыми русские князья перед
битвами "подавали дерзость" своим воинам, были великолепны по своему
лаконизму, образности, энергии и свободе выражения. Особым лаконизмом,
9
выработанностью
словесных
формул,
образностью
отличались
речи,
произносившиеся на вечевых собраниях. То же можно сказать о речах на
пиршествах, на судах, на княжеских съездах, о речах, произносившихся
послами. В русский литературный язык влились отдельные слова и
выражения древнеболгарского языка, использовавшегося в церковной
письменности и в богослужении и известного под названием языка
церковнославянского.
Однако грамматический строй русского языка остался русским, а
отдельные церковнославянские слова не разрушили основного словарного
фонда русского языка. Русский язык переработал в себе элементы
церковнославянского языка и стал еще богаче и выразительнее.
Словарный состав древнерусского языка в XII веке был уже очень богат.
Язык русских летописей, договоров и грамот и многих других произведений
русской письменности, а в первую очередь язык "Слова о полку Игореве" это
древнерусский
письменный
литературный
язык.
Богатый
и
выразительный, он был одним из главных достижений русского народа того
времени.
Неизвестный автор «Слова о полку Игореве» призывает
княжеские
усобицы,
объедениться
перед
лицом
прекратить
страшной
внешней
опасности. Он постоянно обращается к своим читателям, называя их
"братия", точно видит их перед собой. В круг воображаемых слушателей он
вводит и своих современников, и людей прошлого. Он обращается к Бояну:
"О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа плъкы ущекоталъ", к буй
туру Всеволоду: "Яръ туре Всеволод! Стоиши па борони, прыщеши на вой
стрелами, гремлеши о шеломы мечи харалужными!", к Игорю, к Всеволоду
Суздальскому, к Рюрику и Давиду Ростиславичам. Говоря о печальных
предзнаменованиях, которые 'Предшествовали походу Игоря и сопровождали
Игоря на его роковом пути, он как бы хочет остановить его и тем самым
10
вводит читателя в тревожную обстановку похода. Он прерывает самого себя
восклицаниями скорби: "О Руская земль! уже за шеломянемъ еси!", "То было
въ ты рати и въ ты плъкы, а сицей рати не слышано!" Все это создает
впечатление непосредственной близости автора "Слова" к тем, к кому он
обращается.
Эта близость больше, чем близость писателя к своему читателю, скорее
это близость оратора или певца, непосредственно обращающегося к своим
слушателям.
Когда читаешь "Слово о полку Игореве", живо чувствуешь, что автор
предназначал его, скорее всего, для произнесения вслух. Однако было бы
ошибочным считать, что "Слово" предназначалось только для произнесения
или только для чтения, - не исключена возможность, что автор предназначал
свое произведение и для пения.
Любовь к Родине, чувство патриотизма – вот что водило пером
неизвестного автора, сделав произведение бессмертным – равно понятным и
близким всем людям, подлинно любящим Родину и свой народ. «Слово о
полку Игореве» проникнуто большим человеческим чувством – теплым,
нежным и сильным, чувством, которое знакомо каждому современному
россиянину. Наиболее полно, ярко передать это чувство помогают образы
птиц, которыми насыщено произведение. Они раскрывают сущность
«Слова», характеры главных героев, дарят ощущение законченности.
«Слово» во многом – основа последующей русской литературы,
безусловный авторитет для пишущих поколений. Его изучали практически
все поэты и писатели, восхищались красотой и глубиной, тонкой системой
символов и образов, которые в последствии привносили в свое творчество.
Поэтому исследование образа птицы в «Слове о полку Игореве» позволяет не
только лучше раскрыть само произведение и понять мировоззрение, культуру
и мифологию наших предков, но и проследить эволюцию этого образа в
11
более поздней литературе, а значит, выявить некую связь времен, изменения
в восприятии мира, человеческом сознании через изменения в языке и
толковании символов.
Образ птицы в «Слове» играет значительную роль. С самых первых
строчек перед читателем предстают яркие сравнения, не покидающие
произведения до самых последних страниц. В данной исследовательской
работе я разберу каждое из них.
«Ведь Боян вещий когда песнь кому сложить хотел, то белкою скакал по
дереву, серым волком по земле, сизым орлом кружил под облаками. Поминал
он давних времен рати - тогда пускал десять соколов на стаю лебедей;
какую догонял сокол, та первая песнь пела старому Ярославу, храброму
Мстиславу, что зарезал Редедю пред полками касожскими, красному Роману
Святославичу. Боян же, братья, не десять соколов на стаю лебедей пускал,
но свои вещие персты на живые струны возлагал». Образом орла в
древнерусском фольклоре сопоставляется с храбростью, силой, мужеством,
мудростью. Почему тогда Боян сравнивается именно с сизым орлом? Это
аллегория. Орел, летящий высоко в небе, многое видит, а значит, набирается
мудрости. Соответственно, и Боян – мудрый старец, многое повидавший на
своем веку, похож на парящего под облаками орла.
«10 соколов на стадо лебедей, какую догонял сокол, та первая пела песнь»
- это одно из самых интересных сравнений на протяжении произведения.
Трудно догадаться, что «десять соколов» - это пальцы старика, а «стадо
лебедей» - струны гуслей, под которые пел вещий Баян. Соколам присуща
символика ловкости, скорости. Поэтому такое описание рук музыканта
можно расценить как своеобразную похвалу, ведь ловкие, быстрые пальцы
могут создавать самую прекрасную музыку, особенно когда струны –
нежные, чистые, словно лебеди. Далее автор дает разъяснение такому
странному, но красивому сравнению: «Боян же, братие, не 10 соколовь на
стадо лебедей пущаше, но своя вещиа персты на живая струны
воскладаше»
12
«О Бояне, соловию стараго времени!». Это сравнение певца с соловьем
очень понятно современному читателю. Соловей – птица, одаренная
прекрасным голосом, которым испокон веков восхищались славяне. Даже в
современном мире часто певцов, чьи голоса особенно нравятся народу,
называют «соловьями». Скорее всего, такое сравнение берет начало именно
из «Слова о полку Игореве», где оно впервые использовалось.
"Не буря соколы занесе чрез поля широкая, галици стады бежать к Дону
великому". И снова появляется в повествовании образ сокола. Теперь уже
дружинники, да и сам Игорь – князь сравниваются с красивыми,
мужественными птицами. Кроме того, здесь появляется и более необычное
сравнение: князя и галки. Такой интересный поворот можно объяснить тем,
что галки в народе считались очень выносливыми птицами. Они живут
стаями и в случае опасности не спасаются бегством, а мужественно,
сплоченно отражают опасность, отстаивая свои права. Древние славяне
прекрасно об этом знали, возможно поэтому неизвестный автор «Слова…»
использует их образ. Таким способом он подчеркивает сплоченность и
мужественность дружинников Игоря, а также доверие солдат к князю.
«Крычат телегы полунощы, рци лебеди роспужени». Крик лебедя имел
свое значение: по преданию, лебедь кричит только к смерти. Это значит, что
данное сравнение также не случайно, и автор использует его, чтобы показать
читателю: не вернётся дружина Игоря домой живой и здоровой. Даже телеги
скрипят не просто, а предвещая смерть.
«Уже бо беды его пасет птиць по дубию». Дуб – высокое, часто мрачное
дерево. Птицы, сидящие по дубам, находятся гораздо выше, чем войско
Игоря. В этом заключается ключевое значение данного оборота. Птицы в
этом предложении вызывают ассоциацию низших божеств, которые,
возможно даже могут повлиять на судьбу войска. Но в контексте «Слова…»
становится понятно, что ничего хорошего эти ночные птицы не предвещают,
ведь «уже бо беды его пасет».
13
«Орлы клектом на кости зверей сзывают». Кости зверей олицетворяют
собой смерть. Орлы, как уже говорилось, - мудрые, сильные птицы. Можно
сделать вывод: если орлы (обычно в славянской мифологии и фольклоре
имеющие положительную характеристику и являющиеся положительными
героями) кричат о смерти, то смерть неминуема, причем нехорошая,
возможно даже презренная смерть.
«Щекот славий успе, говор галичь убудиси».
Голос соловья, как уже говорилось, знаменит своей красотой. Голоса же
галок ничем особенным не отличаются, можно даже сказать, что они крайне
неприятны.
Значит,
данное
сравнение
в
произведение
объясняется
следующим образом: прекрасное, относительно приятное время закончилось,
а впереди ждет масса неприятностей. С другой стороны, такой оборот может
использоваться просто как украшение речи: ночь, опасное, темное время
суток, (неприятные крики галок) сменяет день, наполненный трелями
соловьев.
«Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо. Далече залетело!».
В данном отрывке автор пишет о полку Олега, словно о птицах. Гнездо
символизирует общность, дружность, слаженность. «Храброе гнездо» как
нельзя лучше отражает отношение автора к полку Олега, а так же описывает
(всего в двух словах!) в принципе все качества, присущие этой группе людей.
Продолжением
данного
предложения
является
следующее:
«далеко
залетело!». Оно дополняет первое, оставляя у читателя ощущение того, что
говориться на самом деле о птицах. Кроме того, смысловую нагрузку оно,
конечно же, тоже несет: далеко ушло войско Олегово.
«Не было оно обиде порождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный
ворон, поганый половчине!»
Для того, чтобы объяснить образы птиц в данной фразе, я сначала напишу,
какая символика соответствует каждой из названных пернатых.
Сокол – ловкость, мужество, сила. Обычно присуща положительная
символика. Кроме того, сокол – хищник, значит сильная птица, «мужская».
14
Кречет – также хищник, обладает всеми теми же качествами, что и сокол.
Черный ворон. Образ данной птицы в славянской мифологии и фольклоре
очень неоднозначен и потому интересен. Но из контекста видно, что в
данном случае образ птицы отрицательный, темный. Она сравнивается со
врагами – половцами, что уже о многом говорит. Когда ворон играет в
произведении отрицательного персонажа (либо, как в данном случае,
сравнивается с отрицательным персонажем), ему присуща характеристика
смерти, ужаса, беды. Это объясняет данное сравнение.
Таким образом, получается, что «рать Олегова не была порождена в
обиду, не хорошим, храбрым людям, не даже тебе, темный, ужасный враг –
половец». Это своеобразное обвинение врага в том, что он начал данную
войну.
«Въстала обида в силах Даждьбожа внука, вступила девою на землю
Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синем море у Дону: плещучи,
упуди жирня времена».
«Лебедиными крылами». Почему именно лебедь? Подобный оборот я
объясняла уже
ранее.
В принципе,
лебедь
имеет две,
абсолютно
противоположные характеристики. Белый лебедь – свет, красота, верность,
любовь, мужество, мудрость. Положительный герой. Черный лебедь,
напротив, сопоставляется со смертью, бедами. Но есть одна общая черта: ни
одна из птиц, даже темная, не имеет в характере таких черт, как подлость,
измена. Обе птицы полубожественны, возвышены над другими пернатыми.
Итак, из контекста понятно, что взмах лебединых крыл не принес ничего
хорошего. Из этого можно даже сделать вывод: лебедь был черным. Тогда
данный оборот прекрасно подходит под его характеристику: взмахнула
крылами птица смерти, и пришли беды.
«О, далече зайде сокол, птиць бья, к морю! А Игорева храбраго полку не
кресити!»
Характеристика сокола в данном исследовании прописывалась уже
несколько раз, поэтому я не буду повторяться. Цитатой я привела сразу два
15
предложения по одной причине: они дополняют и объясняют друг друга.
Сокол - это храбрые полки Игоря, далеко ушедшие от дома. Теперь их уже
не воскресить.
«И кровля уже без князька в моем тереме златоверхом, и всю ночь с
вечера серые вороны у Плеснеска на лугу граяли».
Это отрывок из «смутного сна Святослава». В принципе, уже можно
сказать, что образ ворона в «Слове…» будет всегда темным. В данном случае
это тоже так. Серые вороны – предвестники беды, дополняющие смутную и
тяжелую картину ужасного сна.
«И ркоша бояре князю: "Уже, княже, туга умь полонила: се бо два сокола
слетеста с отня стола злата поискати града Тьмутороканя, а любо испити
шеломомь Дону. Уже соколома крильца припешали поганых саблями, а
самаю опуташа в путины железны».
И снова князи – соколы: мужественные, светлые войны, чьи «крылья
подрезали» проклятые половцы.
Следующий образ птицы встречается читателю уже в золотом слове
Святослава. Он говорит: «А чи диво ся, братие, стару помолодити! Коли
сокол в мытех бывает, - высоко птиц възбивает, не даст гнезда своего в
обиду».
Термин «в мытех» означает период линьки, особенно той, когда молодой
сокол надевает оперенье взрослой птицы. Линяние характеризует зрелость и
связанную с ней охотничью опасность сокола, так как в период линьки
птицы особенно рьяно защищают свои гнезда от более сильных хищных птиц
(например, от орла-беркута). Этот факт и сравнивает Святослав со своей
старостью: ему уже не помолодеть, и не сможет он, как в молодости,
бороться с врагами.
«А ты, буй Романе, и Мстиславе! Храбрая мысль носит ваш ум на дело.
Высоко плаваеши на дело в буести, яко сокол, на ветрех ширяяся, хотя
птицю в буйстве одолети».
16
Еще одной причиной того, что князья сравниваются со птицами является
отношение к пернатым древних славян. Как я уже говорила раньше в данной
работе, люди считали птиц чем-то от высших сил, посланниками зла или
добра. Человек не мог взмыть в небо, как птица, но очень этого желал.
Поэтому именно с птицами (конечно, которым присуща положительная
характеристика) сравниваются князья – они тоже выше, чем обычный
человек. В коей-то мере свое дело тут играет и лесть, ведь получается, что
практически прямо в глаза правящей верхушке говорится: вы, словно птицы,
дарованы нам от Бога.
«Ингварь и Всеволод и вси три Мстиславичи, не худа гнезда
шестокрилци».
Образ гнезда актуален и в наше время. Такие выражения, как «свить
семейное гнездо» часто используются в современном мире. С гнездом
связываются идеи семейного очага, тепла и уюта, а так же силы, поддержки.
Поэтому, когда говориться о том, что князья – не худого гнезда птенцы (в
данной цитате «соколы-шестокрыльцы», этот оборот уже объяснялся), то
напоминается о том, что они из хорошей, крепкой семьи, княжеской. Значит,
и сами они сильные, мужественные люди.
«Дружину твою, княже, птиць крилы приоде, а звери кровь полизаша».
Здесь происходит оборот по типу «птицы – глагол, звери – глагол». Он
применяется для того, чтобы заменить какие-то важные части повествования
сравнением, тем самым сделав речь ярче, интереснее, «с изюминкой», при
этом оставив её понятной. Гораздо скучнее, неинтересней была бы фраза
«дружину твою, князь, разгромили».
Далее образ птиц встречается уже в «плаче Ярославны».
«На Дунаи Ярославнын глас ся слышит, зегзицею незнаема рано кычеть:
"Полечю - рече - зегзицею по Дунаеви, омочю бебрян рукав в Каяле реце; утру
князю кровавыя его раны на жестоцем его теле"».
17
Но для того, чтобы правильно растолковать сравнение, нужно понять, что
за птица - зегзиция. А перевод прост – кукушка. Какая же характеристика у
данной птицы?
Кукушка воплощает собой образ одиночества, страдающей вдовы или
сироты. В данном отрывке такая характеристика является очень подходящей.
Несчастная, оставшаяся одна Ярослава, тоскует по князю, и образ кукушки
дополняет собой яркость её чувств. Кроме того, она именно летит по Дунаю,
то есть хочет как можно быстрее помочь, увидеть любимого.
«А Игорь князь поскочи горнастаем к тростию и белым гоголем на воду.
Въвержеся на борз комонь и скочи с него босым волком. И потече к лугу
Донца и полете соколом под мьглами, избивая гуси и лебеди завтроку и обеду
и ужине. Коли Игорь соколом полете, тогда Влур волком потече, труся
собою студеную росу; преторгоста бо своя борзая комоня».
В данном отрывке Игорь убегает из плена, его зовет русская земля. В
побеге князь, конечно же, торопится, и сравнения подчеркивают именно
динамичность повествования.
«А не сорокы втроскоташа - на следу Игореве ездит Гзак с Кончаком.
Тогда врани не граахуть, галици помолкоша, сорокы не троскоташа, полозие
ползоша только. Дятлов тектом путь к реце кажут, соловии веселыми
песьми свет поведают. Молвит Гзак Кончакови: "Аже сокол к гнезду летит,
соколича ростреляеве своими злачеными стрелами". Рече Кончак ко Гзе:
"Аже сокол к гнезду летит, а ве соколца опутаеве красною дивицею". И рече
Гзак к Кончакови: "Аще его опутаеве красною девицею, ни нама будет
сокольца, ни нама красны девице, то почнут наю птици бити в поле
Половецком"».
Этот отрывок – один из самых насыщенных образами птиц. Сороки в
первом предложении имеют отрицательный образ. Стрекот сороки в
древнеславянском поверье – предвестник неудачи, еды, опасности. Погоня
Гзака с Кончаком за Игорем – и есть такого рода беда.
18
Далее образ птиц противополагается образу полозов, то есть змей. То, что
сверху – тому, что снизу. Летящие под облаками – ползущими по земле.
Птицы, божественные создания, замолкли, и лишь дьявольское детище –
змеи продолжали шипеть. Безусловно, это предвестник беды. Но уже скоро
утро, и это дарит надежду: соловьи поют свои прекрасные песни, радуют
светлым голосом.
Преследователи начинают обдумывать, как же им достать и уничтожить
Игоря. Образ птицы здесь снова играет роль «замещения». Имя князя не
упоминается, о нем говориться только как о соколе. Но все предложения
тщетны: Игорь на Руси, а страна постоит за своего князя.
Итак, были рассмотрены все образы птиц в старинном эпическом
произведении «Слово о полку Игореве». Если расположить всех птиц, образы
которых присутствуют в данном сказании, в виде пирамиды, сверху – самые
редко встречаемые, снизу – самые часто встречаемые, то получится
следующая схема:
19
Петух, гусь,
кречет,
дятел чайка
– по 1
Орел, гоголь,
кукушка и сорока –
по 2
Соловей, галка – 4
Ворон - 5
Лебедь – 6
Сокол – 17
Когда Игорь шел в поход, автор говорил о галках, воронах, орлах, как
о символах зла, таинственности. Они создают
впечатление
страшной
опасности, подстерегающей Игоря.
Волки грозно воют по оврагам,
Орлы клекотом на кости зверей воют,
20
Лисицы брешут на червленые щиты.
Вообще в произведениях
устного
народного
творчества
галки,
вороны
символизируют темные силы. Они предвещают смерть, испытания,
помогают силам зла, стремящимся погубить человека.
Тогда по русской земле
редко пахари кричали,
но часто вороны граяли,
трупы между собой разделяя.
А галки свою речь говорили –
хотели лететь на кормление – уедие.
А в конце произведения автор рассказывает
о
соловьях,
как
символах
добра, победы и торжества. Игорь победил и радость вернулась на
русскую
землю. Птица эта олицетворяет добро, победившее зло. Недаром Бояна
автор
называет соловьем старого времени.
Соловьи веселыми песнями
рассвет возвещают.
Красив также и образ лебедей в «Слове…» и в устном народном
творчестве. О них говорится лишь несколько раз, например, «стадо
лебедей», «лебеди распуганы» и др, но образы эти оставляют очень долгое
впечатление.
Тот факт, что чаще всего в произведении используется образ соколов,
легко объясним: сокол – символ мужества. Кроме того, это абсолютно
21
«мужская» птица, то есть используется она как дополнение образа
исключительно мужчин. Так как повесть рассказывает о походе князя, то
образы соколов очень актуальны.
22
Глава 3.
Образ птицы в «Сказке о царе Салтане» А.С. Пушкина
Широко известно, что А.С. Пушкин часто обращался к фольклорным
образам. Обычно это объясняется влиянием на него рассказов няни, Арины
Родионовны, по воспоминаниям самого поэта, удивительной сказительницы
и очень мудрой женщины. Однако кроме детских впечатлений обращение к
народным мотивам объясняется и требованиями эпохи.
В своей записке о народности от 1826 года Пушкин пишет: «С некоторых
пор вошло у нас в обыкновение говорить о народности, жаловаться на
отсутствие народности в произведениях литературы». Новое романтическое
течение 20-х годов требовало обращения к «корням», но поэт идет дальше:
он проносит историзм и народность через все свое творчество.
реалистические произведения – это в том числе
Его
борьба за свежий,
освобожденный от салонного жеманства, язык, за исконные народные
образы.
Поэт увлеченно изучает народное творчество, собирает пословицы и
поговорки, пишет к ним комментарии, в своих заметках не раз повторяет:
«Читайте простонародные сказки, молодые писатели — чтобы видеть
свойства русского языка» - и, безусловно, сам часто обращается к старинным
сказаниям.
Почти все пушкинские сказки пишутся в период 1830-1834 год. Одно из
самых известных произведений этого «цикла» - «Сказка о царе Салтане, о
сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о
прекрасной царевне Лебеди». Длинное название – имитация лубочных
повествований XVIII века. Сказка написана четырехстопным хореем с
парной рифмовкой - с целью подражания народной поэзии.
В рамках данного исследования это произведение интересно в первую
очередь образом Царевны-Лебеди. Пожалуй, это один из самых обаятельных
23
персонажей сказки: красивая, мудрая, добрая, Дева-Лебедь олицетворяет
любовь и чистоту. Это классический образ народных сказаний, причем не
только славянских.
Исследователи так и не сошлись на мнении, фольклор какого народа в
наибольшей степени повлиял на Пушкина при создании сказки. На мысль о
том, что произведение это написано по мотивам восточных сказаний, наводят
иностранные имена главных героев – Салтан, Гвидон. Однако в подражание
народной традиции поэт часто «смешивал» восточные и славянские мотивы,
без страха правил сюжет, вносил свое. В начале работы уже было приведено
общее описание черт, присущих в фольклоре народов мира лебедям. Это
образ женственный, чистый и прекрасный, символ любви и верности. Лебедь
ассоциируется с водой – рекой или морем. Часто в народном творчестве
появлялся образ Девы-Лебедя, чаще всего – заколдованной красавицы,
которая обычно обладала волшебными способностями.
Итак, ясно видно, что Пушкин практически копирует образ из народных
сказаний. Поэт связывает его с образом моря, наделяет птицу волшебными
способностями. В сказке Царевна-Лебедь впервые предстает перед нами во
время битвы с коршуном – классическое решение из фольклора разных
стран, символизирующее борьбу светлого и темного, добра и зла. Наиболее
часто используемый эпитет по отношению к лебеди у Пушкина – «белая». В
народном творчестве это прилагательное передавало чистоту и красоту
птицы, такое значение сохраняется и в авторской сказке.
Можно с уверенностью сказать, что Александр Сергеевич Пушкин,
обращаясь к фольклорным истокам литературы, уделял немалое внимание
образу птицы и активно использовал его в своих произведениях. Возможно,
отчасти именно благодаря этим знакомым символам авторские сказки сейчас
воспринимаются не как стилизация. Они настолько близки и понятны, что по
восприятию читателями приближаются к народным сочинениям.
24
Глава 4.
Образ птицы в стихотворении «Гамаюн, птица вещая»
А.А. Блока
Александру Блоку шел девятнадцатый год, когда, 23 февраля 1899 года,
он написал стихотворение «Гамаюн, птица вещая» с пометкой «картина
В.Васнецова». Впечатленный образом темной прекрасной птицы, воспетой в
приданиях как предсказательница судеб, юный поэт выплескивает на бумагу
символичные, наполненные мистическим восприятием мира строки. Это не
просто восхищение юного автора интересным образом - Блок по-своему
воспринимает древний славянский символ, практически наделяет Гамаюн
человеческой душой, способной чувствовать.
Птица Гамаюн у Блока, как и в классической славянской традиции,
наделена даром пророчества, о которых «вещает и поет». Однако этого не
достаточно Деве-Птице. Зная, какие ужасы ждут мир, она рвется защитить,
спасти, передать предсказание всем, но «не в силах крыл поднять
смятенных…».
Ее лик «горит любовью» к миру, но он и «предвечным
ужасом объят», ужасом страшных картин, которые она видит, ужасом
бессилия предотвратить несчастье.
Это
образ,
наполненный
противоречием.
Мы
и
восхищаемся
божественной силой Девы-Птицы, и жалеем ее, и боимся, ведь уста у Гамаюн
- «запекшиеся кровью» - жуткая, мистическая картина.
Взяв за основу образ из славянской мифологии, Блок, с одной стороны,
подчеркнул его изначальную двойственность, неоднозначность, с другой –
привнес
авторское
видение,
сделал
полубожественную
Деву-Птицу
эмоционально ближе к человеку, подарил ей чувства.
25
Глава 5.
Образ птицы в рассказе «Повесть о крылатой Либерии»
Юрия Буйды
Юрий Буйда – современный российский прозаик, сравнительно недавно (с
1991 года) публикующий свои произведения, но почти сразу признанный в
литературном мире. Уже в 1994 году его роман «Дом Домино» вошел в
шорт-лист премии «Русский Букер», в 2013 году роман «Вор, шпион,
убийца» отмечен премией «Русский Букер», а к данному моменту сочинения
переведены на немецкий, польский, финский, французский, японский языки.
Признанный на Западе, Буйда долгое время был мало известен в России, но
сегодня внимание к нему со стороны читателей сильно возросло. Писатель,
создающий русский миф 20-21 века, работает в русле фантастического
реализма, учитывая при этом достижения латиноамериканского романа 20
века. «Юрий Буйда видит мир через волшебное стекло мифа, в котором даже
самый обыкновенный человек становится великаном и горы сходят с мест от
взмаха женской ресницы», - пишет о нем издательство «Эксмо».
Одна из последних книг Буйды носит название «Львы и лилии» - это
сборник, состоящий из тридцати небольших рассказов. Проза писателя
интересна тонким переплетением фантастического и реального, причем с
большой долей уверенности можно предположить, что именно мифические и
фольклорные образы являются источником вдохновения автора.
На одном из рассказов данного сборника – «Повесть о крылатой Либерии»
- хотелось бы заострить особое внимание, так как образ главной героини летающей девушки по имени Либерия -
напрямую связан с темой
исследовательской работы.
С первых строк рассказа мы понимаем, что автор переносит нас в начало
двадцатого века, послереволюционные годы Советской России. В маленьком
городке где-то недалеко от Москвы случилось чудо: «Девочка родилась с
26
крыльями, настоящими птичьими крыльями». Вот обычный провинциальный
городок, обыкновенная семья с отцом-большевиком и матерью, устало
присматривающей за многочисленным семейством, и вдруг рождается нечто
необыкновенное, странное, фантастическое – крылатая девочка.
Это короткое произведение построено на контрастах, столкновении
противоположного, что символично, ведь образ Либерии тоже двойственен, в
ней сочетаются черты птицы и человека.
Образ птицы входит в повествование с первых страниц и красной нитью
тянется до последних строк. С одной стороны, птица – это животное, потому
местный священник «долго колебался, прежде чем крестить девочку, потому
что боялся привести в стадо Христово бессловесную скотину». Суеверный
народ гадал, «кем же вырастет Либерия – ангелом или демоном». Однако
отец не зря дал Либерии такое громкое имя: он гордится тем, что «произвел
на свет ребенка новой породы, девочку, которая положит начало
преображению человечества, окрыленного и свободного от унизительного
притяжения к земле и другим старым ценностям и идеалам». Этимология
имени проста: «либера» значит «свобода». XX век – век надежды на создание
нового социума, сверхобщества сверхлюдей. Убежденный большевик видит
в дочери Сверхчеловека будущего: она – воплощение свободы и мечты.
Взросление девочки-птицы также строится на контрастах, которые легко
проследить, наблюдая за изменением языка писателя: «…она целыми днями
сидела в углу двора на жердочке под навесом, где принимала пищу и
справляла нужду…» - текст «опускается» к самому телесному и земному. И
тут же: «Либерию пугало будущее, в котором для нее не было места» - фраза,
подтверждающая наличие у девочки-птицы чувств, мыслей, духовного
развития. «…Либерия исполняла роль чучела, охраняя родительский огород
от птиц…», но «когда все в доме засыпали, она освобождалась от одежды,
взмахивала крыльями и свечой взмывала над городом…».
Любовь Либерии к летчику еще полнее раскрывает характер героини.
Автор восхищенно наблюдает за ночными встречами девушки-птицы и
27
летчика, их полетами над землей, но подчеркивает, что днем, в реальной
жизни
влюбленные никогда не встречались. Это придает истории
абсолютную невинность и чистую духовность.
Познав обыкновенное женское счастье - любовь, Либерия потеряла его. Ее
возлюбленный погиб в бою, и сама девушка тоже едва спаслась от немецких
выстрелов. Душевное потрясение будто подняло нечто, до сих пор сокрытое
в Деве-Птице: «Что-то мучило Либерию, что-то зрело в ее душе, огромное и
важное, но что это было – она не понимала».
Однажды ночью, услышав рев моторов немецких бомбардировщиков,
летящих к Москве, она «скинула туфли-лодочки <…> и взмыла ввысь <…>
навстречу немецкой армаде».
Когда перед смертью один из немецких летчиков, полковник Фридрих
фон Лилиенкрон, увидел огромную и красивую крылатую женщину, тело ее
было охвачено пламенем. Либерия остановила немецкие самолеты ценой
собственной жизни.
Безусловно, образ птицы в данном произведении не только не случаен, но
и тесно связан с далекими мифическими символами. В начале работы было
представлено толкование образа птицы: это нечто божественное, свободное,
воздушное и возвышенное. Именно такова Либерия, это отличает ее от
остальных жителей городка. В ней будто живет некая древняя сила, которую
сама героиня даже не осознает, но, разбуженная горем, эта сила «выходит»
наружу и толкает девушку на подвиг. Однако человеческого, земного в
Либерии не меньше. Одна яркая деталь – «Она сходила в парикмахерскую,
надела красивое платье, подогнанное по фигуре, и туфли-лодочки» - выдает в
ней самую обычную девушку, испытывающую прекрасную и при этом
абсолютно человеческую любовь.
Интересно, что автор не уточняет, крылья какой птицы за спиной героини,
то есть не дает ей определенную характеристику. Но, безусловно, Буйда
учитывает знание символических образов птиц. Интересно подумать над тем,
чей образ наиболее подходит героине.
28
В Либерии есть черты Девы-птицы, в ней, как, например, в Гамаюнптице вещей, таится вечная борьба противоположностей:
Предвечным ужасом объят,
Прекрасный лик горит любовью…
Как и Гамаюн Блока, Либерия обладает человеческими эмоциями,
чувствами, но вместе с тем и возвышается над остальными людьми своими
необычайными, волшебными способностями.
Однако здесь, наверное, нельзя ограничиться лишь одним образом, ведь
если бы автор ассоциировал свою героиню с конкретной птицей, то, скорее
всего, прямо сравнил бы ее с этим образом.
Опираясь на текст, где крылья Либерии называются «огромными», и уже
изученный ранее фольклорный и авторский материал, можно предположить,
что в девушке сочетаются качества трех птиц: орла, лебедя и кукушки.
Образ лебедя навивается упоминанием о женской красоте героини. Ее
изящество заставляет вспомнтить Царевну-Лебедь из сказки Пушкина.
Любовь летчика и Либерии так же чиста, невинна и даже наивна, как в
«Сказке о царе Салтане». При этом Буйда все же привносит в текст нотки
земного. «Головокружительный запах девичьего пота», «сильные длинные
ноги, широкие бедра, плоский живот, высокая грудь» - писатель создает
новую Царевну-Лебедь, обладающую в равной степени лебединой статью,
чистотой и телесной красотой земной девушки. Ее образ гораздо осязаемее
расплывчатого образа пушкинской заколдованной царевны, он живой.
Образы орла и кукушки – одни из самых часто встречаемых в народном
творчестве. Орел – птица героическая, мужественная, сильная, олицетворяет
собой подвиг и силу духа Либерии. Человеческое же в героине, ее личная
драма, несчастная любовь соответствуют образу кукушки в его народном
понимании.
Благодаря
умелому
использованию
образов
птиц
Буйда
создает
удивительный, глубокий и неоднозначный характер. С одной стороны,
Либерия напоминает древний славянский дух, восстающий против врага на
29
защиту Отечества, с другой – это обычная девушка со своими человеческими
радостями и страхами.
Образ Либерии воспринимается читателем в контексте знакомых образов
птиц, он перекликается и с пушкинской Царевной-Лебедь, и с блоковской
Гамаюн, ассоциативно переносит нас к «Слову..» и даже к народным сказкам.
Буйда создает новый образ с опорой на уже известные, он использует
знакомые символы в новом качестве, что позволяет ему в коротком рассказе
широко раскрыть образ героини.
30
Глава 6.
Обобщение
Итак, образ птицы – один из самых популярных в фольклоре и мифологии
всех народов мира, большую роль он играет и в славянской культуре. Изучив
эти образы в произведениях разного времени, можно сделать ряд выводов.
Образ птицы в «Слове о полку Игореве» - идеальная основа для
исследования, так как неизвестный автор широко отобразил символическое
значение птицы для славян, их исконную сущность. Удивительно, насколько
разнообразна и метафорична речь того времени, она во многом построена на
ассоциациях и сравнениях. Это частично раскрывает тайну представления о
мире человека того времени: всему, что было не до конца понятно,
придавалась божественная сущность, а поведение животных считалось
разумным, их наделяли человеческой душой.
В начале 19 века появляется огромное количество стилизаций под
фольклорные тексты. Безусловно, при написании авторы опирались на
народные сказания. Однако можно предположить, что и широко известное
уже тогда «Слово» немало влияло на создание образов птиц в новых
произведениях. В частности, Пушкин изучал этот текст, а значит, вполне мог
«почерпнуть» для себя некие образы.
Царевна-Лебедь
–
копия
славянских
Дев-Лебедей.
Она
обладает
практически всеми качествами, присущими изначальному образу. Это
доказывает, что культура древних славян продолжала оказывать прямое
влияние на литературу даже через много веков.
Начало XX века – время искусства модерна, характеризующегося
стремлениям к естественным, «природным» линиям и потому часто
обращающегося к народным корням. Одним из основоположников модерна в
изобразительном искусстве в России стал В.М. Васнецов. Именно его
картина «Гамаюн» вдохновила юного Блока на создание прекрасного
31
стихотворения «Гамаюн, птица вещая». Оно интересно тем, как автор
сохраняет основу славянского образа, при этом привнося в него новые черты.
Оригинальный образ вещей Девы-Птицы остается неизменным, но поэт
наделяет его большим противоречием, человеческими чувствами. Это
является прекрасным примером развития образа птицы в литературе. Автор
напрямую заимствует образ, то есть сомневаться во влиянии на него
отголосков фольклора не приходится. Однако другие, измененные взгляды на
мир нового человека частично меняют и сам образ. Блок уже не чувствует
суеверного трепета перед мифической девой. Своим произведением он
вызывает в читателе противоречивые эмоции по отношению к ней. Это
доказывает, с одной стороны, влияние славянской культуры на поэтов
Нового времени, с другой – эволюцию сознания человека.
Однако наиболее интересным материалом для исследования оказался
современный рассказ российского писателя Юрия Буйды «Повесть о
крылатой Либерии». Это произведение можно понимать по-разному. С одной
стороны, это просто история удивительной девушки, ее любви, трагедии и
подвига. С другой, кажутся неслучайными довольно раскрытые образы отцакоммуниста и фашисткого летчика. Можно предположить, что Буйда как бы
взглянул на XX век с высоты XXI. Одной из идей, будоражащих умы
прошлого столетия, было создание общества «новых людей», неких
«сверхлюдей». Именно такой представляется Либерия своему отцу. В
последней сцене, где героиня жертвует собой, ее высокое неземное начало
абсолютно подавляет человеческое, она похожа уже даже не на птицу, а на
древний славянский дух, вставший на защиту Родины. Однако не зря Буйда
дарит ей и абсолютно земные туфли-лодочки. Либерия, если смотреть шире,
это символ. Символ славянского духа, живущего в народе. Победители
Великой Отечественной – вот они, сверхлюди, а залог этого «сверх» народный дух, божественное начало в обычном человеке.
Буйда безусловно опирается на образы птиц в древнеславянской
мифологии и фольклоре, а также, возможно, и на авторские сочинения
32
позднего времени. Интересно, что он не дает Либерии однозначной
принадлежностей определенному типу птицы, лишь называя ее «огромной».
Это дает повод порассуждать и сделать вывод, что Дева-Птица современного
писателя – собирательный образ и пушкинской Царевны-Лебедь, и Гамаюн
Блока, и фольклорных кукушек, орлов, лебедей. Черты каждого из этих
образов присущи героине рассказа.
Из всего вышесказанного можно сделать вывод о непрерывной связи
времен и постоянном переходе символических образов из произведения в
произведение, из века в век. Авторы разных веков брали за основу
мифические и фольклорные символы, связанные с птицами, добавляли в них
новые черты, использовали для создания качественно новых, но понятных
благодаря знакомым знакам образов. Менялся мир и взгляды людей, наука
объясняла все то, что казалось таинственным в далекие времена, уровень
жизни и отошедшая на второй план проблема выживания дала толчок к
развитию философской мысли, что отразилось на литературе, но общие
славянские корни в равной степени влияли на писателей XIX, XX, XXI веков.
33
III. Заключение
В ходе исследования был кратко разобран общий образ птицы в мировой
мифологии, в частности, в славянской, а также рассмотрены образы птиц в
«Слове о полку Игореве», произведении, которое воспринимается
пратекст
русской литературы, в котором выражено
как
национальное
самосознание. Далее был проведен анализ образа Царевны-Лебедь в «Сказке
о царе Салтане» А.С.Пушкина и образ девы-птицы в стихотворении А. Блока
«Гамаюн, птица вещая» и в рассказе Ю. Буйды «Повесть о крылатой
Либерии». Полученная информация дала возможность обобщить и сделать
выводы о развитии образа птицы в славянской мифологии.
Благодаря изучению образа птицы можно с точностью сказать, что
древнеславянская культура отражается в литературе более позднего времени,
вплоть до наших дней. Конечно, взятые за основу символы частично
трансформируются и используются для
разных задач в зависимости от
времени, однако общие черты остаются неизменны. Это говорит о
культурной связи и наследственности поколений, некоторой устойчивости
языка и архетипов сознания и -
одновременно -
влиянии времени на
художественный образ.
Данная работа актуальна и может быть интересна широкому кругу
читателей разного возраста, тем, кто интересуется историей своего народа,
культурой и литературой в частности, или просто хочет лучше понять себя и
своих современников.
Продолжением
работы
может
быть
расширение
и
углубление
мифологического контекста (через обращение, в частности, к трудам
Д.Фрэзера). С другой стороны, поиск соответствующего материала в
современной отечественной литературе, как в эпосе, так и лирике, также
может дать интересные результаты. Современная культура пытается уловить
и передать идеи национального самосознания и противостоит тем самым его
34
распаду. Надо пытаться понять истоки современной литературы, надо знать
ее.
35
IV. Библиография
1. Копалинский Владислав–«Словарь символов», Калининград, 2002
2. Снисаренко Александр – «Третий пояс мудрости», М, 2003
3. «Слово о полку Игореве» – древнерусский текст в издании «Школьная
библиотека» (восьмое издание), 1996
4. Даль В.И. - Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1–4.
СПб.; М., 1982
5. Буйда Юрий – «Львы и лилии», М., 2013
6. Пушкин А.С. - Сборник сказок «Золотые сказки», издательство
«Азбука», 2012
7. Блок А.А. – «Стихотворения», М., 2010
8. Кравцов Николай, Кулагина Алла – «Славянский фольклор», М., 1987
9. http://www.legendami.ru/
10.
http://ml.volny.edu/
11.
http://ru.wikipedia.org
12.
http://godsbay.ru
36
V. Приложение
Приложение к главе 1.
Гамаюн
Один охотник выследил на берегу озера диковинную птицу с головой прекрасной
девы. Она сидела на ветке и держала в когтях свиток с письменами. На нем значилось:
«Неправдою весь свет пройдешь, да назад не воротишься!»
Охотник подкрался поближе и уже натянул было тетиву, как птицедева повернула голову
и изрекла:
- Как смеешь ты, жалкий смертный, поднимать оружие на меня, вещую птицу Гамаюн!
Она взглянула охотнику в глаза, и тот сразу уснул. И привиделось ему во сне, будто спас
он от разъяренного кабана двух сестер - Правду и Неправду. На вопрос, чего он хочет в
награду, охотник отвечал:
- Хочу увидеть весь белый свет. От края и до края.
- Это невозможно, - сказала Правда. - Свет необъятен. В чужих землях тебя рано или
поздно убьют или обратят в рабство. Твое желание невыполнимо.
- Это возможно, - возразила ее сестра. - Но для этого ты должен стать моим рабом. И
впредь жить неправдой: лгать, обманывать, кривить душой.
Охотник согласился. Прошло много лет. Повидав весь свет, он вернулся в родные края.
Но никто его не узнал и не признал: оказывается, все его родное селение провалилось в
разверзшуюся землю, а на этом месте появилось глубокое озеро.
Охотник долго ходил по берегу этого озера, скорбя об утратах. И вдруг заметил на ветке
тот самый свиток со старинными письменами. На нем значилось: «Неправдою весь свет
пройдешь, да назад не воротишься!»
Так оправдалось пророчество вещей птицы Гамаюн.
37
Сирин
Один дровосек во время сильной бури спас дитя птицедевы Сирин. В награду Сирин
предложила исполнить любое его желание.
- Хочу видеть то, что ярче солнца и чего не видел никто на земле, - пожелал дровосек.
- Остерегайся впредь подобных желаний, - сказала Сирин. - Не все дозволено увидеть
человеку, а на смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь. Но что обещано, будет
исполнено.
Не успев моргнуть, дровосек увидел себя в огромной пещере, где горело множество
свечей. Время от времени кто-то невидимый гасил ту или другую свечу.
- Что это? - спросил дровосек.
- Это жизни. Горит свеча - жив человек. Ну а погаснет...
- Хочу видеть гасящего! - потребовал дровосек.
- Подумай, человече, прежде чем просить неведомо что, - сказала Сирин. - Я могу тебя
озолотить, могу показать красоты всего света. В моей власти сделать тебя владыкою над
людьми. Трижды подумай!
Но дровосек был упрям и потому повторил свое желание:
- Хочу видеть гасящего!
Через миг он очутился в непроглядной темноте и наконец понял, что ослеп. Так сбылось
страшное пророчество птицы Сирин: «На смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь!»
Долго горевал дровосек, став слепым. Но нет худа без добра: довольно скоро он обрел
себе и пропитание, и уважение односельчан тем, что начал врачевать наложением рук, а
также предсказывать будущее. Случалось, он отвращал людей от дурных деяний, которые
те замышляли, или говорил охотнику и рыболову:
- Оставайся завтра дома. Все равно добыча от тебя уйдет, а вот на чужой самострел
нарвешься, либо лодка твоя на крутой волне перевернется.
Сначала люди ему не верили, но потом убедились в правоте его пророчеств. Однако более
всего трепетали те, кого он призывал к себе негаданно-нежданно и предупреждал:
- Приуготовьтесь к похоронам. Послезавтра ваш Агафон отойдет к праотцам.
Предупреждения эти сбывались неукоснительно. А если кто-то отваживался спросить
слепого дровосека, от кого он узнает о скором бедствии, тот ответствовал загадочно:
- Я вижу гасящего.
38
Алконост
Кaк-тo раз молодой птицелов с вечера навострил поставухи - сети на перепелок, а
утром отправился их проверять. Пришел на конопляник, куда слеталось множество птиц, и не поверил своим глазам: в силках билась прекрасная девушка. Лик у нее был женский,
а тело птичье.
Потемнело в глазах юноши от ее красоты.
- Как зовут тебя - спрашивает.
- Алконост, - отвечала она.
Хотел было птицелов поцеловать пленницу, но дева закрылась руками-крыльями и
принялась плакать и причитать, уверяя, что после того, как поцелует ее человек, она
навсегда утратит волшебную силу и больше никогда не сможет взлететь в небеса, а на
земле ей придет погибель.
- Отпусти меня, - говорила птицедева, - а взамен проси чего хочешь, исполню любое твое
желание!
Задумался юноша: чего пожелать? Богатства? - оно иссякнет. Любви красавиц? - они
изменят...
- Хочу при жизни изведать райского блаженства! - воскликнул наконец птицелов. В тот
же миг зашумело в его ушах, потемнело в очах, земля ушла из-под ног и засвистел вокруг
ветер. Через миг он увидел себя в светлой и необыкновенной стране. Это был Ирий небесное царство по ту сторону облаков. В Ирии обитали крылатые души умерших.
Кругом благоухали поющие цветы, струились ручьи с живой водой. Алконост пела
сладкие песни, от которых на земле наступала ясная солнечная погода. Все кругом было
прекрасно, и юноша понял, что достиг предела своих желаний.
Однажды он задремал под деревом, но был разбужен вороном.
- Что ты делаешь в Ирии, бескрылый? Что ищешь среди мертвых, живой? Ты еще не
изведал любви и счастья, которые отмеривает судьба полной мерою, зачем же
поспешилдобровольно проститься с радостями жизни? Немедленно возвращайся в родные
края!
Спохватился птицелов. Сказать по правде, безделье начинало ему надоедать, здешние
летающие красавицы не обращали на него внимания, а яблочки райские уже приелись. Но
39
ведь не станешь ловить в раю райских птиц, чтобы сварить себе похлебку!
- Я бы рад воротиться, - сказал он робко. - Но как отыскать дорогу обратно?
- Так и быть, - ворчливо каркнул ворон, - я тебя выведу в мир людей. В награду за то, что
твой прапрадед - тоже прицелов - выпустил меня однажды из сетей.
- Прапрадед? - не поверил юноша. - Но как же... когда же... быть того не может!
- Может, может, - кивнула вещая птица. - Разве ты не знаешь, что мы, вороны, живем
триста лет? Теперь закрой глаза и возьмись за мой хвост.
Юноша зажмурился покрепче... засвистели ветры вокруг него... и через миг он ощутил под
ногами твердую землю. Открыл глаза - и оказался на той же самой поляне, где перепелки
клевали коноплю.
Он воротился домой, дожил до глубокой старости и лишь на исходе жизни рассказал
внукам об Ирии - райской обители, куда его завлекла сладкими песнями птицедева
Алконост.
Заветное желание
Кaк-тo раз молодой птицелов с вечера навострил поставухи - сети на перепелок, а
утром отправился их проверять. Пришел на конопляник, куда слеталось множество птиц, и не поверил своим глазам: в силках билась прекрасная девушка. Лик у нее был женский,
а тело птичье.
Потемнело в глазах юноши от ее красоты.
- Как зовут тебя - спрашивает.
- Алконост, - отвечала она.
Хотел было птицелов поцеловать пленницу, но дева закрылась руками-крыльями и
принялась плакать и причитать, уверяя, что после того, как поцелует ее человек, она
навсегда утратит волшебную силу и больше никогда не сможет взлететь в небеса, а на
земле ей придет погибель.
- Отпусти меня, - говорила птицедева, - а взамен проси чего хочешь, исполню любое
твое желание!
Задумался юноша: чего пожелать? Богатства? - оно иссякнет. Любви красавиц? - они
изменят...
- Хочу при жизни изведать райского блаженства! - воскликнул наконец птицелов. В
тот же миг зашумело в его ушах, потемнело в очах, земля ушла из-под ног и засвистел
вокруг ветер. Через миг он увидел себя в светлой и необыкновенной стране. Это был Ирий
- небесное царство по ту сторону облаков. В Ирии обитали крылатые души умерших.
Кругом благоухали поющие цветы, струились ручьи с живой водой. Алконост пела
сладкие песни, от которых на земле наступала ясная солнечная погода. Все кругом было
прекрасно, и юноша понял, что достиг предела своих желаний.
Однажды он задремал под деревом, но был разбужен вороном.
- Что ты делаешь в Ирии, бескрылый? Что ищешь среди мертвых, живой? Ты еще не
изведал любви и счастья, которые отмеривает судьба полной мерою, зачем же
поспешилдобровольно проститься с радостями жизни? Немедленно возвращайся в родные
края!
Спохватился птицелов. Сказать по правде, безделье начинало ему надоедать, здешние
летающие красавицы не обращали на него внимания, а яблочки райские уже приелись. Но
ведь не станешь ловить в раю райских птиц, чтобы сварить себе похлебку!
- Я бы рад воротиться, - сказал он робко. - Но как отыскать дорогу обратно?
- Так и быть, - ворчливо каркнул ворон, - я тебя выведу в мир людей. В награду за то,
что твой прапрадед - тоже прицелов - выпустил меня однажды из сетей.
- Прапрадед? - не поверил юноша. - Но как же... когда же... быть того не может!
40
- Может, может, - кивнула вещая птица. - Разве ты не знаешь, что мы, вороны, живем
триста лет? Теперь закрой глаза и возьмись за мой хвост.
Юноша зажмурился покрепче... засвистели ветры вокруг него... и через миг он ощутил
под ногами твердую землю. Открыл глаза - и оказался на той же самой поляне, где
перепелки клевали коноплю.
Он воротился домой, дожил до глубокой старости и лишь на исходе жизни рассказал
внукам об Ирии - райской обители, куда его завлекла сладкими песнями птицедева
Алконост.
41
Приложение к главе 2.
Слово о полку Игореве: древнерусский текст.
Не лепо ли ны бяшет, братие, начяти старыми словесы трудных повестий о полку Игореве,
Игоря Святославлича! Начати же ся той песни по былинамь сего времени, а не по замышлению
Бояню! Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мысию по древу, серым
волком по земли, шизым орлом под облакы. Помняшеть бо речь первых времен усобице, - тогда
пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей; который дотечаше, та преди песнь пояше старому
Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред полкы касожьскыми, красному Романови
Святославличю. Боян же, братие, не 10 соколовь на стадо лебедей пущаше, но своя вещиа персты
на живая струны воскладаше; они же сами князем славу рокотаху.
Почнем же, братие, повесть сию от стараго Владимера до ныняшнего Игоря, иже истягну умь
крепостию своею и поостри сердца своего мужеством, наполнився ратнаго духа, наведе своя
храбрыя полкы на землю Половецькую за землю Руськую.
О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа полкы ущекотал, скача, славию, по мыслену
древу, летая умом под облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища в тропу Трояню чрес
поля на горы! Пети было песнь Игореви, того внуку: "Не буря соколы занесе чрез поля широкая,
галици стады бежать к Дону великому". Чи ли воспети было, вещей Бояне, Велесовь внуче:
"Комони ржуть за Сулою, звенить слава в Кыеве. Трубы трубять в Новеграде, стоять стязи в
Путивле".
Игорь ждет мила брата Всеволода. И рече ему буй-тур Всеволод: "Один брат, один свет
светлый ты, Игорю! Оба есве Святославличя. Седлай, брате, свои борзый комони, а мои ти готови,
оседлани у Курьска напереди. А мои ти куряни - сведоми кмети: под трубами повити, под шеломы
възлелеяны, конець копия въскормлени; пути имь ведоми, яругы имь знаеми, луци у них
напряжени, тули отворени, сабли изострени; сами скачють, акы серыи волци в поле, ищучи себе
чти, а князю славе".
Тогда Игорь возре на светлое солнце и виде от него тьмою вся своя воя прикрыты. И рече
Игорь к дружине своей: "Братие и дружино! Луце ж бы потяту быти, неже полонену быти. А
всядем, братие, на свои борзыя комони, да позрим синего Дону!" Спала князю умь похоть, и
жалость ему знамение заступи искусити Дону великаго. "Хощу бо, - рече, - копие приломити
конець поля половецкаго с вами, русици! Хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь
Дону".
Тогда въступи Игорь князь в злат стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь
заступаше; нощь, стонущи ему грозою, птичь убуди; свист зверин въста; збися Див, кличет верху
древа - велит послушати земли незнаеме, Волзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и
тебе, тьмутораканьскый болван! А половци неготовами дорогами побегоша к Дону великому;
крычат
телегы
полунощы,
рци
лебеди
роспужени.
Игорь к Дону вои ведет. Уже бо беды его пасет птиць по дубию; волци грозу въерожат по яругам;
орли клектом на кости звери зовут; лисици брешут на черленыя щиты. О Руская земле, уже за
шеломянем еси!
Долго ночь меркнет. Заря свет запала, мгла поля покрыла; щекот славий успе, говор галичь
убудиси. Русичи великая поля черлеными щиты прегородиша, ищучи себе чти, а князю славы.
С зарания в пяток потопташа поганыя полкы половецкыя и, рассушясь стрелами по полю,
помчаша красныя девкы половецкыя, а с ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты. Орьтмами, и
япончицами, и кожухы начашя мосты мостити по болотом и грязивым местом - и всякымн
42
узорочьи половецкыми. Черлен стяг, бела хирюговь, черлена чолка, сребрено стружие - храброму
Святославличю!
Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо. Далече залетело! Не было оно обиде порождено ни
соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчине! Гзак бежит серым волком, Кончак
ему след править к Дону великому.
Другаго дни велми рано кровавыя зори свет поведают; черныя тучя с моря идут, хотят
прикрыти 4 солнца, а в них трепещуть синии молнии. Быти грому великому! Идти дождю
стрелами с Дону великаго! Ту ся копием приламати, ту ся саблям потручяти о шеломы
половецкыя, на реце на Каяле, у Дону великаго. О Руская земле, уже за шеломянем еси!
Се ветри, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами на храбрыя полкы Игоревы. Земля тутнет,
рекы мутно текуть; пороси поля прикрывают; стязи глаголют - половци идуть от Дона и от моря; и
от всех стран Рускыя полкы оступиша. Дети бесови кликом поля прегородиша, а храбрии русици
преградиша черлеными щиты.
Яр туре Всеволоде! Стоиши на борони, прыщеши на вои стрелами, гремлеши о шеломы мечи
харалужными. Камо, тур, поскочяше, своим златым шеломом посвечивая, тамо лежат поганыя
головы половецкыя. Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя от тебе, яр туре Всеволоде!
Кая рана дорога, братие, забыв чти, и живота, и града Чернигова, отня злата стола и своя милыя
хоти красныя Глебовны свычая и обычая!
Были вечи Трояни, минула лета Ярославля; были полци Олговы, Ольга Святославличя. Той бо
Олег мечем крамолу коваше и стрелы по земли сеяше; ступает в злат стремень в граде
Тьмуторокане, - той же звон слыша давный великый Ярославль сын Всеволод, а Владимир по вся
утра уши закладаше в Чернигове. Бориса же Вячеславлича слава на суд приведе и на ковыле
зелену паполому постла за обиду Олгову, - -храбра и млада князя. С тоя же Каялы Святополкь
полелея отца своего междю угорьскими иноходьцы ко святей Софии к Киеву. Тогда при Олзе
Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждьбожа внука, в княжих
крамолах веци человекомь скратишась. Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть, но часто
врани граяхуть, трупиа себе деляче, а галици свою речь гозоряхуть, хотять полетети на уедие. То
было в ты рати и в ты полкы, а сицеи рати не слышано.
С зараниа до вечера, с вечера до света летят стрелы каленыя, гримлют сабли о шеломы, трещат
копиа харалужныя в поле незнаеме, среди земли Половецкыи. Черна земля под копыты костьми
была посеяна, а кровию польяна; тугою взыдоша по Руской земли.
Что ми шумить, что ми звонить далече рано пред зорями? Игорь полкы заворочает: жаль бо
ему мила брата Всеволода. Бишася день, бишася другый; третьяго дни к полуднию падоша стязи
Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы; ту кроваваго вина не доста; ту пир
докопчаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую. Ничить трава
жалощами, а древо с тугою к земли преклонилось.
Уже бо, братие, не веселая година въстала, уже пустыни силу прикрыла. Въстала обида в силах
Даждьбожа внука, вступила девою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синем
море у Дону: плещучи, упуди жирня времена. Усобица князем на поганыя погыбе, рекоста бо брат
брату: "Се мое, а то мое же". И начяша князи про малое "се великое" молвити, а сами на себе
крамолу ковати. А погании с всех стран прихождаху с победами на землю Рускую.
О, далече зайде сокол, птиць бья, к морю! А Игорева храбраго полку не кресити! За ним
кликну карна, и жля поскочи по Руской земли, смагу мычючи в пламяне розе. Жены руския
въсплакашась, аркучи: "Уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни
очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати!"
43
А въстона бо, братие, Киев тугою, а Чернигов напастьми. Тоска разлияся по Руской земли,
печаль жирна тече средь земли Рускыи. А князи сами на себе крамолу коваху, а погании сами,
победами нарищуще на Рускую землю, емляху дань по беле от двора.
Тии бо два храбрая Святославлича, Игорь и Всеволод, уже лжу убудиста, которую то бяше
успил отец их Святославь грозный великый Киевскый грозою: бяшеть притрепетал своими
сильными полкы и харалужными мечи; наступи на землю Половецкую; притопта холми и яругы;
взмути реки и озеры; иссуши потоки и болота; а поганаго Кобяка из луку моря от железных
великих полков половецких, яко вихр, выторже, - и падеся Кобяк в граде Киеве, в гриднице
Святославли. Ту немци и венедици, ту греци и морава поют славу Святославлю, кають князя
Игоря, иже погрузи жир во дне Каялы, рекы половецкия, рускаго злата насыпаша. Ту Игорь князь
выседе из седла злата, а в седло кощиево. Уныша об градом забралы, а веселие пониче.
А Святославь мутен сон виде в Киеве на горах. "Си ночь, с вечера, одевахуть мя - рече черною паполомою на кроваты тисове; черпахуть ми синее вино, с трудомь смешено; сыпахуть ми
тощими тулы поганых толковин великый женчюгь на лоно и неговахуть мя. Уже доскы без кнеса в
моем тереме златоверсем; всю нощь с вечера босуви врани възграяху у Плеснеска на болони, беша
дебрь Кисаню и не сошлю к синему морю".
И ркоша бояре князю: "Уже, княже, туга умь полонила: се бо два сокола слетеста с отня стола
злата поискати града Тьмутороканя, а любо испити шеломомь Дону. Уже соколома крильца
припешали поганых саблями, а самаю опуташа в путины железны.
Темно бобе в 3 день: два солнца померкоста, оба багряная столпа погасоста и с ними молодая
месяца, Олег и Святослав, тьмою ся поволокоста и в море погрузиста, и великое буйство подаста
хинови. На реце на Каяле тьма свет покрыла: по Руской земли прострошася половци, аки пардуже
гнездо. Уже снесеся хула на хвалу; уже тресну нужда на волю; уже вержеся Дивь на землю. Се бо
готския красныя девы воспеша на брезе синему морю, звоня рускым златом; поют время Бусово,
лелеют месть Шароканю. А мы уже, дружина, жадни веселия".
Тогда великий Святослав изрони злато слово, с слезами смешено, и рече: "О, моя сыновчя,
Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити, а себе славы искати: но
не честно одолесте, не честно бо кровь поганую пролиясте. Ваю храбрая сердца в жестоцем
харалузе скована, а в буести закалена. Се ли створисте моей сребреней седине!
А уже не вижду власти сильнаго и богатаго и многовоя брата моего Ярослава с
черниговьскими былями, с могуты, и с татраны, и с шельбиры, и с топчакы, и с ревугы, и с
ольберы: тии бо бес щитовь с засапожникы кликом полкы побеждают, звонячи в прадеднюю
славу.
Но рекосте: "Мужаимеся сами, преднюю славу сами похитим, а заднюю си сами поделим!" А
чи диво ся, братие, стару помолодити! Коли сокол в мытех бывает, - высоко птиц възбивает, не
даст гнезда своего в обиду. Но се зло: княже ми непособие - наниче ся годины обратиша. Се у Рим
кричат под саблями половецкыми, а Володимир - под ранами. Туга и тоска сыну Глебову!
Великый княже Всеволоде! Не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти? Ты
бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти. Аже бы ты был, то была бы чага по
ногате, а кощей по резане. Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти - удалыми сыны
Глебовы.
Ты, буй Рюриче и Давыде! Не ваю ли вои злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли
храбрая дружина рыкают, акы тури, ранены саблями калеными, на поле незнаеме! Вступита,
господина, в злат стремень за обиду сего времени, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего
Святославлича!
44
Галичкы Осмомысле Ярославе! Высоко седиши на своем златокованнем столе, подпер горы
угорскыи своими железными полки, заступив королеви путь, затворив Дунаю ворота, меча
бремены чрез облаки, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землям текут; отворяеши Киеву врата,
стреляеши с отня злата стола салтани за землями. Стреляй, господине, Кончака, поганого кощея,
за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича!
А ты, буй Романе, и Мстиславе! Храбрая мысль носит ваш ум на дело. Высоко плаваеши на
дело в буести, яко сокол, на ветрех ширяяся, хотя птицю в буйстве одолети. Суть бо у ваю
железный папорзи под шеломы латинскими: теми тресну земля, и многи страны - Хинова, Литва,
Ятвязи, Деремела и Половци - сулици своя повергоша а главы своя подклониша под тыи мечи
харалужныи. Но уже, княже, Игорю утрпе солнцю свет, а древо не бологом листвие срони - по
Роси и по Сули гради поделиша. А Игорева храбраго полку не кресити. Дон ти, княже, кличет и
зоветь князи на победу. Олговичи, храбрыи князи, доспели на брань.
Ингварь и Всеволод и вси три Мстиславичи, не худа гнезда шестокрилци! Не победными
жребии собе власти расхытисте! Кое ваши златыи шеломы и сулицы ляцкии и щиты! Загородите
полю ворота своими острыми стрелами за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича!
Уже бо Сула не течет сребреными струями к граду Переяславлю, и Двина болотом течет оным
грозным полочаном под кликом поганых. Един же Изяслав, сын Васильков, позвони своими
острыми мечи о шеломы литовския, притрепа славу деду своему Всеславу, а сам под черлеными
щиты на кроваве траве притрепан литовскыми мечи, и схоти ю на кровать и рек: "Дружину твою,
княже, птиць крилы приоде, а звери кровь полизаша". Не бысть ту брата Брячяслава, ни другаго Всеволода. Един же изрони жемчюжну душу из храбра тела чрес злато ожерелие. Унылы голоси,
пониче веселие, трубы трубят городеньскии.
Ярославе и вси внуце Всеславли! Уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени - уже
бо выскочисте из дедней славе. Вы бо своими крамолами начясте наводити поганыя на землю
Рускую, на жизнь Всеславлю. Которою бо беше насилие от земли Половецкыи".
На седьмом веце Трояни връже Всеслав жребий о девицю себе любу. Той клюками подпръся,
оконися и скочи к граду Кыеву, и дотчеся стружием злата стола Киевскаго. Скочи от них лютым
зверем в полночи из Белаграда, обесися сине мьгле; утръ же вознзи стрикусы, оттвори врата
Новуграду, разшибе славу Ярославу, скочи волком до Немиги с. Дудуток. На Немизе снопы
стелют головами, молотят чепи харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе
кровави брезе не бологом бяхуть посеяни - посеяни костьми руских сынов. Всеслав князь людем
судяше, князем грады рядяше, а сам в ночь волком рыскаше; из Кыева дорискаше до кур
Тмутороканя, великому Хорсови волком путь прерыскаше. Тому в Полотске позвониша
заутренюю рано у святыя Софеи в колоколы, а он в Кыеве звон слыша. Аще и веща душа в дерзе
теле, но часто беды страдаше. Тому вещей Боян и первое припевку, смысленый, рече: "Ни хытру,
ни горазду, ни пытьцю горазду суда божиа не минути".
О, стонати Руской земли, помянувше первую годину и первых князей! Того старого
Владимира нельзе бе пригвоздити к горам киевским! Сего бо ныне сташа стязи Рюриковы, а
друзии Давидовы, но розно ся им хоботы пашут, копиа поют.
На Дунаи Ярославнын глас ся слышит, зегзицею незнаема рано кычеть: "Полечю - рече зегзицею по Дунаеви, омочю бебрян рукав в Каяле реце; утру князю кровавыя его раны на
жестоцем его теле".
Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, аркучи: "О, ветре, ветрило! Чему, господине,
насильно вееши! Чему мычеши хиновьскыя стрелкы на своею нетрудною крилцю на моея лады
вои? Мало ли ти бяшет горе под облакы веяти, лелеючи корабли на сине море! Чему, господине,
мое веселие по ковылию развея?"
45
Ярославна рано плачеть Путивлю городу на забороле, аркучи: "О, Днепре Словутицю! Ты
пробил еси каменныя горы сквозе землю Половецкую. Ты лелеял еси на себе Святославли носады
до полку Кобякова. Возлелей, господине, мою ладу ко мне, а бых не слала к нему слез на море
рано!"
Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, аркучи: "Светлое и тресветлое солнце! Всем
тепло и красно еси. Чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладе вои? В поле безводне
жаждею имь лучи съпряже, тугою им тули затче?"
Прысну море полунощи; идут сморци мьглами. Игореви князю бог путь кажет из земли
Половецкой на землю Рускую, к отню злату столу. Погасоша вечеру зари. Игорь спит, Игорь бдит,
Игорь мыслию поля мерит от великаго Дону до малаго Донца. Комонь в полуночи. Овлур свисну
за рекою; велить князю разумети. Князю Игорю не быть! Кликну; стукну земля, въшуме трава,
вежи ся половецкии подвизашася. А Игорь князь поскочи горнастаем к тростию и белым гоголем
на воду. Въвержеся на борз комонь и скочи с него босым волком. И потече к лугу Донца и полете
соколом под мьглами, избивая гуси и лебеди завтроку и обеду и ужине. Коли Игорь соколом
полете, тогда Влур волком потече, труся собою студеную росу; преторгоста бо своя борзая
комоня.
Донец рече: "Княже Игорю! Не мало ти величия, а Кончаку нелюбия, а Руской земли веселиа!"
Игорь рече: "О, Донче! Не мало ти величия, лелеявшу князя на волнах, стлавшу ему зелену траву
на своих сребреных брезех, одевавшу его теплыми мглами под сению зелену древу; стрежаше его
гоголем на воде, чайцами на струях, чернядьми на ветрех". Не тако ли - рече - река Стугна; худу
струю имея, пожръши чужи ручьи и стругы ростре на кусту, уношу князю Ростиславу затвори
Днепрь темне березе. Плачется мати Ростиславля по уноши князи Ростиславе. Уныша цветы
жалобою, и древо с тугою к земли преклонилося.
А не сорокы втроскоташа - на следу Игореве ездит Гзак с Кончаком. Тогда врани не граахуть,
галици помолкоша, сорокы не троскоташа, полозие ползоша только. Дятлов тектом путь к реце
кажут, соловии веселыми песьми свет поведают. Молвит Гзак Кончакови: "Аже сокол к гнезду
летит, соколича ростреляеве своими злачеными стрелами". Рече Кончак ко Гзе: "Аже сокол к
гнезду летит, а ве соколца опутаеве красною дивицею". И рече Гзак к Кончакови: "Аще его
опутаеве красною девицею, ни нама будет сокольца, ни нама красны девице, то почнут наю птици
бити в поле Половецком".
Рек Боян и ходы на Святославля песнотворца стараго времени Ярославля Ольгова Коганя
хоти: "Тяжко ти головы кроме плечю, зло ти телу кроме головы" - Руской земли без Игоря. Солнце
светится на небесе - Игорь князь в Руской земли. Девици поют на Дунаи, вьются голоси чрез море
до Киева. Игорь едет по Боричеву к святей богородици Пирогощей. Страны ради, гради весели.
Певше песнь старым князем, а потом молодым пети. Слава Игорю Святославличю буй-туру
Всеволоду Владимиру Игоревичу! Здрави князи и дружина, побарая за христьяны на поганыя
полки. Князем слава а дружине! Аминь.
46
47
Приложение к главе 3.
48
А.С.Пушкин
СКАЗКА О ЦАРЕ САЛТАНЕ,
О СЫНЕ ЕГО СЛАВНОМ И МОГУЧЕМ БОГАТЫРЕ
КНЯЗЕ ГВИДОНЕ САЛТАНОВИЧЕ И
О ПРЕКРАСНОЙ ЦАРЕВНЕ ЛЕБЕДИ
Три девицы под окном
Пряли поздно вечерком.
"Кабы я была царица,Говорит одна девица,То на весь крещеный мир
Приготовила б я пир".
- "Кабы я была царица,Говорит ее сестрица,То на весь бы мир одна
Наткала я полотна".
- "Кабы я была царица,Третья молвила сестрица,Я б для батюшки-царя
Родила богатыря".
Только вымолвить успела,
Дверь тихонько заскрыпела,
И в светлицу входит царь,
Стороны той государь.
Во все время разговора
Он стоял позадь забора;
Речь последней по всему
Полюбилася ему.
"Здравствуй, красная девица,Говорит он,- будь царица
И роди богатыря
Мне к исходу сентября.
Вы ж, голубушки-сестрицы,
Выбирайтесь из светлицы.
Поезжайте вслед за мной,
Вслед за мной и за сестрой:
Будь одна из вас ткачиха,
А другая повариха".
В сени вышел царь-отец.
Все пустились во дворец.
Царь недолго собирался:
В тот же вечер обвенчался.
Царь Салтан за пир честной
Сел с царицей молодой;
А потом честные гости
На кровать слоновой кости
Положили молодых
И оставили одних.
В кухне злится повариха,
Плачет у станка ткачиха И завидуют оне
Государевой жене.
А царица молодая,
Дела вдаль не отлагая,
С первой ночи понесла.
В те поры война была.
Царь Салтан, с женой простяся,
На добра коня садяся,
Ей наказывал себя
Поберечь, его любя.
Между тем, как он далеко
Бьется долго и жестоко,
Наступает срок родин;
Сына бог им дал в аршин,
И царица над ребенком,
Как орлица над орленком;
Шлет с письмом она гонца,
Чтоб обрадовать отца.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Извести ее хотят,
Перенять гонца велят;
Сами шлют гонца другого
Вот с чем от слова до слова:
"Родила царица в ночь
Не то сына, не то дочь;
Не мышонка, не лягушку,
А неведому зверюшку".
Как услышал царь-отец,
Что донес ему гонец,
В гневе начал он чудесить
И гонца хотел повесить;
Но, смягчившись на сей раз,
Дал гонцу такой приказ:
"Ждать царева возвращенья
Для законного решенья".
49
Едет с грамотой гонец
И приехал наконец.
А ткачиха с поварихой
С сватьей бабой Бабарихой
Обобрать его велят;
Допьяна гонца поят
И в суму его пустую
Суют грамоту другую И привез гонец хмельной
В тот же день приказ такой:
"Царь велит своим боярам,
Времени не тратя даром,
И царицу и приплод
Тайно бросить в бездну вод".
Делать нечего: бояре,
Потужив о государе
И царице молодой,
В спальню к ней пришли толпой.
Объявили царску волю Ей и сыну злую долю,
Прочитали вслух указ
И царицу в тот же час
В бочку с сыном посадили,
Засмолили, покатили
И пустили в Окиян Так велел-де царь Салтан.
В синем небе звезды блещут,
В синем море волны хлещут;
Туча по небу идет,
Бочка по морю плывет.
Словно горькая вдовица,
Плачет, бьется в ней царица;
И растет ребенок там
Не по дням, а по часам.
День.прошел - царица вопит...
А дитя волну торопит:
"Ты, волна моя, волна?
Ты гульлива и вольна;
Плещешь ты, куда захочешь,
Ты морские камни точишь,
Топишь берег ты земли,
Подымаешь корабли Не губи ты нашу душу:
Выплесни ты нас на сушу!"
И послушалась волна:
Тут же на берег она
Бочку вынесла легонько
И отхлынула тихонько.
Мать с младенцем спасена;
Землю чувствует она.
Но из бочки кто их вынет?
Бог неужто их покинет?
Сын на ножки поднялся,
В дно головкой уперся,
Понатужился немножко:
"Как бы здесь на двор окошко
Нам проделать?" - молвил он,
Вышиб дно и вышел вон.
Мать и сын теперь на воле;
Видят холм в широком поле;
Море синее кругом,
Дуб зеленый над холмом.
Сын подумал: добрый ужин
Был бы нам, однако, нужен.
Ломит он у дуба сук
И в тугой сгибает лук,
Со креста снурок шелковый
Натянул на лук дубовый,
Тонку тросточку сломил,
Стрелкой легкой завострил
И пошел на край долины
У моря искать дичины.
К морю лишь подходит он,
Вот и слышит будто стон...
Видно, на море не тихо:
Смотрит - видит дело лихо:
Бьется лебедь средь зыбей,
Коршун носится над ней;
Та бедняжка так и плещет,
Воду вкруг мутит и хлещет...
Тот уж когти распустил,
Клев кровавый навострил...
Но как раз стрела запела В шею коршуна задела Коршун в море кровь пролил.
Лук царевич опустил;
Смотрит: коршун в море тонет
И не птичьим криком стонет,
Лебедь около плывет,
Злого коршуна клюет,
Гибель близкую торопит,
Бьет крылом и в море топит И царевичу потом
Молвит русским языком:
"Ты царевич, мой спаситель,
Мой могучий избавитель,
Не тужи, что за меня
50
Есть не будешь ты три дня,
Что стрела пропала в море;
Это горе - все не горе.
Отплачу тебе добром,
Сослужу тебе потом:
Ты не лебедь ведь избавил,
Девицу в живых оставил;
Ты не коршуна убил,
Чародея подстрелил.
Ввек тебя я не забуду:
Ты найдешь меня повсюду,
А теперь ты воротись,
Не горюй и спать ложись".
Улетела лебедь-птица,
А царевич и царица,
Целый день проведши так,
Лечь решились натощак.
Вот открыл царевич очи;
Отрясая грезы ночи
И дивясь, перед собой
Видит город он большой,
Стены с частыми зубцами,
И за белыми стенами
Блещут маковки церквей
И святых монастырей.
Он скорей царицу будит;
Та как ахнет!.. "То ли будет? Говорит он,- вижу я:
Лебедь тешится моя".
Мать и сын идут ко граду.
Лишь ступили за ограду,
Оглушительный трезвон
Поднялся со всех сторон:
К ним народ навстречу валит,
Хор церковный бога хвалит;
В колымагах золотых
Пышный двор встречает их;
Все их громко величают,
И царевича венчают
Княжей шапкой, и главой
Возглашают над собой;
И среди своей столицы,
С разрешения царицы,
В тот же день стал княжить он
И нарекся: князь Гвидон.
Ветер на море гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На раздутых парусах.
Корабельщики дивятся,
На кораблике толпятся,
На знакомом острову
Чудо видят наяву:
Город новый златоглавый,
Пристань с крепкою заставой Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости
Князь Гвидон зовет их в гости,
Их он кормит и поит
И ответ держать велит:
"Чем вы, гости, торг ведете
И куда теперь плывете?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет,
Торговали соболями,
Чорнобурьши лисами;
А теперь нам вышел срок,
Едем прямо на восток,
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана..."
Князь им вымолвил тогда:
"Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану;
От меня ему поклон".
Гости в путь, а князь Гвидон
С берега душой печальной
Провожает бег их дальный;
Глядь - поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
"Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?" Говорит она ему.
Князь печально отвечает:
"Грусть-тоска меня съедает,
Одолела молодца:
Видеть я б хотел отца".
Лебедь князю: "Вот в чем горе!
Ну послушай: хочешь в море
Полететь за кораблем?
Будь же, князь, ты комаром".
И крылами замахала,
Воду с шумом расплескала
И обрызгала его
С головы до ног всего.
Тут он в точку уменьшился,
Комаром оборотился,
Полетел и запищал,
51
Судно на море догнал,
Потихоньку опустился
На корабль - и в щель забился.
Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна,
К царству славного Салтана,
И желанная страна
Вот уж издали видна.
Вот на берег вышли гости;
Царь Салтан зовет их в гости,
И за ними во дворец
Полетел наш удалец.
Видит: весь сияя в злате,
Царь Салтан сидит в палате
На престоле и в венце
С грустной думой на лице;
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Около царя сидят
И в глаза ему глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
"Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем иль худо?
И какое в свете чудо?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет;
За морем житье на худо,
В свете ж вот какое чудо:
В море остров был крутой,
Не привальный, не жилой;
Он лежал пустой равниной;
Рос на нем дубок единый;
А теперь стоит на нем
Новый город со дворцом,
С златоглавыми церквами,
С теремами и садами,
А сидит в нем князь Гвидон;
Он прислал тебе поклон".
Царь Салтан дивится чуду;
Молвит он: "Коль жив я буду,
Чудный остров навещу,
У Гвидона погощу".
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Не хотят его пустить
Чудный остров навестить.
"Уж диковинка, ну право,Подмигнув другим лукаво,
Повариха говорит,Город у моря стоит!
Знайте, вот что не безделка:
Ель в лесу, под елью белка,
Белка песенки поет
И орешки все грызет,
А орешки не простые,
Все скорлупки золотые,
Ядра - чистый изумруд;
Вот что чудом-то зовут".
Чуду царь Салтан дивится,
А комар-то злится, злится И впился комар как раз
Тетке прямо в правый глаз.
Повариха побледнела,
Обмерла и окривела.
Слуги, сватья и сестра
С криком ловят комара.
"Распроклятая ты мошка!
Мы тебя!.." А Он в окошко
Да спокойно в свой удел
Через море полетел.
Снова князь у моря ходит,
С синя моря глаз не сводит;
Глядь - поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
"Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ж ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?" Говорит она ему.
Князь Гвидон ей отвечает:
"Грусть-тоска меня съедает;
Чудо чудное завесть
Мне б хотелось. Где-то есть
Ель в лесу, под елью белка;
Диво, право, не безделка Белка песенки поет
Да орешки все грызет,
А орешки не простые,
Все скорлупки золотые,
Ядра - чистый изумруд;
Но, быть может, люди врут".
Князю лебедь отвечает:
"Свет о белке правду бает;
Это чудо знаю я;
Полно, князь, душа моя,
Не печалься; рада службу
Оказать тебе я в дружбу".
С ободренною душой
Князь пошел себе домой;
Лишь ступил на двор широкий 52
Что ж? под елкою высокой,
Видит, белочка при всех
Золотой грызет орех,
Изумрудец вынимает,
А скорлупку собирает,
Кучки равные кладет,
И с присвисточкой поет
При честном при всем народе:
Во саду ли, в огороде.
Изумился князь Гвидон.
"Ну, спасибо,- молвил он,Ай да лебедь - дай ей боже,
Что и мне, веселье то же".
Князь для белочки потом
Выстроил хрустальный дом.
Караул к нему приставил
И притом дьяка заставил
Строгий счет орехам весть.
Князю прибыль, белке честь.
Ветер по морю гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На поднятых парусах
Мимо острова крутого,
Мимо города большого:
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости;
Князь Гвидон зовет их в гости,
Их и кормит и поит
И ответ держать велит:
"Чем вы, гости, торг ведете
И куда теперь плывете?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет,
Торговали мы конями,
Все донскими жеребцами,
А теперь нам вышел срок И лежит нам путь далек:
Мимо острова Буяна
В царство славного Салтана..."
Говорит им князь тогда:
"Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану;
Да скажите: князь Гвидон
Шлет царю-де свой поклон".
Гости князю поклонились,
Вышли вон и в путь пустились.
К морю князь - а лебедь там
Уж гуляет по волнам.
Молит князь: душа-де просит,
Так и тянет и уносит...
Вот опять она его
Вмиг обрызгала всего:
В муху князь оборотился,
Полетел и опустился
Между моря и небес
На корабль - и в щель залез.
Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана И желанная страна
Вот уж издали видна;
Вот на берег вышли гости;
Царь Салтан зовет их в гости,
И за ними во дворец
Полетел наш удалец.
Видит: весь сияя в злате,
Царь Салтан сидит в палате
На престоле и в венце,
С грустной думой на лице.
А ткачиха с Бабарихой
Да с кривою поварихой
Около царя сидят.
Злыми жабами глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
"Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем иль худо?
И какое в свете чудо?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет;
За морем житье не худо;
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море лежит,
Град на острове стоит
С златоглавыми церквами,
С теремами да садами;
Ель растет перед дворцом,
А под ней хрустальный дом;
Белка там живет ручная,
Да затейница какая!
Белка песенки поет
Да орешки все грызет,
А орешки не простые,
Все скорлупки золотые,
Ядра - чистый изумруд;
Слуги белку стерегут,
53
Служат ей прислугой разной И приставлен дьяк приказный
Строгий счет орехам весть;
Отдает ей войско честь;
Из скорлупок льют монету
Да пускают в ход по свету;
Девки сыплют изумруд
В кладовые, да под спуд;
Все в том острове богаты,
Изоб нет, везде палаты;
А сидит в нем князь Гвидон;
Он прислал тебе поклон".
Царь Салтан дивится чуду.
"Если только жив я буду,
Чудный остров навещу,
У Гвидона погощу".
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Не хотят его пустить
Чудный остров навестить.
Усмехнувшись исподтиха,
Говорит царю ткачиха:
"Что тут дивного? ну,'вот!
Белка камушки грызет,
Мечет золото и в груды
Загребает изумруды;
Этим нас не удивишь,
Правду ль, нет ли говоришь.
В свете есть иное диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Разольется в шумном беге,
И очутятся на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор.
Это диво, так уж диво,
Можно молвить справедливо!"
Гости умные молчат,
Спорить с нею не хотят.
Диву царь Салтан дивится,
А Гвидон-то злится, злится...
Зажужжал он и как раз
Тетке сел на левый глаз,
И ткачиха побледнела:
"Ай!" - и тут же окривела;
Все кричат: "Лови, лови,
Да дави ее, дави...
Вот ужо! постой немножко,
Погоди..." А князь в окошко,
Да спокойно в свой удел
Через море прилетел.
Князь у синя моря ходит,
С синя моря глаз не сводит;
Глядь - поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
"Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?" Говорит она ему.
Князь Гвидон ей отвечает:
"Грусть-тоска меня съедает Диво б дивное хотел
Перенесть я в мой удел".
- "А какое ж это диво?"
- "Где-то вздуется бурливо
Окиян, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Расплеснется в шумном беге,
И очутятся на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор".
Князю лебедь отвечает:
"Вот что, князь, тебя смущает?
Не тужи, душа моя,
Это чудо знаю я.
Эти витязи морские
Мне ведь братья все родные.
Не печалься же, ступай,
В гости братцев поджидай".
Князь пошел, забывши горе,
Сел на башню, и на море
Стал глядеть он; море вдруг
Всколыхалося вокруг,
Расплескалось в шумном беге
И оставило на бреге
Тридцать три богатыря;
В чешуе, как жар горя,
Идут витязи четами,
И, блистая сединами,
Дядька впереди идет
И ко граду их ведет.
С башни князь Гвидон сбегает,
54
Дорогих гостей встречает;
Второпях народ бежит;
Дядька князю говорит:
"Лебедь нас к тебе послала
И наказом наказала
Славный город твой хранить
И дозором обходить.
Мы отныне ежеденно
Вместе будем непременно
У высоких стен твоих
Выходить из вод морских,
Так увидимся мы вскоре,
А теперь пора нам в море;
Тяжек воздух нам земли".
Все потом домой ушли.
Ветер по морю гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На поднятых парусах
Мимо острова крутого,
Мимо города большого;
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости;
Князь Гвидон зовет их в гости,
Их и кормит, и поит,
И ответ держать велит:
"Чем вы, гости, торг ведете?
И куда теперь плывете?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет;
Торговали мы булатом,
Чистым серебром и златом,
И теперь нам вышел срок;
А лежит нам путь далек,
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана".
Говорит им князь тогда:
"Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану.
Да скажите ж: князь Гвидон
Шлет-де свой царю поклон".
Гости князю поклонились,
Вышли вон и в путь пустились.
К морю князь, а лебедь там
Уж гуляет по волнам.
Князь опять: душа-де просит...
Так и тянет и уносит...
И опять она его
Вмиг обрызгала всего.
Тут он очень уменьшился,
Шмелем князь оборотился,
Полетел и зажужжал;
Судно на море догнал,
Потихоньку опустился
На корму - и в щель забился.
Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана,
И желанная страна
Вот уж издали видна.
Вот на берег вышли гости.
Царь Салтан зовет их в гости,
И за ними во дворец
Полетел наш удалец.
Видит, весь сияя в злате,
Царь Салтан сидит в палате
На престоле и в венце,
С грустной думой на лице.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Около царя сидят Четырьмя все три глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
"Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем иль худо?
И какое в свете чудо?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет;
За морем житье не худо;
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море лежит,
Град на острове стоит,
Каждый день идет там диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Расплеснется в скором беге И останутся на бреге
Тридцать три богатыря,
В чешуе златой горя,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как на подбор;
Старый дядька Черномор
С ними из моря выходит
И попарно их выводит,
55
Чтобы остров тот хранить
И дозором обходить И той стражи нет надежней,
Ни храбрее, ни прилежней.
А сидит там князь Гвидон;
Он прислал тебе поклон".
Царь Салтан дивится чуду.
"Коли жив я только буду,
Чудный остров навещу
И у князя погощу".
Повариха и ткачиха
Ни гугу - но Бабариха,
Усмехнувшись, говорит:
"Кто нас этим удивит?
Люди из моря выходят
И себе дозором бродят!
Правду ль бают или лгут,
Дива я не вижу тут.
В свете есть такие ль дива?
Вот идет молва правдива:
За морем царевна есть,
Что не можно глаз отвесть:
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает,
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит.
А сама-то величава,
Выступает, будто пава;
А как речь-то говорит,
Словно реченька журчит.
Молвить можно справедливо.
Это диво, так уж диво".
Гости умные молчат:
Спорить с бабой не хотят.
Чуду царь Салтан дивится А царевич хоть и злится,
Но жалеет он очей
Старой бабушки своей:
Он над ней жужжит, кружится Прямо на нос к ней садится,
Нос ужалил богатырь:
На носу вскочил волдырь.
И опять пошла тревога:
"Помогите, ради бога!
Караул! лови, лови,
Да дави его, дави...
Вот ужо! пожди немножко,
Погоди!.." А шмель в окошко,
Да спокойно в свой удел
Через море полетел.
Князь у синя моря ходит,
С синя моря глаз не сводит;
Глядь - поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
"Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ж ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?" Говорит она ему.
Князь Гвидон ей отвечает:
"Грусть-тоска меня съедает:
Люди женятся; гляжу,
Не женат лишь я хожу".
- "А кого же на примете
Ты имеешь?" - "Да на свете,
Говорят, царевна есть,
Что не можно глаз отвесть.
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит.
А сама-то величава,
Выступает, будто пава;
Сладку речь-то говорит,
Будто реченька журчит.
Только, полно, правда ль это?"
Князь со страхом ждет ответа.
Лебедь белая молчит
И, подумав, говорит:
"Да! такая есть девица.
Но жена не рукавица:
С белой ручки не стряхнешь
Да за пояс не заткнешь.
Услужу тебе советом Слушай: обо всем об этом
Пораздумай ты путем,
Не раскаяться б потом".
Князь пред нею стал божиться,
Что пора ему жениться,
Что об этом обо всем
Передумал он путем;
Что готов душою страстной
За царевною прекрасной
Он пешком идти отсель
Хоть за тридевять земель.
Лебедь тут, вздохнув глубоко,
Молвила: "Зачем далеко?
Знай, близка судьба твоя,
Ведь царевна эта - я".
Тут она, взмахнув крылами,
Полетела над волнами
И на берег с высоты
Опустилася в кусты,
Встрепенулась, отряхнулась
56
И царевной обернулась:
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит;
А сама-то величава,
Выступает, будто пава;
А как речь-то говорит,
Словно реченька журчит.
Князь царевну обнимает,
К белой груди прижимает
И ведет ее скорей
К милой матушке своей.
Князь ей в ноги, умоляя:
" Государыня-родная!
Выбрал я жену себе,
Дочь послушную тебе.
Просим оба разрешенья,
Твоего благословенья:
Ты детей благослови
Жить в совете и любви".
Над главою их покорной
Мать с иконой чудотворной
Слезы льет и говорит:
"Бог вас, дети, наградит".
Князь не долго собирался,
На царевне обвенчался;
Стали жить да поживать,
Да приплода поджидать.
Ветер по морю гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На раздутых парусах
Мимо острова крутого,
Мимо города большого;
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости.
Князь Гвидон зовет их в гости.
Он их кормит, и поит,
И ответ держать велит:
"Чем вы, гости, торг ведете
И куда теперь плывете?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет,
Торговали мы недаром
Неуказанным товаром;
А лежит нам путь далек:
Восвояси на восток,
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана".
Князь им вымолвил тогда:
"Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану;
Да напомните ему,
Государю своему:
К нам он в гости обещался,
А доселе не собрался Шлю ему я свой поклон".
Гости в путь, а князь Гвидон
Дома на сей раз остался
И с женою не расстался.
Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна,
К царству славного Салтана,
И знакомая страна
Вот уж издали видна.
Вот на берег вышли гости.
Царь Салтан зовет их в гости,
Гости видят: во дворце
Царь сидит в своем венце.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Около царя сидят,
Четырьмя все три глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
"Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем иль худо?
И какое в свете чудо?"
Корабельщики в ответ:
"Мы объехали весь свет;
За морем житье не худо,
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море лежит,
Град на острове стоит,
С златоглавыми церквами,
С теремами и садами;
Ель растет перед дворцом,
А под ней хрустальный дом:
Белка в нем живет ручная,
Да чудесница какая!
Белка песенки поет
Да орешки все грызет;
А орешки не простые,
Скорлупы-то золотые.
Ядра - чистый изумруд;
Белку холят, берегут.
Там еще другое диво:
57
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Расплеснется в скором беге,
И очутятся на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор С ними дядька Черномор.
И той стражи нет надежней,
Ни храбрее, ни прилежней.
А у князя женка есть,
Что не можно глаз отвесть:
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает;
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит.
Князь Гвидон тот город правит,
Всяк его усердно славит;
Он прислал тебе поклон,
Да тебе пеняет он:
К нам-де в гости обещался,
А доселе не собрался".
Тут уж царь не утерпел,
Снарядить он флот велел.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Не хотят царя пустить
Чудный остров навестить.
Но Салтан им не внимает
И как раз их унимает:
"Что я? царь или дитя? Говорит он не шутя.Нынче ж еду!" - Тут он топнул,
Вышел вон и дверью хлопнул.
Под окном Гвидон сидит,
Молча на море глядит:
Не шумит оно, не хлещет,
Лишь едва-едва трепещет.
И в лазоревой дали
Показались корабли:
По равнинам Окияна
Едет флот царя Салтана.
Князь Гвидон тогда вскочил,
Громогласно возопил:
"Матушка моя родная!
Ты, княгиня молодая!
Посмотрите вы туда:
Едет батюшка сюда".
Флот уж к острову подходит.
Князь Гвидон трубу наводит:
Царь на палубе стоит
И в трубу на них глядит;
С ним ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой;
Удивляются оне
Незнакомой стороне.
Разом пушки запалили;
В колокольнях зазвонили;
К морю сам идет Гвидон;
Там царя встречает он
С поварихой и ткачихой,
С сватьей бабой Бабарихой;
В город он повел царя,
Ничего не говоря.
Все теперь идут в палаты:
У ворот блистают латы,
И стоят в глазах царя
Тридцать три богатыря,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор.
Царь ступил на двор широкий:
Там под елкою высокой
Белка песенку поет,
Золотой орех грызет,
Изумрудец вынимает
И в мешочек опускает;
И засеян двор большой
Золотою скорлупой.
Гости дале - торопливо
Смотрят - что ж? княгиня - диво:
Под косой луна блестит,
А во лбу звезда горит:
А сама-то величава,
Выступает, будто пава,
И свекровь свою ведет.
Царь глядит - и узнает...
В нем взыграло ретивое!
"Что я вижу? что такое?
Как!" - и дух в нем занялся...
Царь слезами залился,
Обнимает он царицу,
И сынка, и молодицу,
58
И садятся все за стол;
И веселый пир пошел.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой
Разбежались по углам;
Их нашли насилу там.
Тут во всем они признались,
Повинились, разрыдались;
Царь для радости такой
Отпустил всех трех домой.
День прошел - царя Салтана
Уложили спать вполпьяна.
Я там был; мед, пиво пил И усы лишь обмочил.
1831
59
Приложение к главе 4.
А.А.Блок
Гамаюн, птица вещая
(картина В. Васнецова)
На гладях бесконечных вод,
Закатом в пурпур облеченных,
Она вещает и поет,
Не в силах крыл поднять смятенных...
Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых,
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу, гибель правых...
Предвечным ужасом объят,
Прекрасный лик горит любовью,
Но вещей правдою звучат
Уста, запекшиеся кровью!..
60
Приложение к главе 5.
Юрий Буйда
Повесть о крылатой Либерии
Либерия появилась на свет в тот день, когда в Чудове установили памятник
Робеспьеру, Дантону и Сен-Жюсту — гипсовую глыбу с тремя головами и пятью
огромными босыми ногами с чудовищными пальцами. Этот памятник да красный флаг на
здании напротив церкви — вот, пожалуй, и все зримые приметы, которые советская
власть принесла в этот городок. Ну еще улица Иерусалимская была переименована в
Красноиерусалимскую, хотя этого никто не заметил, поскольку в Чудове ее все равно и
до, и после революции называли Жидовской.
Девочка родилась с крыльями, настоящими птичьими крыльями.
Доктор Жерех осмотрел новорожденную и установил, что внутренние ее органы, строение
мочеполовой системы и другие признаки позволяют считать девочку не животным, но
существом человеческой природы.
Священник же отец Василий Охотников долго колебался, прежде чем крестить девочку,
потому что боялся привести в стадо Христово бессловесную скотину.
В церковь мать принесла девочку тайком от мужа, убежденного большевика, который
прошел всю Гражданскую, был трижды ранен, дважды контужен, награжден именным
оружием и дослужился до комиссара пехотного полка. Именно он и назвал дочь
Либерией. Крылья его ничуть не напугали, напротив, Иван Дмитриевич Бортников
гордился тем, что произвел на свет ребенка новой породы, девочку, которая положит
начало преображению человечества, окрыленного и свободного от унизительного
притяжения к земле и другим старым ценностям и идеалам.
В их семье никогда не было уродов, хотя чудаков хватало. Прабабушка Либерии по
материнской линии умела разговаривать со змеями, а по ночам оборачивалась сорокой. А
прапрадед ее по отцу, дьякон, решил однажды прыгнуть с церковной колокольни, чтобы
от страха у него выросли крылья, однако вместо крыльев вырос хвост, которым дьякон
зацепился за ветку березы и спасся таким образом от верной смерти.
Люди вспоминали об этом, гадая, кем же вырастет Либерия — ангелом или демоном.
«Старухой она вырастет, — говорила ее мать с горечью. — Одинокой черной старухой».
Каждый год семья Бортниковых прирастала ребенком, и все дети, к радости матери,
рождались без крыльев и без хвостов.
Отца это немножко огорчало, но вообще-то ему тогда было не до детей. Ивана
Дмитриевича назначили налоговым инспектором, и он с утра до вечера мотался по
району. Несколько раз на него покушались. Однажды на лесной дороге его избили до
полусмерти, а потом привязали к лошади и пустили ее галопом. Через месяц Иван
Дмитриевич пришел в себя, но исполнять прежние обязанности он уже не мог.
Его назначили начальником почты.
61
К тому времени в семье Бортниковых было пятеро детей, здоровых, веселых и бойких.
Либерия же росла замкнутой и нелюдимой. Крылья мешали ей ходить, и она целыми
днями сидела в углу двора на жердочке под навесом, где принимала пищу и справляла
нужду. Там же она и спала до холодов. А с наступлением зимы перебиралась на чердак,
ближе к печной трубе.
На семейном совете было решено не отдавать ее в школу. У Ивана Дмитриевича
появилось свободное время, и он решил сам заниматься образованием дочери. Ему было
жалко дочь, которая сидела на своей жердочке нахохлившись, в стороне от настоящей
жизни.
Либерия оказалась смышленой девочкой: она быстро освоила азбуку и таблицу
умножения, и вскоре они приступили к изучению «Капитала».
Либерию пугало будущее, в котором для нее не было места. Отец пытался разубедить ее.
Он говорил, что крылатая женщина лучше любого голубя может справиться с доставкой
почтовых отправлений. Более того, если голубь способен нести только записочку или
маленькую коробочку, скажем, с обручальным кольцом, то крылатая женщина может
доставить адресату пуд картошки, вязанку дров или даже собрание сочинений Троцкого.
Кроме того, ее можно использовать при строительстве телеграфных линий, ремонте крыш
и топографической съемке местности. А еще она могла бы здорово помочь военным:
разведка в оперативно-тактической глубине фронта, диверсии на коммуникациях
противника, доставка боеприпасов, провизии и медикаментов подразделениям,
оказавшимся в окружении, наконец, бомбежка с воздуха...
Ну а пока — пока Либерия исполняла роль чучела, охраняя родительский огород от птиц.
В огромном брезентовом плаще и в соломенной шляпе она сидела на жердочке между
грядками, время от времени издавая пронзительные крики и размахивая руками, чтобы
отпугнуть ворон. Иногда Иван Дмитриевич брал ее с собой на охоту, и дочь неплохо
справлялась с обязанностями ловчего сокола или собаки, принося отцу подстреленную
добычу.
Благодаря свежему воздуху, простой пище и физическим упражнениям, какие и не
снились бескрылым людям, Либерия росла здоровой и крепкой. В четырнадцать лет она
сделала круг над городом с двумя пудовыми гирями в руках, а в пятнадцать доставила
домой по воздуху кабана, подстреленного отцом километрах в десяти от города.
Она не любила летать днем, потому что днем ей приходилось надевать штаны и лифчик. А
вот ночные полеты доставляли ей настоящее удовольствие. Когда все в доме засыпали,
она освобождалась от одежды, взмахивала крыльями и свечой взмывала над городом,
выше стометровой колокольни храма Воскресения Господня, над гонтовыми, железными
и соломенными крышами, над озером, чешуйчато поблескивавшим под луной, выше и
выше, а потом делала круг над Чудовым и уходила в сторону Москвы, в центре которой
высился грозный замок с зубчатыми стенами и башнями, увенчанными алыми звездами.
Она глубоко дышала, забыв о крыльях, ей было хорошо, вольно и сладко. Иногда она
снижалась, чтобы заглянуть в чужие окна или разглядеть на озерном берегу парочку,
занимавшуюся любовью, или пристраивалась над паровозом, мчавшим по сверкающим
рельсам вагоны и обдававшим ее угарным дымом и жгучими искрами... голова у нее
кружилась, и на глаза наворачивались слезы...
Неподалеку от Кандаурова построили военный аэродром, и жители Чудова и окрестных
деревень могли каждый день наблюдать за туполобыми истребителями, выполнявшими
62
«бочки», «горки», «мертвые петли» и «иммельманы».
А вскоре летчики начали отрабатывать ночное пилотирование — тогда-то Либерия и
встретила свою любовь.
Возвращаясь однажды домой после полета над Москвой, она увидела впереди по курсу
самолет И-16. Благодаря семисотпятидесятисильному двигателю истребитель развивал
скорость около четырехсот восьмидесяти километров в час. Либерия прибавила ходу,
поравнялась с самолетом и легла на бок, чтобы получше его рассмотреть. Ей и в голову не
приходило, что этой машиной с бортовым номером 023 может управлять человек. А
человек, сидевший за штурвалом, — его звали Николаем Городецким — повернул голову
вправо и увидел Либерию: сильные длинные ноги, широкие бедра, плоский живот,
высокая грудь, глаза, светившиеся в темноте, и крылья, огромные белоснежные крылья за
спиной.
До той ночи девятнадцатилетняя Либерия не знала, что она не просто красива, а
прекрасна, но когда она поймала взгляд Николая, сердце ее вдруг вскипело, кровь ударила
в голову, и от внезапно нахлынувших чувств девушка потеряла равновесие и чуть не
упала на землю. Пилот бросил машину в пике, пытаясь подхватить Либерию на крыло, но
метрах в тридцати от земли ей удалось выйти из штопора. Не спуская друг с друга
взгляда, Николай и Либерия поднялись высоко, очень высоко и помчались на восток, на
рассвет, который окрашивал их тела нежным розовым цветом, а потом повернули к
Москве и на высоте две тысячи метров полетели бок о бок, крылом к крылу, и за ними
тянулся пьянящий запах сурового авиационного бензина, который смешивался с
головокружительным запахом горячего девичьего пота...
Либерия проводила Николая до аэродрома, сделала круг над посадочной полосой и
вернулась домой, усталая, дрожащая и счастливая. А Николай по возвращении на базу
решил на всякий случай никому не рассказывать о крылатой девушке.
Иван Дмитриевич Бортников был поражен, увидев дочь улыбающейся. Либерия больше
не сидела целыми днями в углу двора на жердочке. Она сходила в парикмахерскую,
надела красивое платье, подогнанное по фигуре, и туфли-лодочки. Она перестала
опускать глаза, встречаясь взглядом с мужчинами. Жизнь ее наполнилась смыслом.
Николай и Либерия стали встречаться каждую ночь.
Едва дождавшись заката, Либерия вылетала на поиски истребителя с бортовым номером
023. А Николай сразу после взлета начинал высматривать среди звезд самую яркую —
Либерию. А потом они летели рядом, крылом к крылу, над деревнями и городками с их
редкими огоньками, над дорогами и лесами и иногда опускались очень низко, чтобы на
бреющем полете промчаться над гладью Чудовского озера, а иногда забирались так
высоко, что начинали задыхаться от нехватки кислорода, и ничего больше им не нужно
было — только лететь вместе, смотреть друг на друга, слышать ровный гул мотора и
тонкий свист крыльев...
Либерия провожала Николая до аэродрома, а потом возвращалась домой.
Случалось, что Николай провожал ее до Чудова и прощался, покачивая крыльями.
Каждый раз он давал себе слово — выбраться в этот городок, отыскать этот дом,
встретить Либерию на земле, взять ее за руку, но всякий раз он откладывал дело на завтра.
Он боялся разрушить на земле то, что было живо в небе.
63
Но встретиться им было не суждено.
В конце июня 1941 года Николай Городецкий погиб в неравном бою с немецкими
самолетами, рвавшимися к Москве. Либерия видела, как вспыхнул, упал на землю и
взорвался истребитель И-16 с бортовым номером 023.
Она и сама чуть не погибла той ночью. Немецкий пилот принял ее за парашютиста с
подбитого самолета и разрядил в нее остатки боекомплекта. Раненная в плечо, Либерия
рухнула в озеро, но смогла кое-как выбраться на берег и доковылять до дома.
Она выздоравливала под грохот бомб, которые немецкие самолеты сбрасывали почти
каждую ночь на Москву. Эти самолеты постоянно напоминали о тех ночах, когда Либерия
и Николай летали вместе, крылом к крылу, и за ними тянулся пьянящий запах сурового
авиационного бензина, который смешивался с головокружительным запахом горячего
девичьего пота, и ничего больше Николаю и Либерии было не нужно.
Что-то мучило Либерию, что-то зрело в ее душе, огромное и важное, но что это было —
она не понимала.
Однажды ночью она услыхала слитный гул множества моторов и насторожилась.
Двести пятьдесят двухмоторных бомбардировщиков «Юнкерс-88» и «Дорнье-111»
мчались в ночном небе к Москве. Этими самолетами, которые несли на борту в общей
сложности пятьсот тонн бомб, управляли девятьсот шестьдесят лучших летчиков
люфтваффе, получивших приказ стереть с лица земли русскую столицу, уничтожить
грозный замок с зубчатыми стенами и башнями, увенчанными алыми звездами.
Зло стремительно приближалось, и Либерия вдруг поняла, что должна сделать. Она
сбросила красивое платье, скинула туфли-лодочки, повела плечами, взмахнула крыльями
и взмыла ввысь, выше стометровой колокольни церкви Воскресения Господня,
развернулась и устремилась навстречу германской армаде.
Командиром флагманского «Юнкерса-88» был барон Фридрих фон Лилиенкрон, один из
лучших пилотов рейха, настоящий ас. Он был наследником славного дворянского рода,
подарившего Германии немало знаменитых философов, известных поэтов и бесстрашных
воинов. Его дед был героем франко-прусской войны, отец дружил с Хайдеггером и
Эрнстом Юнгером, а сам Фридрих защитил диссертацию о творчестве Рильке. Его
уважали не только за воинскую доблесть, но и за то, что он не скрывал презрения к
антисемитам и любви к Достоевскому.
Он знал, что под бомбами, которые он сбросит на русскую столицу, погибнут дети, но
Фридрих фон Лилиенкрон любил Германию, любил войну, считая ее высшим
проявлением духа, и не мог не выполнить приказа.
В нагрудном кармане его комбинезона хранилось письмо от отца, которое тот написал
сыну незадолго до самоубийства. Письмо было проникнуто благородным стоицизмом,
светлой печалью и окрашено тем обаятельным мягким юмором, который Фридрих так
ценил в отце. Однако ему не давала покоя одна фраза, которая резко диссонировала с
тональностью письма: «Как это страшно — сознавать, что и тотчас после совершения
мерзкого убийства преступник способен любоваться рассветом, ласкать ребенка и читать
стихи. Наверное, люди должны похоронить Бога, но убивать его — нет, это противно
64
природе человеческой, потому что Бог и есть мы, а не наоборот, как между нами принято
думать...» А завершалось письмо цитатой из Рильке: «Das Schone ist nichts als
des Schrecklichen Anfang, den wir noch grade ertragen, прекрасное — то начало ужасного,
которое мы еще способны вынести».
В последние годы отцу приходилось нелегко. Он занимался теорией расовой гигиены,
служил в расово-поселенческом управлении СС, но незадолго до войны узнал о том, что
неизлечимо болен, после чего оставил семью и поселился с молодой любовницей в
Баварских Альпах. Болезнь, видимо, помутила его рассудок, с грустью думал Фридрих,
только этим и можно объяснить все эти странные фразы и цитаты в его прощальном
письме...
До цели оставалось совсем немного, экипажи приготовились к встрече с истребителями
противника, как вдруг полковник фон Лилиенкрон увидел прямо по курсу огонь. Он шел
навстречу немецким самолетам и быстро приближался. И уже в следующее мгновение
полковник с изумлением понял, что это был не русский истребитель, а женщина —
крылатая женщина. Она была огромна и красива, и тело ее было охвачено ярким и
яростным пламенем, и никогда еще Фридрих фон Лилиенкрон не видел ничего
прекраснее. Внезапно женщина зависла перед флагманским самолетом, крылья ее вдруг
распахнулись вполнеба, все вспыхнуло, но прежде чем потерять сознание, полковник взял
штурвал на себя, а когда очнулся, увидел внизу горящие обломки германской эскадры, а
впереди — звездное небо, бескрайнее звездное небо. Он по-прежнему тянул штурвал на
себя, тянул изо всех сил, и его самолет, содрогаясь и подвывая, набирал высоту, забираясь
все выше, выше, распадаясь на части, на куски, но упрямо стремясь ввысь, туда, где уже
не было жизни, не было ничего, а одна только Красота да пьянящий запах сурового
авиационного бензина, который смешивался с головокружительным запахом горячего
девичьего пота. И там, в этой последней выси, Красота наконец обняла Фридриха фон
Лилиенкрона до самой души его, и душа его вспыхнула и погибла, чтобы навсегда
вернуться в тот родной ужас, который мы зовем смертью, любовью или Богом...
65
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа