close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Рожкова Наталья Васильевна. Утопия как социокультурный феномен: философский анализ

код для вставки
4
АННОТАЦИЯ
выпускной квалификационной работы на тему
«Утопия как социокультурный феномен: философский анализ»
магистранта группы 61ФС-м направления подготовки 47.04.01 Философия
Рожковой Натальи Васильевны.
Объѐм ВКР – 100 страниц, 81 источник.
Ключевые слова: утопия, утопическое, феномен культуры, феномен сознания,
общество, мировоззрение, социокультурная динамика, человек, ценности,
будущее человечества, пути преобразования общества.
Выпускная квалификационная работа Н.В. Рожковой посвящена актуальной
проблеме осмысления путей преобразования общества на современном этапе
развития цивилизации. Утопия как форма социальной рефлексии является
фактором развития самосознания и прогнозирования будущего, занимает особое
место в философской антропологии, внося существенный вклад в развитие
представлений о человеке. Автор данной работы рассматривает гносеологический
потенциал утопии как социокультурного феномена и обосновывает роль утопии в
социальном прогнозировании.
Предмет исследования: мировоззренческая структура утопии и еѐ роль в
развитии культуры и общества.
Цель исследования: социально-философская характеристика утопии как
феномена культуры.
Методы исследования: в процессе исследования и достижения цели были
использованы герменевтический метод (при рассмотрении текстов утопических
произведений), методы анализа, синтеза (в процессе изучения и интерпретации
философской литературы), сравнительно-исторический (в ходе подробного
изучения отдельных утопий, появившихся в разные исторические периоды и
выбранных нами для подробного текстуального анализа), а также элементы
системно-структурного подхода.
В выпускной квалификационной работе обобщѐн опыт философской
рефлексии в области исследования феномена утопии, изучены проблемы
утопического мировоззрения и роли утопии в социокультурных процессах.
Обострение политических, экономических, экологических проблем ставит перед
философией задачу осмысления потенциальных вариантов будущего, одним из
которых является утопия. Работа имеет практическую значимость, которая
состоит в демаркации границ утопии как социокультурного феномена и сферы
утопического в целом, определении значимости разных философских подходов к
социальному реформированию и выявлении преобразовательного потенциала
утопического сознания.
Результаты исследования могут быть применены в ходе преподавания
разных
разделов
философии
(социальной
философии,
философской
антропологии, аксиологии), а также могут служить основой дальнейших научных
исследований в рамках обозначенной темы и философской проблематики,
связанной с осмыслением перспектив развития цивилизации.
5
Оглавление
ВВЕДЕНИЕ ...................................................................................................................... 6
Глава 1. Специфика литературно-философского жанра утопии............................... 9
1.1 Утопия: история возникновения и динамика понятия....................................... 9
1.2 Утопия в философской литературе. Многообразие утопического. ............... 19
1.3 Утопии и антиутопии: сущность противопоставления ................................... 32
1.4 Утопические построения XX и XXI вв.: утопия художественная и
техноутопия (на примере конкретных произведений)........................................... 37
Глава 2. Мировоззренческая структура утопии ........................................................ 56
2. 1 Пространство и время в утопиях ....................................................................... 56
2. 2 Человек в утопических обществах. ................................................................... 65
2. 3 Аксиологическая структура утопии. ................................................................ 73
2. 4 Мировоззренческие доминанты утопии. .......................................................... 80
Заключение .................................................................................................................... 87
Список литературы: ...................................................................................................... 93
6
ВВЕДЕНИЕ
Начало XXI века, приближающее человечество к точке сингулярности,
наполнено политическими, экономическими, социокультурными событиями
разного масштаба. Современная ситуация характеризуется обострением ряда
существующих проблем и возникновением принципиально новых проблем,
требующих либо активности в их преодолении, либо немедленного разрешения.
Социальное бытие приобретает повышенную интенсивность, напряжение, что
вызывает
необходимость
рационального
регулирования
социально-
экономических, правовых, культурных и иных процессов. Одним из условий
повышения эффективности социального регулирования является философская
рефлексия, осмысление значимых социокультурных феноменов, открывающая
новые возможности регулирования социокультурных изменений.
Степень разработанности проблемы. Проблема сущности, свойств и
эволюции утопии посвящено множество философских и научных трудов. Можно
констатировать вариативность подходов к исследованию утопии, так как
философские, литературоведческие и иные исследования утопии и антиутопии
многообразны по методологии, проблематике, подходам, масштабу и т.д.
Некоторые электронные ресурсы предлагают несколько тысяч источников на
данную тему. Так, электронная библиотека e-library открывает доступ к более чем
38 000 работ, так или иначе связанных с осмыслением феномена утопии. Анализу
происхождения, сущности и типологии утопий посвящены труды Араб-Оглы Э.А.
[2,3], Баталова Э.Я. [4], Бердяева Н.А. [5], Гуторова В.А. [16], Кирхенгейма А.
[30], Клибанова А.И. [31], Манхейма К. [39], Свентоховского А. [65], Ушкова
А.М. [71], Фроловой И.В. [74,75], Шахназарова Г. [78], Чаликовой В. А. [79] и
многих других. По мнению И.В. Желтиковой и Д.В. Гусева, традиция изучения
утопии сегодня представляет собой метатеорию, которая опирается на опыт
«…предшествующего изучения утопий» [14, с.43]. Анализу и интерпретации
многих из них будет посвящена часть данной выпускной квалификационной
работы.
7
Актуальность данного исследования определяется тем, что одной из задач
социальной философии является создание таких моделей общественного
устройства, которые позволяли бы, с одной стороны, учитывать интересы
личности, стремящейся к самоопределению и самореализации, с другой –
укреплять социальную сферу, обеспечивающую удовлетворение разнообразных
человеческих потребностей. Как пишет И.В. Фролова, «Утопия всегда была не
только средством критической оценки реальности, но и способом моделирования
дополнительной позиции или точки зрения, с помощью которой можно было
сконструировать образ идеального общества» [74, с. 3]. Социальный идеал в
качестве ориентира позволяет выстраивать логику социальных преобразований.
Утопия
как форма социальной рефлексии является фактором развития
самосознания
и
прогнозирования
будущего,
занимает
особое
место
в
философской антропологии, внося существенный вклад в развитие представлений
о настоящем и будущем человека и человечества.
Утопия обладает значительным гносеологическим потенциалом, в частности,
содержит своеобразный «шифр бытия» того субъекта, которые еѐ создаѐт, даѐт
представления о ценностных
и политических ориентациях того общества, в
котором она возникает [4, с.26]. Утопия во всех разновидностях является
сложным и специфичным социокультурным феноменом, изучение которого
открывает новые перспективы социального прогнозирования.
Цель исследования: социально-философская характеристика утопии как
феномена культуры.
Задачи исследования:
1. Рассмотреть основные философские подходы, сложившиеся в
исследовании феномена утопии и утопического в широком смысле.
2. Рассмотреть основные функции утопии и соотношение подходов к
преобразованию общества, заложенные в утопических построениях и подходах их
оппонентов.
3. Изучить мировоззренческую структуру утопии.
8
4. Обобщить философский материал, касающийся роли и места утопии в
культурно-динамических процессах.
Объект исследования: утопия как социокультурный феномен.
Предмет исследования: мировоззренческая структура утопии и еѐ роль в
развитии культуры и общества.
Методы исследования: в процессе исследования и достижения цели были
использованы герменевтический метод (при рассмотрении текстов утопических
произведений), методы анализа, синтеза (в процессе изучения и интерпретации
философской литературы), сравнительно-исторический (в ходе подробного
изучения отдельных утопий, появившихся в разные исторические периоды и
выбранных для подробного текстуального анализа), а также элементы системноструктурного подхода.
Теоретическая значимость исследования состоит в обобщении опыта
философской рефлексии в области исследования феномена утопии, а также
изучении
проблемы
социокультурных
экологических
утопического
процессах.
проблем
мировоззрения
Обострение
ставит
перед
и
роли
политических,
философией
утопии
в
экономических,
задачу
осмысления
потенциальных вариантов будущего, одним из которых является утопия.
Практическая значимость исследования заключается в демаркации границ
утопии как социокультурного феномена и сферы утопического в целом,
определении
значимости
разных
философских
подходов
к
социальному
реформированию и выявлении преобразовательного потенциала утопического
сознания.
9
Глава 1. Специфика литературно-философского жанра утопии
1.1 Утопия: история возникновения и динамика понятия.
Первоначально понятие «утопия» входило в название сакраментально
известной книги Т. Мора, вышедшей в 1516 году и положившей начало богатой
истории утопических произведений и их интерпретаций. Рассмотрим само
понятий «утопия», которое трактуется исследователями довольно широко и порой
весьма специфично. Если обратиться к академическим изданиям, то картина в
целом представляется достаточно единообразной. Так, «Новая философская
энциклопедия» рассматривает в рамках одной статьи понятия утопии и
антиутопии и сообщает читателям, что название происходит «от греч. ού
–
отрицательная частица и τόπος – место, т.е. место, которого нет», а также что под
утопией понимается «изображение идеального общественного строя либо в якобы
уже существовавшей или существующей где-то стране, либо как проекта
социальных преобразований, ведущих к его воплощению в жизнь» [48].
Подчѐркивается и тот факт, что в XIX-XX вв. термин приобретает негативную
коннотацию и используется для обозначения «… всех сочинений и трактатов,
содержащих нереальные планы радикального переустройства общественных
отношений» [48].
Сходные определения представлены в других энциклопедических изданиях,
например, в «Национальной философской энциклопедии» [47], говорится:
«Утопия - модель определенного вымышленного, но опирающегося на некоторые
реальные социальные структуры общества как воплощения социального идеала.
Вследствие практической неосуществимости такого идеала понятие ―утопия‖
приобрело метафорический характер и стало синонимом любого научно не
обоснованного проекта (социального, технического и т. п.)» [47]. В этом
определении
ключевым
является
слово
«модель»,
умозрительный характер утопических построений.
т.е.
подчѐркивается
10
Словарная статья в издании «Сто суеверий. Краткий философский словарь
предрассудков» гласит: «Утопия - название фантастического произведения
Томаса Мора; означает буквально «место, которого нет», т. е. строй, который не
существует. Сегодня под утопией понимают придуманный политический и
социальный строй, который невозможно претворить в реальность. Утопия есть
своего рода миф о социальном устройстве. Связанное с этим суеверие состоит в
том, что утопию считают хотя и ложным, иллюзорным идеалом, но тем не менее
играющим в жизни общества положительную роль, дающим пищу мысли и
побуждающим человека к действию. Возможно, что так оно и есть, но в мировой
истории утопии почти всегда играли самую зловещую роль, становясь причиной
массовых убийств, насилий и других несчастий. В XX веке такую роль сыграли
две утопии: гитлеровская и коммунистическая. Каждая из них привела к гибели
миллионы людей. Таким образом, вера в полезность утопии может быть
исключительно опасным суеверием» [68]. В данном случае речь идѐт не только об
умозрительных конструкциях, но и о конкретно-исторических политических
образованиях, т.е. предполагается, что утопия может быть воплощена в
социальной реальности и служить практической иллюстрацией совокупности
идей. Показательно, что «Проективный философский словарь» [59] не включает в
себя статью, посвящѐнную утопии.
Обращение к толковым словарям [64] даѐт достаточно любопытный
результат: в словарных статьях конкурируют два основных значения, которые
меняются
местами:
утопия
–
это
произведение,
рисующее
идеальное
общественное устройство и неосуществимая мечта, фантазия, «грѐза о счастии».
Можно констатировать, что слово «утопия» превратилось в нарицательное
название, которое по сравнению с именем собственным значительно расширило
своѐ значение и приобрело эмоционально-экспрессивную составляющую.
Наиболее полный спектр значений слова «утопия» представлен в работе Д.Е.
Мартынова [46, c.156], который выявил порядка 13 значений. Чтобы избежать
повторений, назовѐм те из них, которые не были названы выше:
- близкий к фантастике литературный жанр;
11
- попытка воплощения в жизнь некоего идеала или инструкция для
воплощения;
- «форма сознания, испытывающего дискомфорт от
несогласованности
между внешним миром и внутренним восприятием» [46, с.156];
- идеализирующая далѐкое прошлое форма мифа;
- реальное общество, возникшее в результате социальных преобразований;
- обозначение иного пространства (например, в виртуальной реальности);
- экономическая модель, которая не может функционировать в реальности;
- попытка устроения религиозной жизни в виде общины;
- сциентистская или технократическая утопия, связанная с упованиями на
научно-технический
прогресс как средство разрешения
социальных
противоречий.
И.В. Фролова в диссертационном исследовании на тему «Утопия: сущность и
развитие
(опыт
философской
рефлексии)»
определяет
утопию
как
альтернативную версию социального универсума [74, с.4]. Именно поэтому в
период сталинизма в нашей стране существовал негласный запрет на утопии.
Считая утопию формой поиска социальной справедливости, блага и истины,
исследователь формулирует социально-философскую концепцию утопии и
рассматривает исторические концепции утопии, о которых речь пойдѐт ниже.
Упомянутое диссертационное исследование И.В. Фроловой содержит
последовательный категориальный анализ понятия «утопия», которое постоянно
циркулирует в философском дискурсе. Рассмотрение границ понятий «утопия»,
«утопическое», «утопизм», «утопичный», «утопическое сознание», «утопическое
мышление» приводит автора к пониманию того, что утопия содержит в себе в
качестве важной составляющей социальный идеал, является одной из форм этого
идеала. Так как утопия предполагает отказ от
реальности в еѐ наличном варианте и от
идеализации социальной
выведения идеала в план
трансцендентного, она создаѐт образы должного и возможного в социальной
сфере. Исследователь называет основную причину критики утопии: замену в ней
причинно-следственных отношений на образы должного либо возможного.
12
И.В.
Фролова
также
соотносит
содержание
понятия
«утопия»
с
представлениями о сущности науки, игры и идеологии. Слишком жѐсткое
разграничение науки и утопии представляется автору не совсем корректным, так
как утопия представляет собой теоретический конструкт, результат рациональной
рефлексии по поводу социальной действительности, поэтому она не может
создаваться изолированно от доминирующей формы научной рациональности.
Влияние актуальной на момент создания утопии научной картины мира,
методологической парадигмы и иных элементов научного дискурса на характер
утопических
построений
также,
по
мнению
исследователя,
очевидны.
Обнаруживаются и существенные сходства между игрой и утопией: это
«свободный
и
незаинтересованный
антитрадиционность,
характер,
нетрадиционность
и
изолированность от обыденной жизни» [74, с. 18]. При
соотнесении содержания понятий «утопия» и «идеология» автор опирается на
позицию К. Мангейма [39] и
использует критерии их разграничения. И.В.
Фролова также подчѐркивает «…способность оказывать на общественное бытие и
сознание преобразующее, трансформирующее воздействие является одним из
основных признаков утопии» [74, с. 18].
Так как особое внимание следует уделить работам, содержащим негативные
оценки утопического мировоззрения. О некоторых элементах этой критики уже
упоминалось, но есть труды, полностью посвящѐнные критическому осмыслению
утопии. Обратимся к анализу одного известного источника, автором которого
является один из популярнейших мыслителей XX – Карл Раймунд Поппер, автор
работы под названием «Утопия и насилие». Первоначально это был доклад,
прочитанный Поппером в Институте искусств в Брюсселе, в июне 1947 года, а в
1948 году он был опубликован в журнале, ещѐ позже вошѐл в качестве главы в
книгу «Предположения и опровержения. Рост научного знания» [56].
Читатель этой работы имеет дело с совершенно специфическим пониманием
утопии, довольно узким
и исторически конкретным. Подчеркнѐм, что К.Р.
Поппер оперирует понятием «утопия», не определяя его категориально. При этом
из контекста легко вычленяется понимание того, что под утопиями автор имеет в
13
виду Советский Союз и нацистскую Германию. Между этими тоталитарными
государствами он не видит никакой разницы, поэтому
отношение к обеим
утопиям весьма критическое, так как для автора, не приемлющего насилие, эти
страны являются воплощением страдания, боли, человеческих несчастий. В
центре внимания Поппера – проблема борьбы с насилием. Позицию автора по
данному вопросу можно охарактеризовать как оптимистический реализм:
«насилие можно уменьшить и поставить под контроль разума»» [56]. Для автора
разумность
–
единственная
альтернатива
насилию.
При
этом
главным
проявлением разумности Поппер считает способность аргументировать и идти на
компромисс. Рационалистическая позиция, предполагающая определѐнную меру
интеллектуальной
скромности,
должна
основываться
на
двух
правилах:
выслушивать обе стороны и сохранять беспристрастность при вынесении
приговора. Само по себе это достаточно сложно, так как не всегда можно
обратиться к некоему третейскому судье, например, если действия совершаются в
глобальном масштабе. К.Р. Поппер прекрасно понимает, что его идея непроста
для исполнения: слова «мой рационализм опирается на некую иррациональную
веру в позицию разумности» [56] написаны с горькой самоиронией.
Для рассмотрения нашей проблемы важно, что проблему утопизма К.Р.
Поппер связывает с одной из разновидностей рационализма, которую в конце
работы он назовѐт псевдорационализмом. Он критически анализирует модель
конструирования утопии,
которая видится философу в следующем варианте:
задаѐтся некая политическая цель (в случае с утопией это идеально справедливое
устройство общества, всеобщее счастье и благоденствие, источником которого
является равенство и гражданская свобода), затем избираются средства еѐ
наилучшего
достижения.
последовательный
критик,
Здесь
для
К.Р.
Поппер
которого
выступает
очевидны
как
дотошный
недостатки
этой
умозрительной конструкции. Во-первых, даже если целью политических действий
является не возрастание личной власти и могущества (за утопическими
прожектами может скрываться стремление к личной выгоде), возникает
значительная трудность: надо как можно точнее описать тот идеал, на достижение
14
которого нацелены политические действия – т.е. утопизм описан как попытка
влиять на исторический процесс. Люди, стоящие на утопических позициях, верят
в свои силы, сознательно действуют, строят светлое будущее. К.Р. Поппер
сомневается в возможности реализации такой программы по очень существенной
для него причине: область целей далеко выходит за рамки научной аргументации.
То, что невозможно определить политическую цель научными средствами – это
очень характерная для этого исследователя мысль, очень характерный подход.
Невозможен также, с его точки зрения, научный выбор между конкурирующими
утопическими программами, особенно религиозными. Нам представляется, что те
задачи, которые не может решить наука, могут решаться этическим средствами,
но эту возможность К.Р. Поппер не рассматривает. Например, он пишет о то, что
«никакая физика не подскажет учѐному, что он делает хорошую вещь, создавая
плуг, самолѐт или атомную бомбу. Цели должны быть предзаданы учѐному» [56].
Остаѐтся нерешѐнным вопрос о том, кем и как будут задаваться эти цели, а
вопрос этот, возможно, ключевой. В некотором смысле, идеи К.Р. Поппера тоже
утопичны.
Во-вторых, как справедливо подмечает Поппер, утописты вполне могут
(история человечества это показала) использовать насильственные методы для
уничтожения своих конкурентов и иных утопических проектов в целом.
Возникает вопрос о соотношении целей и средств социальных преобразований.
Эту проблему К.Р. Поппер подробно рассматривает в самой известной своей
книге «Открытое общество и его враги» [57]. Один из интереснейших моментов в
этой книге, на наш взгляд, представляют собой его рассуждения о том, что такое
социальная инженерия. К.Р. Поппер убеждѐн, что каждое рациональное действие
социального масштаба имеет определѐнную цель, в основе этого действия лежит
социальный идеал, образец. Важно, чтобы изменения были постепенными,
социальная инженерия, осуществляемая поэтапно – это наиболее эффективный и
адекватный вариант социальных преобразований. Социальная инженерия в его
понимании – это метод проб и ошибок в социальном строительстве.
15
Мы помним, что К.Р. Поппер остро критикует К. Маркса, называет его
честным,
но
ложным
пророком,
выступает
против
революционных
преобразований, так как слишком высокой оказывается цена мировой гармонии.
Есть ещѐ один момент, который в этой книге имеет непосредственное отношение
к теме данного исследования: рассуждения о роли любви в социально
строительстве. К.Р. Поппер пишет: «Тот, кто учит, что править должен не разум, а
любовь, открывает дорогу тому, кто будет убеждѐн, что править должна
ненависть»
[57].
Логика
автора
такова:
любовь
не
предполагает
беспристрастности и не устраняет конфликты. Конфликты предполагают сильные
эмоции, ведущие к насилию. Разум же суть беспристрастность – это залог
разумного компромисса. Важно, что К.Р. Поппер не отвергает возможности
конструирования социального идеала, он убеждѐн в том, что многие идеалы,
которые когда-то были отвергнуты, воплощены в жизнь. При этом «метод
утопии» раскритикован им весьма жѐстко, так как обратной стороной утопии К.Р.
Поппер считает желание еѐ авторов сокрушить «еретические воззрения», т.е. те
идеи, с которыми утописты не согласны или которые могут расцениваться ими
как альтернативные. Но это утверждение не выдерживает никакой критики.
Достаточно обратиться к текстам классических утопий, например, Т. Мора или Т.
Кампанеллы, чтобы увидеть, что в них нет и намѐка на агрессию по отношению к
иначе устроенным обществам. Противоречие между высокими социальными
целями и удручающими результатами социальных преобразований не могут быть
сведены только к псевдорационализму утопических построений. Результат
социальных преобразований не предзадан даже тогда, когда мы идѐм по пути
социальной инженерии. Отсутствие чѐткого определения того понятия, вокруг
которого в работе ведутся основные рассуждения, привело к смысловому
перекосу. Невольно вспоминается Ф. Бэкон с его идолами, один из которых явно
помешал К.Р. Попперу в процессе работы над данной проблемой.
Важное открытие Поппера состояло в том, что демократия — это не
роскошь, которую страна может себе позволить, лишь достигнув определенного
уровня развития, а, напротив, необходимое условие прогресса. Поппер был
16
убежден, что демократия влечет за собой рациональную установку, которую
можно вкратце сформулировать так: каждый из участников диалога может
ошибаться и каждый может быть прав. Только приложив совместные усилия,
можно прийти к истине. Сегодня идеи К.Р. Поппера, его подход к пониманию
истории вновь обретает актуальность. Если принять за основу его идеи об
отсутствии общего исторического «сценария», его критику представлений о
неизбежности прогресса,
то современная цивилизация оказывается перед
серьѐзной альтернативой. Как пишет И.Т. Касавин в своей работе «Мегапроекты и
глобальные проекты: наука между утопией и технократией» [28], на данный
момент сформировались две основные позиции по проблеме преобразования
общества: идеи глобального проектирования и социальной инженерии. То есть
либо мы выстраиваем общий план, хотя бы общий контур движения вперѐд, и
этот план вполне может быть утопичен, либо в процессе длительной инженерии
перестаиваем социальное здание, на ходу ориентируясь по ситуации. И.Т.
Касавин
убеждѐн в том, что глобальные проекты содержат «неустранимый
элемент утопии», так как «всякое глобальное историческое событие обнаруживает
в себе одновременно и человеческую проективность, и непрогнозируемую
стихийность» [28, c. 40]. Российский мыслитель приводит множество конкретных
примеров того, как идеи и проекты, казавшиеся современникам абсолютно
утопическими (в самом критическом смысле), по прошествии времени
реализовались и доказали свою продуктивность.
По сути, данная работа
содержит апологию утопических идей, так как любая утопия возникает на основе
анализа реального положения вещей.
Идеи
социальной
инженерии
привлекательны
как
альтернатива
радикальному преобразованию социума, ценой которого часто становится
благополучие
множества
конкретных
людей,
они
на
первый
взгляд
ассоциируются с гуманистической позицией. Но в этом случае стоит оценить и
другую сторону медали: так ли виновата утопия, чтобы еѐ ассоциировать с
насилием? С нашей точки зрения, в работе К.Р. Поппера «Утопия и насилие»
отсутствует важный элемент – аргументация того, почему коммунистическое и
17
национал-социалистическое
представляется
позиция,
общества
согласно
являются
которой
утопиями.
границы
Спорной
понятия
«утопия»
расширяются и включают в себя реально существующие или существовавшие
государственные,
социально-групповые
и
иные
исторически
конкретные
образования. Как справедливо замечает в своѐм диссертационном исследовании
И.В. Фролова, «утопия обладает качественной определенностью до тех пор, пока
она является альтернативой существующему социальному мироустройству. В
символической борьбе легитимной и альтернативной версий социального
миропорядка утопия может стать абсолютной победительницей. Но итогом этой
победы будет то, что утопия-победительница утратит свою качественную
определенность, станет легитимной версией социального порядка» [74, с.25].
Воплощаясь, утопия перестаѐт быть собой, утрачивает не только налѐт
иллюзорности, но и сущностные признаки. Процесс легитимации утопии в той
или иной мере затронул и западноевропейское общество, и Россию в еѐ советском
варианте. В результате узаконивания утопия теряет свойства психологической
привлекательности, свойственные идеалам, социальная практика вступает в свои
права, проверяет на истинность утопические теоретические конструкты. Каждая
утопия имеет свою, более или менее богатую «биографию», историю социальной
активности, которая по прошествии определѐнного промежутка времени может
быть отрефлексирована учѐными и философами. В том случае если воплощение
утопических идей в реальность состоялось, сами общества, созданные под
влиянием утопических идей и произведений, утопиями уже не являются.
Считаем необходимым сформулировать рабочее определение утопии и
утопического, на которое будем ориентироваться в данной работе. Под
утопическим в данном исследовании будет пониматься самый широкий спектр
историко-культурных,
социально-философских,
мировоззренческих
идей,
категорий, понятий и смыслов, имеющих отношение к созданию, изучению,
толкованию и осмыслению феномена утопии и еѐ разновидностей, накопленных в
истории культуры на данный момент. (Иное толкование утопического можно
встретить, например, в монографии Д.В. Гусева и И.В. Желтиковой [14], где
18
понятия «утопическое», «утопизм» и «утопическое сознание» используются как
синонимичные).
В нашем понимании, утопическое означает «имеющее смысловые связи с
утопией». К элементам (объективациям) утопического, по нашему мнению,
следует относить идеи, представления, проекты, конструкты, тип сознания,
специфическое мировоззрение, содержание и сущность которых генетически
связаны
с
моделированием
социального
порядка,
противопоставленного
реальности и созданного в процессе идеализации.
С нашей точки зрения, наиболее корректным можно считать использование
термина «утопия» в следующих значениях:
 конкретное литературное и/или философское произведение, посвящѐнное
описанию идеального общественного устройства;
 модель или проект социальных преобразований, воспринимаемых как
фантастический или нереализуемый на данном этапе общественно-исторического
развития и содержащий представления о социальном идеале;
 иное пространство, принципиально отличающееся от реального своими
свойствами и предназначенное для конструирования фантастической реальности.
Все остальные значения понятия «утопия» могут рассматриваться как проявления
многообразия
утопического,
имеющие
вторичный
либо
метапонятийный
характер. Утопия будет рассматриваться нами как одна из объективаций
утопического, в частности, как феномен культуры, обладающий рядом свойств:
 утопия является формой изображения потенциального бытия, в котором
акцентирована социальная составляющая;
 утопия имеет проективный или ретроспективный характер, обращение к
иному пространственно-временному континууму;
 утопия предполагает выделение из реальности, осуществляемое разными
образно-художественными,
техническими,
психологическими
или
иными
средствами;
 утопия обладает мировоззренческой спецификой, которая определяет еѐ
роль социальных и культурно-динамических процессах.
19
При этом значение термина «антиутопия» оказывается гораздо уже: под
антиутопией мы понимаем художественное произведение, содержащее критику
конкретной утопии или негативные образы будущего, возникающие на основе
критической оценки уже существующих тенденций социального развития.
1.2 Утопия в философской литературе. Многообразие утопического.
Собственно текстов утопий и антиутопий в истории культуры на
сегодняшний день накоплено множество. Но следует отметить необычайный
количественный рост этого явления, наблюдаемый в XX-XXI вв., также можно
констатировать «оживление» проблемы утопического в современном научном
дискурсе и философской печати. Некоторые исследователи, в частности, Э.П.
Карпеев, не только отмечают рост интереса к утопии
в нашей стране, но и
связывают этот интерес с неудачей социально-экономического эксперимента,
«…поставленного в России по марксистско-ленинскому рецепту» [29, с.70] С.Р.
Динабург также констатирует ренессанс утопии «… как формы мысли, жанра,
практики, и предмета рефлексии – во всѐм многообразии возможного» [17, с. 90]
в обществе и утверждает, что в современном мышлении утопия не является
антиподом реальности, а противопоставляется реальности бесперспективной,
застывшей, дурной, неприемлемой. Образ мыслимого будущего по определению
должен быть лучше действительности, иначе он бессмысленен. И.В. Желтикова и
Д.В. Гусев в монографии, посвящѐнной образам будущего, подчѐркивают, что
утопия является «одной из устойчивых форм надежд на лучшее». [14, с. 43] Если
же рисуется образ пугающего, негативного будущего, можно говорить о
рождении антиутопии. Действительно, термин «утопия» стал источником целого
словообразовательного гнезда (ряда метатерминов), активно циркулирующих и
функционирующих в современной философской и научной литературе. Сегодня
пишут о технотопии, дистопии, экоутопии, ухронии, практопии, политопии,
какотопии,
тутопии,
контрутопии
и
т.д.
Мы
не
будем
специально
останавливаться на сущности этих понятий, примыкающих по смыслу к своему
источнику – утопии.
20
Многообразие
утопического,
исследовательских
может
быть
материалов,
определѐнным
посвящѐнных
образом
проблеме
систематизировано
и
классифицировано. Один их вариантов предлагают Д.В. Гусев и И.В. Желтикова в
монографии «Ожидание будущего: утопия, эсхатология, танатология» [14].
Авторы
отмечают,
что
«Все
огромное
количество
уже
существующих
исследований утопии в зависимости от той или иной трактовки самого феномена
может быть расположено в трех областях: литературоведческой, области
исследования мировоззренческой установки, маркируемой как «утопическое», и
социально-философской» [14, c. 44]. При этом литературоведческий аспект
реализуется, прежде всего, работами об утопии как литературном жанре. Они
посвящены и конкретным текстам, и жанровым свойствам утопий, и их
типологии. Так, Н.В. Ковтун рассматривает утопию как специфический
«пограничный» жанр, который постепенно «беллетризируется», превращается в
общеинтеллектуальный
дискурс,
«содержание
которого
выявляется
через
противостояние некой совокупности приемов, тематизируемой понятиями "миф",
"ритуал"; "эсхатология", "идеология"» [32,с. 179].
Некоторые авторы считают утопию феноменом сознания, так как именно в
сознании
осуществляется конструирование утопического идеала, который в
чистом виде не может быть реализован. Так, М.В. Заладина в работе «Специфика
утопии как феномена сознания и культуры» [22] отмечает своеобразие понимания
утопистом истории: автор утопии склонен считать историю таким процессом, в
который можно вмешаться (замедлить, ускорить, направить к определѐнной цели
и т.д.) При этом сам утопический идеал строится, по мнению автора,
умозрительными средствами, произвольно, без опоры на анализ социальной
ситуации. При подобном понимании утопического становится понятным, почему
К. Маркс исключается автором из разряда утопистов: он опирался на анализ
конкретной социально-экономической ситуации в конкретном обществе, его
«проекты» не висели в воздухе. Трудно согласиться с данной точкой зрения. Если
мы представим утопию как чисто умозрительный конструкт, создаваемый без
опоры на реальность, тогда автор утопии оказывается в некоем внекультурном и
21
внесоциальном пространстве, позволяющем осуществить чистое умозрение,
дистанцировавшись от реальности. Такой вариант представляется более чем
утопическим. О влиянии социокультурного контекста на содержание утопий и
антиутопий размышляет Т.А. Пчелинцева [60], которая выделяет два признака
утопического сознания как сложного духовного образования:
 наличие детализированного образца иного общественного устройства;
 синкретичное
образно-теоретическое
отражение
действительности,
обусловленное уровнем развития социального познания [60]. Выделяя в структуре
утопии
такие
компоненты,
как
единство
критической
оставляющей
и
конструктивных элементов, автор утверждает, что утопия в целом противоречит
возможностям общественного развития.
Э.П. Карпеев главным признаком утопического сознания считает «поход
против природы» - попытку создать (хотя бы умозрительными средствами)
общество равенства. К числу сугубо утопических этот автор относит идею о
солидарности всего человечества, а также религии, создающие представления о
местах, которых нет [29].
Конструирование
мировосприятием,
утопий
генетически
характеризующимся
связано
с
«миронеприятием»,
определѐнным
критическим
отношением к действительности. Создатель утопии может выделять те элементы
социальной реальности, которые являются для него неприемлемыми, игнорируя
позитивное и жизнеспособное, так как настрой на разрушение существующего
социального порядка слишком велик: «В утопическом мышлении коллективное
бессознательное, направляемое желаемыми представлениями и стремлениями к
действию, скрывает определѐнные элементы реальности». [39, с. 53] Создание
утопических построений предполагает процедуру идеализации, т.е. такое
социальное моделирование, в ходе которого субъект социального творчества
абстрагируется от значительной части социальных фактов, конструирует
представления о социуме «от противного», что неизбежно приводит ослаблению
связи с реальностью.
22
Отметим, что чѐткую границу между утопией литературной и собственно
философской провести довольно сложно, так как и ранние, и ближайшие к нам по
времени создания утопии обычно облечены в литературную форму. Хотя в
истории
западноевропейской
культуры
есть
и
исключения,
например,
пифагореизм, который при ближайшем рассмотрении оказывается весьма близок
первым социальным утопиям. Считая космос родиной человека и человечества,
пифагорейцы провозглашали «единовластие божества», теократию, прямую
власть богов, ибо любая человеческая (политическая) власть по определению
несовершенна.
Некоторые авторы, например, И.В. Сохань, используют такое понятие, как
«классическая утопия» и называют еѐ черты:
 пространственная изолированность;
 отсутствие исторической определѐнности во времени;
 урбанизм (т.е. утопия – это некий город);
 регламентация и коллективизм существования;
 идея окончательного варианта построения общества [67, с.25]
Эти свойства действительно характерны для наиболее показательных или
признанных традиционными утопических произведений. Именно эти свойства
классических утопий легли в основу утопического мировоззрения и типа
сознания, определили характер влияний утопии на развитие культуры.
Акцент на недостатках, слабых сторонах утопического сознания делает в
своѐм исследовании А. Фогт [73], который видит в утопических произведениях
попытки упрощения представлений о социальных процессах. Именно упрощение
открывает перед авторами утопий возможности радикальных решений социальноэкономических проблем, которые на практике являются крайне сложными.
Следует отметить, что в критическую оценку утопии давали и многие
материалистически ориентированные философы, в частности, Э.А. Араб-Оглы
[2,3]. Они видели в утопии отсутствие связи с реальностью, вымысел, мечту о
несбыточном, которая не опирается на конкретные социально-политические,
экономические и иные факты. Тем не менее, утопия рассматривалась как
23
«предшественница социальной теории» [74, с. 5], сыгравшая свою роль как форма
социального знания, возникшая раньше социализма и коммунизма.
Д. В. Гусев и И.В. Желтикова подчѐркивают, что утопия имеет
психологическую природу, так как в еѐ основе лежит стремление человека к
лучшему [14, с. 49]. Мильдон В.И. в работе «История и утопия как типы
сознания» [43] видит в сфере утопического реализацию своеобразного
мыслительного приѐма, претендующего на универсальность, которая связана с
утверждением конечной победы добра, справедливости, наступления светлого
будущего для всех слоѐв общества, установления Царства Божия, освобождения
от зла и т.д. В данном случае на поверхности оказывается потребность в
позитивно окрашенных ожиданиях будущего, стремление к иному социальному
устройству, проникнутому желанием социального благополучия. Психологически
построение утопий не только объяснимо, но и в некоторой степени необходимо,
как и любая форма надежды на лучшее, веры в «исправление» недостатков бытия.
Рассмотрение утопии как феномена сознания для ряда исследователей
неразрывно связано с выявлением и описанием функций утопии, которых каждым
исследователем выделяется разное количество и качество. М.В. Заладина,
опираясь на исследования ряда авторов, выделяет следующие функции утопии:
 критическую (заключается в стремлении показать несовершенство
существующего социального строя, хотя критика может носить и скрытый
характер);
 нормативная (утопический идеал выступает в качестве социального
эталона, с которым предлагается сверять возможные социальные преобразования
– у И. Канта это «…maximum в качестве прообраза», который позволяет
«постепенно приближать законосообразное общественное устройство к возможно
большему совершенству» [26, с. 351];
 когнитивная или прогностическая - утопия может рассматриваться как
попытка раздвинуть границы возможного, расширение научной куртины мира
ненаучными средствами; утопия выступает на разных этапах развития культуры «
ценностно ориентированной формой социального прогноза» [26, с. 173];
24
 «ограничительная» - утопия разграничивает пределы возможного и
невозможного, практически осуществимого и нереального;
 конструктивная – присутствие в сознании людей образов будущего влияет
на его реализацию, при том, что утопический проект может быть реализован и
частично, и ограниченно во времени и т.д.;
 психотерапевтическая (она же компенсаторная) – утопия есть форма
психологической поддержки, разрядки, приносящая надежду на изменение в
будущем.
Автор отмечает, что в зависимости от социально-исторических условий и
конкретных задач, которые ставит перед собой утопист, какая-то из функций
может доминировать либо эти функции могут образовывать иерархию.
Более широкий спектр функций утопии рассматривает в своих работах и
выступлениях на научных конференциях И.В. Фролова, которая делает акцент на
воспитательно-психологическом аспекте и кроме перечисленных выше функций
называет
также
воспитательно-нормативную,
морально-этическую,
регламентирующую и функцию апелляции к должному. Утопия может оказывать
трансформирующее воздействие на общество, расширяя представления об
альтернативах развития, давая представление о множестве социальных идеалов
или образов
будущего, что в сочетании с критической функцией делает еѐ
катализатором социальных
изменений. Утопия как форма социокультурной
рефлексии играет роль зеркала, в котором отражаются социальные проблемы и
противоречия, и это зеркало в истории культуры было изобретено на этапе
доминирования мифологического мировоззрения.
История утопии как формы сознания, а позже - специфического жанра,
достаточно длительна и порой драматична. Как отмечает И.В. Фролова,
теоретическая утопия зародилась почти одновременно на Востоке в Древнем
Китае и на Западе – в античной Греции. Уже в античности были известны мифы о
«золотом веке», без которых не возникли бы утопии о совершенном государстве в
трудах Ксенофонта и Платона. На смену этим рабовладельческим утопиям
пришли представления о «земном рае», тесно связанные с распространением
25
христианства,
теократические
утопии
Иоахима
Флорского,
В.
Андреа
«Христианополис». В частности, И. Флорский создал такую концепцию
исторического процесса, в которой
сочетаются
мистицизм и
элементы
диалектического понимания истории. Согласно учению И. Флорского лица
христианской троицы – Отец, Сын и Дух Святой – открывались человечеству в
трѐх соответствующих эпохах, каждая из которых символизирует некий
психологический этап развития отношений человека с Богом (ветхозаветная эра
представляет собой познание Бога Отца как ревнителя, господина, сурового и
требовательного в своей сущности; эпоха Нового завета раскрывает отцовское
чувство любви и заботы о человеке, а от человека требует сыновней
почтительности, а не страха; наступающая после 1260 года эра Святого Духа
должна сопровождаться отказом от стяжания материальных благ и среди мирян, и
среди священнослужителей. Торжество аскетизма ознаменует победу духовной
свободы и установление кроткой власти Иоанновой церкви, что будет
сопровождаться всеобщей любовью, отказом от насилия и преображением
человека в рамках земного бытия.
Новым этапом в развитии утопического сознания становятся «Город Солнца»
Т. Кампанеллы [25], «Новая Атлантида» Ф. Бэкона [8], «История севарамбов» Д.
Вераса [9], возникающие в эпоху географических открытий и изображающие
«блаженные острова», где жизнь людей организована таким образом, чтобы
реализовать принцип социальной справедливости, основанной на равенстве
обязанностей и прав граждан утопических государств. Можно констатировать
факт, что утопии создавались и создаются в соответствии с социальноисторическим контекстом и характером социокультурных проблем, которые
человечество решает на конкретном этапе своего развития. Так, на современном
этапе актуальны экологические и технократические утопии, что отвечает
запросам времени.
Обобщая широкий историко-культурный материал, связанный с созданием и
функционированием утопий, И.В. Фролова подчѐркивает генетическое сходство
26
вех утопий и выделяет несколько этапов их развития и соответствующих им
типов утопического:
 протоутопии
 утопии традиционного общества
 утопии индустриального общества
 утопии эпохи постиндустриального, информационного общества
 постнеклассические утопии [74].
Автор признаѐт возможность сосуществования разных форм утопии, которые
соотносятся с разными субъектами-создателями и носителями утопических
взглядов
(анархической,
коммунистической,
либерально-демократической,
консервативной) в рамках одного типа утопии. И.В. Фролова также констатирует
разнообразие форм воплощения утопических идей, каковыми являются и
пророчество, и экономический проект, и романтическое письмо, и научная работа,
и политический манифест.
Для современного общества, по мнению этого исследователя, характерен
полиутопизм, т.е. сосуществование утопий разных типов и характеристик. При
этом каждый этап развития утопии демонстрирует, с одной стороны, тесную связь
характера социальных ожиданий, выраженных в утопии, и исторического
контекста еѐ создания. С другой стороны, на разных этапах развития утопия
содержит типологические черты, конституирующие еѐ как уникальный феномен
культуры. Ю.Д. Смирнова в статье «Античная социальная утопия как парадигма
социальной утопии» [66] убедительно показывает на широком культурноисторическом и литературном материале, что утопические идеи присутствовали в
античной культуре и на еѐ мифопоэтическом этапе, и в литературных
произведениях, и в философских системах. Ю.Д. Смирнова выделяет несколько
свойств античной утопии, которые могут быть отнесены к утопии как таковой [6,
с.152-153]. Это наличие авторства, обращение к будущему или прошлому как
источнику представлений об идеале, наличие в утопических обществах гармонии
и
стабильности,
выделение
утопического
общества
из
прочего
мира
искусственными или естественными преградами, создание и использование в
27
утопическом полисе нового языка, реализация нормативной и прогностической
функции утопии и зарождение социально-познавательной и критической
функций. Отмечая историческое и теоретическое значение утопии в истории
культуры, автор делает вывод о том, что «…именно в развитии античных форм и
жанров в существенных чертах сформировалась парадигма социальной утопии в
целом, которая предопределила построение последующих социальных утопий».
[66, с.153]
Внимание к античной утопии со стороны научного сообщества закономерно,
так
как
античность
с
еѐ
«колыбельностью»
по
отношению
ко
всей
западноевропейской культурной традиции заслуживает особого внимания и сама
по себе, и как исток самых разных тенденций и явлений культуры. В частности,
многие актуальные и влиятельные на сегодняшний день идеи зародились именно
в античности, претерпев серьѐзную эволюцию и сохранив при этом значимость.
Такой идеей является, в частности, идея гражданского общества, которая, по
мнению В.П. Львовича [38], уходит своими корнями в утопии древнегреческих
мыслителей. Несмотря на то, что в Древней Греции понятия «гражданское
общество» не было и быть не могло (государства были рабовладельческие),
деятельность мыслителей той эпохи строилась вокруг осмысления социально
значимых проблем. Размышления Сократа, Платона и других философов о том,
что такое общество, справедливость, равенство привели, в конечном итоге, к
пониманию
различий
между
формами
правления,
выработке
знания
о
гражданских обязанностях и характере собственности и т.д. Особую роль в
зарождении и развитии представлений о гражданском обществе В.П. Львович
отводит академии Платона, длительное время сохранявшей идеи своего
основателя, который придавал особое значение движению общества от
нравственности к праву, что является важным фактором формирования
представлений о гражданском устройстве общества.
Особое место в истории культуры, роль самостоятельного социокультурного
феномена, по мнению И.В. Фроловой [74, с.27], принадлежит теоретической
утопии, которые появляются
в Эпоху Возрождения и Нового Времени. Эта
28
форма утопии, оказавшая наиболее существенное влияние на ход социального
строительства, обладает рядом атрибутивных свойств, в частности:
 в ней осуществляется критический анализ существующего порядка;
 в рамках утопического произведения создаѐтся альтернативная версии
социального универсума;
 для теоретической утопии характерна ориентация на поиск и/или
конструирование социального идеала;
 полисубъектность утопии обуславливает принципиальную
множественность социальных идеалов;
 субъекты утопического создают собственную модель (концепцию)
идеального общества;
 для теоретической утопии характерно регулирование социальной жизни в
целях разумного использования свободы как значимого ресурса;
 в рамках теоретической утопии ставится и решается задача воспитания
нового типа личности, нового человека;
 утопическое общество выдвигает и обосновывает новую систему
ценностей;
 утопия обладает способностью преобразовывать человеческое сознание и
бытие социума.
Таким образом, теоретическая утопия представляет собой наиболее
умозрительную, отвлечѐнную форму утопического, обладающую значительным
гносеологическим и проективным потенциалом.
Многообразие проявлений утопического, накопление в истории культуры
произведений, которые могут быть маркированы как относящиеся к утопии или
соотносящиеся с ней, закономерно привело к попыткам классификации этого типа
произведений. Авторство наиболее ранних классификаций утопий принадлежит
А. Фогту, который, положил в основу одной из классификаций принцип
отношения к политической власти. По А. Фогту, утопии делятся на архические и
анархические. В анархических утопиях
люди ориентированы на свободу и
проявляют нежелание подчиняться власти, в архических – готовы жертвовать
29
личной свободой в обмен на социальную стабильность и материальную
обеспеченность. Но это деление не исключает, по мнению автора, различий
между утопиями, возникающими в рамках разных общественно-экономических
отношений.
Поэтому
А.
Фогтом
выделяются
первобытно-общинные,
рабовладельческие, феодальные, буржуазные утопии [4, с. 38].
При создании классификации утопий Э.Я. Баталов [6] учитывал разные
факторы, в частности, фактор авторства и целеполагания. Он разграничивает
стихийно возникающие народные утопии выражают представления крестьянства
и жителей городов о справедливом общественно устройстве, «официальную»
утопию, возникающую в национальных государствах, литературную утопию, в
которой доминируют теоретические суждения об идеальном обществе, и утопию,
воплощѐнную в коммунистическом эксперименте. В данной работе Э.Я Баталова
особое место занимает обобщение сложившихся в философской литературе
подходов к классификации утопий. На основе этого обобщения автор группирует
утопии по социально-классовому характеру изображаемого идеала и выделяет
соответственно социалистические, буржуазно-либеральные, анархические и
фашистские утопии; по расположению идеала во временном промежутке
выделяются регрессистские, консервационистские, прогрессистские утопии; по
аксиологическому
параметру
называются
такие
группы
утопий,
как
романтические утопии, ориентированные на единение человека с природой,
технократические и теократические утопические построения. Таким образом, в
основу классификации утопий могут быть положены формально-структурные,
социально-исторические или смысловые принципы в зависимости от того, какой
из
аспектов
феномена
утопии
рассматривается
в
рамках
конкретного
исследования.
Независимо от культурно-исторического этапа, утопия является взглядом в
будущее, т.е. она обращена к потенциальному бытию. Как пишет Э. Блох, мир
«всегда утопичен в том смысле, что он является экспериментом. В нѐм постоянно
присутствует риск, неизвестность, и любой исторический процесс, любая попытка
осуществления тех или иных мечтаний, надежд, утопий веду или к Ничто, или к
30
Всѐ» [10, c. 55]. Если продолжать тему социального эксперимента, необходимо
учитывать, что любой эксперимент имеет цель и проводится в сознательно
создаваемых условиях. Условия утопического эксперимента – параметры
социальной реальности, задаваемые утопистом, описанные и очерченные в
рамках художественного или философского повествования. Целью же является
социальный идеал в его абсолютном выражении. При этом ни относительность,
ни конкретно-исторический характер, ни множественность социальных идеалов
не снижают их значения, а наоборот, придают
им регулятивный смысл,
обеспечивают поиски лучшего в разных сферах человеческой жизнедеятельности.
Как пишет И.В. Фролова, если «утопия ориентируется именно на абсолютный
идеал, если происходит превращение идеала в практическую цель, абсолютный
идеал становится «проектом», идолом, требующим жертвоприношений» [74,
с.18]. Ситуация социумов, создаваемых при попытке реализации той или иной
утопической программы на практике, показывает, что сферы трансцендентного
(как обиталища идеалов) и налично-бытийного не должны пересекаться
«напрямую». Желание встроить проявления одной формы бытия в другую сугубо
механически приводят к искажениям реальности в виде вспышек насилия,
построения тоталитарных политических систем и т.д.
Абсолютистский характер утопических идей проявляется, по мнению Э.Я.
Баталова, в их догматичности. Утопия расценивается этим исследователем как
конечный, «мѐртвый мир», развитие которого и не предполагается, так как он уже
совершенен. Некоторые исследователи поддерживают это мнение [54, с. 252] и
постулируют, таким образом, статичный, антигуманный вариант утопического
социального
устройства.
В
утопическом
социальном
устройстве
всегда
прослеживается одна важная черта – бесконфликтность, источником которой
является либо социальная справедливость, либо, как еѐ разновидность,
социальное равенство. Устранив противоречия, мы получаем социальную
систему, лишѐнную источника развития. Возникает дилемма, решение которой –
задача весьма нетривиальная: диалектическое или утопическое. На одной чаше
весов оказывается справедливый, стабильный, материально благополучный
31
социальный порядок, в котором заложена бомба замедленного действия под
названием «человек», вечно ищущий обновления, изменения, становления.
Удовлетворив насущные потребности, рационально организовав социальны
структуры и наладив социальные механизмы, авторы утопии по существу сделали
попытку сконструировать вечный социальный двигатель, не требующий
доработок или ремонта.
Таким образом, мы можем констатировать, что утопия как форма
сознания и феномен культуры демонстрирует онтологической свойство человека
–
амбивалентность,
способность
совмещать
крайне
противоположные
стремления, способности, тенденции и т.д. В случае с утопией это одновременно
устремлѐнность к социальному идеалу, который, во-первых, вряд ли может быть
не только реализован, но и сконструирован в виде абстракции по причине
исключительной сложности социального бытия; во-вторых, это динамичный
характер образа гармоничного общества, который в каждом конкретном случае
коррелируется с наличной социальной ситуацией. Утопия представляет собой
некую зафиксированную форму идеала, в котором нет места динамике, развитию,
которые, в свою очередь, имманентны человеку. В истории культуры механизм
создания и воздействия утопии выглядит как своеобразный «тяни-толкай»:
отталкиваясь от реальной социальной ситуации, утопист (индивидуальный или
коллективный субъект) создаѐт конструкцию социума, более благоприятного для
проживания в нѐм по самым разным критериям (от материальной обеспеченности
до возможностей духовного самосовершенствования, спектр весьма широк).
Облечѐнный в форму утопического сознания в соответствии
культуры и конкретным этапом
с характером
общественно-исторического развития, этот
конструкт внедряется в сознание социальных субъектов, вызывая различные
психологические, интеллектуальные, социально-политические реакции, в том
числе, критическое осмысление. В соответствии с тем, может ли утопический
образ общества выступать в роли ориентира при инициировании социальных
преобразований, утопия либо частично воплощается в реальности, либо
оказывается «заархивирована» в истории литературы и философии в виде объекта
32
научных
и
философских исследований, продолжая оказывать косвенное
воздействие на сознание своих «поклонников»
разные
пласты
социальной
реальности.
«символический универсум» [74, с. 18],
и опосредованно проникая в
Утопия
представляет
собой
который может быть дешифрован,
интерпретирован, воссоздан при необходимости на новом витке развития
социума. Повторное
«чтение» текста культуры
задействует механизм
смыслопорождения, трансформации и самообновления. Так в общих чертах
выглядит процесс влияния утопии на характер культуры и формы социальной
организации.
1.3 Утопии и антиутопии: сущность противопоставления
Антиутопия как литературный жанр возникает сравнительно поздно – в XX
веке. И.В. Фролова считает появление антиутопий апогеем развития утопического
сознания (74, с. 21). Но уже в античной литературе можно найти образцы
критического осмысления утопии (при отсутствии самого термина). Сами
утопические идеи, сформировавшиеся к V в. до н.э. были высмеяны Аристофаном
в комедиях «Птицы», «Законодательницы», «Богатство». Как пишет Ю.Д.
Смирнова, «в комической форме здесь высмеяны люди, занятые своими мечтами
и фантазиями, забывшие о настоящей жизни, насущных проблемах» [66, с. 149].
Нам представляется, что в этом конкретном примере из истории литературы,
словно в капле воды, отражается важное свойство человеческого сознания –
антитетичность.
Как
только
появляется
корпус
каких-либо
идей
и
представлений, в скором времени появляется и их критика. Так, собственно,
возникла и сама утопия – как способ критического осмысления социальной
реальности.
Зарождение и развитие утопического социализма в XIX веке не только стало
новой ступенью развития сферы утопического, но и формированию новых
социалистических идеалов, подкреплявших веру широких масс в построение
справедливого бесклассового общества. Исторические события начала XX века,
политическая история СССР и других социалистических стран вызвали
33
культурный
шок
и
привели
художественной и философской
к
переосмыслению
утопических
идей
в
форме. Появление романов-предостережений
(―Мы‖ Е. И. Замятина [23], ―1984 год‖ Дж. Оруэлла [50], ―О дивный новый мир‖
О. Хаксли [76]) стало особым этапом в развитии утопического. Существенный
вклад в процессы социальной рефлексии внесли
научная фантастика и
сатирические притчи, к числу которых относятся романы А. Азимова [1], Р.
Брэдбери [7], И. Ефремова [19,20], С. Лукьяненко [36,37] и многие другие
произведения. Антиутопия выразила разочарование людей, искренне веривших в
приход светлого будущего. Размышления о недопустимости революционных
форм социальных преобразований,
развенчание роли техники в социальном
строительстве, утверждение невозможности искоренения несправедливости,
глубокая тревога
за судьбу личности, протест против развития средств
манипулирования сознанием и деятельностью людей – всѐ это становится
лейтмотивом антиутопий.
Антиутопия становится формой самоотрицания
утопии, в ней преобладают пессимизм, негативизм, деконструктивизм, фатализм
и иные тенденции, прямо противоположные утопическим в аксиологическом и
психологическом аспектах.
Сегодня жанр антиутопии расширяет своѐ влияние, выходит за литературные
границы, так как появляются фильмы – антиутопии. Яркий и свежий пример –
отечественный фильм «Вычислитель», безысходный финал которого наводит на
здравые и печальные мысли о том, что любая антиутопия может быть заменена
ещѐ более страшной вариацией социального устройства и что любое зло
познаѐтся лишь в сравнении с иным злом. Как пишет А.А. Дыдров, в утопиях и
антиутопиях (дистопиях) представлены противоположные образы социальной
организации и противоположные образы будущего цивилизации [18, с.3].
Антиутопия создаѐтся с целью критики конкретного утопического проекта, т.е.
она более конкретна, узко направлена. Важным отличием антиутопии (дистопии)
является то, что
утопии описывается вариант будущего, т.е. она обладает
свойством проективности, а антиутопия обесценивает будущее, так как в ней
изображается нежелательный или недопустимый вариант будущего. При этом
34
утопия и антиутопия выполняют, с точки зрения данного исследователя, сходные
функции
–
гуманистическую
и
ценностно-ориентирующую
[18,
с.10].
Действительно, негативные образы будущего в антиутопиях выступают в роли
антиценностей, помогающих человеку и социуму избегать нежелательных
состояний. И утопия, и дистопия выступают в роли ориентиров на пути
достижения благополучия. Дистопии как разновидности утопий выполняют также
функцию
предупреждения,
а
также
функция
ориентации
человека
на
вневременные ценности, на сохранение в человеке собственно человеческого.
При всѐм, на первый взгляд, разительном отличии, утопии и антиутопии
имеют сходное значение для развития цивилизации: «Полюсы дистопического и
утопического дополняют друг друга, обеспечивая плюрализм сценариев
будущего, побуждая современного человека к рефлексии над тенденциями и
перспективами собственного существования» [18, с.12]. Утопии и антиутопии
выполняю
важную
психологическую
задачу
преодоления
напряжѐнного
ожидания будущего или страха перед ним, которые должны уступать место
рефлексии,
рационализации
существующих
тенденций,
оценке
рисков,
предотвращению угроз (в том числе, глобальных) и т.д.
Таким образом, утопия как феномен культуры и сознания не столько
выступает полюсом социальной инженерии, сколько отрывает возможности
для сочетания двух подходов. Утопия может оцениваться как стратегия, а
социальная инженерия – как тактика социальных преобразований, а также
именно утопические проекты являются формой рационализации социального
строительства
и
социального
моделирования,
выражением
креативной
сущности человека, эффективного решения психологических и социокультурных
задач.
А.В. Петрихин в статье «Антиутопия как способ создания единства целей и
различия путей еѐ достижения гуманизмом и утопией» даѐт ѐмкое определение
антиутопии – это «страна, которой не должно быть» [54, с.251]. Он выделяет
кроме
утопии
ещѐ
«негативную
утопию»,
«контрутопию»
и
«утопию-
предупреждение». Для нашего исследования важно, что утопия признаѐтся
35
формой радикального отрицания утопии, формой полемики с ней. Если утопия
обрисовывает идеальное общество, то антиутопия вскрывает заложенные в ней
противоречия, разрушает идеальный образ, называя цену идеального социального
устройства. Реалистический пессимизм, характерный для мировоззрения авторов
антиутопий, позволяет им увидеть за глянцевой картинкой утопии истинное
положение вещей в социальной конструкции. Перечисление основных опасностей
реализованных утопий: технократия в еѐ самом жѐстком и непреклонном
варианте, примитивное планирование, уравнительный коллективизм, террор как
способ установления социального порядка, полицейское государство – всѐ это
А.В. Петрихин считает закулисной стороной утопии.
Антиутопия, таким образом, является формой социальной рефлексии и
профилактики социальных пороков, она решает проблему осуществимости
утопии [80, с. 372]. Антиутопия не может быть реализована, более того, задача
человечества как раз состоит в том, чтобы не допустить реализации антиутопии.
Важные особенности антиутопии выделяет в своей статье
«Антиутопия:
будущее без человека» Д.В. Константинов. Если читать усвоение содержание
культуры вторым рождением человека, то антиутопия демонстрирует ситуацию,
«когда культура начинает играть обратную роль, создавая своего рода экраны,
препятствующие второму рождению» [33, с.42]. Т.е. ситуация в антиутопическом
обществе такова, что она препятствует становлению человека как личности.
Препятствия, возникающие на пути этого становления – это, прежде всего,
жѐсткая регламентация жизнедеятельности и строгий контроль за исполнение
всех
норм.
Регламентируются
в
антиутопиях
даже
сферы,
изначально
создаваемые как творческие. Речь идѐт о науке, искусстве, гуманитарной сфере в
целом, которая подвергается строгой цензуре со стороны власти. Д.В.
Константинов сравнивает несколько романов-антиутопий
и приходит к
следующему выводу: «Можно сказать, что общество, изображаемое утопией,
невозможно, поскольку в обозначенных утопией границах становится невозможен
человек как свободное самоосновное явление» [33, с.42]
36
При этом автор считает, что сложившиеся суждения об антиутопиях как
способах демонстрации угрозы тоталитарных политических систем не оправдана.
Цель антиутопии другом: она побуждает нас размышлять о сущности ценностей и
их иерархии. В утопии на место истинных ценностей помещаются их
псевдокультурные эквиваленты, в то время как подлинная культура сообщает
человеку ценности, имеющие трансцендентальный характер [33, c. 44]. В
антиутопии показано, какими способами из человека изгоняется истинно
человеческое – способность любить, видеть и понимать прекрасное, ставить и
разрешать философские проблемы, познавать мир, стремиться к истине.
Антиутопия показывает, как нивелируются, а затем и деградируют духовные
потребности и возможности в условиях излишне регламентированного социума.
В известной степени это действительно общество без человека, т.е. без человека в
полноценном смысле.
Таким образом, противопоставление утопии и антиутопии происходит по
двум
направлениям
психологическому.
антропологического
Антиутопия
анализа
демонстрирует
–
аксиологическому
процессы
и
дегуманизации
общества, расчеловечивания человека и выполняет ряд сходных с утопией
функций:
гуманистической,
ценностно-ориентировочной,
функции
предупреждения и снятия психологического напряжения перед будущим.
Утопия и антиутопия как формы социокультурной рефлексии позволяют
выстраивать своеобразную серединную линию социального развития, равно
удалѐнную от полюсов максимально рационализированной и идеализированной
модели будущего и утрированно негативного варианта развития исторических
событий. Утопия и антиутопия представляют собой не столько крайности
в
восприятии вероятного будущего, сколько соотносятся друг с другом как чѐрнобелый снимок и его негатив. Одни и те же социальные явления в утопиях и
антиутопиях показаны «в разном освещении», которое направляет критическое
мышление человека на разные объекты. Утопия нацелена на критику наличного
положения вещей в определѐнном социуме, антиутопия – против конкретной
утопии. Кроме того, антиутопия раскрывает сущность социальных механизмов,
37
обеспечивающих реализацию утопических идей, и предостерегает от принятия
поспешных решений в области социального конструирования.
1.4 Утопические построения XX и XXI вв.: утопия художественная и техноутопия
(на примере конкретных произведений).
Мы рассмотрели ряд важных вопросов, в частности, осветили основные
подходы к изучению утопии, сложившиеся в философской и научной литературе,
очертили границы понятий «утопическое» и «утопия», выявили сущностные
отличия утопии и антиутопии. Далее мы предлагаем текстуальный анализ двух
значительных и показательных произведений, одно из которых создано в
середине XX века – роман Германа Гессе «Игра в бисер» [11], жанр которого ряд
исследователей определяет как утопию. Это художественное произведение,
получившее широкую известность и оказавшее существенное влияние на
культуру XX и XXI веков. Именно про такие произведения Лиотар сказал, что
нарративы следует оценивать по тому, способны ли они порождать другие
нарративы.
Мотивы
«Игры
в
бисер»
постоянно
транслируются
и
переосмысливаются современными исследователями и деятелями искусства,
роман порождает ассоциации и фантазии: например, на российском телевидении
идут передачи «Игра в бисер» и «Магистр игры», посвящѐнные литературнофилософско проблематике. Другое произведение – это техноутопия Максима
Калашникова и Игоря Бощенко «Будущее человечество» [24], значимость которой
состоит в том, что авторы учитывают роль техники в развитии современной
цивилизации и описывают социальный порядок, основанный на применении
новейших технологий и тесном взаимовлиянии человека и техники. Эта книга
вышла в XXI веке и отражает самые современные тенденции в развитии жанра
утопии.
Роман «Игра в бисер», написанный в 1943 году, стал культовым далеко не
сразу, но им не ограничивается круг произведений, в которых бы тем или иным
способом актуализировалась сквозная в творчестве Германа Гессе тема игры.
Рисуя касталийские пейзажи и елейные картины жизни духовного «братства во
38
Игре»,
писатель двигался к весьма прагматичным целям: «У меня были две
задачи: создать духовное пространство, где я мог бы дышать и жить даже в
отравленном мире, некое прибежище, некую пристань, и, во-вторых, выразить
сопротивление духу варварства и по возможности придать силы друзьям в
Германии, помочь им сопротивляться и выстоять» [13, с. 483]. Каких только
возвышенных, пафосных названий не даѐт Гессе игре в бисер: «магический
театр», «Игра игр», «lingua sacra», «искусство sui generic», «игра жизни вообще» и
т.д. Высказывается даже тезис об Игре в бисер как мировой идее, которая
существовала всегда и которая имеет, ещѐ до оформления Игры как вида
деятельности и которая имеет виды на будущее: «… каждый активный игрок
мечтает ведь о постоянном расширении сферы Игры, пока она не охватит весь
мир» [11, т.4, с. 130]. Можно ли считать это своеобразным предчувствием
лудификации культуры или неким частично сбывшимся прогнозом? В этом
примере проявляется и прогностическая функция искусства в целом, и
способность отдельных художников улавливать токи будущего. Более ценно
другое: с точки зрения Г. Гессе, игра в бисер предстаѐт в романе одной из
возможностей очистить вселенское духовное начало, обеспечить духовной
культуре ещѐ один взлѐт. Много раз в романе говорится об универсальном
характере
игры
как
международном,
подсказывает читателям
междисциплинарном
языке,
Гессе
путь культуры будущего: люди и общества либо
заиграются в «фельетонные», т.е. пустые с духовной точки зрения игры, либо
создадут новую область Духа, «провинцию», которая станет столицей новой
культуры.
Смысловая
оппозиция
«дух
-
природа»,
длительное
время
господствовавшая в мировоззрении Г. Гессе, до конца не снимается, не
преодолевается в его творчестве, о чѐм свидетельствуют содержание и структура
романа
«Игра
в
бисер»,
который
представлял
собой
своеобразный
художественный эксперимент и который автор в одном из писем назвал «великой
ошибкой» своей жизни. Тем не менее, в произведении, принесшем автору
мировую известность, проблема духовного является одной из центральных. В
качестве
взаимозаменяемых
и
равновеликих
в
тексте
произведения
39
употребляются слова «Бог», «Дух», «нравственность», «совершенство», «чистое
бытие», «сбывшаяся целиком действительность». Говоря о служителях Духа,
писатель использует такие характеристики как «бессмертная весѐлость»,
«лучистость», «тихость», «трагизм», «рыцарственность». Находясь на вершине
творческой формы, Гессе пытается найти ответ на важный мировоззренческий
вопрос: возможно ли
преодоление противоречия между обозначенными
философией ипостасями бытия, реальна ли гармония между духом и телом,
инстинктом и разумом на уровне человеческой субъективности, между Духом и
природой на уровне мироздания?
Дух как «отрадная гармония закона и свободы, служения и владычества»,
открывается в романе несколькими путями: в музыке, религии и Игре в бисер.
Классическую музыку Г. Гессе знал и любил с детства, считал одним из
величайших духовных богатств человечества. Он верил, что индивидуальный
человеческий дух при помощи музыки может быть как поднят на необычайные
выси, так и подчинѐн неким вполне земным целям и интересам. Размышляя о
музыке как одной из манифестаций духа, творческого начала, писатель указывает
на опасность порабощения духа индивидуального, растворения его в эмоциях
толпы, особенно в сочетании с ритмичными маршевыми движениями. И хотя речь
в романе идѐт о китайцах, историческая аллюзия расшифровывается довольно
легко: тоталитарные режимы учли опыт античной философии и искусства и
научились манипулировать сознанием целых народов, подменяя истину музыкой.
Слова «Дух» и «Игра» в романе не случайно пишутся с заглавной буквы:
говоря о «гигиене Духа и Игры», писатель сознательно сближает представления о
характере деятельности и образа жизни Касталии, государства Духа, и
бенедиктинского Ордена. Духовная дисциплина, обязательная для монахов и для
игроков в бисер, универсальна: обет безбрачия, отказ от мирской суеты и погони
за славой и богатством, регулярность медитаций (или молитв), аскеза и
сосредоточение на достижении сугубо духовных целей, которые в Касталии
имеют в основном познавательную направленность. В известной мере Г. Гессе
полемизирует с современной сциентистской позицией и ориентацией культуры,
40
так как в каждой науке таится дьявол самомнения и известной ограниченности.
Кроме того, ни религия, ни наука, ни искусство в современных условиях не могут
претендовать на право лидерства, т.е. в одиночку определять характер культуры и
регулировать социальную деятельность.
По Гессе, Дух есть там, где присутствуют творчество (обновление) и
мастерство (достигнутое совершенство). Главное преимущество Касталии состоит
именно в возможности свободного духовного роста, но идеальные условия в
провинции созданы за счѐт мирского населения государства, которому
содержание интеллектуальной элиты обходится в изрядную сумму. Роман
иллюстрирует интереснейшую психологическую ситуацию. Как писатель, Гессе
не единожды в жизни оказывался на грани финансового краха, завидовал богатым
или состоятельным людям, порой презирая их примитивность и приземлѐнность.
В романе «Степной волк» описаны его непростые отношения с мещанством,
которое
представляется
одновременно
ненавистным
и
притягательным.
Обустроенный быт, размеренность и аккуратность влекут автора и его героя
практически против их воли, но довольство собой
и приземлѐнность (т.е.
бездуховность) устремлений убивает лучшее и вызывает отвращение. Эти мысли
Гессе смыкаются с идеей «лишнего человека» в русской литературе XIX века, с
представлениями
высказанные
им
психологических,
Л.Н.
в
Толстого
романе
о
«Война
лучших
и
социально-исторических,
представителях
мир».
При
всех
дворянства,
несомненных
художественно-методологических
различиях образов Гарри Галлера и Андрея Болконского, Пьера Безухова, Евгения
Онегина
их объединяет неудовлетворѐнность характером бытия и те самые
«звѐзды над головой», которые людям светят по-разному. Как у Чехова питьѐ чая
на даче символизирует начавшуюся или уже свершившуюся деградацию
личности, так для Гессе семейный уют несовместим с жизнью истинного
художника. И дело не в том, что всѐ имеет свою цену, а в том, как легко увлекаем
человек повседневным удобством бытия. Невольно вспоминаются наблюдения
старца Зосимы в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» о том, как
человеку трудно сохранить духовную чистоту в миру. Зосима отправляет Алѐшу
41
из монастыря, благословляя на создание семьи, а Йозеф Кнехт
покидает
Касталию сам, осознав еѐ экзистенциальную и культурно-историческую
ограниченность.
Идеальность Касталии подвергается сомнению самим автором, иначе на
страницах романа не появились бы слова о «бесполезности и хрупкости» игры в
бисер,
о
«замкнутой
духовности»,
об
упоѐнности
касталийцев
«своим
интеллектуальным спортом», а главное, иным был бы финал жизни Кнехта.
Отгородившись от реальности, служители Духа предают субстанциальные основы
бытия, т.е. материнское, природное, инстинктивное. Отрицание одной из сторон
выхолащивает
бытие, обедняет его энергийность. Безусловно, материнское,
природное – ловушка для субъективного духа, но обязательное условие для
объективации Духа всемирного. Размышления над идеями христианской
антропологии привели писателя к пониманию их известной ограниченности.
Обратим особое внимание на мировоззренческую полноту «Игры в бисер»: в этом
утопическом произведении, в отличие от множества предыдущих утопий,
полноценно представлена онтологическая составляющая, разработан именно
онтологический пласт мировоззрения, названа субстанциальная основа бытия и
выстроена социальная система, соответствующая субстанции.
Обобщая изложенное выше, отметим, что жанр романа «Игра в бисер» может
быть определѐн как интеллектуальная утопия, так как основным видом
деятельности касталийцев именно интеллектуальная активность, духовные
искания, квинтэссенцией которых является Игра. В то же время, при описании
игровой деятельности и образа жизни в Провинции Г. Гессе принимает позицию
иронически
настроенного
рассказчика.
Противопоставление
игровой
деятельности и реальной жизни за пределами Касталии очевидно не в пользу
последней.
Касталия
может
существовать
лишь
за
счѐт
обывателей,
производящих хлеб насущный. В то же время Г. Гессе неоднократно
подчѐркивает, что общество невозможно без духовной элиты. «Игра в бисер» ироническая
утопия,
существенно
отличающаяся
по
манере
изложения,
стилистике, методологии построения художественного текста от степенных и
42
серьѐзных утопий Нового времени и Просвещения. Кроме того, «Игра в бисер» по
праву занимает достойное место в ряду педагогических утопий, так как тема
воспитания, наставничества, обучения, духовного развития, формирования
личности является в романе сквозной и реализуется через историю главного героя
Йозефа Кнехта. Именно с этим персонажем связана важная особенность данной
утопии: в романе происходит размыкание пространственной ограниченности и
осознание преходящего характера Игры как феномена культуры. «Игра в бисер»
представляет собой новый комплексный тип утопии, оказавшей существенное
влияние на характер и содержание историко-культурных процессов в XX и XXI
веках.
Современной
и
актуальной
формой
бытия
утопического
являются
технологические утопии, о которых писала Т.Б. Медведева [42]. Обратимся к
анализу одного такого произведения, представляющего интерес по нескольким
причинам. Это книга
Максима Калашникова «Будущее человечество» [24],
вышедшая в 2007 году и уже переизданная. В этой сравнительно небольшой
работе автор предупреждает о близком глобальном кризисе, который будет
сопровождаться экологическим, экономическими, военными, климатическими и
иными катаклизмами. Кризис подтолкнѐт человечество к пересмотру принципов
общежития,
в
результате
чего
на
развалинах
индустриального
и
постиндустриального обществ возникнет Нейромир. Книга представляет собой
техно-прогрессивистскую утопию, содержит в меру подробные описания
будущего. Обратимся к краткому изложению, а затем к анализу еѐ содержания.
Авторы книги ставят нетривиальную и одновременно естественную для
утопии задачу – описать общество будущего – и утверждают, что перед
человечеством стоит серьѐзная цель: создать интегрированные сообщества нового
типа. Люди будут объединяться и образовывать интегральные субъекты.
Параллельно
будет
формироваться
новая
раса
–
людены,
наделѐнные
принципиально новыми возможностями, которые предоставит развитая техника.
Общество будущего Нейромира будет называться Нейросоц. Первоначально
новое общество может возникнуть в отдельных регионах, где возникнут разумные
43
города – мыслящие организации, наделѐнные разумом объединившихся людей.
Повседневная жизнь разумных городов невозможна без творчества, генерации и
воплощения новых идей, которые позволят Нейросоцу противостоять угрозам
разного масштаба (об этом речь идѐт в конце книги).
Большое внимание уделено политической сфере, в которой будет воплощены
принципы «демократии диалога». Максим Калашников критикует современную
представительскую демократию и обосновывает необходимость отказа от
привычных на сегодняшний день политических механизмов. Считая их
устаревшими и не отвечающими интересам большинства граждан, автор книги
«будущее человечество» подробно описывает новую модель социальной
структуры, в которой власть заинтересована в процветании каждого человека, а не
в личном обогащении. Приводится и конкретный исторический пример,
служащий иллюстрацией возможности такой власти – Чили поле прихода власти
Сальвадора Альенде. Важно, что в основе нового политического устройства
лежит сугубо научный подход. Новую политическую систему в Чили помогал
создавать Стаффорд Бир, автор «организационной кибернетики» - теории
разумных человеческих структур. По политическим причинам эксперимент не
был завершѐн, но, по мнению М. Калашникова, в целом показал приемлемые
результаты. Кроме того, сегодня человечество располагает более совершенными
технологиями,
позволяющими
обеспечить
социальное
благополучие
и
«прозрачность» большинства экономических, политических и социальных
процессов в обществе будущего.
Так как представительская демократия устарела, ей на смену должна прийти
дебилеративная демократия, которая уничтожит бюрократические процедуры и
заставит власть действовать в интересах населения. Дебилеративная демократия –
это тщательное коллективное обдумывание решений всех проблем социума,
которое предполагает скользящее планирование (составление и корректирование
планов развития общества и его структур
с учѐтом постоянно меняющейся
ситуации). Авторы доказывают неизбежность возникновения социальной сети,
подобной нейронной, где каждый член общества связан с другими и постоянно
44
включѐн во все социальные процедуры. Благодаря деятельности этой социальной
нейросети темпы изменений резко возрастут, прогресс станет
неотъемлемой
фоновой составляющей жизнедеятельности Нейросоца. Необходимо подчеркнуть,
что эти идеи не являются новаторскими, скорее, они представляют собой развитие
и уточнение идей, присутствовавших в более ранних утопиях, например, в
марксизме.
Возникновение
социальной
нейросети
приведѐт
к
формированию
коллективного разума, что позволит видеть и решать любые задачи, стоящие
перед обществом, объѐмно, разносторонне, дискуссионно. Постоянным фактором
прогресса станет верификация и фальсификация социальных проектов, которые
будут
инициироваться
и
отменяться
самими
гражданами.
Построение
когнитивной модели «разумного города» имеет грубую историческую аналогию –
Советы народных депутатов. Социальная иерархия в Нейросоце будет основана
на принципе текущей легитимности, т.е. стать управленцем на неограниченный
срок нельзя вообще, перевыборы могут проводиться в любое время по
инициативе населения, т.е. власть оказывается напрямую зависимой от своей
эффективности.
Выскажем несколько критических суждений в адрес анализируемого
произведения. Идеи, высказанные в нѐм, весьма привлекательные, но поистине
утопичные.
Сегодня
во
всех
сферах
деятельности
наблюдается
еѐ
дифференциация: невозможно быть просто врачом или специалистом в области
IT-технологий.
Человечество
накопило
так
много
знаний,
что
«объять
необъятное» не представляется возможным, люди специализируются в чѐм-то
конкретном и часто узком. Поэтому есть и профессиональные управленцы,
которые получают специальное образование и длительное время работают
именно в этой сфере. Привлечение разных людей к обсуждению социально
значимых проблем – это важно и нужно, но абсолютизация этого принципа
приведѐт к снижению эффективности власти и качества управления, а не
наоборот.
45
Другой недостаток описанного механизма – в затратности по времени. Если
каждый гражданин будет участвовать в текущих выборах и перевыборах,
обсуждениях и отклонениях, осуществлять самые прекрасные и грандиозные
проекты будет некому. Кроме того, всегда найдутся
люди, которых сегодня
принять называть аполитичными, которые просто не захотят участвовать во всех
социально значимых процессах. Нейрмозг социума будет давать сбои на стадии
формирования. Важно и то, что легитимность власти уже сегодня носит отчасти
текущий характер: депутатов выборных органов разного уровня граждане могут
отзывать, критиковать и т.д.
Собственно власть в Нейросоце – это, по представлениям авторов книги,
координаторы разного уровня, которые сами входят в координирующие органы
более высокого уровня. Задача власти – привлечение средств, их справедливое
распределение и расходование. Финансирование структур власти производится из
бюджетов территориальных образований и полностью подотчѐтно населению. В
книге приведены подробные описания движения финансовых потоков. Главное
отличие от сегодняшней ситуации состоит в том, что все экономические
механизмы должны быть совершенно наглядны и доступны для внешнего
контроля, осуществляемого гражданами в любое время и на любых условиях.
Важным фактором, который должен обеспечить работу этого социального
механизма,
является
городской
информационный
центр,
включающий
комплексные базы данных, доступные для просмотра и анализа. Описан
своеобразный «технологический круг»: развитие новых технологий приводит
изменению общественных отношений, а те, в свою очередь, стимулируют
появление
ещѐ
более
совершенных
технологий
и
т.д.
Социальный
инструментарий Нейросоца оказывается богатым и за счѐт постоянных
инноваций, которые инициируют граждане, причѐм продвижение этих инноваций
обеспечивает им конкурентоспособность, обязательную для всех: в этом мире нет
ничего похожего на советскую уравниловку.
Появление Нейросоца, с точки зрения авторов «Будущего человечества»,
будет вызвано тяжелейшим кризисом во всех сферах жизнедеятельности и
46
приведѐт к смене главного инструмента управления обществом. Такой
инструмент описан в работах В.Н. Финогентова и носит название «социальный
регулятор» [72]. Для нашей эпохи таким инструментом выступает рынок.
Позиция М. Калашникова по существу близка к позиции В.Н. Финогентова, но
Калашников в истории человечества выделяет три инструмента социального
управления: Насилие, Деньги и Знание. Эпоха Насилия ушла в прошлое, эпоха
Денег приближается к завершению, наступает эпоха Знания. Современная
политическая и экономическая ситуация на планете далека от идеала, мы
наблюдаем жѐсткую конкуренцию социумов. Выиграет то общество, которое
создаст Нейросоц. Выполнение этой задачи возможно только при условии
выдвижения и
формирования нейроэлиты – нового типа интеллектуалов, не
отягощѐнных целями собственного обогащения. Новое общество организовано по
принципу динамической иерархии, «…где позиция индивида в иерархии социума
определяется его полезностью для общества в целом» [24, с. 240]. Современное
общество при всех его достоинствах обладает одним недостатком: решающее
слово остаѐтся за руководителем, который часто некомпетентен в том вопросе,
который рассматривает. В новом обществе каждый из его членов сможет
проявить свою компетентность и повлиять на принятие судьбоносных решений,
так как «нижестоящие в сумме компетентнее вышестоящего» [24, с.242]. В
Нейросоце действуют обоюдонаправленные каналы вертикальной мобильности,
т.е.
человек
может
как
повышать
свой
социальный
статус,
проявляя
компетентность и принося пользу обществу, так и терять завоѐванные позиции,
если степень полезности и креативности понижается. Сетевая динамическая
структура общества будущего не имеет, по сути, единого центра управления,
поэтому положение в ней никому ничем не гарантировано, кроме реальной
ценности индивида для структуры.
Этический кодекс жителя Нейросоца описан в книге предельно лаконично –
это принцип полезного эгоизма (подробнее об этом читайте Н.Г. Чернышевского, у
него в романе «Что делать?» всѐ гораздо подробнее и в какой-то степени
художественно). Так как Нейросоц позиционируется как общество всеобщего
47
постоянно обновляющегося знания, одной из личных целей граждан нового
общества будет образование, а затем его творческое применение на благо
общества. Целью же более широкой, всеобщей и индивидуальной одновременно
объявляется максимальная полезность обществу.
Принцип полезного эгоизма явно зародился в результате синтеза эгоизма
разумного и коммунистического лозунга «От каждого по способностям, каждому
по потребностям». Провозглашение этого принципа подразумевает, что каждый
человек сознательно и
добровольно откажется от личных амбиций в пользу
общественного процветания. Если бы природа человека была сугубо разумной,
это позволило бы и на более ранних этапах развития культуры воплотить
подобные идеи в жизнь. Но история как раз демонстрирует, что это не так просто:
психологические, физические, творческие и иные потребности человека весьма
разнообразны, могут вступать в
противоречия и осложнять бытие не только
отдельной личности, но и социума в целом. Как показал в своих работах Э.
Фромм, может взбунтоваться и коллективное бессознательное, тогда никакие
технические новинки не помогут совладать с эмоционально-психической
энергией, направленной в деструктивное русло.
Тем не менее, М. Калашников высказывает надежду на то, что проблему
решит ситуативное лидерство: каждый участник социальной группы будет брать
на себя принятие решений в той ситуации, где он больше может сделать
полезного. Сработает принцип «интегральной личности», согласно которому
каждый индивид выходит на первый план по мере необходимости и каждый
востребован в соответствии со своей квалификацией и реальными знаниями, а не
формальным положением в обществе.
Принцип «интегральной личности» будет применяться на всех структурных
уровнях Нейросоца, минимальной единицей которого М. Калашников называет
кластер – группу из 10 человек, в которой 9 работников и 1 координатор. Если
задуматься, если посчитать, то даже современный бюрократический аппарат не
идѐт ни в какое сравнение с этой армией руководителей. В кластере «вожак»
выбирается в соответствии с требованием ситуации. Аналогия с организацией
48
нервной системы
очевидна, но крайне упрощена. Понятно, что социальная
система описана схематично, он даже поверхностный взгляд позволяет увидеть
ряд уязвимых мест, которые на практике могут обернуться существенными
недостатками. Например, создаѐтся впечатление, что в кластеры будут входить
только
трудоспособные
люди.
Но
любое
общество,
построенное
на
гуманистических принципах, отягощено множеством социальных обязательств:
пенсии, стипендии, пособия выплачиваются людям, не слишком полезным в
данное время. Нет и ответа на вопрос, что будет с детьми, кто и как их будет
содержать – государство, родители, кластеры? В книге присутствует описание
того, как человек может стать членом кластера и как его из кластера можно
выдворить. Делается это на основе своеобразного резюме и решения, которое
принимает весь кластер. В этом механизме заложен фактор постоянного стресса,
страшного психологического давления, под прессом которого живут граждане
при таком принципе организации социума. Боязнь быть изгнанным из своей
социальной ячейки может стимулировать не только творческую, но и иную
активность, результатом которой, в конечном счѐте, будет этическое разложение
личности и общества. Об одном из таких механизмов будет сказано ниже.
В Нейросоце планируется динамическое распределение ресурсов: полезные
члены общества будут поощряться и щедро оплачиваться, вредные угнетаться.
При
этом
каждый
человек
независимо
от
социального
статуса
будет
обеспечиваться минимумом, необходимым для биологического выживания. Быть
тунеядцем в таких условиях будет невыгодно и непрестижно, Нейросоц
планирует кормить всех, но бесполезных – только впроголодь. Можно
предположить, что в обществе подобного типа встанет серьѐзная этическая
проблема: что будет признано полезным, а что вредным для социума. Возникает
впечатление, что гран между утопией и антиутопией в данном произведении
размыта, практически не просматривается. Если будет жѐстко реализовываться
принцип полезности, может не остаться места для принципа гуманности.
«Будущее человечества» представляется нам произведение синкретичного типа,
содержащего признаки утопии и антиутопии одновременно. Причиной подобной
49
ситуации может служить мировоззренческая недостаточность анализируемой
утопии: в ней не разработаны и не описаны онтологические основания,
ложащиеся в основу будущего социума.
Несмотря на сопротивление инновациям, которое предвидят авторы книги,
человечество совершит прорыв
мир Полудня – аналог техногенного рая с
улучшенной социальной структурой, так как в мире Полудня люди будут заняты
творчеством, им будет предоставлена возможность направить свою избыточную
биологическую энергию в конструктивное русло. Сопротивление внедрению
новым принципам социальной организации и технологическим инновациям М.
Калашников и его соавтор предполагают со стороны современной политической и
экономической элиты, которой выгодно сохранение существующей ситуации. К.
Маркс использовал для еѐ описания понятие эксплуатации, и, несмотря на
разрушение СССР и Варшавского договора, это понятие не теряет актуальности.
История Западной Европы и России в XX веке показала, что установление
справедливого социального порядка – сложная задача, решение корой не
гарантируется качеством идей, заложенных в основу социального строительства.
Тем
не
менее,
справедливости,
в
книге
которые
«Будущее
должны
человечество»
обеспечить
описаны
социальную
механизмы
динамику
и
исполнение гражданами своих обязанностей. Первый из них – это механизм
обеспечения
динамической
иерархии,
который
предполагает
возможность
перевыборов руководства по требованию членов кластера и вхождение новых
членов в сообщества разного уровня. Этот принцип вытекает из положения о том,
что
совокупная
компетенция
членов
кластера
выше
компетентности
руководителя. При всей привлекательности эта коллективистская установка
далека от истины: вопрос состоит в том, какие компетентности суммируются и
какая отдельная компетентность им противопоставляется. Один интеллектуал
вполне способен
превзойти нескольких не слишком развитых оппонентов.
Именно на этом эффекте бывает построена международная политика, важные
экономические и управленческие решения часто принимаются в одиночку и т.д.
50
Второй механизм справедливости – это механизм учѐта эффективности
кластера. М. Калашников декларирует неуклонный рост благосостояния и
удовольствия членов кластеров за счѐт внедрения технологических новинок и
реализации креативных проектов. С его точки зрения, на смену экономике в еѐ
традиционном понимании придѐт нейрономика, т.е. финансовая система нового
поколения, функционирующая через РБК – расчѐтную банковскую карту. Так как
деньги
имеют
символическую
природу,
их
можно
заменить
другими
символическими объектами, выражающими степень полезности индивида для
социума. Надо признать, что автор во многом прав: сегодня всѐ большее
распространяются электронные деньги, т.е. процесс символизации социума
приобретает новые формы. Не только утопия оказывается «символическим
универсумом». Кроме электронных эквивалентов денег в Нейросоце планируется
использование «статусных единиц» - символов, отражающих общественную
пользу личности. «Статусные единицы» не будут одинаковыми на разных
уровнях социальной иерархии: чем выше социальное положение, тем выше
«стоимость» «статусных единиц», которые зачисляются на РБК. Этими
символами человек может оплачивать различные блага, необходимые для
удовлетворения потребностей. Обратим внимание на то, что в этой системе есть
слабое место – это довольно упрощѐнные представления о человеке. Самые
совершенные технологии и формы контроля являются эффективными только при
условии этической зрелости их создателей и пользователей. Электронными
деньгами, как и любыми другими, можно пользоваться весьма эффективно для
достижения самых разных целей, а любыми социальными бонусами можно
искусно манипулировать в интересах отдельных групп, индивидов, стран и т.д. В
тексте книги нет ни единого упоминания о том, почему и как будет преодолена
этическая несостоятельность современных сообществ. Даже угроза суровых
экологических, политических и других возможных катаклизмов вряд ли отменит
сущностные человеческие свойства, в частности, деятельность бессознательного.
Именно в кризисных ситуациях эта сфера психики активизируется и служит
спусковым механизмом социальных процессов, если бессознательные мотивы
51
широких масс людей совпадают, образуя вектор исторических процессов. М.
Калашников и его соавтор ведут речь о человеке как сугубо рациональном
существе,
способном
к
аналитическому
мышлению,
сознательной
целенаправленной деятельности, здравомыслию, ответственности и т.д. Но все
эти качества не исчерпывают природы человека, а лишь демонстрируют часть его
возможностей.
В «Будущем человечестве» уделяется внимание и описанию уровней
социальной структуры: большое число кластеров как микроэлементов образует
уровни,
в
высший
интеллектуальная
из
элита,
которых
входят
обладающая
философы
самой
и
смыслократы,
высокой
когнитивной
компетентностью и способная искать решения наиболее общих и сложных задачи,
стоящих перед Нейросоцем. Так как этот тип социальной организации будет
иметь существенные преимущества (задействовать творческий потенциал всех
членов) и выигрывать конкуренцию с другими обществами, рано или поздно все
человеческие сообщества перейдут в сходное состояние и образуют ГОКМ –
глобальную когнитивную модель. Зрительный образ Нейросоца – дерево в
разветвлѐнной кроной и развитой корневой системой (круг замкнулся, мы
вернулись к архетипическому мифологическому образу мира в условиях
сверхтехногенной цивилизации).
Как пишет И.Т. Касавин, «Идея глобального проектирования имеет глубокие
исторические корни, но актуализировалась она ко времени формирования единых
национальных государств и развитого капитализма. В.И. Ленин, В.И. Вернадский,
К.Э. Циолковский являлись сторонниками этой идеи в рамках марксизма и
русского космизма. Ей противостояла стратегия постепенного общественного
развития, социальной инженерии (П. Сорокин, К. Поппер, Э. Гоулднер),
отвергавшая всякие ―социальные скачки‖ и социальные утопии. Несмотря на
кажущуюся несовместимость, оба эти течения объединялись склонностью к
социальному технократизму, который в свою очередь представлял собой
очередную социальную утопию. Сторонники и глобального проектирования, и
социальной инженерии подвергались критике за поиски алгоритма социального
52
изменения, игнорирование стихийно-исторического формирования общественных
институтов, неформальных элементов политической и экономической жизни (Ч.Р.
Миллс, Ф.А. Хайек, Айн Рэнд, Т. Шанин)» [29, с.51-52]. Эта цитата в полной мере
отражает
относительность
противопоставления
подходов
к
механизмам
социального реформирования и иллюстрирует смысловую недостаточность
книги «Будущее человечество».
В данном произведении авторами ставиться важный и на данный момент не
решѐнный в истории вопрос: «…может ли общество сконструировано разумно и
действовать тоже разумно?» [27, с.274] Авторы книги дают убеждѐнный
положительный ответ, но при этом предполагают, что новый социальный порядок
будет установлен революционным путѐм. Кроме традиционных вариантов
революции «сверху» и «снизу» предлагается и альтернативны вариант –
революция «изнутри», которая произойдѐт сначала в отдельно взятой корпорации
или секторе экономики. Там будет доказана эффективность новой социальной
модели, и она постепенно распространится до масштабов государства, люди
поймут еѐ преимущества и сознательно перестроят социальные отношения
согласно новым принципам справедливости.
Коренным образом будет перестроена и духовная сфера нового общества, так
как возникнет Техноцерковь, создающая веру в Науку и Познание. Авторы новой
утопии не видят принципиальной разницы между научными и религиозными
истинами, так ка, с их точки зрения, одно и то же выражено разным языком.
Поэтому на с. 291 анализируемого произведения приведены примеры перевода с
библейского языка на научный язык. Возможность поклоняться Знанию так же,
как поклоняются Богу, будет со временем воспринята как норма. Техноцерковь
заменит религию и удовлетворит духовные запросы населения Нейросоца.
Не отходя от бинарности религиозного сознания, авторы «Будущего
человечества» предрекают новому миру жестокую схватку с Античеловечеством
или Сообществом тени, существующим уже сегодня. В это тѐмное Сообщество
входят те, кто пытается создать (или уже создало) мировое правительство,
торговые и промышленные монополии, глобальные финансовые структуры,
53
заинтересованные в обогащении одних (себя) и бедности, бесправности других
(основной массы населения Земли). Коммунизм в этой новой утопии объявлен
преждевременным откровением, а наша современность – периодом истории,
когда будут реализованы основные его идеи, но на технологически более высокой
ступени развития цивилизации.
Осмысление новой техноутопии, каковой является книга М. Калашникова
«Будущее человечество», вызывает стойкие ассоциации с известнейшим
произведением Л. Мэмфорда «Миф машины» [46]. В попытке опровергнуть
представления К. Маркса, Т. де Шардена, Т. Карлейля о сущности человека Л.
Мэмфорд решает двуединую исследовательскую задачу: анализирует роль
техники в истории человечества и выявляет роль символизации как индикатора
человеческой сущности. По мнению Л. Мэмфорда, роль техники в становлении и
динамике культуры преувеличена в связи с непониманием роли языка и знаковых
систем вообще в развитии мышления. Энергетическая избыточность человека
проявляется не столько в производстве орудий труда, сколько способности
человеческого мышления создавать символы и передавать их живым и
механическим посредникам и с их помощью преобразовывать действительность.
Для нашей работы наиболее значимыми являются идеи Л. Мэмфорда,
направленные на осмысление роли техники и технологий в трансформации всех
сфер человеческой деятельности и, в конечном итоге, социального бытия.
Обладая биологической и энергетической избыточностью, человек создал
мегамашину – новый тип социальности, позволяющий аккумулировать силы
множества индивидов для осуществления крупных проектов социокультурного
характера. Человек также обладает способностью к самопреображению, так как в
процессе творчества преодолевает свои границы – свои навыки, возможности,
знания он постоянно дополняет и расширяет. Изобретение мегамашины – дело
далѐкого
прошлого,
еѐ
открытие
позволило
людям
повысить
свой
трансформирующий потенциал, но еѐ действие двояко: она может служить и для
принуждения, и в созидательных целях. От себя можем добавить, что эти цели в
истории часто совпадают, так как без принуждения (прямого или косвенного) не
54
создаются масштабные сооружения, технологии, социальные программы и т.д. Л.
Мэмфорд
размышляет об опасности неуправляемой созидательности, что
совершенно справедливо, так как человек не всегда точно представляет сущность
и последствия использования своих изобретений и новшеств.
Сегодня дело не только в этом, но и в том, что цифровая цивилизация
действует по иным законам, нежели реальность природная или социальная. Те
механизмы социального контроля и управления, которые очерчены в книге
«Будущее человечество», могут быть не только созданы, но и уничтожены или
обойдены чисто технически, т.е. окажутся неэффективными или опасными.
Другой неблагоприятный вариант развития событий, и о нѐм повествуют многие
художественные антиутопии. У Л. Мэмфорда описан как социальный порядок,
который всецело передан машине. В этом случае человек теряет свободу и
возможность управлять ситуацией. В «Мифе машины» приводятся оригинальные
классификации
мегамашин,
характеризует
как
трудосберегающие.
в
том
числе,
трудоиспользующие,
Условием
их
древние
а
более
функционирования
мегамашины
современные
является
автор
ка
надѐжная
организация знаний и система социального регулирования. Любопытно, что в
книге, вышедшей в 1969-1970 гг. Л. Мэмфорд сумел верно оценить роль новой
для того времени компьютерной техники, которая, по его мнению, воскрешает
принцип секретности знания и предоставляет элите монополию контроля за ним.
Действительно, даже трудно предположить, насколько велика власть тех, кто
является хозяевами обширных баз данных, которые могут быть использованы
самым неожиданным образом. Если же обратиться к международной политике, то
история последних десятилетий полнится ситуациями и процессами, причиной
которых стали различные манипуляции информацией.
Подводя
итоги
анализа
текста
книги
М.
Калашникова
«Будущее
человечество», можно сказать, что современная техноутопия обладает рядом
свойств, в частности:
1. Данная утопическая конструкция не является абсолютно оригинальной,
так как опирается на предшествующий опыт социально-философской мысли, в
55
частности, апеллирует к мифологическим образам и идеям К. Маркса и его
последователей.
2. «Будущее человечество» содержит свойства классических утопий, в
частности, урбанизм, отсутствие чѐтких временных характеристик (при общей
ориентации на будущее), строгая регламентация и коллективизм в организации
социальной жизни.
3. Жѐсткая привязка к проблеме социального в данной книге порождает
такое еѐ свойство, как схематизм: описание социальных структур и отношений не
только
осуществлено
через
призму
технологических
процессов,
но
и
воспринимается как сознательно упрощѐнный, схематизированный социальный
проект.
4. Данная техноутопия, как и иные виды утопий, характеризуется
мировоззренческой недостаточностью, т.е.
отсутствием в них важных
мировоззренческих составляющих. В данном случае речь идѐт об отсутствии
внятных онтологических и антропологических идей, отсутствие которых делает
книгу слишком умозрительной, утопичной в полном смысле слова.
5. Анализируемое произведение построено на допущении о возможности
построения общества, членами которого могут быть лишь люди с принципиально
иным уровнем развития сознания и сознательности в отношении социальных
построений и перспектив человечества в целом. При этом оно не содержит ответа
на вопрос, как будет сформирован (воспитан, выращен и т.д.) новый человекнейрон общества будущего.
6. Декларативный характер идей, изложенных в «Будущем человечестве»
открывает возможности для идеологического и онтологического творчества,
которое может опираться, а может и не опираться на этические принципы.
Следовательно, данная техноутопия представляет собой синкретичный тип
произведения, содержащего одновременно признаки утопии и антиутопии.
56
Глава 2. Мировоззренческая структура утопии
2. 1 Пространство и время в утопиях
Изучение категорий пространства и времени междисциплинарно: физик,
лингвист, психолог, биолог, философ пытаются проникнуть в тайну главного,
если не единственного человеческого ресурса и раздвинуть границы бытия.
Философия и наука создают рационализированные формы знания о времени и
пространстве, искусство не делает попыток «вскрыть» часовой механизм
Вселенной, но вносит посильный вклад в наблюдения за его работой и
экспериментирует
с
пространственными
эффектами.
Художественные
произведения могут быть условно разделены на две большие, но неравнозначные
по объѐму группы. В первую можно включить произведения, в которых проблема
пространства-времени «заявлена» в названии или композиции наглядно и,
следовательно, является центральной: картина Сальвадора Дали «Постоянство
времени», «Сказка о потерянном времени» Е. Шварца, «Время, вперѐд!»
Валентина Катаева и Георгия Свиридова – лишь немногие, но достаточно яркие
примеры. Группу гораздо более обширную исторически и жанрово составляют
произведения,
в
которых
пространственно-временные
отношения
и
характеристики вплетены в ткань изобразительно-выразительных средств и
составляют художественное своеобразие авторского стиля, позволяют проникнуть
в мировоззренческие установки художника.
Возникновение и использование в философии и филологии понятия
«хронотоп» не только фиксирует определѐнный уровень развития этих областей
знания, но и подчѐркивает идею неразрывности пространственно-временного в
сознании современного человека. Представления о пространственном единстве,
целостности художественного произведении
стали складывать сравнительно
недавно, т.е. со второй половины XIX века. Изучение особенностей «поведения»
хронотопа у писателей разных эпох и культур позволяют, с одной стороны,
реконструировать их мировоззрение, с другой стороны – углубить и уточнить
57
свои представления о соответствующем типе культуры. Так, психология и
парадигматика постмодерна не возникли на пустом месте, их подготовили
модернистское сознание и социокультурная практика.
Обращение к культуре и искусству первой половины XX века представляет
богатый материал для осознания того, как быстро усложняется внутренняя жизнь
личности, как многократно опосредованы процессы социальных взаимодействий,
как возрос информационно-идеологический гнѐт с момента «заката Европы»,
провозглашѐнного, но не совершившегося в полной мере (кстати, и образ заката
также имеет пространственно-временное наполнение).
Прежде всего, отметим, что независимо от субъекта утопического мышления
и творчества, происходящее в утопии никогда не совпадает с пространственновременными характеристиками бытия этого субъекта. Можно вспомнить афоризм
Ламартина: «Утопии – часто не что иное, как преждевременные истины» [64], но
независимо от того, реализована ли утопия, она всегда так или иначе вне времени
и пространства.
Как отмечает Баталов, утопия не является обязательно изображением
будущего [4]. Например, утопии Ф. Бэкона и Т. Мора существуют в том же
времени, что и лицо, от имени которого ведѐтся повествование. Многие
романтические утопии (например, у славянофилов) обращены в далѐкое прошлое
и ориентированы на воспроизведение ранее существовавших форм культуры.
Касталия – педагогическая утопия, созданная И.В. Гѐте, тоже процветает
одновременно с событиями романа. Таким образом, утопия одновременно
является определѐнным местом, которое в то же время совершенно не
определено
(утопия
–
место,
существования-несуществования
которого
нет).
определяет
Возникающая
соотношение
дихотомия
реального
и
нереального в утопии. Напомним, большинство исследователей, как это было
показано
в
первой
части
данного
исследования,
отмечают
связь
сконструированного в утопии социального порядка с положением дел в реально
существующем обществе.
58
Кроме того, утопии, появлявшиеся в период до XX века, рисовали общества,
так или иначе пространственно изолированные: в виде островных государств,
территорий, окружѐнных горами или иными природными препятствиями и т.д. Но
в XX веке ситуация меняется. Пространственная изолированность утопий
размыкается разными способами. Так, в романе Г. Гессе «Игра в бисер» главный
герой уходит в мирскую жизнь из провинции Игры, чтобы сблизить две
реальности, привнести касталийский дух в повседневность, воспитав сына своего
друга детства и пробудив стремление к духовным поискам в своѐм воспитаннике.
В техноутопии «Будущее человечество» обрисован социум, который тяготеет к
глобальности в связи с бурным развитием технологий и существенными
преимуществами,
которые
заинтересуют
другие
сообщества
и
будут
востребованы во всѐ мире.
Отметим,
что
степень
разработанности
пространственно-временных
отношений в утопиях весьма вариативна – от бегло очерченной структуры до
подробного,
системно
изложенного
подхода.
Исследование
особенностей
хронотопа художественного наследия немецкого писателя Германа Гессе
показывает, что он использует систему пространственных ориентиров в процессе
решения антропологических и онтологических проблем. Внутренний мир
человека
в
произведениях
немецкого
писателя
часто
описывается
пространственно: можно погрузиться «на дно ощущений», можно метаться от
одного чувства или состояния к другому, можно остро переживать границы
своего «я» - применяя этот художественный приѐм, Г. Гессе не является
новатором. Более необычно и интересно другое. Будучи убеждѐнным идеалистом
(писатель многократно в разных произведениях отстаивал примат духовного,
фантезийного над реальностью, действительностью, материальностью), писатель
неразрывно связывает человеческое бытие с движением. Стабильный интерес к
философии, который Гессе проявлял всю жизнь, позволил ему не только учесть
мнение Аристотеля, Плутарха, Б. Паскаля, Ж.-Ж. Руссо, Дж. Локка о пользе и
онтологической необходимости движения. В произведениях великого Г.Г.
движение приобретает статус духовной экзистенции творческой личности.
59
Весьма показательно, что в последнем своѐм великом произведении – романе
«Игра в бисер» писатель отправляет главного героя Йозефа Кнехта в последнее
путешествие, когда тот понял экзистенциальную и историко-культурную
ограниченность своей духовной вотчины, Касталии, с еѐ игрой и нежеланием
погружаться в реальность, перемешиваться и растворяться в ней. Когда духовное
движение и развитие в рамках этой формы культуры оказывается исчерпанным,
личность покидает искусственно созданное пространство и погружается в мир,
который «полон становления, полон истории, полон попыток и вечно новых
начал,…он
родина
всех
судеб,
всех
взлѐтов,
всех
искусств,
всякой
человечности…» [11, с.383], поэтому достоин любви и восхищения.
Хронотоп в произведениях Гессе функционален, что характерно для
произведений постклассического искусства, к которому тяготеет писатель.
Хронотоп
не
самодостаточен,
пересечения
пространства
и
времени
не
изображаются в чистом виде, а занимают важное место в иерархии
изобразительно-выразительных средств. Пространственно-временные параметры
творчества Германа Гессе указывают на признание им существования разных
форм и уровней бытия: универсум, в котором жил и творил великий писатель,
достаточно сложен.
В динамике творчество Германа Гессе характеризуется хронотопическими
изменениями совершенно особого свойства: реально-историческое пространство
более зримо и значимо в ранних произведениях Гессе (до повести «Кнульп»,
написанной в 1915 году). Затем как истинный неоромантик, писатель, исчерпав
возможности традиционного психологизма, начинает систематическое изучение
архитектоники собственного
«я» и
прибегает к новой художественной
методологии, для которой характерно усложнение механизмов символизации.
Теряя своѐ значение, пространство и время в их реально-историческом смысле
растворяются, освобождая место в произведениях Гессе для пейзажей и событий
сугубо психического характера.
Повышение степени символизации повествования свидетельствует не только
о многократно описанном исследователями влиянии психоанализа. Схожие
60
процессы наблюдаются в науке: взгляд через микроскоп открывает целую
вселенную, которую можно изучать; соотношение микро- и макроуровней,
характера их взаимовлияния в XX веке будет осмысливаться неоднократно,
вторая половина века пройдѐт под знаком осмысления и изучения глобальных
проблем. Один из промежуточных выводов, к которым приходят наука и
искусство в первой половине прошлого столетия при всей банальности
неоспорим: человек гораздо сложнее, чем его представляли раньше. Не случайно
Гессе писал о синтезе науки, искусства и других видов духовной деятельности.
Романтические тенденции в творчестве Германа Гессе, на наш взгляд,
сделали его таким привлекательным и для современников, и для нынешних
читателей. Довольно любопытная точка зрения на романтизм как культурноисторическое явление высказана Айн Рэнд, американской писательницей и
мыслителем, в книге «Романтический манифест». Излагая собственные взгляды
на искусство и его психоэпистемологические функции, автор отводит романтизму
серьѐзнейшую роль в развитии культуры. Она пишет, что «с философской точки
зрения романтизм – крестовый поход, прославляющий существование человека.
Психологически он воспринимается как стремление сделать жизнь интереснее.
Это стремление – корень и двигатель романтического воображения» [Рэнд, с.110].
С точки зрения автора, ценность романтизма – в его способности изображать
человека достойным восхищения, и в этом романтизм противостоит натурализму.
Но следует отметить, что при таком размытом, расплывчатом определении
романтизма, с одной стороны, происходит расширение его рамок почти до
бесконечности, с другой – его значительное обеднение, так как писательница
считает исходным пунктом романтического мировоззрения признание человека
способным к волевому акту. Отстаивание собственной индивидуальности
теснейшим образом связывается с ощущением
важнейшего достижения
и переживанием свободы как
цивилизации. Новаторство романтизма выражалось,
прежде всего, в новой антропологии: «Романтизм видел в человеке существо,
способное выбирать свои ценности, добиваться своих целей, управлять своей
жизнью. Писатели-романтики не записывали, что произошло в реальности, а
61
представляли те события, которые должны были бы произойти, не фиксировали
выбор, фактически сделанный тем или иным человеком, а воображали себе, как
людям следовало бы поступать» [62, с. 123]. С этой точки зрения, Г. Гессе –
писатель-романтик без сомнений. Для нашего исследования важно сходство
романтических
и
утопических
интенций:
стремление
к
иной,
лучшей
действительности, противостоящей по своим свойствам наличной ситуации.
Романтизм, как и утопизм ориентирует человека на преодоление сложившихся
социальных практик и стереотипов, т.е. на социальное творчество. Показательно
и то, что и утопии, и романтические произведения опираются на веру в
существование или возможность существования иной социальной реальности,
которая представляется человеку как лучший вариант бытия. Отличие между
двумя этими традициями состоит в степени подробности описываемого мира (в
утопиях описанию общественных отношений, законодательства, характера
деятельности уделяется основное внимание). Кроме того, в романтических и
утопических проектах присутствует разная система ценностей: для романтика
более ценна свобода, для утописта – справедливость и благополучие.
Неожиданное подтверждение своим размышлениям о сходстве между
сферой утопического и романтического мы нашли в книге Максима Кантора
«Чертополох»: «По аналогии с термином «ренессанс», относящимся к XV век
Италии, можно определить те немногие оазисы в европейской истории насилия,
которые не просто давали надежду, но которые воссоздавали принцип любви как
основу
конструирования
свободного
общества.
Взаимная
поддержка,
солидарность, построение полиса, где каждый отвечает за общее дело и все
равны, - это звучит сегодня как вредная утопия; но именно этим были озабочены
гуманисты Германии XVIII века, и поразительная немецкая культура XVIII века
(Шеллинг-Гегель-Винкельман-Лессинг-Гѐте-Шиллер) стала вторым европейским
Ренессансом. Именно этой, совершенно утопической поре (еѐ наивно именуют
«романтизмом», на деле это была рациональнейшая пора построения логически
внятной утопии) мы обязаны всей философией, всей историографией, всем строем
этетической
мысли,
которым
располагаем
сегодня»
[27,
с.
480-481].
62
Исследователь практически ставит знак равенства между романтизмом как
художественным явлением и утопией как теоретическим построением на
основании сходства аксиологических установок – гуманизма, любви и уважения
к ближнему, равенства, справедливости, солидарности.
Отметим ещѐ одно существенное свойство утопии, вышедшей из-под пера
Германа Гессе: его Касталия – это страна мужчин, она глубоко патриархальна не
только по составу, но и полностью соответствует традиционной иерархии
монашеских орденов. Объяснить это факт можно по-разному, в частности,
влиянием Гѐте. Но возможны и другие причины: набирающий силу феминизм не
вызывал у немецкого писателя восторга, так как угрожал системам ценностей тех
традиций (христианской и античной), в которых женщинам отводилось весьма
скромное место и которые почитались писателем как наиболее значимые для
западноевропейской культуры. Возможно, художественные интуиции стали
причиной конструирования именно такой утопии, где нет места женщинам и
царствует духовная деятельность.
Пространственно-временные
свойства
утопий
являются
средством
выражения их «пограничных» свойств данного феномена культуры. Утопия
является формой потенциального бытия, имеющей связи с реальностью и
одновременно ориентированной на еѐ преобразование. Утопический континуум
конструируется умозрительно, поэтому его свойства по определению не могут
точно совпадать со свойствами реального пространства-времени.
Кроме того, как указывает Н.Б. Якушева [80], утопии несут отпечаток
времени и места своего создания, так как авторы утопий – конкретные люди,
сформировавшиеся в определѐнном социокультурном контексте. Эту идею
косвенно подтверждает А.М. Сафина [63], которая считает утопичность
отличительной чертой обществ Нового времени, так как в них не было привязки к
конкретному месту в его географическом понимании.
Характеризуя время в утопиях, Н.Б. Якушева указывает на их временной
произвол. Логику создателя утопии этот исследователь называет «логикой
произвола» [80, c. 374]. Сущность этой логики состоит в абстрагировании от
63
конкретно-исторического времени, а также в «господстве субъективного
времени» [80, c. 374 ]. Утопия может быть обращена и в прошлое, и в будущее, но
этот жанр предполагает временную нетождественность с реальностью. Но, как
отмечает Н.Б. Якушева, утопист проделывает и деконструкцию, и реконструкцию
целостной картины мира, произвольно соединяя элементы, заменяя их новыми,
достраивая недостающее по своему усмотрению.
Размышляя о характере влияния утопии на социальные процессы, автор
выделяет два пути влияния утопий на историю. Ряд авторов утопий идут по
прямому пути, создавая социальные программы, которые могут воплотиться в
реальности.
Сен-Симон,
Оуэн,
Фурье,
Маркс
верили
в
существование
объективного закона развития общества. Знание этого закона, по их мнению,
поможет людям построить социальную жизнь на основаниях разумности и
предотвратит возможные ошибки. Но утопия часто идѐт косвенным путѐм,
вдохновляя общественных деятелей, политиков, простых граждан на разные виды
социальной активности, внушая мысли о светлом и справедливом будущем. В
этом процессе важную роль играет фантастический компонент, представленный
во многих утопиях.
Техноутопия «Будущее человечество» М. Калашникова также обладает
хронотопической спецификой. Временные рамки возникновения Нейросоца
определены
двояко:
это
будущее,
но
будущее ближайшее, измеряемое
несколькими десятилетиями. Пространственно Нейросоц когда-нибудь достигнет
глобальных масштабов, но его зарождение авторы книги прогнозируют в
отдельном обществе (государстве), высказывая надежду, что это будет Россия. В
книге неоднократно подчѐркивается, что возникновение нейромира неизбежно,
что страны, ранее других перешедшие к этой прогрессивной форме социальной
организации,
получат
преимущества
для
глобального
доминирования.
Показательно, что отсутствие подробной пространственно-временной «карты»
нейромира сочетается в данном случае с онтологической недостаточностью
произведения, точнее, является еѐ последствием. Кроме того, как и в романе
64
«Игра в бисер», наблюдается размыкание пространственной ограниченности
утопии, что соответствует общемировым тенденциям развития культуры.
Проблеме пространственных характеристик утопического посвящена работа
К.В.
Лощевского
новоевропейском
«Топос
утопии:
социальном
пространственная
конструировании»
[35].
метафорика
в
Исследователь
рассматривает общество как своего рода пространство. Именно на такое
понимание общества, по его мнению, указывают сторонники разных философских
и научных подходов, в том числе, Т. Гоббс, Ж.-Ж. Руссо, использующие
сравнения общества с телом, живым организмом и т.д. Эти определения общества
уже имплицитно содержат пространственные характеристики. К.В. Лощевский
отмечает, что пространственное понимание общества (особенно у Руссо)
содержит серьѐзное противоречие, так как политический организм может
функционировать только как нечто неделимое, в то время как общество может
подвергаться структуризации, что вызывает опасность его полного разрушения,
дезинтеграции. У Платона не только социум, но универсум в целом представлен
как безупречно функционирующее живое существо, следовательно, имеет
топологические характеристики. В целом утопия предстаѐт как «невообразимая
пространственная организация пространственно мыслимого социума» [35, с. 18].
Автор делает вывод о том, что любые социальные дескрипции содержат
пространственные аспекты, т.е. представления о неких границах, соотношении
частей, вмещении одного объекта в другом и т.д. Поэтому утопия как
сконструированная социальная реальность неизбежно имеет пространственные
свойства, главным из которых следует признать различие между внешним и
внутренним.
Приведѐнный выше анализ показывает, что хронотопические свойства
утопии
(при
всѐм
их
разнообразии)
неразрывно
связаны
с
теми
мировоззренческими задачами, которые ставят авторы. Описания обществ так или
иначе содержат пространственные характеристики, а хронологически утопии
достаточно
произвольны
Пространственно-временные
и
одновременно
характеристики
ориентированы
утопий
на
будущее.
функциональны
и
65
представляют
собой
средство
реализации
мировоззренческих
установок
субъектов утопии, о чѐм пойдѐт речь в следующем параграфе данного
исследования.
2. 2 Человек в утопических обществах.
Человек как основа и единица социального не может быть «вынесен за
скобки» при анализе такого значимого явления в философии и культуре, каким
является утопия, так как сами утопические идеи создаются в гуманистических
целях, в надежде на усовершенствование социума, на облегчение человеческой
жизни. Любой социальный процесс, по мнению И.В. Фроловой, является
«полисубъектным образованием» [74, с.16], поэтому в своей работе «К вопросу о
«ктойности» социальной утопии: философско-политические размышления» [75]
она даѐт ответы на вопросы о том, кто является субъектом утопии и каковы корни
утопического мировоззрения. Так как утопия является формой социальной
эвристики и может рассматриваться как некий план потенциальных социальных
преобразований, в ней могут «принимать участие» индивиды, социальные группы
и общности. В то же время субъекты утопии могут дифференцироваться
функционально.
И.В.
Фролова
выделяет
создателей
утопии,
носителей
утопических идей и носителей утопических действий (утопические действия, в
свою очередь, могут быть насильственными и ненасильственными).
Так как утопию создаѐт, воспринимает и реализует не изолированный
индивид, а субъект, уже включѐнный на тех или иных основаниях в социум,
можно говорить о влиянии социализации на характер утопической деятельности.
Утопические идеи всегда выражают позицию какого-либо класса или сообщества:
«утопия Платона отражала идеи афинской аристократии, Т. Мюнцера –
сторонников милленаризма, А. де Сен-Симона – промышленников. Причем
«харизматический лидер» в состоянии уловить коллективные импульсы не только
того слоя, к которому он принадлежит, но и других социальных слоев – как это
было, например, у Р. Оуэна или К. Маркса» [75, с. 690].
66
Среди социально-психологических качеств личности важной является
социальная
установка,
которая
включает
три
основных
компонента:
поведенческий, аффективный и когнитивный. Именно когнитивный компонент
играет решающую роль в процессе конструирования утопических идей,
основанных на анализе реальной социальной ситуации и предполагающих
формирование нового взгляда на социальный порядок. Поведенческий компонент
социальной установки активизируется в том случае, если утопист подключается к
активной деятельности по реализации утопического проекта (например, участвует
в организации и деятельности коммуны). Аффективная установка, в свою
очередь, может служить катализатором и когнитивного, и поведенческого
аспектов, если сильные эмоциональные переживания подталкивают человека к
созиданию или воплощению утопий.
Если говорить о разнице между создателями утопий и носителями
утопических
идей,
И.В.
Фролова
считает,
что
«…носители
относятся
преимущественно к социально ущемленным или обездоленным слоям» [75, c.
691], поэтому в их сознании обязательно активен аффективный компонент. А так
как когнитивный компонент они получают, можно сказать, «в готовом виде», то
неизбежно возникновение «зазора», несовпадения «в интерпретации социального
идеала, альтернативного социального мира, что становится
очевидным в реализованных утопиях индустриальной эпохи» [75, c. 691]. Для
носителей утопических идей сами эти идеи являются ценностью не только
психологического, но и историко-культурного характера. В связи с тем, что
утопия расценивается данным автором как символический универсум, о чѐм мы
писали
выше,
носители
утопического
сознания
обретают
социальную
перспективу, элементы духовной культуры, обеспечивающие им социальное
признание в будущем. Так, по мнению А.С. Панарина, рабочий класс благодаря
марксистскому учению обрѐл собственную духовную историю и стал субъектом
социальных действий. [52, с. 16–17, 20].
Носители утопических действий могут выбирать насильственный и
ненасильственный
путь
осуществления
утопии.
По
мнению
некоторых
67
исследователей (например, М. Ласки [34]), менталитет является решающим
фактором при выборе народом способа осуществления утопического действия. М.
Ласки считает, что английская культура и соответствующий ей тип ментальности
ориентируют людей на постепенность социальных изменений, в то время как
французы склонны к мятежу, революции. Тем не менее, абсолютизировать один
этот фактор
не следует, так как
сложная
социально-экономическая
и
политическая ситуация также могут влиять на выбор конкретными социальными
субъектами того инструментария, который поможет получить желаемый
результат.
Подводя итоги своим размышлениям о «ктойности» утопии, И.В. Фролова
пишет, что « «ктойность» утопии заключается в том, что субъект утопии может
выступать как создатель утопии, как носитель утопических идей, как субъект
утопического действия, или объединять в себе перечисленные характеристики,
что обусловлено как социально-психологическими особенностями личности
утописта, так и конкретной социокультурной ситуацией» [75, с.692].
При характеристике антропологической составляющей утопии важно
понимание того, какими социальными слоями, группами, классами представлены
субъекты утопии. Если авторство утопических мифов и других ранних форм
утопических идей не может быть установлено, то утопии доиндустриальной,
индустриальной и постиндустриальной эпох создаются представителями высших
сословий, людьми образованными, способными к анализу социальной ситуации,
склонными к рефлексии и наличию социальных амбиций.
Русский мыслитель П.И. Новгородцев в своей работе «Об общественном
идеале» [49] писал о реализованных в истории утопических проектах
коммунитарного характера и подчѐркивал их внутреннюю противоречивость.
Задумывались эти проекты как сугубо демократические, так как среди
реализованных в утопических общинах ценностей обязательно фигурировало
социальное равенство. Но по существу эти проекты были аристократическими,
так как существовали локально, выделяя их участников из общей
массы,
«поднимая» их над другими, субъекты утопического действия становились
68
участниками «аристократического сектантства». [49, с .129] Интересно, что
сегодня этот способ социального избранничества приобретает новую силу, входит
в моду, оказывается востребованным на фоне урбанистического образа жизни. Но
для
нас
важнее
другое:
«аристократическое
сектантство»
как
принцип
организации утопических обществ проникло и в художественную литературу.
Ярким примером может служить роман Г. Гессе «Игра в бисер», жанр которого
иногда определятся как педагогическая утопия.
Педагогическая провинция
Кастилия отделена от мира, в ней живут аристократы духа, сознательно
ограничившие свои материальные потребности и посвятившие свою жизнь Игре в
бисер, имеющей мистериальную природу и сочетающую в себе науку, искусство
и медитацию. Для обучения в касталийских школах отбираются самые способные
мальчики, обладающие значительными интеллектуальными возможностями и
способные к нравственной самодисциплине. Игра – занятие для избранных,
игроки в бисер – интеллектуальный и духовный цвет нации. Порядки,
установленные в Касталии, действительно утопичны по своей благости,
размеренности и отстранѐнности от мирских забот. Касталия напоминает
монастырь или рыцарский орден с единственным серьѐзным отличием – там нет
необходимости в религиозной вере, о чѐм мы подробнее писали в предыдущем
параграфе.
Проблеме человека в утопии посвящено диссертационное исследование А.А.
Дырдова
«Человек
будущего
в
утопия
и
дистопиях:
философско-
антропологическая интерпретация» [18]. Автор пишет, что «Не существует и не
может существовать единого образа человека ни в утопии, ни в дистопии, однако
возможно формирование в результате мысленного конструирования ряда образов,
с учетом сценариев будущего, созданных авторами утопий и дистопий. Наиболее
актуальными в дистопической традиции стали образы человека-функционера и
человека-потребителя. На сегодняшний день, в условиях провозглашаемого
информационного общества, актуализируется образ человека, потребляющего
блага электронной среды, живущего в двух мирах - реальном и виртуальном, а
также человека как естественно-искусственного существа» [18, с. 11].
69
Особое место в истории утопического жанра занимают так называемые
«женские» утопии, которые появляются уже в XVII-XVIII веке и первоначально
весьма критически оцениваются авторами-мужчинами. Естественно, что одной из
центральных проблем в «женских» утопиях является социальное положение
женщин и детей. Можно назвать несколько произведений, в которых заложены
основы этой жанровой разновидности утопии: «Новый Иерусалим» М. Кэрри
(1651 год), «Пылающий мир» 1666) М. Кавендиш (1666 год) и «Тысячелетний
зал» С. Скотт (1762 год). Ключевая идея этих романов состоит в том, что когданибудь наступит время благоденствия не только для мужчин. Авторы-женщины
размышляют над причинами зависимости и угнетѐнного положения женщин в
современных им обществах и называют в качестве основных необразованность и
экономическую зависимость. Поэтому они создают образы обществ, в которых
женщины либо правят (обладают всей полнотой политической власти), либо
имеют возможность получить знания и заниматься свободным трудом, чтобы
обеспечить себя всем необходимым в обход
мужских приоритетов. Ю.А.
Жаданов называет «женские» утопии особой разновидностью позитивных утопий
[21, с. 92]. Подобные идеи в русской литературе будут высказаны в XIX веке Н.Г.
Чернышевским
в
романе
«Что
делать?»
и
вызовут
острую
критику
общественности.
Для нашего исследования важно другое: в «женских» утопиях содержатся
идеи о преобразовании социальной иерархии и изменении социальных статусов
больших групп людей по половому признаку. Т.е. «женские» утопии также
ориентированы на существенные социальные преобразования, связанные с
осмыслением конкретной социально-политической ситуации, и содержат критику
социального порядка, далѐкого от справедливости и гармонии. Важно и то, что
«женские» утопии повлияли на характер социальных преобразований, постепенно
внедрив в сознание читателей идеи об изменении социальных статусов женщин,
характера их жизнедеятельности и психологических установок. Зерно «женских»
утопий проросло в феминистских движениях и, в конце концов, способствовало
снижению градуса патриархальности в западной культуре.
70
И.В. Сохань утверждает, что первичной задачей любой утопической
реальности является конструирование нового человека [67], что невозможно без
телесного перерождения. Так как пища является универсальным способом
передачи разнообразных значений, в утопиях реализуется «кормовая функция
власти» [67], достигающая максимума в тоталитарных обществах. Телесное бытие
человека немыслимо без пищи, следовательно, изменение характера социальности
предполагает внедрение новых базовых социальных практик, к числу которых
относится гастрономическая культура. В статье «Гастрономические риторики
утопий и антиутопий» показано, что в этих жанрах пища выполняет две основные
функции – дисциплинарную и коммуникативную; именно через пищу,
принимаемую коллективно, налажена телесная связь индивида и социума,
человека и власти. Формирование социальной иерархии осуществляется через
доступ к пище (особенно ярко этот принцип реализуется в антиутопиях).
Благодаря сосредоточению в руках ограниченного числа людей вопросов
распределения и организации питания становится возможной «онтологическая
реконструкция человека».
Власть проникает в глубину человеческой сущности, на уровень телесности,
влияя на индивида на сознательном и бессознательном уровнях. Интересна идея,
высказанная автором о современном обществе с его распространением фаст-фуда,
который назван пищей-симулякром. Будучи одним из эрзацев существования,
искусственная пища также является способом преобразования идентичности, в то
же время решая и коммуникативную задачу. Развивая эту мысль, скажем, что
современные сети быстрого питания косвенно способствуют разрушению
традиционной национальной кухни во всех странах мира, приучают людей к
физиологической зависимости от определѐнных химических веществ, которые в
этой пище присутствуют. Частично они воспроизводят работу сетей общественно
питания в СССР, приучая граждан есть не слишком полезную пищу в
общественны
общественные.
местах,
заменяя
семейные
гастрономические
традиции
на
Культура приготовления и приѐма пищи всегда была
эффективным способом воспитания и дисциплинирования человека независимо
71
от его возраста и социального положения. В утопиях всегда описывается
«пищевая достаточность» или «пищевая обеспеченность», которая неотделима в
сознании человека от социального благополучия, но эта обеспеченность имеет
цену,
так
как
наносит
реформирование
урон
человеческой
идентичности.
Социальное
может рассматриваться как поиск равновесия между
интересами и потребностями личности и общественными интересами. Вариантов
между крайностями сугубого индивидуализма и воинствующего коллективизма
великое множество, но золотая пропорция пока не найдена, поэтому остаѐтся
пространство для построения утопических конструкций.
Утопия как феномен культуры демонстрирует важное человеческое свойство
– активность, так как она является результатом и формой социальной критики,
чуждой фаталистическим установкам и традициям. С.В Рудановская в статье
«Социальная критика в поисках нового бытия: от утопии к постутопическому
мышлению» [61] отмечает, что человеку бывает свойственно привыкать к
неправильному и плохому, воспринимая его как социальную норму. Социальная
критика
является
проявлением
ответственного
отношения
человека
к
собственной деятельности, которая влияет на будущее: «Субъект наделѐн
определѐнной свободой, прежде всего, свободой говорить «нет», отклонять
возможности, не вызывающие доверия» [61., с. 242]. Стремление к лучшему
является неотъемлемой частью социального проектирования и «высвобождает
утопическое воображение, увлечѐнное идеалами самими по себе» [61, с. 244]. Не
приуменьшая
значимость
социального
идеала,
автор
подчѐркивает,
что
утопическое воображение оторвано от реальности: «Если в литературной утопии
«лучшее» остается на уровне умозрения, то в социально-критическом дискурсе –
оно
определяет
умозрительного
стратегию
и
решения
эмпирически
проблемы,
постигаемого,
вызывает
идеальных
столкновение
построений
и
неидеального мира, который, однако, не настолько плох, чтобы не подчиняться
конструктивным
проектам,
не
настолько
инертен,
чтобы
не
допускать
вмешательство человеческого разума» [61, с. 244]. Автор данной статьи, в
сущности, согласна с позицией К.Р. Поппера, так как указывает на возможность
72
насилия и социальных катаклизмов при попытке воплощения утопии в
действительность,
она
утверждает,
что
утопия
является
неотъемлемой
составляющей революционной критики.
Вполне естественно уделить внимание характеристике внутреннего мира
человека в утопических и антиутопических произведениях. Анализ текстов
многих произведений утопического характера показывает, что человек в утопиях
пребывает в гармоничном состоянии с собой и социумом, богатством духовной
жизни, душевном равновесии и состоянии удовлетворѐнности. Именно такова
внутренняя жизнь персонажей утопий начиная с Т. Мора и включая самые
современные утопии. При этом состояние внутренней гармонии обеспечивается в
утопиях разными средствами: религиозной деятельностью (солярии у Т.
Кампанеллы отправляют собственные культы; касталийцы у Г. Гессе посвящают
себя Игре в бисер; жители Нейросоца у М. Калашникова посещают Техноцерковь
и т.д.). При этом наблюдается совпадение или непротиворечие социальных и
индивидуальных ценностей. У героя антиутопии, как пишет А.А. Дыдров,
сомнения «становясь выражением его внутреннего и основанием внешнего
дисгармоничного существования» [18, с. 11]. В произведениях анализируемых
жанров наблюдается широкий спектр вариантов отношений человека и общества,
в первую очередь, по линии соотношения личного и общественного. В целом,
«как в утопиях, так и в дистопиях возможно говорить о полюсах в отношениях
человека и общества - абсолютной гармонии и, напротив, дисгармонии,
возникающей, когда отдельный человек осознает какую-либо тенденцию в
общественном развитии в качестве негативной» [18, с. 11].
Рассмотрев разные антропологические аспекты утопического, сделаем
выводы о специфике бытия человека в утопии. Субъекты утопии могут
отличаться функционально и структурно, но именно человек независимо от
времени создания утопического произведения является его аксиологическим
центром, так как утопия создаѐтся в расчѐте на то, что качество жизни человека в
будущем превзойдѐт наличную ситуацию. Именно человек является смыслом и
73
конечной целью утопии, т.е. утопия – это антропологически ориентированное
произведение независимо от разновидности.
2. 3 Аксиологическая структура утопии.
Ценностная
составляющая
мировоззрения
является
одной
из
основополагающих в человеческой жизнедеятельности, так как именно ценности
формируют мотивы поведения и деятельности, т.е. именно ценности становятся
главными катализаторами нашей активности. Ценности мотивируют активность и
субъектов, и социальных групп, и общества как такового, поэтому изучение
социальной аксиосферы позволяет накапливать информацию для анализа
социальных процессов и явлений, установления причинно-следственных связей,
хотя аксиосфера не является единственной детерминантой социальной динамики.
Ценностная структура утопии может рассматриваться как применительно к
отдельным произведениям, так и подвергаться своеобразным обобщениям. В
частности, Д.В. Гусев и И.В. Желтикова утверждают, что «нетрудно составить
список «стандартного» набора социальных пожеланий, присутствующих в
утопии. Достаток, справедливость, возможность для самореализации человека,
здоровье и долголетие – вот те пять принципов, к претворению в жизнь которых
стремится любая утопия. Однако конкретное наполнение каждого из этих
пожеланий допускает бесконечное количество вариаций» [14, с. 49]. Уточним, что
в истории философии и литературы есть исключения, предлагающие иные
ценности в качестве базовых, об этих исключениях мы скажем ниже.
Тем не менее, согласимся с тем, что для большинства утопических
произведений характерна ориентация именно на этот «набор» ценностей. При
этом Д.В. Гусев и И.В. Желтикова отмечают, что представления эти достаточно
специфичны. Например, в ранних утопиях, возникающих в архаических
обществах, отсутствуют указания на источники материального благосостояния,
одновременно другим ценностям (здоровью, самореализации, справедливости)
уделяется гораздо меньшее внимание, они оказываются менее значимыми.
Действительно, если вспомнить миф об Эльдорадо, то в нѐм очевидно
74
доминирование
материальных
проявлениях
социального
бытия,
которая
настолько незабываема, что вытесняет мысли об иных составляющих аксиосферы.
Новое Время и Просвещение решают вопрос о материальном благосостоянии
по-иному: в утопиях Т. Мора и Т. Кампанеллы отражается знание о его истинных
источниках, поэтому труд рассматривается как главный источник материального
благополучия. Ф. Бэкон рисует образ Новой Атлантиды, где нет ни бедности и
сопровождающего еѐ голода, как нет и материального избытка в виде роскоши,
«относительно высокий уровень жизни обеспечивается в этой модели научным и
техническим прогрессом. Новоевропейский подход к пониманию достатка
оказывается напрямую связанным с осознанием социальной справедливости и мер
ее обеспечения» [14, с. 50].
Д.В. Гусев и И.В. Желтикова пишут о том, что при всѐм разнообразии, в
утопических произведениях отсутствуют полноценные критерии социальной
справедливости: «Надежды на справедливость могут питаться идеалом равенства,
который может быть понят как равенство в труде, потреблении, праве,
социальной защите – во всех этих подходах предусматривается возможность для
творческой самореализации человека, обеспечивающаяся гарантией досуга,
сопоставимого с трудовой и социальной занятостью» [14, с. 51]. Эта ситуация, по
мнению исследователей, делает антитезу утопия-антиутопия амбивалентной, так
как
именно
ценностный
критерий,
положенный
в
основу
принципа
справедливости, делает общество либо желаемым и ожидаемым в будущем, либо
неприемлемым,
психологические
устрашающим.
основания
Важным
утопии
как
является
позитивного
и
тот
образа
факт,
что
будущего
оказываются в некотором роде ограниченными, так как «Коренясь в стремлении к
лучшему, этот образ приобретает свой окончательный вид, исходя из специфики
социально-временного контекста. Именно он определяет, как именно будет
видеться «лучшее» создателям утопии» [14, c. 52]. В образ будущего оказываются
«встроены» те ценности, которые, исходя из своей социально-исторической
конкретики, вкладывают в представления о будущем авторы утопии. Э. Блох в
работе «Принцип надежды» определяет утопию как «удивительно красивую
75
модель будущего мира» [81, с .307] и утверждает, что наличное бытие содержит
некий «пейзаж желаний», т.е. проекции будущего в своеобразном «зародышевом»
состоянии. Таким образом, утопические построения, рисующие ещѐ не
осуществлѐнные ценности, оказываются детерминированы той социальной
конкретикой, в рамках которой они создаются.
Подводя итоги своим размышлениям о картинах будущего, создаваемых в
утопиях, Д.В. Гусев и И.В. Желтикова называют три конкретных фактора,
определяющих образ будущего в утопиях: психологическую универсалию
стремления к лучшему, конкретно-историческую трактовку этого лучшего,
интуицию социальных возможностей, позволяющую надеяться на такое лучшее
[14, с. 53]. Важно то, что утопия в данном случае не может рассматриваться как
чисто фантазийное построение, плод не в меру богатого воображения автора.
Утопия является результатом серьѐзной социально-исторической рефлексии либо
интуиций, позволяющих авторам утопических проектов осмысливать значимые
тенденции в развитии общества и претворять их в художественно-философские
образы иной социальной реальности.
Не менее важным свойством утопического сознания мы считаем его
активный по отношению к существующему положению дел характер.
Актуальная на данный момент концепция устойчивого развития, включающая
социальную, экономическую и экологическую составляющие, по мнению А. Ю
Гусевой [15], имеет существенные сходства с утопическими поcтроениями.
Концепцию устойчивого развития автор считает практопией, т.е. обществом,
которое существует сейчас, не является идеальным, но ориентировано на
улучшение ситуации. Для этого типа общества характерна ответственность
каждого человека за поступательное развитие и прогресс. Особую роль в
жизнедеятельности
ресурсосберегающие
практопии
технологии,
играют
научно-технические
рационально
достижения,
отрегулированная
система
жизнеобеспечения – всѐ то, позиционируется сциентистами и техницистами как
составляющие наиболее светлого будущего. Справедливым представляется
76
замечание А. Ю. Гусевой о том, что экологическое сознание может быть
сформировано только на основе изменений социальной реальности.
Анализ утопий показывает, что в них присутствует важно общее свойство –
подчинение интересов субъекта интересам общества, происходящее на
добровольной основе. Никакие насильственные меры не могут привести к
желаемому
результату,
т.е.
воспитать
свободную,
полноценную
в
мировоззренческом отношении личность, сознание которой находится на таком
уровне развития, что самостоятельно выбирает путь самоограничения в интересах
социума. Трудно не вспомнить учение К. Маркса о коммунистическом строе,
главным условием реализации которого является специфический тип сознания,
позволяющий реализовывать принцип «от каждого по способностям, каждому по
потребностям». Только при условии отказа всех членов социума от эгоистических
устремлений возможна реализация любого утопического проекта. При этом
следует констатировать, что ценности индивидуальные и групповые могут водить
в противоречие. Например, самореализация личности предполагает большую
степень социальной свободы (в том числе, мировоззренческой), а подчинение
интересам социума вполне может сопровождаться индивидуальной дисгармонией
как последствием классического конфликта между чувством (личным желанием)
и долгом (общественными интересами).
Важный вклад в развитие представлений об аксиологической составляющей
утопии сделан А.А. Дыдровым, который в диссертационном исследовании
указывает на то, что социум и отдельный человек имеют в утопиях и дистопиях
сходные признаки, в частности, убеждѐнность в возможности построения
идеального
общества,
стремление
к
коллективным
формам
социальной
организации, веру в стабильность прогресса и т.д. Однако, в утопиях и
антиутопиях
представлены
противоположные
ценностные
ориентиры,
определяющие облик общества. Прежде всего, это отношение к свободе и
понимание жизни как ценности [18, с. 11].
Отметим, что художественные утопии также акцентируют внимание на
проблеме смысла жизни, неразрывно связанного в утопиях с характером
77
человеческой деятельности. Обобщая содержание многих утопий, созданных в
разные исторические эпохи, можно сделать вывод о том, что один из основных
смыслов
бытия
человека
в
утопических
обществах
–
это
принесение
максимальной пользы обществу через трудовую, творческую или иную
деятельность. В антиутопиях этот момент абсолютизирован, доведѐн до абсурда:
человек полностью подчиняется интересам социума, лишается права на
индивидуальность, теряет свободу, право на личное счастье и самореализацию.
Утопия демонстрирует возможность установления гармоничных отношений
между социумом и индивидом, паритетного соотношения интересов, условием
соблюдения которых является сознательный, добровольный отказ человека от
части личных амбиций в пользу общественных потребностей. Актуальность
утопического жанра в XX - XXI вв. определяется и этим фактором. Век
индивидуализма создал иллюзию приоритета личности, но социальная практика
показывает, что неограниченная сознательным актом свобода есть верный путь к
социальной деструкции.
Относительно недавно в утопической традиции сформировалась концепция
техно-утопизма, получившая распространение в западном обществе и основанная
на убеждении о том, что наука, технологии в ближайшее время приведут
человечество к новому качеству социальной жизни. Эту концепцию можно
считать разновидностью сциентизма, с той лишь разницей, что в техно-утопии
обозначены контуры социального устройства и конкретизированы некоторые его
аксиологические доминанты. В техно-утопиях изображаются общества, в которых
законодательство, общественные и политические институты устроены таким
образом, чтобы приносить максимальную пользу всем гражданам. Велика в этом
обществе роль передовой науки, которая обеспечивает прогресс и социальную
динамику.
Техно-утопизм имеет достаточно длительную историю. Так, в произведениях
Р. Оуэна, Ш. Фурье, А. Сен-Симона, созданных в начале XIX века, будущее
связывалось именно с быстрым технологическим и научным развитием.
Утопический социализм Э. Беллами также невозможно представить без бурного
78
развития промышленности, развитие которой невозможно без движения
фундаментальной науки, утверждения знаний как социальной ценности. Сегодня
мы наблюдаем появление и внедрение термина «диджитопия» - разновидность
утопии, реализованной благодаря цифровым технологиям, которые дают
возможность избежать тотального государственного контроля над личностью,
развивать практически неограниченный рынок, реализовывать грандиозные
гуманитарные проекты и т.д. В статье о формах репрезентации технологических
утопий Т.Б Медведева формулирует основные принципы современного техноутопизма:
- радикальное влияние технологий на состояние и структуры общества,
- интенсификация технологического роста,
- исчезновение экономического дефицита и появление сетевой экономики,
- решение всех социальных проблем и противоречий благодаря ликвидации
потребительского дефицита [42].
Обращает на себя внимание тот факт, что как и в наиболее ранних утопиях
(протоутопиях мифологического характера) материальное благосостояние всех
членов общества является базовой ценностью, неотъемлемой составляющей
представлений о гармоничном социальном устройстве. Развитие научного знания
рассматривается сторонниками техно-прогрессивизма как необходимое условие
совершенствования социальной сферы и общества в целом, при этом
представления о социальной справедливости
неотделим от технологического
роста и накопления научных знаний.
Каждая утопия опирается и на совокупность неких этических ценностей, так
как предполагает формирование человека нового типа. Среди этических
ориентиров, наиболее характерных для утопий и антиутопий (которые «идут от
противного»), следует назвать честность, порядочность, скромность, способность
к самоограничению и самоконтролю, трудолюбие, развитую способность к
свободному от стереотипов мышлению и готовность отстаивать свою позицию,
гуманность, терпимость, веру в возможность социальной справедливости, строгое
следование нравственным нормам, чѐткие представления о доре и зле. Те или
79
иные этические ценности «встроены» в описания жизни утопийцев и выявляются
при внимательном чтении текстов утопий. Благополучие социума напрямую
зависит от соблюдения каждым его членом этических норм, следования кодексу
этических ценностей, принятому в утопическом обществе (хотя то же самое
можно сказать и о реальном обществе). Важно также, что интересы социума
являются приоритетными, поэтому описания утопических сообществ производят
впечатление
этической
стерильности,
подчѐркивая
отвлечѐнный,
идеализированный характер этих произведений.
Если учесть, что ценность есть особый вид смысла, которым человек
наделяет различные объекты (живых существ, предметы, процессы, состояния и
т.д.), становится очевидной аксиологическая специфика утопии. Можно выделить
ряд доминантных аксиологических установок, реализуемых в утопиях независимо
от времени их создания. К ним следует отнести человека и социальный идеал.
Качество жизни человека, трактуемое в разных утопиях с существенными
отличиями, является целью и смыслом создания утопии. Вариативность качества
бытия человека в социуме определяется социокультурным контекстом созидания
утопического. Социальный идеал выражается в гармонии, отсутствии антагонизма
между обществом и личностью, материальным благосостоянием, безопасностью,
стабильностью, трудовой и творческой деятельности всех членов социума,
справедливости распределения обязанностей и материальных благ, в духовном
единении членов общества, их добровольной сознательной деятельности на благо
социума.
Акциденциальные утопические ценности реализуются лишь в конкретных
произведениях, но тоже отражают специфику утопии как социокультурного
феномена. Так, лишь в некоторых утопиях «разработана» эстетическая сторона
бытия, ряд авторов утопий не считают это фактор социального общежития
значимым и не уделяют ему внимания. Есть произведения, в которых уделяется
специальное внимание проблеме свободы, но в то же время можно назвать
множество утопий, где человек к свободе не слишком стремится, так как личная
свобода противоречит интересам социума. Также жители утопий посвящают свою
80
жизнь
разным
видам
деятельности
–
от
сельского
хозяйства
до
высокоинтеллектуальных занятий. Таким образом, утопия сочетает в себе
аксиологические доминанты и аксиологическую вариативность.
2. 4 Мировоззренческие доминанты утопии.
В XX веке наметился переход о моноцентрического типа культуры к
полицентрическому (в терминологии
В.Н. Финогентова [72]). Для культуры
нового типа характерно, что отдельные еѐ сектора - религия, искусство, наука –
не подавляют друг друга, а сосуществуют, взаимодействуют. С нашей точки
зрения, точки зрения живущих в XXI веке, никакой трагедии не произошло,
скорее наоборот, постепенно изживает себя мировоззренческий дисбаланс,
вызванный доминированием религиозного мировоззрения. Совершенно подругому оценивали, точнее, переживали, свою непростую эпоху те, для кого XX
век
был
единственной
родиной
во
времени.
Нарушение
механизмов
преемственности, модернистские тенденции в искусстве, мода на нигилизм и
ницшеанство, декаданс, витавший как запах времени от культуры к культуре, от
человека к человеку не облегчали и не украшали жизни. Китайское пожелание для
врагов жить в эпоху перемен интересно именно в мировоззренческом и
психологическом аспектах. Тип культуры, в котором существует человек, уклад
его жизни, образ мыслей, всѐ привычное, ставшее необходимым переживается в
определѐнной степени как единственно возможное и правильное. Болезненность
коренных преобразований в том, что приходится отправляться в смысловые,
ценностные, межкультурные странствия. Страх перед неизведанным как защитная
функция психики играет двоякую роль: человеку даѐтся возможность взглянуть
другими глазами на имеющееся и прошедшее и вынужденно отказаться от
«лишнего багажа» - заношенных идей, омертвевших традиций,
Кризис культуры, смена мировоззренческих установок происходит тогда,
когда человек полностью освоил все возможные потенциалы культуры, т.е. когда
культура не даѐт более возможности реализовывать креативные формы
жизнедеятельности.
Культура
из
питательной
почвы
превращается
в
81
самодовлеющую и ограничивающую человека систему жизнеобеспечения. То
есть, каковы бы ни были источники социокультурной креативности (об этом
высказывались весьма разные точки зрения от Гегеля до Шпенглера, от Ницше до
Фрейда), сама по себе она необходима. И если в одни эпохи человек может
реализовывать себя, не выходя за рамки сложившегося типа культуры, то
периодически наступают эпохи мировоззренческих поисков [72],
эпохи
переломные, болезненные, которые воспринимаются людьми в драматическом, а
порой и трагическом ключе. Появление утопий, на наш взгляд, одновременно
свидетельствует о наличии серьѐзных социальных проблем и о запуске
механизмов социокультурной рефлексии. Создание образов иного социального
устройства свидетельствует о начале очередного витка самообновления культуры,
которое может протекать крайне неравномерно в разных сферах и феноменах.
На
данном
этапе
не
представляется
возможным
создать
единую
интегральную характеристику утопического мировоззрения, так как корпус
текстов утопий очень широк и неоднороден. Но мы охарактеризуем несколько
мировоззренческих доминант, позволяющих очертить границы утопического
мировоззрения и выделить его существенные свойства.
Как
пишет
М.В.
Заладина,
онтологическая
составляющая
утопий
характеризуется несоответствием наличному бытию: «Рассматриваемое сознание
ориентируется на факторы, которые в этом окружающем мире реально не
содержатся. …Убеждѐнный утопист скорее человек веры, чем аналитик. И если
какие-то факты способны поколебать его веру и ослабить его желание изменить
порядок вещей, он будет игнорировать эти факты» [22, с. 169]. Необходимо
отметить, что степень «разработанности» онтологической проблематики в
утопически ориентированных произведениях достаточно неоднороден. Можно
назвать
ряд
утопий,
которые
лишь
формально
могут
быть
названы
«идеалистически ориентированными», так как в них упоминается о вере в Бога
или богов как составляющей мировоззрения утопийцев, но подробно вопрос
устройства Вселенной или проблема субстанции не рассматривается. Так, в
произведении Т. Кампанеллы есть указание на то, что солярии поклоняются
82
Солнцу как богу, т.е. их можно заподозрить в пантеизме, но подробной
характеристики их взглядов на устройство мира в «Городе Солнца» нет. Роман
«Игра в бисер», напротив, содержит подробную онтологическую картину,
которую
в
целом
правильно
будет
охарактеризовать
как
объективно-
идеалистическую. В XVIII – XIX веках значительная часть утопий (утопический
социализм, марксизм) опирались на материалистическую картину мира. Провал
этих социальных проектов можно объяснить и достаточно поверхностным,
упрощѐнным
пониманием
природы
человека
как
субъекта
социальной
активности, что, в свою очередь, указывает на недостаточно разработанную
онтологическую составляющую мировоззрения авторов данных утопий. То, что
значительная часть утопий той эпохи носит материалистический отпечаток,
детерминировано характером философских исканий и насущными социальными
противоречиями.
Мировоззренческая
структура
утопии
по
определению
двойственна:
отрицание, критика существующего социального порядка предполагает, что от
этого порядка «отталкивается» модель утопической конструкции. Утопия
одновременно имеет конкретно-историческое содержание (в «свѐрнутом»,
зашифрованном виде) и внеисторическое (обращѐнное в будущее или прошлое,
иное пространство и т.д.). Условность социального бытия в утопии проявляется в
его
схематизированности,
рафинированности,
порой
излишней
рационалистичности. М.И. Шадурский [77, c. 86] отмечает, что утопия может
расцениваться как некая игровая площадка, на которой организуется эксперимент
социально-гносеологического плана. То, что в утопии описывается некая
условная реальность, вымышленный мир, не соответствующий наличному
положению дел, не мешает утопии «воссоздавать при этом его константные
основы» [77, с. 87]. Исследователь подчѐркивает тесную связь художественной
модели мира в утопии и мифологических источников. Действительно, мифы о
золотом веке, об Атлантиде и многие другие были использованы в конкретных
литературных утопиях, повлияли на формирование образов лучшего будущего
83
либо инициировали обращение к прекрасному прошлому как источнику
социальных надежд.
О.А.
Павлова
в
монографии
«Метаморфозы
литературной
утопии:
теоретический аспект» [51] пишет о том, что в утопическом произведении особую
роль играет художественная модель мира, тесно связанная с научным знанием:
«Особенности
миромоделирования
литературной
утопии
таковы,
что
структурообразующим началом в ее художественной системе выступает
социокультурная модель идеального мира,
качественно приближенная к
логической научной модели» [51, c. 254]. Рационализированный в большей или
меньшей степени характер повествования в сочетании с проективностью как
свойством утопического сознания приводят к возникновению специфического
мировоззрения, ориентированного на потенциальное социальное бытие.
Корни утопического мировоззрения, по мнению И.В. Фроловой [75, с. 689],
уходят в процесс социализации, без которого невозможно формирование
личности. В ходе обретения социально значимых знаний, практик, ценностей,
смыслов и т.д. индивид принимает созданное обществом и в то же время может
оказаться в ситуации, когда необходимо создание принципиального нового.
Двусторонний характер социализации проявляется в сочетании, с одной стороны,
интернализации, с другой – развития и расширения человеком социокультурного
опыта. В процессе деятельности человек и воспроизводит существующие в
обществе модели поведения, знания и ценности, другие формы духовной и
материальной культуры, и выходит за установленные рамки, создавая новое. Это
своеобразная девиация по существу является творчеством и происходит в рамках
вторичной социализации.
Однако полная, идеальная социализация невозможна, так как человек в той
или иной мере не соответствует социальным стандартам. Самооценка индивида
(особенно в постиндустриальном обществе, ориентированном на успех в разных
его вариантах) неизбежно страдает и вызывает желание перестроить, изменить
общество в соответствии с возможным (утопическим) идеалом.
84
Социально положение индивида может быть репрезентировано разными
средствами, одним из которых является употребляемая человеком пища, еѐ
количество и качество. В традиционных обществах не только существовали
пищевые табу, но и жѐсткие ограничения, связанные с изменениями природных
условий, социальным статусом человека и многими другими факторами.
Гастрономическая культура является неотъемлемой частью национальной и
этнической культуры, это социальная практика, через призму которой могут
рассматриваться разные аспекты социального бытия, так как потребность в пище
относится к числу базовых потребностей. Нестандартный подход к анализу
феномена утопии представлен в работе И.В. Сохань «Гастрономические риторики
утопий и антиутопий» [67]. Автор этой нетривиальной статьи рассматривает чрез
призму пищевых отношений в утопических обществах характер взаимодействий
человека и власти. Гастрономическая культура играет в утопических сюжетах
особую роль, демонстрируя те дисциплинарные воздействия, которые власть
осуществляет на человека.
И.В. Сохань анализирует тексты утопий и антиутопий и приходит к выводу,
что пища в данном случае выступает как особый вид ценности, позволяющей
власти не только проникать в человек, но и тотально изменить его идентичность.
В утопических обществах, как и в обществах антиутопий, власть полностью
контролирует
все
вопросы,
связанные
с
добыванием,
приготовлением,
распределением и приѐмом пищи. Такой тотальный контроль осуществляется
властью сознательно и целенаправленно, целью является тотальное изменение
идентичности.
Надо отдать должное авторам утопических проектов и антиутопий, они
неплохо разбирались в сущности человека, ведь пища – наиболее простой и
эффективный инструмент манипулирования поведением и характером сознания
субъекта. Дисциплинарное значение пищи настолько велико, что, по мнению
автора данной статьи, приводит к онтологической редукции человека. Как гласит
мудрость (древняя и современная), «Мы то, что мы едим». Но важно не только
что, но и сколько, с кем, в каких условиях.
85
Другой аспект гастрономической культуры, заинтересовавший И.В. Сохань,
это еѐ коммуникативная составляющая, также весьма показательная в утопиях и
антиутопиях. Логика гастрономического языка являются источником правдивых
сведений об участниках коммуникации на уровне сознания и бессознательного.
Как пишет автор, первичной идеей любой утопической реальности является
создание нового человека [67]. Коллективный приѐм пищи, описанный во
множестве утопий и антиутопий, является одновременно и способом контроля за
поведением членов социума, и возможностью вхождения власти в человека на
уровне телесности, и неизбежной формой коммуникации, принятой в целях
воспитания. Пища является транслятором самых разных смыслов и значений,
поэтому
телесное
и
духовное
перерождение
в
утопических
обществах
невозможно без перестройки гастрономической культуры. Надо сказать, что связь
между
характером
гастрономических
практик
и
состоянием
общества
наблюдалось на всех этапах общественно-исторического развития. Изменение
пищевых традиций и обычаев всегда затрагивает глубинные структуры психики
и, в конечном итоге, ведѐт к изменениям ментальности.
Таким образом, характеризуя утопическое мировоззрение, следует сказать
следующее:
1. Носителем утопического мировоззрения может быть любой субъект
утопии (см. об этом подробнее у И.В. Фроловой [75]), при этом субъекты утопии
могут различаться по степени участия в создании и реализации утопических идей.
2. Мировоззренческая структура утопии двойственна, так как содержит и
отрицание, критику существующего социального порядка, и в то же время
конструируется с опорой на него.
3. Утопия одновременно имеет конкретно-историческое содержание (в
«свѐрнутом», зашифрованном виде) и внеисторическое (обращѐнное в будущее
или прошлое, иное пространство и т.д.).
4. Утопическое мировоззрение содержит положительный образ будущего,
основанный на вере в возможность гармоничного и справедливого устройства
общества.
86
5. Утопическое мировоззрение является рефлексивным образованием,
позволяющим человеку и обществу выстраивать перспективы социальных
преобразований.
6. Доминантными
элементами
утопического мировоззрения являются
различные ценности, на реализацию которых нацелена утопия. Это могут быть
ценности разных типов: витальные (жизнь, здоровье, долголетие людей и т.д.),
политические (определѐнный тип власти, характер социальных отношений и т.д.),
этические
(например,
честность,
порядочность,
скромность,
способность
подчинять индивидуальные интересы интересам общества и т.д.).
Среди
ценностного многообразия, реализуемого в утопиях независимо от времени их
создания, следует выделить две универсальные для утопии ценности: человека в
его новой разновидности и социальный идеал.
7. Утопическое
противоречивостью,
мировоззрение
так
как,
с
характеризуется
одной
стороны,
оно
ценностной
гуманистически
ориентировано, с другой – предполагает подчинение интересов личности
социальным интересам, ценность личности оценивается в нѐм через призму
принесения человеком максимальной
пользы обществу через трудовую,
творческую или иную деятельность.
8. Утопическое мировоззрение предполагает определѐнный тип сознания,
характеризуемый как активный по отношению к существующему положению дел
и ориентированный на конструирование представлений о более совершенной
социальной реальности.
9. Утопическое мировоззрение представляет собой форму связи между
наличным и потенциальным бытием.
10. Утопическое
рационализированный
мировоззрение
характер,
носит
детерминированный
реальностью, в рамках которой оно возникает.
умозрительный,
той
социокультурной
87
Заключение
Утопия является значимым социокультурным феноменом, содержащим
картину потенциального социального бытия. Утопия возникает на том этапе
развития цивилизации, когда рефлексивные техники заходят в своѐм развитии
настолько далеко, что становится возможным осмысление наличного бытия,
прошлого и построение образов будущего. Она граничит с такими феноменами
культуры, как наука, игра, идеология, но обладает спецификой, выделяющей еѐ из
ряда других социокультурных феноменов.
Так как социокультурные феномены возникают и функционируют на стыке
общества и культуры, они детерминированы социокультурным контекстом, в
рамках которого они создаются. Утопия является и феноменом сознания, для
которого характерны критическое отношение к настоящему и позитивное
отношение к будущему (или прошлому). Утопизм – свойство сознания,
способного различать наличное и потенциальное бытие в его идеализированном
виде.
Утопия является способом преодоления действительности, так как содержит
картину потенциального бытия и оказывает опосредованное влияние на
жизнедеятельность субъектов утопии. Утопия может расцениваться как попытка
создания образа должного в области социального, следовательно, она играет
важную роль в социальном конструировании и является фактором формирования
общественного сознания.
Анализ философской литературы, посвящѐнной проблеме
утопии и
утопического, позволил сформулировать следующие определения данных
понятий. Под утопическим в данном исследовании понимается широкий спектр
историко-культурных,
социально-философских,
мировоззренческих
идей,
категорий, понятий и смыслов, имеющих отношение к созданию, изучению,
толкованию и осмыслению феномена утопии и еѐ разновидностей, накопленных в
истории
культуры
на
данный
момент.
К
элементам
(объективациям)
утопического, по нашему мнению, следует относить идеи, представления,
88
проекты, конструкты, тип сознания, специфическое мировоззрение, содержание и
сущность которых генетически связаны с моделированием социального порядка,
противопоставленного реальности и созданного в процессе идеализации.
Утопия может рассматриваться как одна из объективаций утопического, в
частности, как феномен культуры, обладающий рядом свойств:
 утопия является формой изображения потенциального бытия, в котором
акцентирована социальная составляющая;
 утопия имеет проективный или ретроспективный характер, обращение к
иному пространственно-временному континууму;
 утопия предполагает выделение из реальности, осуществляемое разными
образно-художественными,
техническими,
психологическими
или
иными
средствами;
 утопия обладает мировоззренческой спецификой, которая определяет еѐ
роль социальных и культурно-динамических процессах.
Критика утопии и противопоставление еѐ социальной инженерии может быть
преодолена в социальной практике. Утопия как феномен культуры и сознания не
столько
выступает
полюсом
социальной
инженерии,
сколько
отрывает
возможности для сочетания двух подходов. Утопия может оцениваться как
стратегия, а социальная инженерия – как тактика социальных преобразований, а
также
именно
социального
утопические
строительства
проекты
и
являются
социального
формой
рационализации
моделирования,
выражением
креативной сущности человека, эффективного решения психологических и
социокультурных задач.
Утопия является результатом серьѐзной социально-исторической рефлексии
либо интуиций, позволяющих авторам утопических проектов осмысливать
значимые тенденции в развитии общества и претворять их в художественнофилософские образы иной социальной реальности. Утопия является формой
потенциального бытия, имеющей связи с реальностью и одновременно
ориентированной на еѐ преобразование. Утопический континуум конструируется
умозрительно, поэтому его свойства по определению не могут точно совпадать со
89
свойствами реального пространства-времени. Важным свойством утопии является
еѐ
онтологическая
неопределѐнность:
утопия
одновременно
является
определѐнным, часть пространственно ограниченным местом, которое в то же
время совершенно не определено (утопия – место, которого нет). Независимо от
изображаемого в ней времени, она ориентирована на будущее, поэтому оказывает
на него существенное влияние и является одним из вариантов позитивного образа
будущего.
Бытие человека в утопических обществах характеризуется несколькими
существенными
свойствами:
подчинением
интересов
субъекта
интересам
общества, а также основным смыслом бытия человека в утопических обществах –
это принесение максимальной пользы обществу через трудовую, творческую или
иную деятельность.
В XX и XXI века наблюдается динамика утопии как жанра: возникают
интеллектуальные утопии, а также утопии, сочетающие техницизм и черты
классических утопий. Техноутопии нового поколения содержат признаки
антиутопий, что свидетельствует о зарождении нового синкретичного жанра
утопии. Техноутопия нового типа содержит идей и представления, характерные
для
более
ранних
этапов
развития
утопического
(мифологического
и
марксистского).
Мировоззренческая структура утопии двойственна, так как содержит и
отрицание, критику существующего социального порядка, и в то же время
конструируется с опорой на него. Утопия одновременно имеет конкретноисторическое
содержание
(в
«свѐрнутом»,
зашифрованном
виде)
и
внеисторическое (обращѐнное в будущее или прошлое, иное пространство и т.д.).
Утопическое мировоззрение содержит положительный образ будущего,
основанный на вере в возможность гармоничного и справедливого устройства
общества. Оно является рефлексивным образованием, позволяющим человеку и
обществу выстраивать перспективы социальных преобразований.
Доминантными
элементами
утопического
мировоззрения
являются
различные ценности, на реализацию которых нацелена утопия. Это могут быть
90
ценности разных типов: витальные (жизнь, здоровье, долголетие людей и т.д.),
политические (определѐнный тип власти, характер социальных отношений и т.д.),
этические
(например,
честность,
порядочность,
скромность,
способность
подчинять индивидуальные интересы интересам общества и т.д.).
Среди
ценностного многообразия, реализуемого в утопиях независимо от времени их
создания, следует выделить две универсальные для утопии ценности: человека в
его новой разновидности и социальный идеал.
Утопическое
мировоззрение
противоречивостью,
так
как,
с
характеризуется
одной
стороны,
оно
ценностной
гуманистически
ориентировано, с другой – предполагает подчинение интересов личности
социальным интересам, ценность личности оценивается в нѐм через призму
принесения человеком максимальной
пользы обществу через трудовую,
творческую или иную деятельность.
Утопическое мировоззрение предполагает определѐнный тип сознания,
характеризуемый как активный по отношению к существующему положению дел
и ориентированный на конструирование представлений о более совершенной
социальной реальности.
Утопическое мировоззрение представляет собой форму связи между
наличным
и
потенциальным
бытием
и
носит
умозрительный,
рационализированный характер, детерминированный исторически конкретной
социокультурной реальностью.
Утопия является целостным социокультурным феноменом, прошедшим
длительную эволюцию, играющим важную роль в социокультурной динамике.
Она выполняет ряд значимых функций, к числу которых относятся: критическая,
ориентировочная, нормативная, когнитивная, прогностическая, ограничительная,
конструктивная, компенсаторная, воспитательная, морально-этическая функция,
функция апелляции
к должному. Утопия оказывает трансформирующее
воздействие на общество, расширяя представления об альтернативах развития,
давая представление о множестве социальных идеалов или образов будущего, что
91
в сочетании с критической функцией делает еѐ катализатором социальных
изменений.
Утопия
как
форма
сознания
и
феномен
культуры
демонстрирует
онтологической свойство человека – амбивалентность, способность совмещать
крайне противоположные стремления, способности, тенденции и т.д. В случае с
утопией это одновременно устремлѐнность к социальному идеалу, который, вопервых, вряд ли может быть не только реализован, но и сконструирован в виде
абстракции по причине исключительной сложности социального бытия; вовторых, это динамичный характер образа гармоничного общества, который в
каждом конкретном случае коррелируется с наличной социальной ситуацией.
Утопия представляет собой некую зафиксированную форму идеала, в котором нет
места динамике, развитию, которые, в свою очередь, имманентны человеку. В
истории культуры механизм создания и воздействия утопии выглядит следующим
образом:
отталкиваясь
от
реальной
социальной
ситуации,
утопист
(индивидуальный или коллективный субъект) создаѐт конструкцию социума,
более благоприятного для проживания в нѐм по самым разным критериям (от
материальной
обеспеченности
самосовершенствования,
спектр
до
весьма
утопического сознания в соответствии
этапом
сознание
возможностей
широк).
Облечѐнный
духовного
в
форму
с характером культуры и конкретным
общественно-исторического развития, этот конструкт внедряется в
социальных
субъектов,
вызывая
различные
психологические,
интеллектуальные, социально-политические реакции, в том числе, критическое
осмысление. В соответствии с тем, может ли утопический образ общества
выступать в роли ориентира при инициировании социальных преобразований,
утопия
либо
частично
воплощается
в
реальности,
либо
оказывается
«заархивирована» в истории литературы и философии в виде объекта научных и
философских исследований, продолжая оказывать косвенное воздействие на
сознание своих «поклонников»
и опосредованно проникая в разные пласты
социальной реальности. Утопия представляет собой символическую систему,
которая
может
быть
дешифрована,
интерпретирована,
воссоздана
при
92
необходимости на новом витке развития социума. Повторное «чтение» текста
культуры
задействует
механизм
смыслопорождения,
трансформации
и
самообновления. Именно так может быть описан процесс влияния утопии на
характер культуры и формы социальной организации.
93
Список литературы:
1.
Азимов, А. Академия на краю гибели/А. Азимов - М.: Эксмо, 2008. –
832 с.
2.
Араб-Оглы,
Э.
А.
В
лабиринте
пророчеств.
Социальное
прогнозирование и идеологическая борьба/ Э.А. Араб-Оглы - М.: «Молодая
гвардия», 1973. - 304 с.
3.
Араб-Оглы, Э.А. В утопическом антимире/ Э.А. Араб-Оглы// О
современной буржуазной эстетике - М., 1976, вып. 4, с. 78—83.
4.
Баталов, Э. Я. В мире утопии: Пять диалогов об утопии, утопическом
сознании и утопических экспериментах /Э.Я. Баталов — М.: Политиздат, 1989.—
319 с.
5.
Бердяев, Н. А. Смысл истории: Опыт философии человеческой судьбы/
Н.А. Бердяев - Берлин: Обелиск, 1923. – 268 с.
6.
Бестужев-Лада, И. В. Окно в будущее: современные проблемы
социального прогнозирования/ И.В. Бестужев-Лада - М.: Мысль, 1970. – 269 с.
7.
Брэдбери, Р. 451° по Фаренгейту: роман/ Р. Брэдбери// О скитаниях
вечных и о Земле - М.: Правда, 1987. - с. 7–152.
8.
Бэкон, Ф. Новая Атлантида/ Ф. Бэкон//[Электронный ресурс] - 2018 –
Режим доступа: https://libking.ru/books/prose-/prose/5555-frensis-bekon-novayaatlantida.html - Дата доступа:4.06.2018.
9.
Верас, Д. История северамбов/Д. Верас// [Электронный ресурс]. – 2018.
- Режим доступа: http://knigosite.org/library/books/90079 - Дата доступа:4.06.2018.
10.
Вершинин,
С.Е.
Эрнст
Блох:
оправдание
утопии/С.Е.
Вешинин//Научный ежегодник Института философии и права УрО РАН. –
Екатеринбург, 1999, Вып.1, с. 48-59.
11.
– 543 с.
Гессе, Г. Игра в бисер/ Г.Гессе – М.: Художественная литература, 1969.
94
12.
Гессе, Г. Собрание сочинений в 4-х томах/ Г. Гессе Пер с нем.- Спб.:
Северо-Запад. 1994. т.4. – 543 с.
13.
Гессе, Г. По следам сна/Г. Гессе – М., Издательство АСТ, 2004. – 493 с.
14.
Гусев,
Д.В.,
Желтикова,
И.В.
Ожидание
будущего:
утопия,
эсхатология, танатология/Д.В. Гусев, И.В. Желтикова - Орел: Издательство ОГУ,
2011. – 172 с.
15.
утопий/
Гусева, А.Ю. Об актуальности и противоречивости экологических
А.Ю.
Гусева//Учѐные
записки
Российского
государственного
идрометеорологического университета. Социально-гуманитарные науки.- 2012. №
23. – с. 198-219
16.
Гуторов, В. А. Античная социальная утопия: Вопросы истории и
теории/ В.А. Гуторов -Л.: Издательство Ленинградского университета, 1989. —
288 с.
17.
Динабург, С.Р. Современные исследования будущего: между утопией и
форсайтом/
С.Р.
исследовательского
Динабург//
Вестник
политехнического
Пермского
университета.
национального
Культура.
История.
Философия. Право. – 2016. – № 3. – С. 86–97.
18.
Дыдров, А.А. Человек будущего в утопиях и дистопиях: автореф. дисс.
… к. филос. н.: 09.00.13/ Дырдов Артур Александрович. – Челябинск, 2011 - 27 с.
19.
Ефремов, И.А. Туманность Андромеды/И.А. Ефремов - Минск:
Юнатцва, 1987. – 368 с.
20.
Ефремов, И.А. Час Быка/И.А. Ефремов - М: Изд-во МПИ, 1988. – 528 c.
21.
Жаданов,
Ю.А.
Женская
утопия
XVII-XVIII веков
как
разновидность позитивной утопии с.82-93. //[Электронный ресурс]
особая
- 2018 –
Режим доступа: http://emirb.org/innovacii-v-nauke.html?page=7#
22.
Заладина, М.В. Специфика утопии как феномена сознания и культуры/
М.В. Заладина// Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского.
Серия «Социальные науки», 2009, № 4 (16), с. 167–174.
23.
Замятин, Е. И. Сочинения/ Е.И. Замятин - М.: Книга, 1988 – 412 с.
95
24.
Калашников, М. Будущее человечество/ М. Калашников, И. Бощенко -
М.: АСТ:Астрель:Хранитель. – 2007. – 318 с.
25.
Кампанелла, Т. Город Солнца/ Т. Кампанелла//[Электронный ресурс]. –
2018. - Режим доступа: http://www.rulit.me/books/gorod-solnca-read-135818-1.html Дата доступа:4.06.2018.
26.
Кант, И. Сочинения в 6 томах, т. 3/И. Кант - М., 1964, - 799с.
27.
Кантор, М. Чертополох. Философия живописи/М. Кантор – М.:
Издательство АСТ, 2017. – 608 с.
28.
Касавин, И.Т. Мегапроекты и глобальные проекты: наука между
утопией и технократией/ И.Т. Касавин//Вопросы философии.- 2015. - № 9. - с. 40 –
56.
29.
Карпеев, Э.П. О возникновении утопии в человеческом сознании и об
утопии марксизма и религии/ Э.П. Карпеев// [Электронный ресурс]. – 2018. Режим доступа: http://euroasia-science.ru/filosofskie-nauki/o-vozniknovenii-utopii-vchelovecheskom-soznanii-i-ob-utopii-marksizma-i-religi - Дата доступа:4.06.2018.
30.
Кирхенгейм, А. Вечная утопия/ А. Кирхенгейм. Пер. с нем. – СПб.:
Эрлих, 1902. – 320 с.
31.
Клибанов, А. И. Народная социальная утопия в России. Период
феодализма/ А.И. Клибанов - М., Наука, 1977. – 342 с.
32.
Ковтун, Н.В. Роман В.Ф. Одоевского «4338 год» и традиции
интеллектуальной утопии в России/ Н.В. Ковтун // Известия томского
политехнического университета. – 2004–Т. 3 –№ 5 – с. 179-183.\
33.
Константинов,
Д.В.
Антиутопии:
будущее
без
человека/
Д.В.
Константинов// Вестник Томского государственного университета. - 2013. - №
366. - с. 42–48.
34.
Ласки, М. Утопия и революция/М. Ласки//Утопия и утопическое
мышление. Антология зарубежной литературы. Пер. с разн. яз.- М.: Прогресс,
1991. - 405 с.
96
35.
Лощевский, К.В. Топос утопии: пространственная метафорика в
новоевропейском социальном конструировании/ К.В. Лощевский//Философские
науки. – 2010. - № 10. – с. 7-19.
36.
Лукьяненко, С.В. Звездная тень/ С.В. Лукьяненко - М.: ООО
«Издательство АСТ»; СПб: Terra Fantastica, 1999. – 496 с.
37.
Лукьяненко, С.В. Звезды – холодные игрушки/ С.В. Лукьяненко - М.:
ООО «Издательство АСТ»; СПб: Terra Fantastica, 1999. – 480 с.
38.
Львович, В.П. Предпосылки рождения идеи «гражданского общества»
в ранних утопиях древнегреческих мыслителей/В.П. Львович//К. Маркс и
будущее философии России. – СПб, ООО "Издательство ВВМ". 2016. - с. 87-91
39.
Манхейм, К. Диагноз нашего времени / К. Манхейм. Пер. с нем. и англ.
- М.: Юрист, 1994. – 693 с.
40.
Маркс, К., Энгельс, Ф. Сочинения. Издание второе/ К. Маркс, Ф.
Энгельс - М.: Государственное издательство политической литературы, 1955 г., т.
4 – 615 с.
41.
Мартынов, Д.Е. К рассмотрению семантической эволюции понятия
«утопия» (ХХ в.)/ Д.Е. Мартынов// Вопросы философии. – 2009. - № 10.– с. 152158.
42.
Медведева, Т.Б. Технологическая утопия и формы еѐ репрезентации в
современной культуре: техно-прогрессивизм, трансгуманизм и цифровая утопия/
Т.Б.
Медведева//Научные
ведомости
Белгородского
государственного
университета. - 2011. № 20 (115). Выпуск 18. – с. 45-61.
43.
Мильдон, В.И. История и утопия как типы сознания / В.И. Мильдон//
Вопросы философии –2006 –№ 1 – с. 15–24.
44.
Михайлов,
А.А.
«В
пространство
время
обращается»/А.А.
Михайлов//Вопросы литературы, 1986. №5- с. 204-226.
45.
Мор, Т. Утопия/Т. Мор// [Электронный ресурс]. – 2018. – Режим
доступа: http://knigosite.org/library/read/64164 - Дата доступа:4.06.2018.
97
Мэмфорд, Л. Миф машины/ Л. Мэмфорд// [Электронный ресурс]. –
46.
2018. – Режим доступа: http://sbiblio.com/biblio/archive/mamford_mif - Дата
доступа: 4.06.2018.
Национальная философская энциклопедия/[Электронный ресурс]. –
47.
–
2010.
Режим
доступа:
http://terme.ru/slovari/filosofskii-enciklopedicheskii-
slovar1.htm - Дата доступа: 4.06.2018.
48.
Новая философская энциклопедия//[Электронный ресурс]. – 2010. –
Режим доступа: https://iphlib.ru/greenstone3/library. – Дата доступа: 4.06.2018.
49.
Новгородцев, П. И. Об общественном идеале/П.И. Новгородцев -М.:
Правда, 1991. 638 с.
50.
Оруэлл, Дж. «1984» и эссе разных лет/ Дж. Оруэлл – М.: Прогресс,
1989. – 384 с.
51.
Павлова, О.А. Метаморфозы литературной утопии: теоретический
аспект/О.А. Павлова – Волгоград, Волгоградское научное изд-во. 2004. - 471 с.
52.
Панарин, А.С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения
собственников от социальных и национальных обязательств/А.С. Панарин//
Вопросы философии. - 2003. №6. - с. 16–36.
53.
Петрихин, А.В., Курочкина, Л.Я. Плюрализм трактовок феномена
«Утопия» в контексте единой европейской утопической традиции/ А.В. Петрихин,
Л.Я.
Курочкина//
Вестник
Воронежского
государственного
технического
университета. –2009. –Т 5. – № 11 – с.251-254.
54.
Петрихин, А. В. Антиутопия как способ осознания единства цели и
различия путей ее достижения гуманизмом и утопией/ А.В. Петрихин// Вестник
Воронежского государственного технического университета. - 2009. Т. 5, № 6. С . 138–141.
55.
Платон. Критий [пер. С.С. Аверинцева]/ Платон. Собрание сочинений
в 4 тт. Т. 3. - М.: Мысль, 1994. – С. 501-650.
56.
Платон. Тимей [пер. С.С. Аверинцева]/ Платон. Собрание сочинений в
4 тт. Т. 3. - М.: Мысль, 1994. – С. 421-500.
98
57.
2018.
–
Поппер, К.Р. Утопия и насилие/ К.Р. Поппер// [Электронный ресурс]. –
Режим
доступа:
http://baguzin.ru/wp/karl-popper-predpolozheniya-i-
oproverzh.- Дата доступа: 4.06.2018.
58.
Поппер, К.Р. Открытое общество и его враги/[Электронный ресурс]. –
2018. – Режим доступа: http://baguzin.ru/wp/karl-popper-otkrytoe-obshhestvo-i-egovr. - Дата доступа: 4.06.2018.
59.
Проективный философский словарь// [Электронный ресурс]. – 2018. –
Режим доступа:
http://terme.ru/termin?oldcat=951&page=2. - Дата доступа:
4.06.2018.
60.
Пчелинцева,
Т.А.
Сущность
и
гносеологические
возможности
социальной утопии: автореф. дисс. … к. филос. н.: 09.00.01/Пчелинцева Тамара
Андреевна. - Томск, 1983. – 16 с.
61.
Рудановская, С.В. Социальная критика в поисках нового бытия: от
утопии к постутопическому мышлению/С.В. Рудановская// //Культура. Общество.
Личность. – 2007, вып.1 (34). - с.241-254.
62.
Рэнд, А. Романтический манифест: Философия литературы/А. Рэнд.
Пер.с англ.- М.: Альпина Паблишер, 2011. – 199 с.
63.
Сафина, А.М. Материк социального: утопия как репрезентационная
структура/А.М.
Сафина
//
Ученые
записки
Казанского
ун-та.
Серия
«Гуманитарные науки». – 2010. – Т. 152, кн. 1. – с. 155–161.
64.
Сборник словарей//[Электронный ресурс]. – 2018. – Режим доступа:
https://glosum.ru. – Дата доступа: 4.06.2018.
65.
Свентоховский, А. История утопий: От Античности до конца XIX
века/А. Свентоховский. - М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2012. – 448 с.
66.
Смирнова,
Ю.Д.
Античная
социальная
утопия
как
парадигма
социальной утопии/Ю.Д. Смирнова//Учѐные записки Казанского университета.
Гуманитарные науки. – Т. 156, кн.1, - 2014. - с.147-154.
67.
Сохань, И.В. Гастрономические риторики утопий и антиутопий/ И.В.
Сохань// Вестник Томского государственного университета. Культурология и
искусствоведение. - 2013. №2 (10) – с.23-34.
99
68.
Сто суеверий. Краткий философский словарь предрассудков» //
[Электронный ресурс]. – 2018. – Режим доступа: http://terme.ru/slovari/sto-sueveriikratkii-filosofskii-slovar-predrassudkov.html. – Дата доступа: 4.06.2018.
69.
Стругацкий, А.Н., Стругацкий, Б.Н. Полдень. XXII век/ А.Н.
Стругацкий, Б.Н. Стргацкий - М.: АСТ: АСТ Москва; СПб.: Terra Fantastica, 2009.
– 346 с.
70.
Торчинов, Е.А. Пути философии Востока и Запада: познание
запредельного/Е.А.
Торчинов
-
СПб,
«Азбука-классика».
«Петербургское
востоковедение», 2005. – 480 с.
71.
Ушков, А.М. Утопическая мысль в странах Востока: традиции и
современность/ А.М. ушков - М.: Издательство Московского университета, 1982.
— 184 с.
72.
Финогентов, В.Н. Религиозный ренессанс или философия гуманизма?
Мировоззренческий выбор современной культуры/ В.Н. Финогентов. – М.:
Книжный дом «ЛИБРОКОМ». 2009. – 304 с.
73.
Фогт, А. Социальные утопии/А. Фогт – М.: КомКнига, 2007. –192 с.
74.
Фролова, И.В. Утопия: сущность и развитие (опыт социально-
философской актуализации): автореф. дисс…д-ра филос. наук: 09.00.11/Фролова
Ирина Васильевна. – Уфа, 2005. – 40 с.
75.
Фролова, И.В. К вопросу о «ктойности» социальной утопии:
философско-политические размышления/ И.В. Фролова// Вестник Башкирского
университета - 2012. Т. 17. №1(I) – с. 689-692.
76.
Хаксли, О. О дивный новый мир/ О. Хаксли//[Электронный ресурс]. –
2018. – Режим доступа: https://www.litmir.me/br/?b=77016&p=1 - Дата доступа:
4.06.2018.
77.
Шадурский,
литературной
М.И.
утопии/М.И.
Семантика
художественной
Шадурский//Вестник
модели
мира
в
Санкт-Петербургского
университета. – 2007. Сер.9. Вып.3.Ч.II. – с. 84-90.
78.
Шахназаров, Г. Этот прекрасный новый мир в пресловутом 1984 г./Г.
Шахназаров// Иностранная литература. – 1979 - № 7 - с. 241-245.
100
79.
Чаликова, В.А. Утопия и свобода/ В.А. Чаликова - М.: Весть - ВИМО,
1994. – 184 с.
80.
Якушева, Н.Б. Роль утопии в социально-историческом процессе/Н.Б.
Якушева//Вестник Белгородского университета потребительской кооперации.
Серия «Философия. Культура. Наука». – 2006. № 1 - с. 372-375.
81.
703 P.
Bloch, E. Le Principe Esperance/ E. Bloch – Paris: Gallimard, 1982. –T.2. –
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа