close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Желтикова Инга Владиславовна. Утопия как фактор социальной реальности

код для вставки
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ
УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
«ОРЛОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
имени И.С.ТУРГЕНЕВА»
ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА
по направлению подготовки 50.04.01 Искусства и гуманитарные науки
направленность (профиль) Философия гуманитарных наук
Студента Желтиковой Инги Владиславовны шифр 165819
Философский факультет
Тема выпускной квалификационной работы
УТОПИЯ КАК ФАКТОР СОЦИАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ
Студент
_______________
Желтикова И.В.
Научный руководитель
_______________
Пахарь Л.И.
Зав.кафедрой/РОП
_______________
Пахарь Л.И.
Орел 2018
2
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ
УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
«ОРЛОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
имени И.С. ТУРГЕНЕВА»
Факультет (институт) философский
Кафедра философии и культурологии
Направление подготовки (специальность) 50.04.01 Искусства и гуманитарные науки
Направленность (профиль) Философия гуманитарных наук
УТВЕРЖДАЮ:
Зав. кафедрой/ РОП
_______________ Пахарь Л.И.
(подпись)
«25» октября 2017 г.
ЗАДАНИЕ
на выполнение выпускной квалификационной работы*
студента
Желтиковой Инги Владиславовны
шифр 165819
(фамилия, имя, отчество)
1.Тема ВКР Утопия как фактор социальной реальности
Утверждена приказом по университету от «30» ноября 2017 г. № 2-3482
2. Срок сдачи студентом законченной работы «14 » июня 2018 г.
3. Исходные данные к работе ____________________________________________________
_____________________________________________________________________________
_____________________________________________________________________________
4. Содержание ВКР (перечень подлежащих разработке вопросов)
В работе должны быть последовательно раскрыты следующие вопросы:

Определение понятия «утопия» и подходы к изучению феномена

Жанровые особенности утопии

Феминистская утопия и динамика утопических жанров

Поиск социальных корней утопии

Подходы к определению социальной реальности

Структура социальной реальности

Функции утопии в структуре социальной реальности
3
5. Перечень графического материала** ____________________________________________
_____________________________________________________________________________
_____________________________________________________________________________
_____________________________________________________________________________
______________________________________________________________
6. Консультанты по ВКР (с указанием относящихся к ним разделов)**
Раздел
Консультант
Подпись, дата
Задание выдал
Задание принял
Дата выдачи задания « 25 » октября 2017 г.
Научный руководитель ВКР
_______________
(подпись)
Задание принял к исполнению
(ФИО)
_______________
(подпись)
Студент
Примечание
Июнь 2018 г.
_______________
(подпись)
Научный руководитель ВКР
Желтикова И.В.
(ФИО)
КАЛЕНДАРНЫЙ ПЛАН
Наименование этапов
Срок выполнения
ВКР
этапов работы
Поиск и прочтение первоисточников и
Ноябрь- декабрь 2017 г.
учебной литературы по проблематике
ВКР
Написание 1 главы ВКР
Январь 2018 г.
Написание 2 главы ВКР
Март 2018 г.
Написание введения и заключения,
оформление ВКР по положению «О
Апрель 2018 г.
выпускной квалификационной работе П
ОГУ 84-01-02-2016»
Проверка на антиплагиат сервисом
Май 2018 г.
«Антиплагиат .ВУЗ»
Рецензировнаие работы
Июнь 2018г.
Защита ВКР
Пахарь Л.И.
_______________
(подпись)
Желтикова И.В.
(ФИО)
Пахарь Л.И.
(ФИО)
4
АННОТАЦИЯ
Объем выпускной квалификационной работы состоит из 93 страниц, а
структура включает аннотацию, введение, две главы, объединяющих семь
параграфов, заключения, списка литературы, включающего 106 наименований.
Ключевые слова: утопия, социальные ожидания, социальная реальность,
функции утопии, образ будущего.
Актуальность исследования.
Изучение утопии имеет давнюю традицию. Этот интерес обусловлен рядом
причин. Во-первых, тем, что человеку свойственно вырабатывать идеалы, как на
индивидуальном уровне, так и на уровне общества в целом. Во-вторых, в связи с
тем, что человеческое познание предполагает рефлексию своей собственной
природы, в нашем случае, включает анализ своего стремления к идеалу. Кроме
того, этот интерес объясним, на наш взгляд, двумя факторами. Анализируя
утопии, исследователи хотят оценить различные варианты социального идеала и с
помощью этого предложить новый или наиболее совершенный из идеалов. В то
же время, изучение утопий позволяет осмыслить процесс формирования идеалов,
выделить факторы, влияющие на то или иное содержание идеала, а главное,
увидеть тенденции в его развитии. Все это делает актуальным изучение
заявленной проблемы.
В соответствии со сформулированной нами темой, объектом исследования
в данной квалификационной работе выступает утопия во всем многообразии форм
проявления. Предмет исследования – природа утопии как сложного социального
феномена. Целью выпускной квалификационной работы является рассмотрение
утопии как сложного феномена общественного сознания, существующего на
различных уровнях и включающего в себя неидентичные формы выражения и
функционирования в социуме. Реализация поставленной цели предполагает
решение следующих задач:
- определение всего комплекса значений понятия «утопия»,
- выявление подходов к изучению утопии, их особенных и общих черт,
- выявление жанровых особенностей утопий, динамики их развития,
5
- определение социальных корней утопии,
- определение места и функций утопии в структуре социальной реальности.
Для решения поставленных задач был изучен и проанализирован широкий круг
литературы и Internet – ресурсов.
Теоретическая значимость. Полученные в выпускной квалификационной работе
результаты могут быть использованы в дальнейшей исследовательской работе по
социально-философским и культурологическим проблемам современной науки,
для подготовки сообщений, докладов, рефератов, а также при планировании
научно-исследовательской деятельности.
По материалам магистерской диссертации автором подготовлены и опубликованы
статьи:
1. Желтикова
И.В.
Межкультурный
Женская
утопия:
диалог
и
гендерная
вызовы
специфика
современности:
жанра
//
материалы
Международной научно-практической конференции. Сборник научный
статей / Орел, ОГУ им. И.С. Тургенева. 2017 С. 469-480.
2. Желтикова И.В. Коллективный характер образов будущего // Ученые
записки Орловского государственного университета. - №4 (37) 2016 – С.2126.
3. Желтикова И.В. Природа творчества в концепции Эрнста Блоха //
Творчество как национальная стихия. Смысл творчества: инновации и
Dasein: сборник статей / под ред. Г.Е. Аляева, О.Д. Маслобоевой. – СПб.:
Изд-во СПбГЭУ, 2016 – С.168-174.\
4. Желтикова И.В. Утопия и образ будущего в русской мысли конца XIX –
начала XX в. // Утопия и эсхатология в культуре русского модернизма /
Сост. и отв. ред. О.А. Богданова, А.Г. Гачева. – М.: «Индрик», 2016. С. 258275.
6
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ ............................................................................................................. 7
ГЛАВА 1. СОЦИАЛЬНОЙ ПРИРОДА УТОПИИ........................................ 11
1.1. Определение понятия «утопия» и подходы к изучению феномена ...... 11
1.2. Жанровые особенности утопии ................................................................. 17
1.3. Феминистская утопия и динамика утопических жанров ........................ 28
1.4. Поиск социальных корней утопии ............................................................ 37
ГЛАВА 2. СОЦИАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ И МЕСТО В НЕЙ УТОПИИ52
2.1. Подходы к определению социальной реальности ................................... 52
2.2. Структура социальной реальности ........................................................... 61
2.3. Функции утопии в структуре социальной реальности ........................... 67
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ................................................................................................... 81
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ ................................................................................. 85
7
ВВЕДЕНИЕ
Актуальность. Изучение утопии имеет давнюю традицию. Этот интерес
обусловлен
рядом
причин.
Во-первых,
тем,
что
человеку
свойственно
вырабатывать идеалы, как на индивидуальном уровне, так и на уровне общества в
целом. Во-вторых, в связи с тем, что человеческое познание предполагает
рефлексию своей собственной природы, в нашем случае, включает анализ своего
стремления к идеалу. Кроме того, этот интерес объясним, на наш взгляд, двумя
факторами. Анализируя утопии, исследователи хотят оценить различные
варианты социального идеала и с помощью этого предложить новый или
наиболее совершенный из идеалов. В то же время, изучение утопий позволяет
осмыслить процесс формирования идеалов, выделить факторы, влияющие на то
или иное содержание идеала, а главное, увидеть тенденции в его развитии. Все
это делает актуальным изучение заявленной проблемы.
Степень исследованности. Обширные исследования утопий могут быть
классифицированы по различным критериям. В зависимости от того или иного
определения
утопии
мы
выделяем
следующие
группы
исследований:
литературоведческие, области исследования мировоззренческой установки,
маркируемой как «утопическое», и социально-философские. К первой группе
относятся исследования литературного жанра утопии и сопряженного с ним
жанра антиутопии таких авторов как Негли Г.[105] и Патрика Д. [105],
Медведевой Т.Б. [45], Шадурского М. [92]. Вторая группа исследователей утопии
сосредотачивает внимание на особой мировоззренческой установке, называемой
«утопическое», «утопизм» или «утопическое сознание/мышление». К данной
группе можно отнести исследования Фогта А. [87], Мильдона В.И. [49, 50],
Ямпольского М. [99], Сафину А.М. [72], Фишмана Л.Г. [86], Петрихина А.В. [67,
68], Лабрику Ж. [41]. Третью группу исследований утопии образуют авторы,
рассматривающие
этот
феномен
с
позиции
социально-философской
составляющей, как интеллектуальные проекты совершенного общества. К ней мы
относим труды Баталова Э.Я. [6], Бестужева-Ладу И.В. [10], Аинсу Ф. [1],
8
Паниотова Т.С. [62], Суслова М.Д. [80]. Более подробному рассмотрению этого
вопроса посвящен первый параграф первой главы.
Проблема социальной реальности исследована значительно слабее, ее
анализу и подходам мы отводим первый параграф второй главы. Среди
современных исследователей этой темы мы хотели бы упомянуть Тихоненко М.А.
[80], Молодова О.Б. [52], Каминского В.С. [53], Пахарь Л.И. [63, 64, 65, 66],
Комарову З.И. [36].
В качестве источниковой базы в работе использованы следующие
философские, публицистические, литературные утопии:
Платон "Государство" (360 г. до н.э.) [69], Т. Мор "Утопия" (1516) [54], И.
Андреа "Христианополис" (1619) [2], Т. Кампанелла "Город Солнца" (1623) [33],
Ф. Бэкон "Новая Атлантида" (1627) [18], Г. Невилл "Остров Пайнса" (1668) [57],
Д. Верас "История севарамбов" (1679) [20], Д. Дефо "Жизнь, необыкновенные и
удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка" (1719) [104], А.П.
Сумароков "Сон "Счастливое общество" (1759) [79], Л.С. Мерсье "Год две тысячи
четыреста сороковой" (1771) [47], М.М. Щербатов "Путешествие землю
Офирскую г-на С. шведского дворянина" (1784) [98], А.Д. Улыбышев "Сон"
(1819) [82], Дж. Байрон "Остров" (1823) [5], Ф. Булгарин "Правдоподобные
небылицы, или Странствие по свету в двадцатом веке" (1824) [17], В.К.
Кюхельбекер "Земля безглавцев" (1824) [40], Н.Г. Чернышевский "Что делать"
(1836) [91], Э. Кабре "Путешествие в Икарию" (1840) [28], А.Д. Одоевский "Город
без имени" (1839) [59], "4338" (1840) [35, 58], "Последнее самоубийство" (1844)
[60], В.А. Соллогуб "Ночь перед свадьбой, или Грузия через 1000 лет" (1845) [73],
Ш. Ренувье "Ухрония" (1876) [106], Ф.М. Достоевский "Сон смешного человека"
(1877) [23], Э. Беллами "Взгляд назад, 2000—1887" (1888) [100], У. Моррис
"Вести неоткуда" (1891) [56], Шелонский "В мире будущего" (1892) [94], Г.Уэллс
"Машина времени" (1895) [84], К.Э. Циолковский "Грезы о Земле и небе" (1895)
[89], А. Красницкий "За приподнятой завесой" (1900) [37], С.Батлер "Едгин"
(1872) [103], "Возвращение в Едгин" (1901), С. Шарапов "Через полвека" (1902)
[93], А. Родных "Самокатная подземная дорога между С-Петербургом и Москвой"
9
(1902) [71], Мережковский К.С. «Рай земной, или Сон в зимнюю ночь. Сказкаутопия XXVII века» (1903) [46], Г. Уэллс "Современная утопия" (1905) [85], А.И.
Куприн "Тост" (1906) [39], В.Я. Брюсов "Республика Южного Креста" (1906) [16],
А.Богданов "Красная звезда" [14], "Инженер Мэнни" (1908, 1910) [13], Н.А.
Морозов "На грани неведомого" (1910) [55], Н. Олигер "Праздник весны" (1910)
[61], А.В. Чаянов "Путешествия моего брата Алексея в страну крестьянской
утопии" (1920) [90], Л.П. Карсавин «Основы политики» (1924) [34], Г. Уэллс
"Люди как боги" (1925) [83], А. Платонов "Эфирный тракт" (1927) [70], С.
Кржижановский "Боковая ветка" (1928) [38], "Воспоминания о будущем" (1929)
[38], А. Беляев "Прыжок в ничто" (1933) [7], С .Лем "Магелланово Облако» (1954)
[42], Ю. Шпаков "Кратер Циолковского" (1962) [95], И. Ефремов "Туманность
Андромеды" (1968) [24], "Час Быка" (1957) [25], А. и Б. Стругацкие "Полдень 21
век" (1962) [75], "Далекая Радуга" (1963) [76], О. Хаксли "Остров" (1962) [88], А.
Казанцев "Тайна нуля" (1988) [32], "Донкихоты Вселенной" (1988) [30], "Спустя
тысячелетия" (1997) [31].
В данной работе мы предпримем попытку интегративного осмысления
утопии, выделения ее инвариантной природы, универсальных черт и места в
системе
социальных
идеалов.
Объектом
исследования
в
данной
квалификационной работе выступает утопия во всем многообразии форм
проявления. Предмет исследования – природа утопии как сложного социального
феномена. Целью выпускной квалификационной работы является рассмотрение
утопии как сложного феномена общественного сознания, существующего на
различных уровнях и включающего в себя неидентичные формы выражения и
функционирования в социуме. Реализация поставленной цели предполагает
решение следующих задач:
- определение всего комплекса значений понятия «утопия»,
- выявление подходов к изучению утопии, их особенных и общих черт,
- выявление жанровых особенностей утопий, динамики их развития,
- определение социальных корней утопии,
- определение места и функций утопии в структуре социальной реальности.
10
Методологическими основаниями исследования выступают методы
исторического и сравнительного анализа, комплексный и интегративный
подходы, компаративистский подход и диалектический метод.
Теоретическая и практическая значимость исследования состоит в том,
что положения и выводы данной работы могут послужить основой для
дальнейших исследований и систематизации философских проблем современного
общества. Полученные в выпускной квалификационной работе результаты могут
быть использованы в дальнейшей исследовательской работе по социальнофилософским и культурологическим проблемам современной науки.
Материалы работы могут быть полезны в преподавании таких учебных
дисциплин, как «История и теория визуальных искусств», «Социальная
философия», для подготовки сообщений, докладов, рефератов, а также при
планировании научно-исследовательской деятельности.
Структура выпускной квалификационной работы. Работа состоит из
аннотации, введения, двух глав, объединяющих семь параграфов, заключения,
списка литературы, включающего 106 наименований. Общий объем текста
работы 93 страниц.
11
ГЛАВА 1. СОЦИАЛЬНОЙ ПРИРОДА УТОПИИ
1.1. Определение понятия «утопия» и подходы к изучению феномена
Термин «утопия» происходит от латинского названия Utopia, придуманного
Т. Мором в качестве названия для своей книги «Золотая книжечка, столь же
полезная, сколь и забавная о наилучшем устройстве государства и о новом
острове Утопия» изданной в 1516 году. Слово было образовано Мором от
транслитерации двух древнегреческих корневых основ, и если с переводом корня
τόπος – «место», проблем нет, то первый корень может быть прочитан и как οὐ –
«не, нет» и как eu – «благо». Соответственно «утопия» изначально могла
пониматься и как «место, которого нет» и как «благословенное место». С тех пор
термином
«утопия»
чаще
всего
обозначают
литературно-художественное
произведение, содержащее картину идеального общества, населенного абсолютно
счастливыми людьми, живущими в условиях совершенного государственного
устройства.
Словарь иностранных слов предлагает два значения этого слова:
1) жанр художественной литературы, близкий к научной фантастике,
описывающий модель идеального, с точки зрения автора, общества
2) красивая, но несбыточная мечта.
Современный
исследователь
семантического
разнообразия
понятия
«утопия» Д.Е. Мартынов насчитывает 13 значений термина, функционирующих в
настоящем научном и научно-популярном русскоязычном дискурсе. Им
выделены следующие значения:
 утопия как литературный жанр близкий научной фантастике;
 утопия как несбыточная и не претендующая на реализацию мечта о
прекрасном будущем;
 утопия как инструкция и/или попытка претворить в жизнь некий
идеал;
12
 утопия как «форма сознания, испытывающего дискомфорт от
несогласованности
между
внешним
миром
и
внутренним
восприятием»;
 утопия как форма мифа, идеализирующего далекое прошлое,
выступающее в качестве примера для подражания;
 утопия как некое реальное общество, возникшее в результате
социальных экспериментов;
 утопия как «универсальная инвектива» указывающая на негативную, с
позиции осуществимости, оценку политических или экономических
проектов;
 утопия в значении утопического социализма;
 утопия как термин, означающий «иное пространство» (например,
киберпространство);
 утопия
как
нефункциональная
модель
экономики
(например,
монетаризм или либертарианство);
 историческая утопия как ретроспективная идеализация конкретного
прошлого (чаще национального прошлого, как у славянофилов);
 религиозная утопия как попытка построения совершенной жизни
религиозными общинами;
 научно-техническая
утопия
как
уверенность
в
разрешимости
социальных проблем технократическими средствами [44, c. 156].
Мы считаем уместным указать также на такие значения, не названные
Мартыновым, как
 архитектурно-ландшафтный проект, призванный гармонизировать
человека и окружающую его искусственно созданную среду;
 образ желаемого будущего.
На наш взгляд, при всем многообразии определений понятия «утопия»,
существует то общее, что оправдывает использование одного понятия во всех
этих значениях. Это общее – указание на коллективные ожидания совершенного
13
социального состояния. В какой бы форме не существовала утопия, ей не
избежать представление идеала общественного устройства. Это, так сказать,
ее суть. При этом сам идеал может быть выражен и в литературном
произведении, и в виде идеологической установки, как мечта или проект
будущего,
в
форме
нарочитого
«бегства
от
действительности»
или
нереализуемой экономической установки. Все эти проявления, нашедшие
закрепление в определениях термина «утопия», есть проявления единого
феномена – социальных надежд на совершенное общество.
Утопии
находятся
под
пристальным
вниманием
исследователей
практически с момента их возникновения. Ученые хотят знать, как возникают
утопии, почему имеют ту или иную фору, как функционируют в обществе. Все
огромное количество уже существующих исследований утопии в зависимости от
той или иной трактовки самого феномена может быть расположено в трех
областях:
литературоведческой,
области
исследования
мировоззренческой
установки, маркируемой как «утопическое», и социально-философской.
В первой области происходит исследование литературного жанра утопии и
сопряженного с ним жанра антиутопии. Материалом для анализа здесь выступают
конкретные литературные произведения, обобщение которых направлено на
выявление жанровых признаков утопических произведений, их видового
разнообразия. Негли Г. и Патрик Д., составители антологии «В поисках Утопии»,
называют три отличительных черты литературного жанра утопии. Они считают,
что любая утопия представляет собой вымысел, описывает определенное
государство или сообщество, еѐ темой является политическая структура этого
социума [105]. К этому можно добавить, что в литературной утопии описывается
мир, автору близким к идеалу [45], в сюжете отсутствуют или слабо прописаны
главные
действующие
лица,
повествование
строится
как
рассказ
путешественника-очевидца оказавшегося в ином времени или месте [92].
Исследования утопического жанра литературы включают оценку литературных
достоинств и недостатков этого жанра в целом, специфику отдельных
произведений, временное и национальное своеобразие утопий.
14
Вторая
область
исследования
утопии
–
это
анализ
особой
мировоззренческой установки, называемой «утопическое», «утопизм» или
«утопическое сознание/мышление». Исследования располагающиеся в этой
области акцентируют внимание на фантастичности, иллюзорности, ложности
утопизма, противопоставляя его трезвому реалистическому подходу, идеологии,
гуманизму. В данном случае в поле анализа оказывается разнообразный материал
от философских и литературных сочинений, до экономических и политических
проектов,
программ,
утопического»,
реформ.
выделяются
Здесь
осуществляется
социальные
и
анализ
«природы
психологические
факторы,
инициирующие данный тип мировоззренческой установки. Исследователи этой
группы соотносят понятие «утопия» с такими понятиями как «фантазия»,
«социальные
иллюзии»,
«социальный
проект»,
«социальный
идеализм»,
«прожектерство».
В рамках данной области большое внимание уделяется определению
типических
черт
утопического
мышления.
Родовой
чертой
и
главным
недостатком утопизма А. Фогт считает склонность его представителей к
упрощению социальной жизни, что легитимирует их стремление к быстрым и
кардинальным решениям сложных социально-экономических проблем [87]. В.И.
Мильдон находит в утопическом подходе универсальность мыслительного
приема, постулирующего конечное торжество добра, рационализацию веры в
возможность достижения Царства Божия на земле, утверждение коллективного
блага, всеобщего счастья, избавления от несправедливости и зла [49].
М. Ямпольский [99], а вслед за ним А.М. Сафина, Л.Г. Фишман и др. видят
в утопическом подходе попытку новоевропейского мышления абстрагировать,
деперсонализировать и идеализировать такие социальные явления как власть,
закон, порядок. Утопичность, как считает Сафина, отличительная черта
нововременного общества, заключающаяся в отсутствии привязанности к месту,
конкретному пространству [72]. Утопии и идеологии, по Фишману, в равной
степени рационалистичны и ориентированы на науку, их отличает вера в
15
возможность адекватного постижения общества и истории, в возможность связи
между властью и массами в сфере публичной политики [86].
Антитеза
утопизм–гуманизм,
разрабатываемая
советскими
исследователями, нашла продолжение в подходах современных авторов. Так Э.Я.
Баталов полагал, что утописты в своих мечтаниях о всеобщем счастье опираются
на постулируемые догмы. «Что такое утопия в пределе? – спрашивает он, – Это
совершенный, а потому мертвый мир, которому просто некуда развиваться» [6].
Продолжая эту мысль А.В. Петрихин пишет: «Идеал как качественное состояние
всегда статичен. Утопия, являясь неким постулатом – это всегда конечный
результат, некая завершенная, логически замкнутая система, развития в которой
не имеет места» [68, c. 252]. Гуманизм же трактуется данной группой авторов в
качестве
подвижного
конструктивного
подхода,
допускающего
плюралистические, и в принципе «неправленые» модели дальнейшего развития
[67].
Обе последние позиции оспаривает современный французский философ Ж.
Лабрика. Он, противопоставляя утопизм научности как живой образ будущего,
категориальной закрепленности настоящего, не признает в нем догматизма.
Лабрика пишет о критичности утопического подхода по отношению к
существующему обществу и о разработке им альтернативных вариантов
будущего. Французский мыслитель считает отличительной чертой утопизма
проективность человеческого бытия, обращенность человека к будущему [68, c.
290].
Третья область исследования утопий – социально-философская. Обращаясь
к анализу философских и публицистических сочинений, авторы этой группы
рассматривают утопии как интеллектуальные проекты совершенного общества.
Исследователей интересуют конкретные черты этих проективных обществ, связь
их конфигурации с социальным настоящим автора утопии. При этом подходе к
изучению утопии много внимания уделяется типологизации утопий, выделению
черт, отличающих социально-философскую утопию.
16
Одна из первых классификаций утопий принадлежит А. Фогту, который
подразделяет их в зависимости от отношения к власти и подчинению на
анархические, для людей, ценящих свободу, и архические, для тех, кто согласен
на подчинение взамен гарантий достатка и стабильности. И.В. Бестужев-Лада по
типу
изображаемых
общественных
отношений
различает
утопии
первобытнообщинные, рабовладельческие, феодальные, буржуазные [10]. Э.Я.
Баталов подробно останавливается на классификации утопий по тому, кем и с
какой целью они создавались. Он выделяет стихийную «народную утопию»,
выражающую представления крестьян и горожан о «праведном общественном
строе» [6, c. 42], «официальную утопию», отражающую государственную систему
национальных идеалов [6, c. 44], литературно-теоретическую утопию и
коммунистический
эксперимент
[6,
c.
48].
Обобщая
сложившиеся
в
классификации утопий подходы, Баталов выделяет группировку утопий по
социально-классовому
содержанию
идеала
(социалистические,
буржуазно-
либеральные, анархистские и фашистские), по месту идеала на шкале времени
(регрессистские,
консервационистские,
прогрессистские),
по
характеру
утверждаемых жизненных ценностей (романтически утопии, ориентированные на
единение человека с природой, технократические и теократические) [6, c. 50].
Среди черт, отличающих социально философскую утопию чаще всего
называют рационализм, гармонизацию всего
человечества, теоретичность
утопического идеала, рассмотрения его как задачи для реализации, экономику
изобилия [68, c. 253].
Достаточно много внимания в этом подходе уделяется анализу зависимости
содержания и формы утопии от места и времени ее создания. Ф. Аинса связывает
формирование новоевропейских утопий с открытием Америки, нанесением на
карту «места, которого нет», умозрительного обустройства его, опираясь на опыт
колонизации и миссионерства [1]. Т.С. Паниотова прослеживает попытки
«первокрестителей» Америки превратить вновь открытый континент в «духовное
продолжение Старого Света и образ будущего» [62, c. 77]. М.Д. Суслов
17
показывает связь милитаристской, техногенной фантастики начала ХХ века с
социокультурными реалиями кануна Первой мировой войны [80].
Как можно заметить все названные подходы к исследованию утопии
объединяет рассмотрение утопии как социального явления. Говоря об утопии как
литературном жанре, выделяя его отличительные черты, филологи признают
тесную связь литературных произведений именно этого типа с породившим их
социумом, связь, появляющуюся как в содержании произведений, так и в
контексте их возникновения и функционирования. Исследователи, видящие в
утопии, в первую очередь, иллюзорность и антиреализм, противопоставляющие
ее гуманизму, по сути говорят о социальной роли утопии. Оценивая эту роль
негативно, критикуя и ища для нее альтернативы, исследователи тем не менее,
говорят
об
утопизме
как
коллективной
мировоззренческой
установке.
Рассматривая утопии в качестве интеллектуальных проектов совершенного
общества, философы указываю на неразрешимую дилемму между ориентирами
общества на свободу или справедливость.
Таким образом, мы полагаем, что можно говорить о существовании
устойчивого референта для понятия утопия – это социальный феномен,
появляющийся
в
коллективных
ожиданиях
совершенного
общественного
устройства.
1.2. Жанровые особенности утопии
В свете нашего предыдущего рассмотрения важным представляется
рассмотрение подвидов утопии, тех черт, которые обеспечивают отличие
утопического дискурса от любого другого и отличий, которыми могут обладать
произведения, оставаясь в рамках утопической традиции. Наиболее разработан
вопрос о видах и подвидах утопий в аспекте исследования литературных форм
утопии, именно поэтому мы внесли в название данного параграфа понятие
«жанра».
Вопрос о классификации утопий, несмотря на давнее обсуждение, остается
открытым. Нельзя не согласиться с А.Е. Ануфриевым, замечающим, что «утопия
относится к явлениям пограничного характера и находится на стыке между
18
образным и теоретико-аналитическим сознанием. Художественное и логикоконцептуальное
восприятие
действительности
создают
в
жанре
утопии
своеобразный симбиоз» [3, c.106].
Идейная
литературной
направленность
утопии
и
тематическое
определяется
своеобразие
конвергенцией
элементов
семантических
и
фактообразующих элементов. Художественные произведения, относящиеся к
жанру утопии, имеют своей целью демонстрацию политико-социального идеала,
во многом противоположного наличному состоянию мира и соразмерного с
принципом надежды.
Тематический фундамент литературной утопии составляет идеальное
общество и принципы его функционирования. Уровень художественности
утопических произведений измеряется доминантой эстетического начала над
философским
содержанием.
Вплоть
до
подъема
романного
жанра
в
западноевропейской словесности 18 века художественный замысел авторов
утопических проектов преимущественно подчинялся идейной программе. Как
отмечает М.И. Шадурский, «утопия – это всегда статичное описание, не содержит
в себе сюжетной динамики» [92, c. 100]. Ануфрев, как и многие другие авторы,
настаивает на антидинамизме утопии, связывая это со стремлением к
запечатлению в утопии идеального общества. «Критическое отношение к
действительности, - пишет он, - желание избавиться от ее кричащих
противоречий, пороков, хаоса, несправедливости привели к тому, что утописты
изображали вымышленные миры как абсолютно совершенные и законченные, не
требовавшие никаких изменений и правок, никакого развития» [3, c. 107]. Таким
образом, можно сказать, что Утопия – это моделирование мира, создание его
идеального образа. С этой точки зрения, можно трактовать жанр утопии как
метажанр,
проходящий
через
тексты
любой
природы:
литературные,
публицистические, философские, градостроительные.
Расцвет утопической литературы совпадает с полосами острых культурных
кризисов и кардинальных перемен в жизни общества. Своими корнями
утопическая литература уходит в архаические мифы о посещении подземного
19
царства и в жанр народной сказки, в образно-композиционной системе, в которой
важное место зачастую занимают некие блаженные волшебные страны, где добро
окончательно побеждает зло, текут «молочные реки с кисельными берегами» и
т.д. В процессе исторического развития в литературе выработался ряд устойчивых
сюжетных ходов, обеспечивающих перемещение героя из обыденного мира в
фантастическую реальность утопии: сны, видения, путешествия в неведомые
дальние страны либо на другие планеты и т.п.
В процессе развития утопических повествований на смену гипотетическому
рассказчику Т. Мора пришел герой-путешественник Ф. Бэкона, которого
впоследствии заменил расчетливый созидатель нового мира Д. Дефо, а затем
прагматичный критик «мира лучшего, чем наш» С. Батлер. Результатом
переосмысления идеала утопического героя в драматическом ХХ веке стал образ
просвещенного созерцанием сострадающего индивида [92, c. 22]. Поэтому многие
считают, что в утопических текстах можно увидеть изменение соотношения
«между аналитической мыслью и художественным сознанием в пользу
последнего» [3, c. 106]. Однако нам представляется, что динамизм утопического
повествования отражает изменения, происходящие с развитием общества. Авторы
утопий включают в свои идеальные модели те стороны действительности,
которые действительно новы для социума. Очевидна приверженность авторов
ранних утопий, таких как Т. Мор, Т. Кампанелла, И. Андреа, Д. Верас теме
градоустройства. Значительная часть их текстов посвящена подробному
описанию устройства идеальных городов. Системе водоснабжения, места в
городах мастерских и рынков, общественных кухонь и жилых кварталов. Что это,
как не рефлексия над началом процесса урбанизации, роста уже имеющихся
городов и создания новых, а также нерешенности многих бытовых проблем в
массовом и до толи невиданном скоплении людей на небольшой территории?
Как своеобразный метажанр рассматривает утопию Н.В. Ковтун. Со
ссылкой на М.М. Бахтина он определяет специфику утопического жанра в его
«пограничности», своеобразной межжанровости. «История становления и
развития утопии свидетельствует о постепенном смещении акцента с Идеи на
20
образные средства ее воплощения. Утопия беллетризуется, – замечает он. –
Современная критика все чаще определяет утопию как общеинтеллектуальный
дискурс,
содержание
совокупности
которого
приемов,
выявляется
тематизируемой
через
противостояние
понятиями
"миф",
некой
"ритуал";
"эсхатология", "идеология"» [35, c. 179]. Ануфриев А.Е. также говорит о
метажанровости утопии, указывая на такие ее черты, как «устойчивость,
повторяемость, закрепленность и однообразие всех структурных свойств» [3, c.
106]. Он различает беллетризованные трактаты-утопии, типа книг Т. Мора и Т.
Кампанеллы, утопические романы как «Красная звезда» А. Богданова, драмыутопии («Буря» У. Шекспира, «Фауст» 2-я часть И. Гете), комедии-утопии («Ночь
перед свадьбой, или Грузия через 100 лет» В. Сологуба), утопические поэмы, оды,
баллады, элегии [3, c. 106].
Хотя единой классификации утопических субжанров не выработано, многие
исследователи различают контрутопию, какотопию, антиутопию и др. Э.Я.
Баталов считает, что в основание субжанровой классификации должно быть
положено позитивное или негативное отношение самого автора к описываемому
обществу [6]. Позитивными утопиями он называет те, в которых автор
положительно относится к моделированию идеального общества, и наделяет свой
проект не только чертами социально-желаемого, но и совершенного общества.
При этом утопией Баталов и его последователи [68] называют так сказать,
первичное моделирование, т.е. изображение собственного видения совершенного
общества, а контрутопией – проект, создаваемый в оппозицию к утопическому. С
этой позиции «Государство» Платона – утопия, «Утопия» Т.Мора – еѐ
контрутопия, а «Город Солнца» Т. Компанеллы контрутопия «Утопии».
Негативные утопии – дистопия и какотопия, рисуют заведомо нежелательное, но
возможное общество. При том, что негативность дистопии заключается в
сатирически перевернутом изображении традиционных для утопий социальных
порядков, тогда как авторы какотопий разрабатывают собственный вариант
социального зла по всем показателям «плохой страны».
21
Антиутопия в корне отличается от позитивных и негативных утопий. Она
демонстрирует практическую реализацию утопических проектов, указывает не
только на их многочисленные недостатки и недоработки, но и на коренном образе
противоречащие человеческой свободе фундаментальные установки подобных
конструкций [4, c. 3].
Как обнаруживают исследователи жанрового своеобразия утопии, ей
противостоит, с одной стороны, негативная утопия, с другой – антиутопия. И в
том и в другом случае речь идет о моделировании дисгармоничного,
несправедливого общества, общества которое вызывает неприязнь, протест.
Однако неприятие такого проекта носит как бы отвлеченный характер, ни
читатель, ни исследователь не рассматривает антиутопию или какотопию в
качестве возможного будущего, и потому не видит в ней реальной угрозы.
Поэтому
антиутопия
противостоит
утопии,
но
не
является
антитезой
утопического образа будущего. Что именно будет правильно противопоставить
последнему, нам еще предстоит выяснить.
Известные советские фантасты братья Стругацкие в одном из своих
интервью размышляли над темой утопии: «А сами авторы утопий хотели бы
оказаться в мирах, ими созданных? Утопия и антиутопия - это не антонимы.
Утопия - это мир, в котором торжествует разум. Антиутопия - мир, в котором
торжествует зло. Создатель утопии всегда руководствуется рассудком, создатель
антиутопии - чувством. Автор утопии рисует мир, каким он должен быть с точки
зрения разумного человека, автор антиутопии изображает мир, в котором
страшно жить.
Поэтому, на наш взгляд, правильнее все же говорить не об антиутопии, а о
романе-предостережении.
Этот
термин
более
отвечает
содержанию
соответствующих литературных произведений, да и сути авторских намерений»
[74].
Нередко
современными
исследователями
утопия
рассматривается
в
качестве жанра научной фантастики. В утопиях конструируется некая «вторая
действительность», которая противопоставляется окружающей реальности и
22
содержит острую критику современности. Мир утопии располагается, как
правило, вне привычного времени и пространства. Он помещается либо в странах
на другом конце Земли (порой за ее пределами), недоступных простым смертным,
и «случайно», «фантастическим образом» открывается стороннему гостю, либо
переносится в «прекрасное будущее», воплотившее в жизнь светлые чаяния
современного
человечества.
Костяк
жанра
утопии
образует
структурно-
семантический код – художественная модель мира, фиксирующая параметры
миропорядка в терминах
- топоса (идеальное пространство),
- этоса (идеальные нравы) и
- телоса (идеальные отношения) [92, c. 110].
Идеальное пространство. Главными свойствами, объединяющими утопию
и фантастику, Ю. Кагарлицкий называет отрицание неприемлемых сторон
общества, созидание второй действительности или инобытия, парадоксальность
художественных форм и приемов [29, c. 117]. К характерным чертам,
отличающим пространство утопии, можно отнести следующие:
- Пространственную и временную неизменность. «Для утопии характерна
особая пространственно-временная организация, - пишет Ануфриев - Время
предстает в ней застывшим, вечным, неизменным… Застывшему времени в
утопии соответствует и замкнутое, ограниченное пространство. Местом действия
классической утопии могли быть загадочные страны, неведомые острова,
подземные и подводные города, другие планеты, но обязательно они отличались
от
реально
существовавших
симметричностью,
организованностью
и
расчисленностью своего пространства» [3, c. 109]. Шадурский считает, что форма
конструируемой утопией действительности отражает в узловых моментах
совершенство и неподвижность Вселенной, переносимые на содержание
условного мира [92].
-
Универсальность
описания.
Авторы
Утопий
стремятся
дать
исчерпывающее описание всех сторон социальной, общественной и частной
жизни, начиная от географического положения страны, ее климата, часто истории
23
заселения до обоснования религиозной системы, семейных отношений, состояния
наук и ремесел, вопросов воспитания и наказания.
- Пассивность рассказчика, с чьих слов читатель знакомится с идеальным
миром. Герой литературной утопии – это наблюдатель-путешественник, «который
знакомится с принципами устройства «необыкновенной» страны», но не
вмешивается в ее жизнь, так же, как и проводник, комментирующий герою,
принципы устройства идеального государства [3, c. 108-109].
- Крайняя вялость сюжета.
Сюжетные линии в утопии или вовсе
отсутствуют, или представляют собой рассказ о пространственном перемещении
наблюдателя по идеальному пространству. Одним из главных структурных
свойств утопии Ануфриев считает ее описательность [3, c. 109].
Идеальные
нравы.
Утопии
в
большинстве
своем
дидактически
ориентированы, их авторы убеждены в безграничных возможностях воспитания.
Они представляют те нравственные нормы и качества характера, которыми
должен обладать человек в образцовом обществе [3, c. 108]. Можно заметить, что
этот вектор утопии был задан еще Пифагором, а вслед за ним Платоном,
уверенным, что хорошее воспитание важнее хороших законов, потому что
воспитание регламентирует душу граждан, тогда как законы только их поведение.
С этим связан постоянный атрибут художественного мира литературной
утопии – оппозиция счастья и свободы. Прессинг наличной действительности,
осмысливаемый писателями, провоцирует стремление к свободе и дальнейшему
переходу к счастливому состоянию общества и государства. Однако достижение
счастья неизбежно влечет за собой установление физических и метафизических
делимитаторов: закрытые рубежи острова и моральные нормы, введенные в ранг
правовых. В некоторых случаях свобода настолько не вписывается в модель
идеального государства, что отрицается и на бытовом и физиологическом уровне.
Максимальный уровень несвободы, пожалуй, описан Кампанеллой, в Городе
Солнца, в котором не только сексуальные отношения регламентируются
чиновниками, но и дружба является социально неодобряемой формой поведения,
поскольку предполагает личные отношения между гражданами, чьи помыслы
24
всецело должны быть направлены на общее благо. «Авторы утопий пытаются
снять дихотомию счастья и свободы, наделяя адептов воображаемого общества
безграничными духовными возможностями политической или военной мощью, а
также духовидческим потенциалом… Приемлемый баланс свободы и счастья в
художественном
мире
–
обязательное
условие
убедительности
любого
утопического проекта» [92], - считает Шадурский.
Идеальные отношения. Как жанр, утопия безконфликтна, «так как в ней
достигнут идеал нравственных и социальных отношений. Гармонией отличаются
отношения между гражданами и верховной властью, между человеком и
окружающей его общественной и природной средой» [92].
Идеальный утопический мир – это мир, полностью регламентированный в
своих проявлениях, чьи граждане добровольно принимают на себя множество
ограничений. Поэтому это зачастую ритуализированное общество, включающее
ритуал во многие сферы своей жизни. Ритуал должен обеспечить стабильность,
столь важную для утопического мира, сплотить социум и избавить его граждан от
дискомфорта, вызванного отсутствием свободы. «Утопические жанры, - с точки
зрения Е.А. Ануфриева, - ограничивают поведение человека лишь заданной
ролью в ритуале. Она предполагает отказ от свободного выбора, подчинение
иерархическим отношениям, полное растворение в безликом множестве, потерю
индивидуальных качеств. Следствием этого является отсутствие в утопиях
психологически
разработанных
характеров
и
персонажей.
Герой,
как
действующее и рефлектирующее лицо, отсутствует, так как в центре внимания
утопистов не личность, а идеальный и совершенный социальный мир» [3, c. 109].
Составитель библиографического справочника «Литературная утопия» В.
Бистерфельд обобщил центростремительные смысловые линии, развиваемые в
творчестве писателей-утопистов, выделив в них следующие
компоненты: 1)
географическое положение, природные условия (предлагается изолированная
плоскость художественного эксперимента с невысокой плотностью населения,
проживающего в городах); 2) контакт с внешним миром (рассматривается общее
стремление к отчуждению и самозащите); 3) политическое устройство
25
(выделяются две доминантные формы организации государства: демократия и
олигархия); 4) семья и мораль (определяются принципы социализации частной
жизни и евгеники); 5) труд (отмечается четкая регламентация трудовой
повинности и свободного времени граждан); 6) воспитание (показывается
важность института воспитания для поддержания стабильного миропорядка); 7)
образование (устанавливается приоритетность естествознания в системе научных
интересов совершенного общества); 8) повседневность и общение (открывается
установка на гармонизацию социальных взаимодействий); 9) язык, искусство,
религия (выводится сообщество, пользующееся особым языком, настороженно
относящееся к искусству и практикующее солярную религию) [101].
Можно
выделить специфические черты
национальных
утопических
традиций, в частности русской. Эту проблему исследует в своей монографии В.И.
Мильдон [50]. В отличие от западноевропейской литературы в отечественной
литературной утопии, по его мнению, свойственен ряд следующих черт,
определяющих ее своеобразие:
- преобладание образов места над образами времени;
- стремление превратить небывалое (выдуманное, пригрезившееся) в
конкретную
реальность;
осуществить
утопию,
которая
принципиально
неосуществима;
- связь социальной утопии с образом «доброго царя». Образ «царя нищих»,
своего царя воплотился в такой характерной фигуре народного утопического
сознания, как «царь-освободитель». Он восходит к архаическим образам «освободителя», встречающимся в мифологии едва ли не всех народов. В долитературных русских утопиях освободитель - частенько самозванец, так сказать,
русская вариация всемирного мотива.
- амбивалентности образа «доброго царя». Роль беса, обманывающего
самого беса, брал на себя в народных (долитературных) русских утопиях
самозванец. Некоторые позднейшие самозванцы в нашей литературе несут коекакие черты их прежней бесовской природы: Пугачев в «Капитанской дочке»
(черная борода и сверкающие глаза - вот что запомнилось Гриневу); Хлестаков в
26
«Ревизоре», Чичиков в «Мертвых душах», Шариков в «Собачьем сердце», Остап
Бендер в «Двенадцати стульях».
- В отличие от западной традиции, где снятие маски открывало истину, в
русской практике снятая маска открывала пустоту, запутывала дело, потому что
реальность оказывалась еще меньше понятной, и разоблачение одного самозванца
влекло всего лишь появление другого, а не настоящего лица.
- У «царя-избавителя» есть вариант - легенда о подмененном царе. Де,
нынешний царь ненастоящий, придет истинный, он избавит. В этом варианте
важны несколько обстоятельств. Во-первых, как бы реабилитируется идея
спасения (сбывшейся утопии), и на вопрос, где же обещанное, следует ответ:
будет, вот только придет истинный спаситель. Идея подмены призвана ослабить
идею практической фиктивности утопии, расширить ее значимость за пределами
только метафизического контекста. «Подмененный царь» укрепляет надежду на
осуществимость утопии, и надежда тем основательнее, что возникает как раз из-за
нерефлектированного ощущения невозможности утопии, катастрофичности
намерений реализовать ее.
-
Русская
литературная
западноевропейская),
утопия,
одновременно
оставаясь
является
жанром
социальным
(как
утопия
проектом,
рассчитанным на исполнение.
Сопоставляя русские литературные утопии XVIII столетия с французскими,
видно, что они отличаются именно этими чертами: русская «практична» потому,
что исходит из идеальных побуждений и не задумывается над средствами
реализации; идеал волнует сильнее. Французская (а шире - западноевропейская)
утопия, сколь ни были бы идеальны ее побуждения, соизмеряет их с условиями
практической реализации - вот почему западные утопии «непрактичны» и
остались в книге, русская же утопия, в конце концов, перешла из книги в жизнь,
чтобы заполнить «пустое место», превратив его в «место благое».
- Утопия, ставшая реальностью, в народных представлениях напоминает
катастрофу, посланную людям за грехи. Это – одна из сторон содержания
27
долитературных утопий, ее надо иметь в виду, исследуя другую сторону - утопию
как благую жизнь, осуществление вечно чаемого идеала.
- Русская утопия носит «семейный» характер, определяемый понятием
(скорее даже ощущением) «мы», а не «я», и это не типология, сближающая
русскую утопию с утопиями других народов, но извечный, словно вне времени
феномен, не подверженный существенным трансформациям в течение столетий.
В этом - одно из решающих отличий двух типов утопизма [50].
Таким образом, мы можем сказать, что утопия в любой форме своего
бытования
представляет
собой
мыслительную
модель
общества,
ориентированную на идеальное состояние. Эта модель может включать в себя
такие элементы как: надежда, позитивные ожидания, связанные с лучшим,
более справедливым, более свободным, более счастливым обществом. В то же
время, эта модель может создавать чувство абсолютной безысходности,
показывать
несправедливое,
предельно
ужасное,
несвободное
общество,
исключающее счастье граждан. Мы считаем целесообразным говорить об
контрутопии, какотопии, антиутопии и других субжанрах как разновидностях
утопии, поскольку они так же являются моделями, ориентированными на
совершенное обществе, но ориентированными «от противного». Контрутопия
акцентирует внимание на недолжном состоянии общества, там, где в утопии
ударение приходится на должное, антиутопия показывает, что будет, если
утопический проект не удастся не по форме, а по существу, и идеальное
общество обернется своей противоположностью. Несмотря на разницу в
акцентах, все эти виды положительных и отрицательных утопий являются
результатом мыслительного моделирования, ориентированного на образ лучшего
общества, а не совершенного человека, при этом каждый конкретный вариант
утопии абсолютизирует транслируемый им идеал. Утопия как мыслительную
модель отличает целостность и достоверность, постулируемое общество
описывается настолько подробно, насколько это удается автору, и это
описание должно внушать доверие у читателя. Можно хотеть или не хотеть
28
жить в придуманном автором мире, но сам мир должен восприниматься как
возможный.
1.3. Феминистская утопия и динамика утопических жанров
Как было показано в предыдущем параграфе, размышления об утопических
жанрах тесно связаны с размышлениями о динамике утопии. Одни авторы видят
изменение форм утопических моделей от научно-философских трактатов к
литературным
произведениям,
другие
–
замечают
усложнение
сюжетов
литературных утопий, увеличение степени активности героя-путешественника,
который из пассивного наблюдателя в ранних утопиях, превращается в
действующего персонажа, скажем в «Красной Звезде» Н. Богданова. Третьи,
видят определенную преемственность антиутопий утопиям, указывая на
изменение интереса публики, произошедшего на рубеже 19-20 веков. Именно в
этот
период
картины
бесконфликтных
идеальных
обществ
сменяются
драматическими сюжетами антиутопий с главным героем, протестующим против
сложившегося порядка.
В этой части мы хотим предложить еще один взгляд на проблему динамики
утопических жанров и для этого обратимся к феминистической утопии. Говорить
о феминистской или женской утопии можно в узком и широком смысле. В
широком смысле женская утопия – это утопия, в которой особое место отводится
«женскому вопросу». Здесь акцентируется внимание на стирание в идеальном
социуме различий в гендерных ролях (с этой позиции первой женской утопией
можно считать «Государство» Платона); определению особой роли женщины и
«ее мира» в построении идеального общества (показательный пример – роман
Н.Г. Чернышевского «Что делать?»). Подходя к женской утопии с широких
позиций, можно говорить об утопических элементах в женской прозе, о
конкретных социальных идеалах, отстаиваемых женщинами (например, на
страницах печати).
В узком смысле под женской утопией понимаются произведения,
соответствующие признакам утопического жанра, написанные женщинами. В.А.
Суковатая, выделяет следующие отличия женских утопий от классических
29
«маскулинистских»: «1) акцент на женском субъекте и женской субъективности;
2) обращение нарративной методологии (―point of view‖) к женской аудитории, с
опорой на женский опыт желания, физиологии и потребностей; 3) гендерная
структура общества является изначально предметом изображения и точкой
отсчета в сюжете» [77, c. 1].
Отечественный исследователь Ю.А. Жаданов выделяет три основных этапа
развития женской утопии. На первом этапе, приходящемся на 17-18 век,
появляются первые «немужские» варианты утопической мысли (М. Кэри, М.
Кавендиш, И. Скотт); второй этап, конец 19 – начало 20 в., характеризуется как
«эпоха качественного прорыва», в который женские утопии достигают мирового
уровня (Ш. Гилман); на третьем этапе, конец 30-х – начало 40-х гг., появились
первые феминистские антиутопии (К. Бурдекин, К. Бойне), «которые представили
два варианта возможного женского решения антиутопической проблематики»
[26].
Продолжая хронологию, предложенную Жадановым, мы можем сказать, что
со второй половины 20 века начинается четвертый этап развития женской утопии.
Утопические произведения этого периода создаются главным образом в жанре
фантастики и фэнтези. Произведения Урсулы Ле Гуин «Левая рука тьмы» (1969),
«Город иллюзий» (1967), «Обделѐнные» (1974), «За день до революции» (1974),
Дорис Лессинг «Канопус в Аргосе» (1979-1983), Марии и Сергея Дьяченко
«Пещера» (1998), «Пандем» (2002), Маргарет Этвуд «Рассказ служанки» (1989),
«Орикс и Коростель» (2003), «Год потопа» (2009), «Беззумный Адам» (2013) по
праву могут быть отнесены к утопиям. Социальные отношения составляют
основу этих повествований, выступают в них не просто фоном для развития
сюжета, а одной из ключевых тем. Можно сказать, что общество, в частности, его
устройство,
принципы
сосуществования
граждан,
выступает
одним
из
действующих лиц, с которым герой или герои выстраивают свои отношения.
Названные произведения обнаруживают новый аспект обращения с социальным
идеалом – оценку возможности его построения. Эту существенную черту женских
утопий
могут
дополнить
концептуальные
парадигмы
женских
утопий,
30
выделяемые Суковатой. В статье «Женщина как другой в истории утопии» автор
находит
несколько
специфических
черт,
отличающих
феминистический
утопический дискурс: «a) желание развить гендерно эгалитарное общество,
которое должно быть воплощено силами настоящей культуры; b) выражение
острого
женского
желания
трансформации
будущего;
с)
пропаганда
и
популяризация политических теорий феминизма; d) эмансипаторные формы
литературного и визуального дискурса, опыты феминистского перфоманса; е)
проблематизация женского опыта желания и наслаждения, тоски по «утерянному
желанию», активного сексуального интереса, которое в зашифрованном виде
преподносится в феминистских утопиях «сепаратизма»; f) реализация женской
чувственности, женской физиологии, женской дружбы и женского типа
субъективации в изображении «лесбийских коммун», внесение позитивной
коннотированности в феминистский и собственно лесбийский радикализм; к)
создание «поля силы», способного давать женщинам энергию в преодолении
препятствий, созданных патриархатными нарративами об «идеальном обществе»
[78, c. 153].
Достижимость социального идеала – одна из сквозных идей творчества
Урсулы Ле Гуин. В своих произведениях автор создает галерею «возможных
миров», многие из которых могут претендовать на статус «лучшего из
возможных». Особую привлекательность романам Ле Гуин придает именно
стремление изобразить лучший мир, мир, в котором хотелось бы остаться, мир
притягательный сам по себе, о котором хочется узнавать больше вне зависимости
от сюжетных поворотов. Однако ни в одном из романов писательницы мы не
найдем статически застывшего мира ранних утопий. Множество культурных и
социальных моделей, демонстрируют вариативность общественных отношений,
каждое из которых обнаруживает свои сильные и слабые стороны.
В романе «Левая рука Тьмы» действие разворачивается на планете Гетен
(Зима), которую стремится склонить к вступлению в межгалактическую
Эйкумену ее посланник. Основная изюминка романа заключается в изначальном
гермафродитизме или, лучше сказать, бесполости жителей заснеженного мира, у
31
которых лишь в определенные периоды обнаруживаются женские или мужские
половые признаки. При такой биологии гендерные различия заключаются не в
половых ролях, а в периодах наличия или отсутствия половой дифференциации.
При общих культурных началах мир Гетена разделен на две враждующие
коалиции, между которыми путешествуют главные герои романа – земляниннаблюдатель и гетенианский экс-премьер-министр. В этом произведении
проблема возможности реализации социального идеала только намечается. Оба
социальных уклада на Гетене, и традиционное, строго дифференцированное
сословное
общество
Кархайда,
и
относительно
модернизированное,
бюрократически централизованное общество Оргорейне, далеки от идеала. Более
совершенный социальный порядок олицетворяется посланником Эйкумены.
Трудности его миссии – это трудности, которые ждут общества, ставшие на путь
к совершенству. Основная трудность – это нежелание части общества отказаться
от сложившегося уклада, устоявшихся веками традиций. В этом романе мы видим
одну из особенностей женских утопий – в них изображается не «готовый к
употреблению» социальный идеал, а путь, который должен к нему привести.
Социальный идеал зачастую остается в них возможностью, действительность
которой обсуждается.
В полной мере проблема воплощения идеала и нравственных дилемм,
возникающих перед членами таких обществ, обсуждается в более позднем романе
Ле Гуин «Обделѐнные». Перед читателями разворачивается творческий и
нравственный поиск гениального ученого Шевека, не только стремящегося
завершить создание математической модели, лежащей в основе технологии
мгновенной связи миров, но и желающего обеспечить равный доступ к этой
технологии представителям всех миров Эйкумены. Проблемы, которые вынужден
решать Шевек, это в первую очередь социальные проблемы. Будучи жителем
планеты Анаррес, физик сталкивается с такими негативными сторонами
анархического общества, как авторитет некомпетентных координаторов, косность
социальной структуры, неэффективность хозяйственной деятельности. На
планете,
заселенной
потомками
революционеров,
успешно
построено
32
безгосударственное общество, воплотившее принцип индивидуальной свободы.
Однако реализация анархического идеала существенно отличается от проекта.
Так, консультанты Синдикатов, призванные координировать деятельность
отдельных социальных институтов, допускают не меньше произвола, нежели
государственные чиновники; упразднение института брака во имя свободы
отношений партнеров оборачивается негласным запретом на устойчивое
сексуальное партнерство; свобода творчества попадает в зависимость от личных
симпатий и антипатий консультантов соответствующих Синдикатов. Роман Ле
Гуин мог бы стать традиционной антиутопией, если бы не вторая его часть, в
которой Шевек в надежде на преодоление обострившихся социальных проблем
из-за враждебного отношения к нему на Анаресе не улетает на Уррас, прародину
своих соотечественников, покинувших ее в поисках социального идеала.
Общество Урраса основано на рыночных отношениях и принципах эгалитарной
демократии, но этот мир еще более далек от воплощения социальной
справедливости. Шевек настолько потрясен новым для себя общественным
укладом, что не может работать. Если Анарес в глазах родившегося там Шевека
не совершенен и не позволяет в полной мере проявиться его таланту, то общество
с явно выраженной социальной структурой повергает его в творческий кризис.
Сюжет романа строится вокруг поиска главным героем общественного порядка,
лишенного явных социальных недостатков, свидетелем которых он является.
Своеобразным разрешением внутреннего и внешнего конфликтов является для
героя участие в рабочих выступлениях, которые воспринимаются им как
провозвестник лучшего мира и знакомство с посланниками Земли. Именно
земляне помогают физику обнародовать свое открытие и рассказывают об
относительно гармоничном социальном порядке на планете, где жестко очерчены
рамки дозволенного поведения.
В романах Ле Гуин акцентируется не случайность напряженного характера
отношений человека и общества. Любые социальные взаимодействия, как на
уровне небольших групп, так и в масштабах целого общества, предполагают
определенные ограничения. Это могут быть самоограничения и отказ от
33
собственных интересов для возможности реализации интересов окружающих тебя
людей или ограничения со стороны закона, устанавливающего четкую меру
дозволенного поведения. И никакое общество, реальное или воображаемое не
может гармонично совместить интересы отдельных своих членов и интересы
общества в целом.
Любопытный аспект этой проблемы мы находим в романе Ле Гуин «Город
иллюзий». Местом действия здесь выступает Земля, захваченная инопланетянами.
Это не традиционное изображение инопланетной агрессии с подавлением или
уничтожением коренного населения. Напротив, усилиями пришельцев Сигов на
Земле прекращены войны, эксплуатация, социальные конфликты, вражда, решены
экологические проблемы. Мир Земли, по которому путешествует потерявший
память герой, относительно равномерно заселен небольшими общинами,
органически вписанными в естественный ландшафт. Этот мир по-своему даже
гармоничен, демонстрируя возможность ведения натурального хозяйства в
информационную эпоху. Благодаря развитым технологиям уровень жизни в таких
поселениях достаточно высок и жители способны без
особых усилий
обеспечивать себя всем необходимым. Из «притеснений» Сигов можно назвать
запрет на расширение поселений, концентрацию производства, существенное
развитие науки. Объясняется это тем, что именно эти факторы едва не погубили
землян в междоусобных войнах и экологических катастрофах. Не стоит говорить,
что такое положение устраивает далеко не всех землян, которых возмущают не
столько Сиги, очень малочисленная замкнутая группа, сконцентрированная в
городе Эс Тох, сколько само наличие запретов, ограничивающих естественное
развитие общества. При этом герои романа признают, что приход инопланетян
совпал с экономическим, военным и экологическим кризисом, поэтому в какой-то
мере Сиги действительно спасли Землю. Однако их модель обеспечения
социальной стабильности путем устранения самих социальных отношений
показывается автором как несостоятельная.
Моделирование приближенных к идеалу социумов отличает и творчество
Марии и Сергея Дьяченко, где именно Марии, по замечаниям супругов,
34
принадлежит замысел интересующих нас работ. Возможность избавиться от
насилия в обществе осмысливается ими в романе «Пещера». Мир «Пещеры» – это
мир, знакомый всем нам, но лишенный агрессии, мир, в котором двери не
закрывают и насилия друг против друга не применяют. Природная агрессия
людей находит выход в ночной Пещере – особого рода сновидениях, где люди
предстают теми или иными животными. Рационально мыслящие в дневном мире
люди превращаются во снах о Пещере в инстинктивных животных – кто
хищников, а кто жертв. Смерть приходит из сна, где жертва настигается
хищником, а хищник может быть убит егерем – человеком, остающимся собой и в
ночном мире Пещеры. Егеря призваны сохранять баланс между хищниками,
жаждущими крови, и жертвами, наполненными страхом, для того чтобы насилие
и страх не выплеснулись в дневной мир. Иррациональный мир Пещеры – это как
бы изнанка безопасного дневного мира, в нем не актуален вопрос справедливости,
он не мир людей. Справедливость – это аспект дневного мира, он, казалось бы,
находит в нем неукоснительное свое воплощение. Авторы романа задаются
вопросом – какова цена, которую готово платить общество за Пещеру. Героиня
романа Павла своей везучестью в Пещере – ее ночной двойник травоядная Сарна
неоднократно спасается от хищника – нарушает ее природный баланс.
Собственно Павла это цена, которую общество должно заплатить за свою
стабильность. Но убрать везучую Павлу-сарну могут только люди, так как
принцип «сильного» в Пещере на нее не действует. И здесь оказывается, что
проблема справедливости только на первый взгляд снята для мира «Пещеры»,
егеря и совет координаторов, поддерживающие равновесие дневного и ночного
миров, – члены этого же общества, и, по крайней мере, они остаются в поле
актуальности справедливого/несправедливого мира и днем, и ночью. Проблема
жертвы во имя общего блага – это все тот же вопрос о счастье, купленном
слезинкой ребенка, которую вновь приходится решать героям романа.
Одно из самых удачных произведений, демонстрирующих новую установку
утопий, – это «Пандем» Марии и Сергея Дьяченко. Этот роман описывает процесс
движения мира к совершенному состоянию, опасения, которые возникают у
35
людей на этом пути, ловушки, которые подстерегают отдельных личностей и
общество в целом. По форме роман близок к панорамным утопиям А. и Б.
Стругацких «Полдень ХХI век» и «Далекая Радуга», тоже представляющих собой
множество историй, скрепленных общей временной парадигмой – наступлением
нового мира. Новый мир в романе Дьяченко приходит с Пандемом, своеобразной
персонификацией ноосферы – сферы разума. Пандем не всеведущ, но его знания
стремятся к абсолюту, он не всемогущ, но сила его приближается к
всемогуществу, он меняется и развивается, и при этом не имеет другой цели,
кроме счастья всех людей, так как является производным от них. Усилиями
Пандема, который способен говорить с каждым отдельно и со всеми вместе, за
несколько лет на земле прекращаются войны и болезни, природа не использует
против человека свой агрессивный потенциал, уходят социальные девиации,
отпадает необходимость в правительстве, армии, полиции, тюрьмах. В короткий
период
под
руководством
Пандема
человечество
совершает
гигантский
технологический скачок. Даже наступление смерти управляется Пандемом, а для
рожденных при нем и для стариков она, вообще, отодвигается на очень долгое
время. Наступает состояние, о котором писал Платон в своей утопии
«Государство»: внутренний закон регулирует поведение людей, а необходимость
во внешнем законе отпадает, с той только разницей, что в качестве «внутреннего
закона» выступает сам Пандем. Таким образом, вечная мечта утопистов о
главенстве в обществе личности наставника-педагога воплощается в Пандеме –
гениальном педагоге, знающим задатки каждого своего воспитанника и
создающим оптимальные условия для их реализации.
Мир Пандема гораздо привлекательнее большинства утопических картин,
однако герои романа находят множество возражений против вмешательства
Пандема. Первая линия опасений землян связана со свободой человека, главным
выразителем этого типа опасений выступает Ким Каманин. Он задается
вопросами: до какой степени человек сможет сохранять свободу действий и
свободу
мыслей,
если
в
его
сознании
постоянно
присутствует
персонифицированный моральный закон? Не приведет ли вмешательство
36
Пандема к модификации человеческой личности за счет подтягивания ее к
совершенству? Как в мире Пандема смогут существовать люди низкой
социальной ответственности, имеющие природную склонность к девиантному
поведению? Вторую группу опасений актуализирует жена Кима Арина,
талантливая художница, счастливая мать, которая постепенно вступает в столь
«тесный эмоциональный контакт» с Пандемом, что перестает ощущать
необходимость в окружающих ее людях, в том числе и членах семьи. Целый ряд
персонажей демонстрирует подобную эмоциональную зависимость от Пандема,
который выступает одновременно другом и наставником, информационным
ресурсом
и
моральным
ориентиром.
Эта
линия
романа
перекликается
одновременно с «Городом иллюзий» Ле Гуин и «Концом социального» Ж.
Бодрийяра и возвращает нас к мысли, что прекращение социальных конфликтов
не обязательно свидетельствует о найденном универсальном соотношении
интересов индивида и общества. Социальный порядок может свидетельствовать и
о том, что ткань социального разорвана, люди больше не нуждаются друг в друге,
так как перенесли свои ожидания на Пандема или технику.
Но самые серьезные возражения против мира Пандема, безопасной среды,
гарантированного здоровья, бесконфликтного научно-технического развития,
внутренних «моральных подсказок» находит сам Пандем. Он убеждается в том,
что для того чтобы люди развивались, они должны сами преодолевать трудности,
реальные, а не созданные внешним наблюдателем как полоса препятствий на
полигоне. Для того чтобы люди могли ценить здоровую жизнь, должна
сохраниться актуальность боли и смерти. Для того чтобы люди могли понастоящему взрослеть, они должны сами обеспечивать социальный порядок.
Поэтому Пандем уходит. Не сразу, а постепенно. Подготавливая людей к своему
уходу. Создает всемирный координационный совет, различные элементы
которого могли бы обеспечивать порядок во всех сферах беспандемного мира. В
конце романа мы видим серию картин, иллюстрирующих проблемы идеального
общества, которые обнаруживаются, когда общество перестает курироваться
«свыше». Отученные от ответственности за свои поступки, люди демонстрируют
37
полную неготовность и нежелание считаться со своими согражданами. Сбивший
пешехода
водитель,
отказавшийся
от
автоматического
управления
для
развлечения, искренне не понимает, какие к нему могут быть претензии, если
пешеход сам стоял возле дороги. Родители, привыкшие к заботе Пандема о детях,
забывают их кормить, следить за ними, оберегать. Вновь вспыхивает
подростковая жестокость, апеллирующая к тому, что «люди по-настоящему не
умирают». Граждане выступают против запретов, которые направлены на
поддержание социального равновесия.
Роман М. и С. Дьяченко подводит читателя к мысли, что проблема
утопического мира – это не проблема удачности и жизнеспособности той или
иной его модели, а не решаемость проблемы бесконфликтного соединения
интересов общества и личности, одного и множества, индивидуальной свободы и
коллективного
реализовавшись,
порядка.
любой
Проблема
утопии
социальный
как
идеал
жанра
не
в
превращается
том,
в
что,
свою
противоположность, а в том, что реализовать идеальный социальный порядок,
который бы устраивал всех членов на которых распространяется, – невозможно.
Но при этом невозможно и отказаться от поиска такого идеала. Женские утопии
высвечивают именно этот аспект социального моделирования – невозможность
утопии и невозможность отказа от нее.
Таким образом, на наш взгляд женские утопии можно рассматривать как
очередной этап в развитии утопий, приходящий на смену антиутопиям,
сменившим в свое время утопии. С этой позиции утопия, антиутопия и женская
утопия являются такими моделями общества, в которых последовательно
акцентируются предельно совершенные модели социального бытия, предельно
несовершенные его варианты и собственно сами проблемы, с которыми
столкнется общество на пути к совершенству.
1.4. Поиск социальных корней утопии
Одним из главных вопросов при исследовании утопии является определение
ее природы или корней. Другими словами, поиск ответа на вопрос «Откуда
берется утопия?», «В чем кроется секрет ее устойчивости?». Мы может
38
обозначить
три
существующие
позиции
в
решении
этого
вопроса:
онтологическую, эскапистскую и проективную.
Непревзойденным авторитетом в анализе онтологического статуса надежды
вообще, и социальной надежды, выраженной в утопии, в частности, является
немецкий философ ХХ века Эрнст Блох (1885-1977). В своей работе «Принцип
надежды» Блох утверждает, что утопия есть не что иное, как «удивительно
красивая модель будущего мира» [102, c. 307]. Творчество этого немецкого
философа еще недостаточно известно в нашей стране. Из его главных
произведений – «Дух утопии» (1917), «Следы» (1930), «Принцип надежды»
(1955), «Тюбингенское введение в философию» (1963) [13] – полностью
переведено
только
последнее.
Э.
Блох,
разрабатывающий
онтологию,
позволяющую дать новое истолкование природы творчества, заполняет лакуну во
всестороннем исследовании данного феномена и связать творчество с фантазией и
утопией.
В понимании творчества Э. Блохом важны два момента: признание
принципиальной изменчивости бытия и присутствие в нем незавершенности,
потребности в восполнении. Говоря о незавершенности, динамизме бытия, Блох
подчеркивает необходимость постоянной изменчивости мира, поиска все новых и
новых вариантов развития. Незавершенность, по Блоху, не означает фатальное
несовершенство мира, напротив, оно служит залогом совершенствования,
изменения в лучшую сторону, раскрытия скрытых до времени возможностей.
Философ различает три модуса бытия – совершившееся, совершающееся, еще не
совершѐнное. Наиболее важным из них для Блоха выступает еще не совершѐнное
бытие – Еще-Не-Бытие. Еще-Не-Бытие – это будущее, которое существует
особым образом [1, с. 229-240]. Будущего, по Блоху, не просто нет, а еще нет.
Этот модус бытия существует не только субъективно – в предвидении, желании,
надежде, но и объективно как потенция настоящего. Еще-Не-Бытие содержит
нереализованные возможности, линии вероятностей, идущие из настоящего в
будущее. Еще-Не-Бытие – это то, что может состояться, что потенциально
39
реально, оно отличается от того, что состояться не сможет никогда. В этом плане,
Не Еще-Не-Бытия несет позитивную, а не негативную коннотацию.
Действительное бытие ассоциируется у Блоха с «темнотой переживаемого
мгновения», слишком мимолетной, чтобы быть осмысленной, и слишком
нагруженной прошлым и будущим, чтобы иметь самостоятельное значение [12,
с.54]. Вместе с тем Бытие настоящего обнаруживает в себе как статичные, так и
динамичные тенденции. Адресованное в прошлое, оно тяготеет к закреплению
уже ставшего, действительного и потому устаревающего в процессе своей
реализации. Адресованное в будущее, бытие ориентируется на изменчивость,
незавершенность, нераскрытые возможности. «Действительное – это процесс, –
пишет Блох. – Он представляет собой широко разветвленное опосредование
между настоящим, неокончательным прошлым и – самое главное – возможным
будущим» [11, с. 50]. Безусловно, эта идея Блоха перекликается с мыслью
Вальтера Беньямина из «Историко-философских тезисов» [8] о настоящем,
испытывающим давление прошлого и будущего. Оба мыслителя подчеркивают
незаконченность, текучесть настоящего как не реализовавшего ожидания
прошлого и проецирующего свои чаяния в будущее. Однако там, где Беньямин
видит двойной гнет на настоящее, его подавленность надеждами прошлого и
будущего, Блох признает его свободу. Ключевым в этом вопросе является
Надежда как фундаментальное качество человека, его вера в победу лучшего.
Именно незавершенность настоящего бытия служит залогом надежды как
преобразующей силы будущего Еще-Не-Бытия.
Третий модус бытия, по Блоху, это – Уже-Не-Бытие – прошлое и
состоявшееся бытие, константа, изменить которую невозможно. Несмотря на
самый устойчивый статус Уже-Не-Бытия, и в нем присутствуют элементы
непредсказуемости. Блох называет их «будущим в прошлом, с которым еще не
сведены счеты», эти тенденции, присутствующие в прошлом, не смогли
осуществиться в свое время, хотя и имели для этого предпосылки [11, с. 54]. Эта
идея – присутствия в уже случившемся возможности, не проявившей себя
своевременно, но сохранившей свою актуальность, – не знакомая отечественному
40
философскому дискурсу, нашла неожиданное выражение в художественной
литературе. Свой роман «Бегущая по волнам» (1928) Александр Грин начитает
размышлением о Несбывшемся как силе, дающей нам возможность менять
настоящее: «Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, – пишет он, –
Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел
зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, тягостно спохватясь и дорожа каждым
днем, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не
начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен ли его образ? Не нужно ли теперь
только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие
черты?» [21, с. 136]
Творчество, по Блоху, вдохновляется именно этой тоской по Несбывшемуся
– Уже-Несбывшемуся, которое брезжило на границе состоявшегося бытия
прошлого
и
Еще-Несбывшегося,
которое
манит
вот-вот
откроющейся
возможностью. «Из детского и юношеского сознания, – пишет Блох, – из времен
общественных и культурных прорывов, из феноменов духовного творчества и
стран, впервые появившихся на горизонте, никогда прежде не виданных и
никогда не бывавших, – из всего этого открывается… область проблем,
категорий, сфер Утопического» [12, с. 126]. Утопическое
для Блоха – это
коррелят лучших возможностей, устремленность к совершенству, во всех его
проявлениях – онтологических, антропологических, социальных, эстетических.
Утопическое – это сила, проявляющая себя в различных сферах жизни человека.
Утопическое – это вечный мотив творчества, это стремление выразить
невыразимое, нереализованное, только наметившееся в реальности.
Творчество, по Блоху, коренится в недостаче, присутствующей в
реальности, том, что остается за ее порогом, стремлением к тому, чего у нас нет.
В этом плане творчество освещает «темноту переживаемого мгновения». Блох
связывает процесс творчества с обращенностью художника к Еще-Не-Бытию,
готовностью уйти от привычного настоящего к неизведанному. «Следовательно,
каждое произведение, отражая это возможное и информируя о нем, – пишет
41
философ, – наполнено множеством проблем горизонта; ранг этих проблем
определяет и ранг этого произведения» [12, с. 134].
Связь с Еще-Не-Бытием обеспечивают такие способности человека, как
Фантазия и Дневные мечты, благодаря им, человек получает возможность,
оставаясь в реальности, переносится мысленно в желаемое, «захватывать» его
своим сознанием и выражать в действительности, в первую очередь, посредством
произведений искусства. «Мечтают не только ночью, но и бодрствуя, – пишет
Блох. – Для обоих видов мечтаний общим является то, что они движимы
желаниями и пытаются их исполнить. Но они различаются уже тем, что в дневной
мечте постоянно сохраняется Я. Такое Я, которое приватно и осознанно рисует
себе состояния и картины желаемого, лучшую жизнь, изображая себя как будущее
Я» [12, с. 125].
Психологическая составляющая творчества объясняется Блохом при
помощи
такой
сферы
внутреннего
мира
Я,
как
предсознательное.
Предсознательное, или еще-неосознаваемое, существует в психике человека
наряду с бессознательным или уже не осознанным. Предсознательное – это
способность улавливать в настоящем и прошлом следы Еще-Не-Бытия,
воображать то, недостача чего ощущается в настоящем. Эту нереализованную
потенцию, скрытую в настоящем бытии, обеспечивающую его изменчивость,
Блох называет Пред-Явлением [12, с. 252-258]. Пред-Явление - это нехватка,
отсутствие чего-то, присутствующая в настоящем бытии. Как в несовершенном
произведении искусства мы способны уловить суть его несовершенства, так и в
бытии наше предсознательное оказывается способным обнаружить «пустоты»,
требующие заполнения. Эти пустоты не указывают на недостачу чего-то
конкретного. Пред-Явление – это все то же позитивное Не, не НИЧТО, а НЕЧТО,
конкретно неопределенная вещь. Пред-Явление всегда предполагает спектр
возможностей,
любая
из
которых,
реализовавшись,
перестанет
быть
возможностью и из Пред-Явления превратится в явление. Пока же оно не
реализовалось, оно смутно вырисовывается, брезжит в фантазиях любого
человека, а для художника выступает источником его вдохновения. С этой точки
42
зрения, творческая способность – это всегда способность к предвидению,
угадыванию того, что способно удовлетворить тоску настоящего. Художник, по
Блоху, острее других ощущает нереализованные тенденции настоящего и
прошлого, тенденции, способные изменить мир к лучшему, и доступными ему
средствами изображает их, делает видимыми. В художественном образе
оказываются запечатленными черты будущего лучшего мира, как если бы его
бытие уже состоялось.
Основная проблема творца связана с зависимостью его художественных
образов от настоящего. Действительные следы будущего – нереализовавшиеся
тенденции настоящего и прошлого – зачастую оказываются скрытыми уже
реализовавшимися тенденциями, которые проецируются в будущее. В этом акте
ложного предвидения на будущее накладывается образ настоящего или даже
прошлого, того, что уже реализовалось и исчерпало себя. Подобные модели
будущего имеют отрицательное значение, они стремятся придать бытию
статичность, уничтожить динамику.
Противостоять такому диктату статичности легче всего в юности, когда
бытие человека в большей степени определимо надеждой и фантазией, и в
периоды социально-экономических перемен, когда само настоящее утрачивает
характеристику стабильности. В этих ситуациях человек становится более
восприимчивым к Пред-Явлениям, еще-неосознаваемое оказывается способным
выразить смутные предчувствия в зримых образах; не только художники-творцы,
но и обычные люди получают возможность угадывать «следы будущего»,
активизирующие человеческую фантазию [11, с. 50-51].
Творчество связывается Блохом с дневными мечтами – понятием, которое
он образует по аналогии с ночными мечтами или сонными грезами. И те, и другие
являются воплощением человеческих желаний. Но если ночные мечты, подробно
рассматриваемые З. Фрейдом, запечатлеют подавленные желания, инфантильные
устремления человеческого Я, не облагороженного опытом культуры, то дневные
мечты полностью зависят от воли человека. Дневные мечты – это мечты о
лучшем, совершенном мире, это мечты взрослого человека, отражающие его
43
самопроектирование, как сказал бы Ж.-П.Сартр. И те, и другие мечты можно
уподобить сумеркам,
но
если сумерки ночных
мечтаний, по
Фрейду,
приоткрывают завесу над худшими сторонами нашего Я, то дневные мечты, по
Блоху, раскрывают наши возможности, то лучшее, что есть в нас и может быть в
мире.
Творчество имеет место в различных сферах повседневной жизни –
политике, экономики, науке, но только в искусстве оно получает всю полноту
свободы. В произведениях искусства художник может творить без оглядки на
наличную действительность и обратиться целиком к желаемому, еще не
бывалому, Несбывшемуся [11, с. 68]. «Именно благодаря тому, что чистая
видимость с особой легкостью и ирреальностью позволяет комбинировать
образы, она обеспечивает ту самую поверхностную взаимосвязь, которая нимало
не заинтересована в наличии вещи по ту сторону плоской иллюзии», – считает
Блох [11, с. 72]. Художественный образ есть своеобразный «прыжок» в
утверждении Пред-Явления, это угадывание в пунктирах современности следов
будущего, обобщение в наглядной убедительности «абсолютной зримости
предвидения» [11, с. 70]. Образы искусства закрепляет Еще-Не-Осознанное в
зримых картинах, переводят едва угадываемые контуры в полноценное видение
перспективы – «искусство – это лаборатория и одновременно праздник
осуществленных возможностей вместе с содержащимися в них понятными
альтернативами» [11, с. 71]. Очень важна для Блоха множественность этих
образов. Еще-Не-Бытие не может присутствовать в бытии иначе, чем во
множестве вариантов, указывающих на множество возможностей будущего.
Образы искусства заполняют пробелы в конкретных наблюдениях и закругляют
действительность плавной линией. Искусство не есть иллюзия, оно действует на
линии, продолжающей становление действительности.
Создаваемая посредством искусства реальность одновременно инородна
действительности и единосущна ей. Она иллюзорна, если учесть, что понятие
иллюзорности здесь не обладает отрицательной коннотацией, как раньше Не.
Меньше
всего
художника
волнует
соответствие
создаваемых
образов
44
действительности, и в то же время он не может забыть о необходимости этих
образов быть достоверными, доступными для восприятия. Но еще важнее
незавершенность,
отличающая
любое
произведение
искусства.
Именно
незавершенность роднит его с действительностью. Незавершенность мира
гарантирует открытость для него множества альтернатив, возможностей
совершенствования. Незавершенность произведения искусства обеспечивает
задействованность зрителя в процессе существования произведения искусства.
«Человек пока "не закрыт", – пишет Блох, – путь мира – не решен и не завершен,
и этим обусловлена глубина любой эстетической информации» [11, с. 75-76].
Искусство
придает
положительными
наглядность
смыслами,
но
недостаче,
лучшими
заполняя
из
ее
возможных
не
просто
смыслов.
Художественное творчество осуществляется на горизонте реальности, расширяя
эти горизонты, как в будущее, так и в прошлое.
Таким образом, основная характеристика мира, по Блоху, – это его
динамика, и сущность творчества заключается в направленности на запечатление
изменчивости мира. «В искусстве иллюзорность не является просто таковой, а
представляет собой воплощение в образах, и только в образах, представимое
значение продолжающегося развития во всех тех случаях, когда преувеличение и
вымысел изображают существующее в подвижной наличности и само подвижное
и
важное
пред-видение
действительного,
причем
именно
эстетически
имманентное и специфически представимое» [11, с. 69]. Художественное
творчество укоренено в будущем, еще не состоявшемся бытии и своими
произведениями создает возможность для реализации принципиально новой
реальности.
Для Блоха в основе утопического образа будущего лежат «вперед мечты»,
которые не являются произвольной фантазией, а отражают наилучшую из
реальных возможностей. По его имению, будущее, в том числе и социальное
будущее, относится к сфере Еще-Не-Бытия. Еще-Не-Бытие, по Блоху, это
объективно существующая, хотя и не реализовавшаяся еще реальность.
Актуальное бытие содержит в себе элементы Еще-Не-Бытия, образующие
45
наброски
будущего
–
«пейзаж
желаний».
Утопист,
как
своеобразный
дешифровщик, стремится найти и прочесть «следы» будущего в настоящем,
поэтому если утопиями был «обещан ощутимый наилучший вариант, значит он
был объективно реально возможным» [12]. Таким образом, для Блоха природа
утопического образа будущего – онтологична, надежда на лучшее будущее
тождественна его прозрению, свидетельствует о реальности такой перспективы.
Схожие, но менее проработанные, взгляды мы находим у отечественных
мыслителей начала ХХ века С.Н. Трубецкого и Л.П. Карсавина, которые
размышляя
о
возможности
исторического
прогнозирования
говорили
о
«предчувствии будущего», будущего которое существует еще не реализовавшись.
Таким образом, первый вариант ответа на вопрос о корнях утопии отсылает нас к
будущему, именно в нем видит Блох укоренѐнность утопии.
Коснувшись вопроса утопии и будущего, сделаем небольшое отступление и
рассмотрим соотношение утопии с образом будущего. Утопический идеал, по
верному замечанию Баталова, не обязательно направлен в будущее. Утопии Т.
Мора и Ф. Бэкона, располагаясь в «ином месте» современном рассказчикам,
идеалы славянофилов ретроспективны, а идеальное государство мыслилось
Платоном вообще за пределами «хоры». В исследованиях нередко «утопия» и
«образ светлого будущего» понимаются как синонимичные понятия. Здесь
хотелось бы сделать два уточнения. Во-первых, утопия (литературная,
философская, градостроительная) не обязательно связана с будущим. Утопия
может носить ретроспективный характер (как у Платона), или изображать
альтернативную современному миру реальность (как у Т. Мора и Т. Кампанеллы),
или выступать идеологически заданной картиной настоящего (как в СССР 1920–
1940-х гг.). Другими словами, утопия как образ светлого будущего — это лишь
один из видов утопии. Во-вторых, представления о будущем не обязательно носят
утопический характер, и здесь дело даже не в том, что будущее может видеться в
эсхатологической перспективе. Дело в том, что образ будущего — это
представление о возможном, вероятном состоянии социума, тогда как утопия —
это представление о должном, идеальном социальном порядке.
46
Появление конкретного утопического образа будущего обуславливается
действием трех факторов: психологической универсалией стремления к лучшему,
конкретно-исторической трактовкой этого лучшего, интуицией социальных
возможностей, позволяющей надеяться на такое лучшее. Из этого следует важный
для нас вывод – утопический образ будущего возникает не от безысходности, а
как оправдание социального настоящего.
Формирование утопического образа будущего свидетельствует о том, что
его авторы находят в окружающей их социальной реальности позитивные
стороны, тенденции, достойные продолжения. Выделяя в современности
процессы, развитие которых дает право надеяться на улучшение социального
бытия, авторы утопий видят в своих современниках людей, способных претворить
в жизнь эту надежду.
С этой позиции, антитезой утопического образа будущего будут являться
образы, продуцируемые страхом перед грядущим. Именно страх противостоит, на
наш взгляд, надежде, отражает состояние социальной безысходности. Крайним
вариантом
негативного
образа
будущего
выступает
эсхатология.
Эсхатологические образы не менее разнообразны, чем утопические, однако, эти
финалистические
картины
демонстрируют
только
одну
разновидность
социального страха перед будущим. Другим ее вариантом являются различные
картины социальной нестабильности, кризисов, социальных, техногенных и
экологических потрясений. Природа негативного образа будущего является темой
отдельного исследования, которое возможно поможет лучше понять механизм
формирования конкретных образов будущего.
Обращение
к
анализу
утопии
как
носителя
социального
идеала,
направленного в будущее, позволяет выявить перспективную систему ценностей,
существующую в данном обществе. Рассмотреть функционирующие в обществе
идеалы с позиции возможности претворения их в жизнь. Сходным образом
рассматривает
утопию
К.
Мангейм,
отмечавший,
что
так
называемая
«оторванность» утопии от жизни означает определение позитивного вектора в
развитии общества, который с позиции социального настоящего оценивается как
47
маловероятный. Мангейм полагал, что изучение утопий позволяет увидеть, какое
будущее казалось желательным прошлым поколениям людей [43]. Исследование
образа желаемого будущего позволяет понять, как оценивали свое настоящее его
творцы, какие его стороны интенционально выделяли, какие, напротив,
оказывались скрытыми от их глаз.
Для определения природы утопического образа будущего мы прибегнем к
уже упоминаемому здесь понятию надежды. Надежда не тождественна желанию,
скорее это такое устремление, которое имеет шанс реализоваться. Социальная
надежда порождается оптимистической оценкой существующих в реальности
векторов развития социума. Надежда как компас указывает на те социальные
возможности,
реализация
которых
оценивается
субъектом
надежды
как
желательные.
Нетрудно
составить
список
«стандартного»
набора
социальных
устремлений, присутствующих в утопии. Достаток, справедливость, возможность
для самореализации человека, здоровье и долголетие – вот те пять принципов к
претворению в жизнь которых стремится любая утопия. Однако конкретное
наполнение каждого из этих пожеланий допускает бесконечное количество
вариаций. Пожелание достатка в конкретной утопии может приобретать вид
страны изобилия Эльдорадо, как это имеет место в народных утопиях, или
стремиться к минимизации с четкой регламентацией потребления как в «Городе
Солнца» Кампанеллы, или быть равным достатком для всех как в «Утопии» Мора,
или подразумевать дифференциацию в доходе как на Бенсалеме Бэкона. Еще
более разнообразно воплощение идеи справедливости. Она может пониматься и
как общество с уравнительным принципом производства и потребления, и как
уравнительное
бесконфликтное
в
распределение,
сообщество,
но
не
общежитие,
в
процессе
устроенное
производства,
в
соответствии
как
с
разнообразием человеческих способностей, общество, гармонизированное с
природой, или построенное в соответствии с формальными положениями права и
т.д.
48
Такая вариативность, если и не сводит на нет универсальность утопических
устремлений,
то,
во
всяком
случае,
значительно
ограничивает
чисто
психологическую природу позитивного образа будущего. Коренясь в стремлении
к лучшему, этот образ приобретает свой окончательный вид исходя из специфики
социально-временного контекста. Именно он определяет, как именно будет
видеться «лучшее» создателям утопии. Но значит ли это, что образ будущего
строится путем идеализации существующей социальной реальности? Мы не стали
бы это утверждать. Важнейшей составляющей позитивного образа будущего
является интегрированная в него система ценностей. Она имеет решающее
значение в конкретизации идеалов достатка, справедливости, самореализации,
здоровья и их иерархического взаиморасположения. В значительной степени
система ценностей определяется социокультурным контекстом, однако, в своем
конечном виде зависит от гораздо большего количества факторов.
Второй подход к определению природы утопии видит еѐ корни в
эскапистских мечтах-утешениях. Этот подход восходит к идеям Ф. Ницше о
добровольном стремлении к иллюзии, как универсальной основе культуры.
Интересные исследования в этом направлении ведутся Л.В. Шукшиной,
обратившейся к изучению социальных иллюзий. Трактуя объект своего
исследования предельно широко, она относит к нему, в том числе, и утопические
образы. Основой таких представлений Шукшина полагает фундаментальное
желание быть обманутым, присущее всем людям стремление видеть мир таким,
каким хочешь, чтобы он был. Социальные иллюзии, а вместе с ними и
социальные утопии, Шукшина относит к области ложных надежд, возникающих в
силу несоответствия «между реальным и идеальным, между возможностями,
желаниями
и
потребностями»
[96].
Исследовательница
выделяет
как
сознательные, так и бессознательные механизмы социальных иллюзий, к первым
она относит мечту и фантазию, а ко вторым – механизмы вытеснения,
идентификации, интроекции, самоограничения, рационализации, идеализации,
проекции, переноса [96].
49
Эскапистская природа утопического образа обнаруживается и М.Д.
Сусловым, анализирующим феномен империалистического утопизма 1880-1914
годов. «Вряд ли можно утверждать, – пишет он, – что имперские утопии привели
к первой мировой войне, но они определенно культивировали «военный
менталитет» масс того времени. Эти сгустки геополитической ненависти
выполняли компенсаторную функцию символической победы над реальным
геополитическим противником, отвлекали от проблем повседневной жизни, и тем
самым развязывали руки военным преступникам и тиранами» [96, c. 27]. Таким
образом, согласно этого подхода, мечты о совершенном обществе, нашедшие
отражение в утопических образах, порождаются стремлением спрятаться от
проблем. Поэтому чем драматичнее социальная реальность, тем ярче образы
совершенного общества, рождаемые ей.
Проективная природа утопического образа будущего утверждается третьей
группой авторов. В работе «The Image of the Future» Ф. Полак акцентирует
конструктивистскую функцию утопических образов будущего. Он настаивает на
том, что настоящие представления о грядущем активно влияют на него.
Художественные образы, с раскрепощенным взлетом фантазии, проектируют
будущее в соответствии с желаниями современников. Несмотря на то, что работа
Полака не получила широкого резонанса, рассмотрение образа идеального
будущего как интеллектуального проекта, с разной успешностью реализуемого в
дальнейшем, сейчас достаточно распространено. Например, Р. Мертон в
«Социальной теории и социальной структуре» замечает, что «существующие в
нашем сознании образы будущего способны оказывать активное воздействие на
реальный ход событий» [48], а утопические проекты имеют тенденцию со
временем становиться реальностью. И. Валерстайн считает, что наряду с
социальными утопиями как догматическими иллюзиями, в общественном
сознании присутствует и «утопийское» (Utopistics) как «облик альтернативного,
наверняка лучшего и исторически возможного будущего». Такие образы
исторических альтернатив становятся особенно важны в моменты исторических
50
переходов, когда открывается возможность для реализации таких проектов [19, c.
8].
Мы, со своей стороны хотели бы указать на еще один корень утопии –
склонность человека к фантазии. Фантазия не только выполняет в психике
эскапистскую
функцию
уводя
субъекта
фантазий
от
неприглядной
действительности, не только работает в проективных моделях, позволяя менять
мир в соответствии с задуманным, но функционирует как избыточность – создает
образы небывалого, находящегося на грани возможного, соединяя несоединимое
и выступая главной основой искусства.
Важным элементом для понимания утопии выступает идеал, являющийся
ориентиром и отличительной чертой утопической модели общества. Утопия
создает идеальный образ. Задачи утопии с философской точки зрения
заключаются в разработке общественного идеала, способного в дальнейшем стать
основой социального устройства. Утопия задает идеал, который становится
целью, а идеал воплощается в проект – «подробное и последовательное описание
воображаемого, но локализованного во времени и пространстве общества,
построенного на основе альтернативной социально-исторической гипотезы и
организованного – как на уровне институтов, так и человеческих отношений –
совершеннее, чем-то общество, в котором живет автор» [51].
Таким образом, мы можем сказать, что утопия как мыслительная модель
совершенного общества является элементом социальной реальности. С одной
стороны, она противостоит социальной реальности, в которой формируется, с
другой – укоренена в ней. Противостояние утопии можно разделить на хроноспротивостояние и топос-противостояние. Хронос-противостояние проявляется
в иновременности утопического общества, оно является обществом будущего
или идеализированным обществом прошлого. Топос-противостояние проявляется
в том, что утопический мир – это мир иного места – острова, загадочного
континента, изолированной природными препятствиями территории, другой
планеты. Иногда иное время и иное пространство объединятся в одной утопии.
При этом утопии, прочно укоренены в породившем их социуме – это иной
51
вариант конкретной реальности, это идеал, который может быть достигнут,
по крайней мере, гипотетически, это образ конкретного общества, а не
общества вне времени и пространства.
Как сложный феномен коллективного сознания утопия связана с целым
рядом социальных феноменов. Исследователи отмечают укорененность утопии
в будущем, предчувствие которого оказывается доступны некоторым творцам,
запечатляющим свое предвидение в образах искусства (Блох, Трубецкой,
Карсавин), в эскапистских мечтах-утешениях, позволяющих человеку отвлечься
от неудовлетворяющей его реальности (Ницше, Суслов, Шукшина), в проектах
будущего, позволяющих менять мир в соответствии с желаниями человека
(Полак, Мертон, Валерстайн), наконец, в избыточности человеческой фантазии,
не знающей границ в творчестве образов.
52
ГЛАВА 2. СОЦИАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ И МЕСТО В НЕЙ УТОПИИ
2.1. Подходы к определению социальной реальности
Большинство проблем, с которыми сталкивается исследователь, желающий
понять
сложные
социальные
явления
современного
мира,
связаны
с
инвариантностью описания взаимоотношений человека и общества. Для того
чтобы
анализировать
нюансы
функционирования
современного
социума,
необходимо отказаться от рассмотрения общества «с высоты птичьего полета»,
усредненного общества, где действуют классы и социальные группы, институты
власти более или менее эффективно функционируют по четко установленным
принципам. Правящие классы создают идеологию, и экономика работает на
основании движения товара и капитала. А человеческая деятельность направлена
на производство и потребление продукта, удовлетворяющего исходные и
производные от них потребности.
Эта традиция исследования общества, уходящая корнями в античную
философию, в значительной степени сориентирована на анализ нормативного
социального порядка, так сказать, сущности первого порядка. Рассмотрению
подвергается не исторически и территориально конкретное общество, а его
идеально-типическая модель, применительно к которой и решаются вопросы
взаимоотношения человека и социума. Классический анализ общества строится в
значительной степени по естественнонаучному принципу, сосредотачивается на
«общем» в социальной жизни, абстрагируясь от «частного» и «случайного».
Однако такой подход к исследованию, безусловно, плодотворный и
оправданный, в то же время имеет существенный, именно для философского
анализа, недостаток. Используя при решении проблемы взаимоотношений
человека и общества «усредненный» образ того и другого, невозможно уловить
конкретное решение этой проблемы. В значительной мере этот недостаток был
преодолен в постклассической философии, которая, противопоставив «жизнь» и
«разум», предложила для социально-философской мысли новый, весьма
продуктивный, угол зрения.
53
Первыми новый ракурс рассмотрения человеческого общества установили
историки.
В
конце
объединившиеся
в
30-х
годов
«школу
ХХ
века,
анналов»,
французские
обратились
к
исследователи,
исследованию
игнорировавшихся до того частностей. Они заметили, что реальный человек
никогда не производил «продукта», и не употреблял «пищи». Он строил
конкретные дома – замки и хижины, землянки и избы, в одних из которых, окна
чуть пропускали свет, а в других были закрыты сложными стеклянными
витражами. Эти дома освещались лучинами, жировыми плошками, факелами,
свечами, лампами. Они отапливались каминами или печами, кострами, или
теплом человеческих тел. И жизнь в том или ином доме, откладывала
определенный отпечаток на мирочувствование его хозяина. Этот исторически
конкретный человек, ел определенную пищу – приготовленную из мяса или
рыбы, овощей или злаков, соленую, приправленную или нет, ел еѐ лежа или сидя,
пользуясь столовыми приборами, или обходясь руками, которые омывал после
еды, или вытирал о волосы, бороды, одежду, собак. Он уже употреблял сладкий
чай и кофе, или еще не догадывался об их тонизирующем действии. И все это
напрямую влияло на его самочувствие, настроение, степень физической и
умственной активности. Реальный человек носил определенную одежду, которая
подчинялась влиянию моды, или доставалась ему по наследству. Она менялась в
зависимости от сезона и уровня дохода, его социального статуса и пола. Под
верхней одеждой конкретного человека присутствовало или отсутствовало
нижнее белье. Эту одежду было принято стирать, или в силу ее сложности этого
делать было нельзя. В зависимости от эпохи и места жизни, сам человек
придерживался кардинально различных правил личной гигиены, которые
колебались от нескольких дневных омовений на Востоке, до практически полного
пренебрежения ими на Западе. Очевидно, что все эти нюансы имели прямое
влияние на здоровье конкретного человека, продолжительность его жизни, общую
эпидемиологическую обстановку в обществе.
Представители «школы анналов», в первую очередь А. Лефевр, Р.Дж.
Коллингвуд, Ф. Бродель [15] заметили, что и этот конкретный, крайне
54
причудливый и случайный, на первый взгляд мир, на поверку оказывается
неслучайным, хотя от этого и не менее причудливым. Возможность выявления
закономерностей в явлениях, составляющих исходный фон человеческой жизни,
означает возможность изучения этого мира. Мира, окружающего человека
определенного времени, мира, реального для реального человека. С легкой руки
Фернана Броделя эта исходная реальность получила название «повседневности»
[15].
Эвристический потенциал повседневности как объекта изучения очень
скоро был оценен не только историками, но и специалистами других
гуманитарных областей – культурологами, антропологами, археологами, даже
литературоведами. Но особую ценность понятие повседневности представляет
для социальной философии, в которой несколько уточняется и приобретает вид
категории социальной философии в виде понятия «социальная реальность». Этот
исследовательский масштаб открывает возможность по-иному подойти к
рассмотрению проблемы взаимодействия человека и общества. Делает анализ
взаимодействия
этих
систем
более
продуктивным,
содержательным
и
конкретным.
Понятие «социальная реальность» формулируется по аналогии с такими
понятиями как «объективная реальность» и «субъективная реальность», и
сохраняет ракурс рассмотрения общества, заданный понятием «повседневность».
Одним из первых это понятие стал использовать американский теоретик А. Шюц.
Он писал: «Под термином «социальная реальность» я понимаю всю совокупность
объектов и событий внутри социокультурного мира как опыта обыденного
сознания людей, живущих своей повседневной жизнью среди себе подобных и
связанных с ними разнообразными отношениями интеракций… С самого начала
мы, действующие лица на социальной сцене, воспринимаем мир, в котором мы
живем, … не как субъективный, а как интерсубъективный мир…» [97, c. 485].
При этом, как подчеркивал Шюц, опыт повседневности социальной реальности
воспринимается человеком не как индивидуальное субъективное состояние, а как
интерсубъективный мир. Таким образом, согласно философу, социальная
55
реальность – это сугубо субъективный внутренний духовный опыт обыденного
сознания, навеянный обстоятельствами жизни, в котором отсутствуют признаки
объективности.
Профессор Л.И. Пахарь замечает, что «такая предельная субъективистская
трактовка социальной реальности не нашла поддержки у прямых последователей
Шюца П. Бергмана и Т. Лукмана», которые признавали, что в понятии
«социальная реальность» есть и объективное содержание. Объективная сторона
социальной реальности возникает, в результате объективации феноменов
жизненного мира человека. Л.И. Пахарь с сожалением замечает, что все же
объективность социальной реальности у данных авторов носит вторичный
характер и «по своему происхождению зависит от субъективного опыта человека,
что коренным образом расходится с диалектико-материалистической трактовкой
объективности» [64, c.81].
В работе «Социальное конструирование реальности» Бергер и Лукман
утверждают, что социальная реальность производна от деятельности человека в
том, что конструируется смыслами, ценностями, стереотипами поведения и
другими культурными феноменами. В то же время социальные нормы и идеалы,
традиции и актуальный опыт не являются полностью субъективными, а зависят от
общества в целом, присутствуют не только в «головах» своих носителей, но и в
созданных ими предметах. «Интерсубъективный мир конструируется в процессах
объективации субъективных замыслов» [9]. Можно по праву заключить, что
решающее значение для введения в социально-философские исследования
понятия «социальная реальность» принадлежит феноменологической философии.
Именно ее представители обратили внимание на тот факт, что формирование
социального мира уходит своими корнями в повседневную деятельность людей.
На настоящий момент ситуация, связанная с использованием понятия
«социальная реальность», такова, что, несмотря на введение его в научный
дискурс,
в
современном
отечественной
практике
оно
не
имеет
четко
определенного значения. К исследованию этого вопроса обращается в своей
статье З.И. Комарова. Проведя анализ более чем 30 работ, она констатирует, что
56
этот термин используется в качестве синонима таким терминам, как «общество»,
«социальное
бытие»,
«социальная
жизнь»,
«социум»,
«социальная
действительность». Более того, это понятие стремительно вытесняет понятие
«общество» [36, c. 89]. Это происходит в связи с тем, что данное понятие полнее и
точнее отражает коллективную жизнь людей настоящего времени. Можно
предположить, что на сегодняшнем этапе развития взаимодействия людей в
процессе совместной жизни пребывают именно в форме социальной реальности.
Следовательно, роль понятия «социальная реальность» в социальнофилософском
исследовании
заключается
в
передаче,
фиксации
именно
современного состояния социальности, отличающегося переходным характером,
коммуникативной непредсказуемостью, отсутствием устойчивого и однозначного
состояния социального порядка, стабильности, коммуникативных гарантий.
Данное понятие выражает высокую скорость социальных изменений, даже
процессуальность, текучесть, свойственную современной действительности.
Чтобы
раскрыть
содержательную
сторону
понятия
«социальная
реальность», необходимо уточнить понятие «социальное». В своей статье «К
вопросу об онтологических основаниях категории «социальное» Л.И. Пахарь
отмечает, что «социальное» является родовым признаком общества, означающим
наличие в обществе особого способа соединения, объединения индивидов в
совместном бытии, которое отсутствует у других живых систем. Это понятие
фиксирует «качественно новое свойство, возникающее между элементами
общества при вступлении их во взаимные связи» [63, c. 166]. Автор приходит к
заключению,
что
«социальное
коллективного
сосуществования,
Следовательно,
динамика
следует
определить,
формирующего
социальной
реальности
как
социум»
свойство
[67,
напрямую
c.
связи
172].
зависит
от
конкретного характера связи коллективного сосуществования, т. е. социального.
Именно это обстоятельство делает возможным исторический подход к
исследованию социальной реальности, позволяет обратить внимание на то, что
существует только здесь и сейчас, ускользая, исчезая, меняясь в перманентной
динамике общественных процессов различного характера. Это обнаруживается в
57
глобализации, индивидуализации, инфантилизации, игроизации, виртуализации,
мифологизации, ремифологизации, демифологизации [36, c. 89] социальной
реальности. Таким образом, понятие «социальная реальность» занимает свою
нишу в категориальном аппарате социальной философии, не подменяя и не
исключая существующие ранее категории. В то же время отечественный
философский дискурс отражает явную нехватку осмысления данного понятия,
анализа его природы, собственно той реальности, которая им обозначается.
К современным исследователям, стремящимся восполнить данный пробел и
всерьез обращающихся к философскому анализу социальной реальности следует
отнести Л.И. Пахарь, О.Б. Молодова, В.С. Каминского, К.Л. Поливаева. Л.И.
Пахарь, исследуя природу социальной реальности видит ее специфику в том, что
в ней происходит взаимопроникновение субъективного и объективного в
процессе
жизнедеятельности
объективируется,
опредмечивается,
человечества,
а
причем
объективное
субъективное
распредмечивается
и
субъективируется.
Таким образом, согласно автору, социальная реальность представляет собой
диалектическое единство объективной и субъективной сторон конкретной
жизнедеятельности индивида и общества. Объективная сторона социальной
реальности очевидна, во-первых, во всех проявлениях родовой сущности
человека, т. е. в его материально-производственной деятельности, благодаря
которой создается вся материальная инфраструктура его среды обитания. Вовторых, объективным аспектом социальной реальности для человека является
политическая система, в условиях которой он живет. Все созданные людьми
управленческие структуры, элементы гражданского общества и пр. выстраивают
конкретную жизнь людей, человек руководствуется выработанными обществом
правовыми нормами и моральными установками, подчиняется им в своей
реальной повседневной жизни. В-третьих, объективны для человека все духовные
ценности, которые разделяет общество и с которыми он должен считаться. Вчетвертых, объективны для человека способы социальной коммуникации, язык
общения, благодаря которым человек социализируется и инкультивируется в
58
социальной среде. Другими словами, объективная сторона социальной реальности
– это все то, что существует вне и независимо от сознания индивида, но
составляет базисную основу его жизнедеятельности.
Субъективная сторона социальной реальности представлена многообразием
явлений духовной жизни индивида и вследствие этого общества, в целом. Прежде
всего, следует отметить интенсивную духовную деятельность отдельной личности
в повседневной жизни. Это познание окружающего мира, образно говоря, начиная
с пеленок, выбор целей и решений в конкретных жизненных ситуациях,
удовлетворение духовных потребностей и другие проявления активности
личности, носящие идеальный характер. Субъективная сторона социальной
реальности на уровне общества в целом проявляется в творении духовных
ценностей, в том числе в области литературы и искусства, науки и техники,
формировании этических норм, религиозных, эстетических, философских и
научных идей.
Важной составляющей субъективной стороны социальной реальности
является также картина социального мира, которая формируется в головах людей
на основе произвольного сочетания обыденных и научных знаний, религиозных и
философских представлений, различных социальных настроений и чувств,
которые функционируют в общественном сознании, проявляясь в том или ином
поведении человека. Эти идеальные по своей природе процессы способны
принимать объективированные формы в виде литературных и научных трудов,
музыкальных партитур и живописных полотен, технических конструкций и
архитектурных сооружений, становясь не только духовным достоянием общества,
но и его материальным воплощением. Важным условием функционирования
субъективной стороны социальной реальности является язык как средство
коммуникации и формирования единого социального пространства. Таким
образом, из различных элементов объективного и субъективного порядка, их
сочетания и взаимного перехода, складывается социальная реальность. Это дает
основание
Л.И.
Пахарь
считать,
что
социальная
реальность
является
онтологическим основанием социума и представляет собой разворачивающийся
59
во времени процесс человеческой деятельности, объединяет разрозненные
моменты человеческого существования.
На субъективную сторону социальной реальности обращает внимание такой
исследователь как Тихоненко [81]. Его интересы располагаются в сфере
семантики и теории языка, поэтому в социальной реальности его интересует,
прежде всего, ценностный и коммуникативный аспекты. Духовные процессы,
которые протекают в общественной жизни, задают матрицу социальных
взаимодействий.
Функционирование
и
созидание
нормативных
духовных
ценностей – идеалов, норм морали и права, а также художественных ценностей в
области литературы и искусства происходит посредством оперирования образами,
понятиями, суждениями, научными парадигмами. «В процессе семантической
коммуникации
создается
ситуация
возникновения
и
бытия
социальной
реальности, - пишет Тихоненко, - что эксплицирует еѐ в знаках языка. Он
представляет собой мир существования изменений социального характера.
Сопутствуя всем социальным процессам и проникая во все социальные области,
язык должен иметь определенные коды, в которых как бы зашифровано некоторое
объективное знание о социальной реальности» [81, c. 95]. Таким образом,
складывается важнейшая компонента социальной реальности – картина мира,
функционирующая как на обыденном, так и теоретическом уровне. В этой
картине мира представлены в произвольном сочетании этические правовые,
философские
и
религиозные,
научные
и
обыденные
представления,
функционирующие в обществе. Единая картина мира задает исходную метрику
общения людей или единое пространство их коммуникации.
Одним из актуальных аспектов субъективной стороны социальной
реальности выступает виртуальная реальность – созданный искусственными
средствами вторичный мир, транслируемый человеку через его ощущения:
зрение, слух, обоняние. В широком смысле под виртуальной реальностью можно
понимать любую законченную картину, созданную произведением искусства или
воображением человека, но современные исследователи подчеркивают роль
технических средств в создании виртуальной реальности. О созданной человеком
60
«дополнительной» реальности начали говорить с конца 1960-х годов. Майрон
Крюгер использовал для обозначения этого понятие «искусственная реальность»,
Станислав Лем придуманное им слово «фантомология» и в 1989 году Джарон
Ланьер ввѐл в обращение сам термин «виртуальная реальность». Популяризации
термина и расширению областей его применения способствовал Жанье Ланье –
создатель и владелец фирмы, освоившей выпуск персональных компьютеров,
обладавших
возможностью
создания
интерактивного
стереоскопического
изображения. Термин «виртуальный», по его мнению, должен использоваться как
в компьютерных технологиях (виртуальная память), так и в других сферах:
квантовой физике (виртуальные частицы), в теории управления (виртуальный
офис, виртуальный менеджмент), в психологии (виртуальные способности,
виртуальные состояния) и т. д. [27, c. 185]. Категория «виртуальности» вводится
через оппозицию субстанциальности и потенциальности: виртуальный объект
существует, хотя и не субстанциально, но реально; и в то же время – не
потенциально, а актуально.
Рассмотрение виртуальной реальности в философии идет по двум
направлениям. Во-первых, в виртуальности подчеркивается псевдоподобие
реальности. Здесь виртуальная реальность трактуется в аспекте мнимости,
ложности, кажимости, оказывается созвучной понятию «симулякр». Во-вторых,
виртуальность понимается как моделирование, зависящее от реальных процессов
и объектов. В этом аспекте понятие виртуальной реальности не обладает
негативной коннотацией, она как бы встраивается в исходную реальность и по
завершении процессов моделирования, сама собой исчезает. Для социальной
реальности виртуальная ее составляющая как раз может быть рассмотрена как
«место встречи» ее объективной и субъективной стороны.
Подводя итог рассмотрению проблемы использования понятия «социальная
реальность» Л.И. Пахарь пишет: «Во-первых, понятие социальной реальности не
есть,
пользуясь
терминологией
М.
Вебера,
«идеальный
тип»,
удобная
конструкция при конструировании социальной теории. У него есть реальная
онтологическая основа – деятельность. Во-вторых, как любое другое понятие
61
«социальная реальность» есть абстракция, раскрывающая сущность, в данном
случае сущность жизнедеятельности людей. В-третьих, это понятие оказывается
базисным для онтологических построений социальной теории. В-четвертых, в
силу ключевого положения в социальной онтологии понятия социальной
реальности, его интерпретация определяет философскую позицию социальной
теории» [65, c. 141-142].
2.2. Структура социальной реальности
Социальная реальность – это реальность, окружающая человека, то, что
существовало до нас и воспроизводится нами с той или иной долей точности. Это
происходит через массу случайных действий людей, незапланированных и
планируемых событий самого разного масштаба – от событий в семье до
городских, государственных событий и событий, затрагивающих весь мир.
Социальная реальность понимается не только как результат и цель социальных
действий, но и как идеальная конструкция, позволяющая человеку действовать в
социуме. Она является сложно структурированным бытием, имеющим различные
уровни взаимопроникновения элементов в структурной организации. Именно
поэтому вопрос о структуре социальной реальности имеет принципиальное
значение. Поскольку важная роль в формировании социальной реальности
принадлежит медийным источникам, они являются в современном мире
ключевым структурным элементом социальной реальности. Картина мира
формируется из представлений о реальности, которые все реже носят характер
аутентичного
первичного
восприятия
и
все
чаще
формируются
СМИ,
социальными сетями, являюсь, по сути, виртуальной медиа реальностью. «В
настоящее время медиа открывают значительно больший, чем ранее, доступ к
познанию социальной реальности. При этом создаѐтся впечатление, что СМИ
«замалчивают» наиболее важные и острые социально-экономические проблемы.
В то же время масс-медиа оказывают частичное и селективное влияние на
общество. Согласно теориям фрейминга, аудитория создаѐт свою версию
социальной реальности и свою схему восприятия и действия, частично
62
основанную на селективно усвоенных сообщениях СМИ, но по большей части
опирающуюся на личный опыт и межличностную коммуникацию» [53].
С точки зрения нашего исследования вопрос о структуре социальной
реальности требует серьезного изучения. Одни исследователи в качестве
структурных элементов выделяют индивидов,
группы, общности, и их
взаимодействия, связи и отношения людей; другие – социальные системы, в
структуру которых входят идеальные элементы – верования, представления,
идеалы, система ценностей. Не редко структуру социальной реальности
рассматривают по аналогии со сферами жизни общества, выделяя материальную,
духовную, социальную, политическую подструктуры. В своей книге «Социум:
философский анализ» [66]. Л.И. Пахарь предлагает двухуровневую структуру
социальной реальности, выделяя в ней объективную и субъективную подсистемы.
Объективная
подсистема
включает
в
себя
всю
инфраструктуру
коллективной жизни людей. Ее образуют «разнообразные артефакты, в том числе
орудия труда, предметы труда, здания и сооружения, дороги и транспорт,
средства передвижения и прочее, что входит в материально-техническую базу
способа производства» [66], а также окультуренная человеком природа как
внешняя, так и его собственная. Кроме этого к объективной подсистеме
социальной
реальности
могут
быть
отнесены
социальные
институты,
существующие в конкретном обществе и принципы их функционирования –
государство,
различные
негосударственные
объединения
и
организации,
общественные отношения, в том числе производственные, политические,
национальные, религиозные т.д. «Они невещественны, – пишет Л.И. Пахарь, – так
как не воспринимаются органами чувств, не обладают физико-химическими
свойствами, но объективны, поскольку существуют независимо от человека и
обладают
для
него
принудительной
силой
воздействия,
детерминируют
деятельность людей» [66].
Субъективная подсистема социальной реальности является идеальным
отражением процессов, состояния и содержания объективной подсистемы
социальной реальности в духовной жизни, как отдельной личности, так и
63
общества в целом. Как носитель идеального образа объективного мира
субъективная подсистема представлена, прежде всего, на уровне индивида в виде
присущего ему обыденного и научного знания, а также чувств, эмоций, страстей,
страхов, настроения, желания и пр. психического состояния. Бытие субъективных
процессов личности может протекать как на уровне сознания отдельного
индивида, так и на подсознательном и бессознательном уровнях его психики. В
том случае, когда процессы протекают сознательно, они обнаруживают себя в
процессах целеполагания и целереализации деятельности индивида и являются
очевидными, понятными для исследователя. Бессознательные и подсознательные
процессы протекают скрытно, часто неуловимы до того момента, когда они
прорываются наружу. Это осложняет возможность познания и прогнозирования
процессов в социальной реальности, что обуславливает появление различных
утопий.
Субъективная подсистема функционирует не только на уровне отдельной
личности, но и общества, в целом. Это, конечно, в первую очередь, теоретический
уровень общественного сознания, носителем которого являются социальные
группы, этнические общности, классы и т.д. Он содержит в себе политические,
правовые, нравственные, эстетические, религиозные взгляды, научное сознание,
философское миропонимание, общественные настроения и социальные чувства.
Субъективная подсистема социальной реальности на уровне общества заключает
в себе огромный творческий потенциал. Именно в общественном сознании
зарождаются новые идеи, проекты, причем не только позитивного, но и
негативного плана, которые в благоприятных условиях воплощаются в жизни,
наполняя социальную реальность новым содержанием, способствуя ее развитию.
Таким образом, с точки зрения Л.И. Пахарь структура социальной
реальности, представленная двумя подсистемами, объективной и субъективной,
позволяет раскрыть динамику развития социальной реальности.
Рассматривая состояние субъективной подсистемы социальной реальности
М.А. Тихоненко обращается к анализу состояния языка как системы знаков,
интегрально отражающих изменения в обществе. Он обращает внимание на
64
возникновение в языке неологизмов вслед за теми изменениями, которые
переживает социальная реальность. «Культурные и языковые константы
обеспечивают связь идей и смыслов социальной реальности, – пишет он, формирующих социальное пространство. Именно изучение констант культуры
позволяет исследование социальной реальности на уровне инвариантной части
языка. Анализ социальной реальности в вариативной ее части возможен путем
рассмотрения
социального
контекста
языка,
обусловленного
большими
переменами в условиях функционирования языка. Например, такие перемены
возникли вследствие социально-политических изменений в российском обществе
за последние 30 лет, и это нашло свое проявление в изменяющихся, динамических
подсистемах языка. Лексическая подсистема наиболее подвержена изменениям,
возникающим вследствие новых социальных условий бытования языка» [81, c.
98].
От себя добавим, что картина социальной реальности, функционирующая в
коллективном
или
массовом
сознании
любого
социума,
отражает
мировоззренческие особенности членов этого социума. В зависимости от
способов ментального освоения действительности внутри нее можно выделить
три
группы
элементов:
чувственные
(чувственные
образы,
восприятия,
переживания, эмоциональные реакции, аффекты, волевые импульсы, желания),
когнитивные (обобщенные представления, понятия, нейтральные суждения,
нормы,
мнения,
предписания),
имажинативные
(от
англ.
imagination
–
воображение, фантазия – верования, фантастические образы, утопические идеи,
иррациональные предписания) [22, c. 105-106].
Картина структуры социальной реальности будет неполной, если не
учитывать отношения, складывающиеся между личностью и обществом.
Проблема отношения личности и общества, начиная с Аристотеля, является одной
из центральных тем анализа в рамках социальной философии на протяжении всей
истории философской мысли. В ХХ веке она была предметом исследования
целого ряда философских учений, в том числе экзистенциализма, философской
антропологии, марксизма, неофрейдизма и др. Традиционно в рамках этой
65
проблемы рассматривались вопросы формирования личности и влияния на этот
процесс общества, а точнее, социальной реальности. Анализ взаимосвязи личных
и общественных интересов, процессы социализации и инкультурации и др.
высвечивали внутренние структурные отношения социальной реальности.
Исходным пунктом рассуждений по всем этим проблемам был вопрос
детерминации личности, который сводился к выяснению, какой из двух
доминирующих центров определяет бытие личности – внешний, объективный или
внутренний, субъективный. В первом случае утверждалось, что личность, ее
становление, интересы и потребности формируются социальной
средой,
социальными условиями, окружением и лишь в незначительной степени
корректируются внутренними задатками, природными факторами. Образно
говоря, каково общество – такова и личность.
Однако, несмотря на важность анализа отношения личности и общества в
общефилософском плане, в настоящее время в исследовании структуры
социальной реальности актуальными являются другие аспекты этой проблемы.
Это связано с качественными изменениями социокультурного и политического
состояния
социальной
реальности
современного
общества,
усложнением
существующих связей внутри самой социальной реальности. Обращают на себя
внимание
такие
экономическая
процессы
и
в
социальной
политическая
внутринациональные
конфликты,
реальности,
нестабильность,
религиозный
как
нарастающая
международные
фундаментализм,
и
угроза
терроризма, причем во всех регионах земного шара. Эти процессы протекают как
при участии отдельных людей, так и правительственных органов, которые либо
попустительствуют
и
не
принимают
должных
мер
для
локализации
нежелательных процессов, либо прямо способствуют их протеканию. Все это
свидетельствует о том, что для западной цивилизации в настоящее время
ключевой проблемой в отношениях личности и общества становится проблема
неформального
обеспечения
демократии
и
прав
человека
за
счет
совершенствования структуры самой реальности. На повестку дня выдвигается
вопрос о возрастающей ответственности как личности перед обществом, так и
66
общества перед личностью в лице своих управляющих органов. Все это
свидетельствует о том, что усложняются структурные связи между элементами
социальной
реальности,
между
объективными
и
субъективными
ее
составляющими.
В связи с этим необходимо признать, что философский анализ социальной
реальности должен не ограничиваться выявлением ее структурных элементов, но
и исследовать взаимозависимости этих элементов. Поскольку каждый элемент
социальной реальности выполняет некоторую функцию или, другими словами,
имеет свое предназначение, это предполагает не только структурный, но и
функциональный анализ социальной реальности. Рассмотрение предназначения
или роли, которую элемент играет по отношению к другим элементам или
социальной реальности в целом, Пахарь предлагает провести с позиции
функционального отражения.
Функциональное
отражение
она
определяет,
как
«отражение,
обеспечивающее саморазвитие и самоорганизацию живых и социальных систем
посредством усвоения и преобразования полученной в процессе отражения
информации при помощи механизма обратной связи процессов управления,
протекающих в этих системах» [66]. Именно функциональное отражение является
тем механизмом, который обеспечивает саморазвитие социальной реальности.
Каждый элемент социальной реальности испытывает не только воздействие
другого элемента, но и сам на него влияет. Можно сказать, что отношения
элементов социальной реальности строятся по принципу механизма прямой и
обратной связи. Существуют не просто объективная и субъективная стороны
социальной реальности, а отношения между ними в виде функционального
механизма прямой и обратной связи. Например, государство, представляющее
объективную сторону социальной реальности, не может эффективно работать без
наличия
субъективной
соответствующего
составляющей
правового
социальной
сознания
граждан,
реальности,
делающего
т.
е.
их
законопослушными гражданами, без общественного мнения, поддерживающего
государственные решения и т.д. Функционирование социальной реальности на
67
повседневном уровне протекает, с одной стороны, через сотрудничество членов
общества, а с другой, - через соперничество, противоречия и столкновения
отдельных личностей, слоев, социальных групп. Социальным противоречием
является такое взаимодействие социальных групп, слоев, личностей, которое
вызвано несовпадением их интересов и целей. Каждая из сторон стремится
удовлетворить свои потребности, цели и интересы наиболее оптимальным
образом. Если противоречие достигает своего максимума, принимает острый
характер, оно обретает форму социального конфликта. Но при любом протекании
внутренних взаимодействий возникает нечто новое, что ведет к развитию
социума.
В жизнедеятельности социума сферы жизни общества взаимопроникают и
взаимно влияют друг на друга, обнаруживая между собой функциональную
зависимость: изменение одной сферы влечет за собой изменение в другой, и
наоборот. Рассмотрим для примера влияние на состояние социальной реальности
современных политических процессов. В настоящее время многие исследователи
говорят
о
новом
качественном
состоянии
общества,
называя
его
«постсовременным». Считается, что ему присущи черты предшествующих этапов
развития общества – традиционного и современного. Так, например, для
постсовременного общества характерен синтез, с одной стороны, светского
характера жизни и индивидуализма, а с другой – религиозности и коллективизма.
Другими словами, то, что раньше рассматривалось как антитеза: светскость –
религиозность,
индивидуализм
–
коллективизм,
–
и
признавалось
противоположными характеристиками традиционного и современного общества
Нового времени, к настоящему моменту утратило свои четкие границы. Эти
многообразные функциональные связи нацеливают исследователей на изучение
отдельных аспектов в субъективной составляющей социальной реальности, в том
числе влияние утопий на процессы в социальной реальности.
2.3. Функции утопии в структуре социальной реальности
В этом параграфе мы попытаемся дать ответы на вопросы, связанные с
выяснением места утопии в процессе жизнедеятельности общества. Трактуя
68
утопию как мыслительную модель совершенного социума, функционирующую в
общественном сознании определенного времени, мы должны признать, что
утопии сопровождали человечество на всем протяжении его существования. Это
могли быть народные утопии, религиозные утопии, утопии – философские
проекты или литературные утопии, это были собственно утопии или антиутопии,
но устойчивое их присутствие наводит на мысль об успешном выполнении ими
важных для общества функций.
В связи с этим возникает вопрос: каковы эти функции? Для этого
проанализируем наиболее известные утопии и цели, которые преследовали их
авторы при написании. Эти цели могут быть явно обозначены авторами или их
современниками, установлены исследователями или критиками, это могут быть
цели, которые мы выделяем, исходя из логики текста.
Наиболее распространенным мотивом написания утопии, по нашему
наблюдению, выступает желание автора описать совершенное социальное
устройство как образец для подражания или набросок, в соответствии с
которым следует строить идеальное общество. Умозрительная модель
социального устройства имеет в своей основе самые различные принципы:
- главенство интересов социума над интересами личности, как, например, в
«Государстве» Платона, «Городе Солнца» Т. Кампанеллы, «Основах политики»
Л.П. Карсавина;
- отказ от частной собственности, как, например, в «Утопии» Т. Мора,
«Путешествии в Икарию» Э. Кабре, «Вестях из неоткуда» У. Морриса,
- доминировании в жизни людей нравственного или религиозного начала,
как в «Христианополисе» И. Андреа, «В мире будущего» Н.Н. Шелонского или
«Празднике весны» Н. Олигера;
- основываться на эволюционном переустройстве природы человека и мира,
как у К.Э. Циолкоского в «Грезах о Зеле и небе» и Н.А. Морозова в трактате «На
грани неведомого;
- синтезировать научно-технический прогресс и социальное переустройство
на началах коллективизма, как в научно-фантастических утопиях «Магеллановы
69
облака» С. Лема, «Кратер Циолковского» Ю. Шпакова, «Туманность Андромеды»
и «Час быка» И. Ефремова, «Полден 21 век» А. и Б. Стругацких.
Образцы для подражания, ориентированные на такие различные доминанты
получаются разными, иногда диаметрально противоположными, но то, что их
объединяет – это уверенность автора проекта в универсальности своей модели.
Именно по отношению к этим утопиям неизменной оказывается черта
вневременности,
отмечаемая
нами
в
предыдущих
параграфах,
черта,
подразумевающая, что предлагаемая утопия является конечной, совершеннейшей
моделью жизнеустройства, остановкой в пути развития цивилизации, последним
ответом на поиск возможных вариантов совершенства. Данный мотив создания
утопий неразрывно связан с социальным целеполаганием, определением вектора
дальнейшего развития и предполагает попытки претворения умозрительной
модели в жизнь.
Вторым, по распространенности, мотивом для работы в жанре утопии,
мы
назвали
бы
критику
существующего
конструктивную,
авторы
которой
не
порядка,
только
при
том,
стремятся
критику
показать
несовершенство конкретного общества или отдельных его сторон, но и
предлагают альтернативы сложившемуся порядку вещей. В отличие от первого
мотива, этот не включает непременную установку автора на истину в конечной
инстанции. Утопии, вдохновленные критикой, не предлагают картины лучшего из
возможных миров, а ограничиваются описанием мира, лучшего, чем наличный.
Мы полагаем, что названный мотив выступал основным или одним из основных
мотивов в утопиях таких авторов как: Т. Мор, Г. Невилл, В.К. Кюхельбекер, А.Д.
Одоевский, У. Моррис, Г. Уэллс, С. Батлер, В.Я. Брюсов.
Важным побудительным мотивом для создания утопий выступает
осмысление проблем, связанных с реализацией утопии, ее возможностью и
путями достижения.
В параграфе 1.3. этой работы мы обращались к теме
осмысления невозможности построения идеального социального порядка, как
основной теме женских утопий, рассматриваемых нами в качестве очередного
этапа развития утопического жанра. Здесь, мы хотим продолжить эту мысль и
70
отметить тот факт, что сложность осуществления идеального социального
порядка находилась в центре внимания авторов утопий изначально. Конечно, в
отличие от современных женских утопий, эта тема имела менее обобщенных
ракурс рассмотрения. Авторы ранних утопий размышляют скорее о конкретных
трудностях
на
пути
реализации
своих
идеальных
проектов,
чем
над
невозможности построения социума, сочетающего такой порядок, который бы
одновременно обеспечивал для членов социума и равенство, и справедливость, и
счастье, и свободу.
Как мы помним, платоновская утопия завершается невозможностью
реализовать на практике идеальное государство и неминуемой его гибелью, в том
случае, если бы оно и могло как-либо возникнуть. Наиболее спорный с точки
зрения последующей критики момент жизнеустройства платоновского идеального
государства, есть в то же время наиболее важный для его функционирования –
стражи (и воины, и философы) не имеют семьи дабы родовая протекция не
мешала осуществляться отбору нового поколения высшей касты и распределения
его по способностям. Размышляя о жизнеспособности созданной модели, Платон
с сожалением констатирует, что человечества природа рано или поздно, приведет
к нарушения брачного принципа стражей – жребия, по сути служащего
требованиям евгеники, высшие стражи и правители будут стремиться лично знать
своих детей и добиваться для них несоответствующего способностям социального
статуса, что закончится гибелью идеального социального порядка. В завершении,
книги философ рассматривает современные ему государственные системы с
точки зрения удаленности их от идеала.
Одним
из
наиболее
глубоких
обращений
к
теме
невозможности
совершенного жизнеустройства, мы считаем «Сон смешного человека» Ф.М.
Достоевского. Автор этого небольшого произведения, в свойственной для него
парадоксальной манере показывает необходимость и невозможность утопии, не
решаемость задачи
всеобщего
счастья, вечного стремления человека к
исполнению своих надежд и желания реализовать свободу. Люди не могут быть
счастливы иначе, чем ведя природный образ жизни, показывает Достоевский в
71
картине идеальной жизни неведомой планеты, но могут ли они в этом случае
называться людьми? С другой стороны – ставит второй вопрос писатель, – стоит
ли специфически человеческое существование утраты первозданной невинности и
счастья? Иначе, без лишнего драматизма, решает эту проблему Д. Дефо, который
в «Жизни и необыкновенных и удивительных приключениях Робинзона Крузо,
моряка из Йорка» рисует бесконфликтный переход «естественного состояния»
многолетней изоляции Робинзона в справедливое гражданское устройство, с
тремя подданными Робинзона-монарха, ограничивающего свое правление
нравственными наставлениями и неписанным правом.
Дилемма
утопического
прекрасно
свободы
и
счастья
проектирования,
осознавалась
и
как
являющаяся
авторами
взаимоисключающих
центральной
утопий.
В
для
доминант
антиутопий,
«Боковой
ветке»
С.
Кржижановский решает ее путем эскапистского ухода от действительности в сон,
который,
стремление
подчиняясь
человека
усилиям
к
проектировщиков,
бесконфликтному
может
сосуществованию
удовлетворить
с
другими
индивидами, которые фактически являются в это варианте фантомами его
собственного сознания. В другом своем произведении «Воспоминания о
будущем» он с крайне релятивистских позиций ставит под сомнение саму
возможность социального усовершенствования и движения вперед.
Результатом долгого и кропотливого поиска идеала для социальной модели
О. Хаксли служит роман «Остров», в котором условием достижения гармони
является изменение мировоззрения самого человека. Если счастье «Дивного
нового мира» осуществляется за счет лишения индивида права на выбор, то в
«Острове» свобода личности не упирается в границы интересов другой личности
благодаря разумному самоограничению, самовоспитанию, вплоть до выработки
«правильных» условных рефлексов. И все-таки тень сомнения в идеальности этой
идеальной модели остается у автора, так же, как и в «Празднике весны» Н.
Олигера, где групповой протрет совершенного общества портит метафизическая
тоска, испытываемая путешественником во времени, созерцающим жизнь
творческой интеллигенции в идеальном мире. Эта же тень омрачает обе попытки
72
Г. Уэллса смоделировать собственную утопию – «Современная утопия» и «Люди
как боги». Сомнение в безупречности идеального мира вызывает не только
жесткая
регламентация
общественной
и
личной
жизни,
евгеника,
выбраковывающая индивидов, недостаточно идеальных для совершенного мира,
но, главным образом утрата новыми людьми сострадания, отказ от «негативных»
эмоций – грусти, сожаления, вины, являющихся неотъемлемой частью богатства
человеческой личности.
Противоположной установкой – доказательством возможности идеального
общества, вдохновлена другая группа утопий. В своем классическом труде «Что
делать»
Н.Г.
Чернышевский
не
только
рисует
привлекательную
для
современников картину светлого будущего, но и предлагает алгоритм,
базирующийся
на
принципе
разумного
эгоизма,
для
переустройства
существующего порядка. Он, так же, как и Э. Кабре опровергает возможную
критику нежизнеспособности своей модели совершенного общества, подбирая
теоретические обоснования состоятельности выдвинутого проекта. «Взгляд назад,
2000-1889» Э. Беллами показывает результаты социального партнѐрства наемных
работников
и
собственников,
принесшего
гармонию
и
процветание
в
капиталистическое общество. Неслучайным выглядит в этом проекте заострение
внимание на покупках героев, дебитных картах, супермаркетах, которое, по сути,
сводит проблему построения совершенного общества к прогнозированию
общества потребления. На этом фоне, одной из самых удачных утопий с точек
зрения последствий ее реализации можно назвать «Новую Атлантиду» Ф. Бэкона
– спроектированный им Дом Соломона успешно воплотился в европейских
академиях наук.
Еще одним, достаточно распространенным мотивом, инициировавшим
работу в жанре утопии, служит стремление представить картины желаемого
и возможного будущего. Выше мы уже затрагивали вопрос соотношения утопии и
образа будущего, замечая, что далеко не все утопии носят перспективных
характер. Тем не менее многие утопические проекты, связываются их авторами
именно с будущим. Одним из первых образ утопического будущего создает Л.С.
73
Мерсье в романе, действие которого отстоит на 670 лет от момента написания
произведения. Сто лет отделяет светлое будущее, описываемое Ф. Булгариным от
его времени. Хотя сроки позитивных ожиданий в данном случае сокращаются,
стоит признать, что и «Год две тысячи четыреста сороковой» и «Правдоподобные
небылицы, или Странствие по свету, в двадцатом веке» прошлое воспроизводят
убедительнее, чем будущее, новизна которого не носит кардинального характера.
Интересно
отметить
достаточно
согласованное
обращение
авторов
перспективных утопий к «женскому вопросу». Если Мерсье и Булгарин, так же,
как и С. Шарапов в романе «Через полвека» остаются приверженцами
сексистской позиции, то, скажем В.А. Сологуб в «Ночи перед свадьбой, или
Грузией через 1000 лет», Э. Беллами во «Взгляде назад», А.И. Куприн в рассказе
«Тост» предвидят уравнение политических, экономических и социальных прав
женщин.
В ряде утопий будущего описываются реалии существенно отличающиеся и
от настоящего авторов, и от нашего теперь. В «Машине времени» Г. Уэллса
читатель становится свидетелем деградации человеческой расы, распавшейся в
связи со специализацией на две – элоев и морлоков, где первые служат пищей
вторым. В романе «Рай земной, или Сон в зимнюю ночь. Сказка-утопия XXVII
века» К.С. Мережковский описывает две изолированные страты – рабов и
«друзей», последние наслаждаются любовью и едой, не зная ни грамоты, ни счета
времени, ни искусственного освещения. В противоположность этому К.Э.
Циолковский и Н.А. Морозов создают образы будущего в которых эволюционные
преобразования приведут к действительно новому и лучшему, хотя и совсем
непривычному миру.
Из достаточно распространенных мотивов создания утопий можно еще
вспомнить обоснование места науки в обществе, ее влияния на экономическую и
социальную структуру последнего. Начиная с «Новой Атлантиды» Ф. Бэкона,
многие авторы именно с научными открытиями и развитием техники связывают
достижение
идеального
социального
состояния.
Развитие
машинного
производства, использование механизмов в быту является залогом полного
74
овладения человеком силами природы в «Городе без имени» А.Д. Одоевского,
«Взгляде назад» Э. Беллами, «Вестях из ниоткуда» У. Морриса, «Самокатной
подземной дороге между С-Петербургом и Москвой» А. Родных, «Красной
Звезде» и «Инженере Мэнни» А.А. Богданова. В то же время прогресс науки
внушает и некоторые опасения. Так жители утопического общества Едгин,
описанного С. Батлером именно потому достигли своего благоденствия, что
вовремя осознали опасность, исходящую от машин, эволюция которых может
привести к появлению искусственного интеллекта, превосходящего человеческий
разум и представляющего для него конкуренцию.
Возможно именно недоверие к научному прогрессу инициирует появление
утопий, авторы которых воспевают преимущества естественного состояния
перед
цивилизованным,
и
патриархального
устройства
перед
модернизированным. «Остров» Дж. Байрона напоминает мир из «Сна смешного
человека» до прихода в него греха, место внутреннего конфликта здесь занимает
внешний и работорговцы из цивилизованного мира разрушают идиллию
архаического рая. Стремлением обосновать преимущества патриархального
общества, которое с незначительными изменениями может превратиться в
утопию, вдохновлены социальные проекты А. Красницкого «За приподнятой
завесой» и С. Шарапова «Через полвека», ценности дезурбанизма служат одним
из мотивов «Путешествия моего брата Алексея в страну крестьянской утопии»
А.В. Чаянова.
Описанные нами мотивы творчества авторов утопических проектов ни в
коей мере не исчерпывают весь спектр целей, преследуемых писателями,
публицистами, философами, работающими в это направлении. Однако уже из
приведенного
перечня
видна
функциональная
востребованность
утопии
социумом. Среди наиболее устойчивых ролей, выполняемых утопией в социуме,
мы выделили роль социального проектирования, вытекающую из того, что
основным мотивом написания утопий выступает желание авторов дать образец
для подражания всякому, кто задумывается об идеальном устройстве общества.
Второй
функцией
утопий
является
критическая
самооценка
социума,
75
саморефлексия,
социальной
в
процессе
реальности,
несовершенные,
которой
оцениваются
отвергаются
усиливаются
и
негативные,
доводятся
до
различные
параметры
подвигаются
логического
правке
завершения
позитивные. Еще одной функцией, усиливающейся по мере развития общества и
опыта утопического проектирования, выступает функция осмысления специфики
социальной реальности, соотношения в ней личного и общественного начал,
свободы и законного принуждения. Эта функция вытекает из обращения авторов
утопий к решению проблем, связанных с реализацией утопий, отысканием
способов и возможностей ее реализации, преодоления препятствий на пути к
совершенному социальному устройству и оценке вероятности этого преодоления.
Четвертой социальной функцией утопии выступает прогностическая функция,
выполняемая теми из проектов, осуществление которых связывается с будущим.
И последней, выделяемой нами функцией, является функция ценностных
ориентиров. Как мы убедились, многие авторы хотели своими сочинениями
подчеркнуть важность для общественного совершенства развития науки, техники,
цивилизации, другие, напротив, видели путь к совершенству в возвращении к
доиндустриальной эпохе, патриархату, свободе естественного догосударственного
состояния.
Обобщая вышесказанное, мы можем заключить, что любая утопия
относится к субъективной стороне социальной реальности, выступает
результатом осмысления настоящего социума и разработкой его альтернатив.
Саморефлексия общества осуществляется между тем, что есть и тем, что
должно быть. Саморефлексия с позиции должного, сферы идеалов проявляется в
таких областях как этика, эстетика, идея права, справедливости. Размышления
авторов утопий можно поставить в один ряд с этими размышлениями.
Второй проблемой, к которой мы хотели бы обратиться в разговоре о месте
утопии в социальной реальности является проблема связи утопии, ее содержания
и формы с социальной реальностью, в которой она формируется. В разное время
авторы
утопий
сосредотачивают
внимание
на
различных
сторонах
76
действительности, причем делают это с учетом тех реальных проблем, которые
стоят или скоро встанут перед обществом.
Одним
из
непременных
параметров,
присутствующих
в
описании
совершенного социума ранних утопий было градоустройство. Особенно заметен
интерес к нему у мыслителей 16-17 веков. Т. Мор, И. Андреа, Т. Кампанелла, Д.
Верас увлеченно описывают планировку своих городов-утопий, внешний вид и
устройство жилых домов, высоту и великолепие административных зданий.
Создатель Христианополиса, так же, как и Томас Мор много внимания уделяет
правильному с точки зрения гигиены расположению скотобоен, рынков,
общественных кухонь, цехов с промышленным производством и складов с
готовой продукцией. Город Кампанеллы – это еще и огромная классная комната, в
которой стены домов служат учебными пособиями, а центральный храм
используется для астрономических наблюдений. Нужно признать не случайность
совпадения данных размышлений с первой волной урбанизации в Европе, когда
города из центров торговли начинают превращаться в сосредоточие производства.
Утопические проекты почти на век опережают плановое градостроительство,
предвосхищая идеи зонирования, предлагают решение санитарно-экономических
и экологических проблем.
Вместе
с
ростом
реальных
городов,
развитием
архитектуры
как
теоретической науки, тема градоустройства не уходит из утопий совершенно, но
теснится другими темами, одновременно становясь одним из обсуждаемых
вопросов архитектурной теории. В 20 веке градостроительные утопии образуют
самостоятельное направление в развитии архитектуры. Полемика сторонников
концепции «Города-Сада» и «Нового урбанизма», «средового подхода» К. Линча
и
«политической
социологии
урбанизации»
Л.
Мамфорда,
оппозиция
технократического и гуманистического подходов к планированию городов в
интерпретации Э. Фромма, как и образ «Лучезарного города» Ле Корбюзье
знакомы далеко за пределами круга архитекторов и историков искусства.
История
ранней
советской
архитектуры,
показывает
тесную
связь
организации городской среды с реализацией социального идеала. Архитектурный
77
манифест 1923 г. О. Чичаговой, М.Я. Гинзбурга, идеи Н.С. Кузьмина о «научной
организации быта» обнаруживают зависимость проектов домов-коммун от идеи
воспитания нового коллективистского человека, ориентированного на отсутствие
приватного пространства, ограниченного личной спальней, и пребывающего
большую часть суток в общественных столовых, холлах, спортзалах, библиотеках,
производственных цехах, общественных «помывочных» т.д. Еще сейчас можно
увидеть, хотя и перестроенные, но сохранившиеся дома-коммуны в Москве на
Донской улице, в Санкт Петербурге на ул. Рубинштейна, в Саратове и Твери. Еще
больше таких домов осталось на стадии проекта, как «летающие города» Г.Т.
Крутикова, проекты И.И. Леонидова, А. Веснина, Б. Иофана, О. Гельфрейхта, О.
Щуко.
Как мы видим, появление темы градостроительства в утопии опережает
процесс массовой урбанизации, идет параллельно с ним отражает назревшие и
назревающие проблемы роста городов – начиная от вопросов городской
канализации, заканчивая проблемами транспортных развязок и ландшафтного
дизайна. Поэтому нас не должно удивлять, что диаметрально противоположное
решение проблемы расселения людей идеального общества возникает в утопиях
именно тогда, когда процесс урбанизации и роста мегаполисов приближается, но
еще не достигает своего апогея.
С начала 19 века мы встречаем утопии, в которых не города, а жизнь на
лоне природы позиционируется в качестве условия совершенного социума.
Дезурбанизация выступает элементом утопий Д. Дефо, Дж. Байрона, Ш. Ренувье,
Н.Н. Шелонского, А.В. Чаянова. Возвращение к корням становится темой не
только консервативных аграрных утопий. В большинстве образов будущего
советской фантастики жизнь героев коммунистических утопий протекает на лоне
природы, в небольших поселках коттеджного типа, транспортные магистрали
сведены к минимуму, а небольшие расстояния преодолеваются пешком, на
крыльях, посредством самодвижущихся дорог. Ручной сбор яблок и чистка
картошки сочетаются с полетами в глубокий космос, аннигиляцией материи и
всесилием медицины.
78
В
ряде
утопий
мы
встречаемся
с
проектированием
полностью
искусственной среды, параметры которой, так же, как и городское или сельское
пространство служат
интересам осуществления
задуманного
социального
порядка. Примером такой утопии может служить «Республика Южного Креста»
В.Я. Брюсова или «Магеллановы облака» С. Лем. Огромный купол, накрывающий
Южный полюс и создающий благоприятные условия для жизни работников
сталелитейного треста, подобно среде космического корабля во многом
определяет
монополизм
хозяев
предприятия
или
руководства
корабля,
оправдывает жѐсткую регламентацию сытой жизни под куполом и полную
приключений, но также строго ограниченную жизнь космических разведчиков.
Тема организации социального пространства, будь то в форме городов,
мегаполисов, всепланетных городов, или же в виде дезурбанистических
поселений, обнаруживает взаимосвязь компонентов социальной реальности,
таких как организация социальной среды и социального порядка, формы власти и
экономики.
Поднимая
эти
темы,
утопии
отражают
функциональную
зависимость компонентов социальной реальности друг от друга.
Одним из наиболее константных параметров описания совершенной жизни
можно назвать воспитание, которое авторы утопий, вслед за Платоном,
предпочитают законам. Воспитание утопийцев редко остается частным делом
родителей, как правило государство обеспечивает его как со стороны кадров –
воспитателей, так и со стороны содержания образования, ориентированного на
ценностные установки конкретного общества. И вот здесь мы встречаемся с
важным изменчивым параметром утопии – идеологической составляющей
воспитания и жизни жителей совершенной социальной реальности. Ранние
утопии, написание которых происходит до начала 18 века, в качестве
обязательной мировоззренческой доминанты используют религию. Не только
религиозно ориентированные модели совершенного общества, такие как
«Христианополис» И. Адреа или «Город Солнца» Т. Кампанеллы, провозглашают
веру основой социального порядка. Значительную долю в описании острова
Бенсалем занимает рассказ о получении чудесным образом ковчега с
79
христианским вероучением. Просвещенческая утопия Д. Деффо выводит
социальный порядок из истинной религии, не отрицая, впрочем, основ
веротерпимости. Утопии 19 смещают акцент с религии на рациональность
социальных порядков. В проектах Н.Г. Чернышевкого, Э. Кабре, А.Д. Одоевского
совершенный социальный порядок является результатом научного подхода и
оптимального законодательства. А вот начиная с 20 века рациональная
составляющая легитимации социальной гармонии снова заменяется на идейную, в
данном случае идеологическую.
Еще одним
параметром утопий,
обнаруживающим корреляцию со
временем, является роль науки. Как мы уже отмечали, тема науки и созданной на
ее основе техники впервые четко артикулируется в «Новой Атлантиде» Ф. Бэкона
(1617), вслед за чем наступает почти двухсотлетняя пауза и новое обращение к
этой теме уже в середине 19 века. Причем значимость науки в совершенном
жизнеустройстве отмечается не только сторонниками просвещенческого подхода,
такими как Э. Кабре («Путешествие в Икарию», 1840), А.Д. Одоевский («Город
без имени», 1840), но и авторами консервативных и аграрных утопий – Н.Н.
Шелонским («В мире будущего», 1892), А.В. Чаяновым («Путешествие моего
брата Алексея в страну крестьянской утопии», 1920). Сомнение в позитивной
социальной значимости науки приходит с кануном 20 века. «Машина времени»
Г.Уэллса (1859) рассказывает о развития техники машинного производства,
одним из результатов которого деградация потомков человечества. Мир Едгина
(С.Батлер, 1872, 1901) иррационален и абсурден. «Книга машин» является
основой
его
деиндустриализации,
коллегии
неразумности
обеспечивают
образования, а Музыкальные банки выступают основой экономики. Отказ от
науки и техники в мире С. Шарапова «Через полвека» (1902) проявляется не
только в запрете автомобилей, но и велосипедов, негативно влияющих на
психическое здоровье его жителей.
Таким образом мы можем сказать, что в утопиях акцентируется
внимание на том, что в данный момент важно для социума, что требует
особого
внимания.
Это
позволяет
нам
определить
место
утопии
в
80
функционировании
социальной
реальности
–
это
место
глашатая,
актуализирующего проблемы, важные для социума в настоящем или ближайшем
будущем. Учитывая, что раньше мы определили утопию как альтернативную
модель общества, то можно предположить, что она служит своеобразным
локатором в обнаружении проблемных зон данного общества. Утопия не только
помогает выявить назревающие проблемы, но и предлагает варианты их
решения. Можно сказать, что утопия как субъективная модель занимает
реальное место в социальной реальности, которое на момент ее появления
оказывается незаполненным и тем самым, как бы стимулирует заполнение этого
места, разработки и решения указанной проблемы.
81
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В этой работе мы рассматривали утопии как элемент социальной
реальности, уделяя внимание не специфике утопического дискурса, не отличиям
утопии от появившихся позднее субжанров, а тому феномену коллективного
сознания, который присутствует в большинстве европейских обществ разных
эпох и находит выражение в литературных, философских, публицистических,
научных текстах, выступая референтом понятия утопия.
Проанализировав различные подходы к определению термина утопия,
выделив более пятнадцати его значений, мы пришли к выводу, что при всем
различии в использовании понятия утопия, для него существует устойчивый
денотат – коллективные ожидания совершенного социального состояния. Именно
коллективные ожидания находят воплощения в авторских, а не только народных
утопиях (последние не вошли в наше данное исследование по причине его
ограниченного объема, так же как не было в нем уделено достаточного внимания
градостроительным утопиям и кино-утопиям). Содержание утопий обнаруживает
теснейшую связь с социумом, его структурой, особенностями социальной
дифференциации, устойчивыми мировоззренческими установками. Социальная
реальность задает исходную метрику для построения взаимоотношений личности
и общества, утопия воспроизводит эту метрику, меняя один или несколько
параметров, и не меняя самой структуры. Поэтому утопию можно рассматривать
как легитимацию существующего социального порядка.
Феномен утопии может быть определен как представления о совершенном
обществе или социальном порядке, включающие такие элементы как: надежда,
позитивные ожидания, связанные с лучшим, более справедливым, более
свободным, более счастливым обществом. Хотя поджанры утопии – контрутопии,
какотопии, антиутопии и др. репрезентируют недолжное состояние общества, но
и они являются мыслительными моделями, направленными на поиск социального
идеала, такого общественного порядка, который обеспечит бесконфликтное
существование его членов. Одной из центральных проблем социальной
82
философии, нашедшей отражение в утопии, является проблема взаимоотношения
личности и общества, конфликт между ними в утопии решается с позиции
общества, именно оно, а не личность интересует авторов утопии в первую
очередь.
Утопия как образ совершенного мира может быть ориентирована на
достижение идеала счастья, справедливости или свободы, но ни трех этих
ориентиров
одновременно.
В
каждой
из
модельных
ориентиров
будут
обнаруживаться свои противоречия между личностью и обществом, между
личностями внутри общества, внутри личностные конфликты. Осмысление этих
затруднений для наступления социального идеала есть одна из задач утопий.
В работе мы высказали предположение, что женские утопии, появившиеся в
конце 18 века и достигшие расцвета к середине 20 века, могут быть рассмотрены
как один из этапов развития утопии, которому предшествовали этап антиутопий и
собственно утопий. В утопиях мы сталкиваемся с моделированием совершенного
общества, в антиутопиях с вариантами максимально несовершенного общества, в
женских же утопиях мы видим акцентирование внимания на самих проблемах,
делающих невозможным не только создание, но и развернутое моделирование
социального идеала.
В работе были рассмотрены три интерпретации природы утопии или ее
корней
–
онтологическая,
представленная
концепцией
Эрнста
Блоха,
эскапистская, хорошо разработанная М.Д. Сусловым и восходящая к трактовке
культуры Ф. Ницше и проективная, связанная с именами таких мыслителей, как
Ф. Полок, Р. Мертон и И. Валерстайн. В рамках данной работы мы не
представили собственного оригинального понимания природы утопии. С нашей
точки зрения утопия, как мыслительная модель идеального общественного
устройства
является
элементом
социальной
реальности,
а
конкретнее
общественного сознания, поэтому она одновременно и противостоит породившей
ее социальной реальности и укоренена в ней, противостоит настолько, насколько
критикует те или иные стороны реального социума, укоренена, поскольку
является его улучшенным вариантом.
83
Мы
рассматриваем
утопию
как
социальный
идеал и
как
идеал,
содержащиеся в ней представления постоянно меняются, обновляются. По мере
достижения одних параметров в жизни социума им на смену приходят другие
параметры, и социальное совершенство отодвигается, как горизонт, по мере
приближения к нему.
Рассматривая функционирование утопии в социальной реальности, мы
выделили такие ее роли как:
социальное
-
проектирование,
заключающиеся
в
обозначении
гипотетически достижимого, более совершенного, чем наличное состояния
общества;
- критическая самооценка социума, при которой в утопии отражаются
реальные
параметры
социума,
но
одни
из
них
критикуются,
друге
корректируются, третьи – доводятся до совершенства;
-
осмысление
специфики
социальной
реальности,
как
реальности
принципиально несовершенной, реальности, в которой никогда не удастся
бесконфликтно совместить свободу личности и интересы общества, счастье и
равенство;
- прогнозирование, присутствующее в перспективных утопиях, дающих
картину общества, желаемого в будущем;
- ценностно ориентировочная, заключающаяся в выстраивании иерархии
ценностей для дальнейшего развития.
Утопии
акцентируют
ключевые
параметры
структуры
социальной
реальности, изменение которых служит поворотным моментом в перестройке
повседневности. Поэтому мы определили место утопии в социальной реальности
как место глашатая, озвучивающего насущные проблемы, призывающего
отнестись к ним внимательнее и дающего варианты возможного их решения.
Утопия идеал, но воплощенный благодаря вхождению в коллективное
сознание и потому являющийся частью социальной реальности, которая
постоянно усложняется, вслед за чем усложняются и формы утопии. Тем самым
утопии отражают функциональную зависимость компонентов социальной
84
реальности друг от друга. Утопия является примером применения метода
модельной экстраполяции к социуму и в этом плане утопия является однородной
виртуальной реальности, и то, и другое позволяет проводить мыслительные
эксперименты, закреплять положительные инновации, избегать отрицательных.
Утопия подобна игре, она создает условную реальность, позволяющую
разработать стратегию реализации идеала, намечает возможные на этом пути
трудности и пути их преодоления.
85
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Аинса, Ф. Реконструкция утопии: Эссе/ Пер. с франц. / Ф. Аинса – М.:
Editions UNESCO, 1999. – С. 149–151.
2. Андреа, И. Христианополис / И. Андреа - М., 1619 г.
3. Ануфриеф, А.Е. К фопросу о доминантных признаках жанра литературной
утопии. / А.Е Ануфриеф // Вестник ВятГУ., 2012. - №2. - С. 106-110.
4. Араб-Оглы, Э.Я. Антиутопия / Э.Я. Араб-Оглы.– М.: Мысль, 1989.
5. Байрон, Дж. Остров, или Христиан и его товарищи./ Дж. Байрон.– М.:
Правда, 1981. – 480 с.
6. Баталов, Э.Я. В мире утопии: Пять диалогов об утопии, утопическом
сознании и утопических экспериментах. / Э.Я. Баталов. - М.: Политиздат,
1989. – 319 с.
7. Беляев, А. Р. Прыжок в ничто: фантастические романы /А. Р. Беляев. -М.:
Эксмо, 2009. -576 с.
8. Беньямин, В. Историко-философские тезисы / В. Беньямин // Левая Россия.
№
7
(20).
[Электронный
ресурс].
–
Режим
доступа:
http://www.left.ru/2001/7/benjamin.html. Дата доступа: 12.12.2017 г.
9. Бергер, П., Лукман, Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по
социологи знания. / П. Бергер, Т. М Лукман.: Медиум, 1995. - С.31-32.
10.Бестужев-Лада, И.В. Окно в будущее: Современные проблемы социального
прогнозирования./ И.В. Бестужев-Лада. - М.:Мысль, 1970. – С. 38.
11.Блох, Э. Принцип надежды. / Э. Блох // Утопия и утопическое мышление:
антология зарубежной литературы. - М.: Прогресс, 1991. - С.49-79.
12.Блох, Э. Тюбингенское введение в философию. / Э. Блох. - Екатеринбург:
Изд-во Урал. ун-та, 1997.
13.Богданов, А. А. Инженер Мэнни. /А. А. Богданов // Вопросы социализма:
Работы разных лет. - М.: Политиздат, 1990. -С. 204-283.
14.Богданов, А. А. Красная звезда// Вопросы социализма: Работы разных лет. /
Богданов А. А. -М.: Политиздат, 1990. -С. 104-203.
86
15.Бродель, Ф. Структуры повседневности: возможное и невозможное. / Ф.
Бродель. / Перевод с французского доктора исторических наук Л. Е.
Куббеля - Москва. "Прогресс", 1986. - 124 с.
16.Брюсов, В.Я. Республика Южного Креста/ В.Я. Брюсов // Повести и
рассказы. - М., 1983.- 770 с.
17.Булгарин, Ф. Правдоподобные небылицы, или Странствие по свету в
двадцатом веке./ Ф. Булгарин.– М.: Наука и жизнь, 1824. - 16 с.
18.Бэкон, Ф. Новая Атлантида. / Ф. Бэко. - М.: Издательство Академии Наук
СССР, 1954.- 243 с.
19.Валлерстайн, И. Утопийское, или исторические возможности XXI века. / И.
Валлерстайн // Прогнозис, 2006. – №1 – С.8
20.Верас, Д. История севарамбов. / Д. Верас / пер. с фр. Е. Дмитриевой. //
Утопический роман XVI-XVIII веков, 1971. - С. 309-448.
21.Грин, А. Бегущая по волнам. / А. Грин // Золотая цепь. Бегущая по волнам.
Загадочные истории. - М.: Пресса, 1995. - С.135-325.
22.Грушин, Б.А. Массовое сознание. / Б.А. Грушин. - М. 1987.- 368 c.
23.Достоевский, Ф.М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Т. 25. / Ф.М.
Достоевский.– М.: Наука, 1983.
24.Ефремов, И. А. Туманность Андромеды / И. А. Ефремов. - М.: АСТ, 2004. 477 с
25.Ефремов, И. Час быка: научно-фантастический роман / послесл. В. И.
Бугрова. / Ефремов, И. - Свердловск: Средн.-Урал. кн. изд-во, 1989. - 448 с.
26.Жаданов, Ю.А. Женская утопия 17-18 веков как особая разновидность
позитивной утопии. / Ю.А. Жаданов // Инновации в науке: материалы
Международной научно-практической конференции. - М.: Автономная
некоммерческая
организация
содействия
развитию
современной
отечественной науки Издательский дом «Научное обозрение», 2013. - С.83.
27.Иванов, А. Е. Виртуальная реальность. / А. Е. Иванов // История
философии. Энциклопедия. - Мн.: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2002. –
1376 c.
87
28.Кабре, Э. Путешествие в Икарию. / Э. Кабре. - М.-Л.: Издательство
Академии наук СССР, 1948. – 514 с.
29.Кагарлицкий, Ю.И. Что такое фантастика? / Ю.И. Кагарлицкий. - М., 1974.
30.Казанцев, А. Донкихоты вселенной. / А. Казанцев. [Электронный ресурс]. –
Режим
доступа:
https://royallib.com/read/kazantsev_aleksandr/donkihoti_vselennoy.html.
Дата
доступа: 15.01.2018 г.
31.Казанцев, А. Спустя тысячелетия. / А. Казанцев. [Электронный ресурс]. –
Режим
доступа:
https://royallib.com/read/kazantsev_aleksandr/spustya_tisyacheletie.html#0. Дата
доступа: 27.02.2018 г.
32.Казанцев, А. Тайна нуля. / А. Казанцев. [Электронный ресурс]. – Режим
доступа:
https://royallib.com/read/kazantsev_aleksandr/tayna_nulya.html#0.
Дата доступа: 12.12.2017 г.
33.Кампанелла, Т. Город Солнца. / Т. Кампанелла. - М., Издательство
Академии наук СССР, 1947.
34.Карсавин, Л.П. Основы политики. / Л.П. Карсавин //Основы евразийства. М., 2002. – 387 с.
35.Ковтун,
Н.В.
Роман
В.Ф.
Обоевского
«4338
год»
и
традиции
интеллектуальной утопии в России. / Н.В. Ковтун // Известия томского
политехнического университета, 2004– № 5 – С. 179–183
36.Комарова,
З.И.
Понятие
«социальная
реальность»
в
современном
отечественном научном и философском дискурсе. / З.И. Комарова //
Социальная реальность в исследованиях молодых социологов. - СПб.
СПбГУ 2007. – С. 89.
37.Красницкий, А.А. За приподнятою завесой. / А.А. Красницкий. - СПб.: Тип.
Я. Трея, 1900. -244 с.
38.Кржижановский, С.Д. Собрание сочинений. В 5 т. / С.Д. Кржижановский–
СПб.: Simposium, 2003. – 676 с.
88
39.Куприн, А. И. Тост./ А. И. Куприн //Вечное солнце: рус. социал. утопия и
науч. фантастика (вторая половина XIX -начало XX века). - М., 1979. С.
382-386.
40.Кюхельбекер, В.К. Земля Безглавцев // Взгляд сквозь столетия (Русская
фантастика XVIII и первой половины XIX вв.) / сост. В.Гуминский. – М.:
Молодая гвардия, 1977. – С. 123 – 127.
41.Лабрика, Ж. Марксизм между наукой и утопией. / Ж. Лабрика // Научный
ежегодник Института философии и права Уральского отделения Российской
академии наук, 2004. – № 5. – С. 268–293.
42.Лем, С. Магелланово облако. / С. Лем. - М.: АСТ, 2003. - 72 с.
43.Мангейм, К. Идеология и утопия. / К. Мангейм // Утопия и утопическое
мышление: антология зарубежн. лит.: Пер. с разн. яз.– М.: Прогресс, 1991. –
С.122–123.
44.Мартынов, Д.Е. К рассмотрению семантической эволюции понятия
«утопия» (ХХ в.). / Д.Е. Мартынов // Вопросы философии, 2009. - №10. –
С.156.
45.Медведева,
Т.Б.
Концепт
утопия:
современные
исследования
и
многообразие интерпретаций. / Т.Б. Медведева // Гуманитарные и
социально-экономические науки, 2009. – №2 – С. 113–117.
46.Мережковский, Д.С. Полн. собр. соч.: В 24 т. / Д.С. Мережковский. - М.:
Тип. Т-ва И.Д. Сытина, 1914
47.Мерсье, Л.-С. Год две тысячи четыреста сороковой: Сон которого,
возможно, и не было / Пер. А. Л. Андрес; изд. подг. А. Л. Андерс, П. Р.
Заборов; отв. ред. П. Р. Заборов. / Л.-С. Мерсье, — Л.: Наука: ленинградское
отделение, 1977. — 240 с.
48.Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. / Р. Мертон. – М.:
ACT: Хранитель, 2006.
49.Мильдон, В.И. История и утопия как типы сознания // Вопросы философии /
В.И. Мильдон, 2006 – № 1
– С. 15–24
89
50.Мильдон, В.И. Санскрит во льдах, или возвращение из Офира: Очерк
русской литературной утопии и утопического сознания. / В.И. Мильдон. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2006. - 288 с.
51.Митина, Н. Г. «Миф, идеал, утопия. Проблема времени» Гуманитарный
вектор. / Н. Г. Митина, 2011. № 2 (26) – С. 42-46
52.Молодов, О.Б. Социальная консолидация в условиях новой реальности:
проблема общественной активности и идентичности населения региона
[Текст] / О.Б. Молодов // Проблемы развития территории, 2016. – № 2(82). –
С. 82–87.
53.Молодов, О.Б., Каминский В.С. Теоретико-методологические подходы к
исследованию социальной реальности. / О.Б. Молодов // Экономические и
социальные перемены: факты, тенденции, прогноз, 2017. Т. 10. № 2. С. 150163.
54.Мор, Т. Утопия / Т. Мор. - М., 1516 г.
55.Морозов, Н.А. На грани неведомого. / Н.А. Морозов. - М.: Книжный клуб
«КниговеК», 2013. – 192 с.
56.Моррис, У. Вести неоткуда. / У. Моррис. – М.: Государственное
издательство художественной литературы, 1962.– 312 с.
57.Невилл, Г. Остров Пайнса / пер. с англ. и примеч. М. Шадурского //
Всемирная литература. / Г. Невилл. - Мн., 2007. № 3. С. 212.
58.Одоевский, А.Д. 4338-й год. / А.Д. Одоевский. - М. Издательство Наука,
1975. – 114 с.
59.Одоевский, А.Д. Город без имени. / Одоевский, А.Д. - М.: Издательство
Советская Россия, 1987. – 290 с.
60.Одоевский, В. Ф. Последнее самоубийство / В. Ф. Одоевский // Одоевский
В. Ф. Последний квартет Бетховена. - М., 1987. С. 255.
61.Олигер, Н. Ф. Праздник весны: Роман. / Н. Ф. Олигер. - СПб:
Освобождение, 1911. – 383 с.
62.Паниотова, Т.С. Рождение Утопии: латиноамериканский контекст / Т.С.
Паниотова // Вопросы философии, 2005 – №10 – С. 68 - 77.
90
63.Пахарь, Л.И. К вопросу об онтологических основаниях категории
«социальное». / Пахарь, Л.И. // Булгаковские чтения: Сборник научных
статей по материалам VI Всероссийской научной конференции с
международным участием. - Орел: Картуш, 2012. – 354 c.
64.Пахарь, Л.И. Объективные и субъективные аспекты социальной реальности
и проблема смысла. / Пахарь, Л.И. // Философия: созерцание, рефлексия,
коммуникация (коллективная монография). - Орел: ООО Полиграфическая
фирма «Картуш», 2010.
65.Пахарь, Л.И. Социальная реальность: анализ механизма функционирования.
/
Пахарь,
Л.И
//
Ученые
записки
Орловского
государственного
университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки, 2014. № 5. С. 135143
66.Пахарь, Л.И. Социум: философский анализ (Актуальные проблемы
социальной философии): моногр. / Л.И. Пахарь. - М.: Орел, 2014. 88 с.
67.Петрихин, А.В. Антиутопия как способ осознания единства цели и различия
путей ее достижения гуманизмом и утопией. / А.В. Петрихин // Вестник
воронежского государственного технического университета, 2009. – Т.5. –
№6. – С. 140.
68.Петрихин, А.В., Курочкина Л.Я. Плюрализм трактовок феномена «Утопия»
в контексте единой европейской утопической традиции. / А.В. Петрихин,
Л.Я. Курочкина // Вестник Воронежского государственного технического
университета, 2009. – Т5. – № 11 – С. 251-254.
69.Платон. Собрание сочинений в 3- х тт. Т.3 (1). / Платон — М., 1971.
70.Платонов, А. П. Избранные произведения / Сост. М. А. Платонова. / А. П.
Платонов. – М.: Экономика, 1983. – 880 с.
71.Родных А.Самокатная подземная дорога между С-Петербургом и Москвой.
/ А. Родных. - М., 1972.
72.Сафина, А.М. Материк социального: утопия как репрезентационная
структура. / А.М. Сафина // Ученные записки Казанского ун-та. Сер.
Гуманит. науки, 2010. – Т. 152, кн. 1. – С. 155–161.
91
73.Соллогуб, В. А. Собрание сочинений в 5 томах. / В. А Соллогуб. - СПб.
1886, Кн. 1–3, Т. 4.- 650 c
74.Стругацикие, А. Н., Стругацкий, Б. Н. Куда ж нам плыть? / А. Н.
Стругацикие, Б. Н. Стругацкий // Вопросы без ответов. 3 января 1990 г.
75.Стругацкий, А. Н., Стругацкий, Б. Н. Полдень, XXII век. / А. Н.
Стругацикие, Б. Н. Стругацкий. - М.: АСТ, 2017.- 416 с.
76.Стругацкий, А., Стругацкий, Б. Трудно быть богом. Попытка к бегству.
Далекая Радуга. / А. Н. Стругацикие, Б. Н. Стругацкий. - М.: АСТ; СПб.:
TerraFantastica, 2006. - 491 c.
77.Суковатая, В.А. Гендерный проект в русской утопии: феминистские
интервенции. / В.А. Суковатая // Культура культуры, 2014. №2.- 10 c.
78.Суковатая, В.А. Женщина как другой в истории утопии / В.А. Суковатая //
Философские науки. №6, 2008. C.134-153.
79.Сумароков, А. Сон «Счастливое общество» / А. Сумароков. - М., 1759.
80.Суслов, М.Д. Феномен империалистического утопизма 1880-1914 гг. / М.Д.
Суслов // Вопросы философии, 2010 – №3 – С. 18–29.
81.Тихоненко, М.А. Социальная реальность в контексте семантической
коммуникации / М.А. Тихоненко // Экономические и гуманитарные
исследования регионов, 2017. № 3. С. 95-100.
82.Улыбышев, А.Д. Сон / А.Д. Улыбышев // Избранные социальнополитические и философские произведения декабристов: в 3 т. - М.:
Госполитиздат, 1951.- т. 1. - С 286 – 292.
83.Уэллс, Г. Собр. соч. : в 15-ти т. / Г. Уэллс. - М.: Правда, 1964. -Т. 5. -480 с.
84.Уэллс, Г. Собрание сочинений. В 15т.: Машина времени; Остров доктора.
Моро; Человек-невидимка; Рассказы: пер. с англ. / Г. Уэллс; Под общ. ред.
Ю. Кагарлицкого. – М.: Правда, 1964. -т. 1 - 462с
85.Уэллс, Г. Современная утопия / Г. Уэллс // Завтра: Фантаст. альманах. - М.:
Текст, 1991.- Вып. 1. - С. 120 - 130.
86.Фишман, Л.Г. «Утопия» ренессанса и «политический проект» постмодерна /
Л.Г. Фишман // Научный ежегодник Института философии и права
92
Уральского отделения Российской академии наук, 2003. – № 4. – С. 138–
160.
87.Фогт, А. Социальные утопии. / А. Фогт. – М.: КомКнига, 2007. – 192. – С.IX.
88.Хаксли, О. Остров. / О. Хаксли - CПб.: Академический проект, 2002. -С.
242-243
89.Циолковский К.Э. Грезы о Земле и небе: Научно-фантастические
произведения. / К.Э. Циолковский. - Тула, 1986. – 448 с.
90.Чаянов, А.В. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской
утопии. / А.В. Чаянов //Вечер в 2217 году. - М.: Прогресс, 1990. – 178 с.
91.Чернышевский, Н.Г. Что делать. / Н.Г. Чернышевский. – М.Наука,1975. 296 с.
92.Шадурский, М. Литературная утопия от Мора до Хаксли: Проблемы
жанровой поэтики и семиосферы. Обретение острова. / М. Шатурский. – М:
Издательство ЛКИ, 2007. –160 с.
93.Шарапов, С.Ф. Через полвека. / С.Ф. Шарапов. - М., 1902.
94.Шелонский, Н.Н. В мире будущего. / Н.Н. Шелонский. - СПб., 1892. – 320 с.
95.Шпаков, Ю. Кратер Циолковского. / Ю. Шпаков. - М.: Престиж Бук, 2016. –
480 с.
96.Шукшина, Л.В. Генезис социально-философского осмысления проблемы
социальных
иллюзий
/
Л.В.
Шукшина
//
Среднерусский
вестник
общественных наук, 2009. – №2. – С.48-52.
97.Шюц, А. Формирование понятия и теории в общественных науках. / А.
Шюц // Американская социологическая мысль. - М., 1994. – С.485 – 494.
98.Щербатов, М. М. Путешествие землю Офирскую г-на С. шведского
дворянина. / М. М. Щербатов // Политические сочинения; под ред. И. П.
Хрущева. - СПб.: Тов-во «Печатня С. П. Яковлева», 1896. Т. I. – 838 с.
99.Ямпольский, М. Ткач и визионер: Очерки истории репрезентации, или О
материальном и идеальном в культуре. / М. Ямпольский. - М.: Новое
литературное обозрение, 2007. — 616 с.
93
100.
Bellamy, Е. Looking Backward 200-1887. / Е. Bellamy. - N.Y, 1887. – 145
p.
101.
Biesterfeld W. Die literarische Utopie. / W. Biesterfeld. - Stuttgart, 1982. p.
16-22.
102.
Bloch, E. Le Principe Esperance. / E. Bloch. – Paris: Gallimard, 1982. –
t.2. – P.307.
103.
Butler, S. Erewhon. / S. Butler. - New York, Penguin Classics, 1985, - 272
p.
104.
Defoe, D. The Life and Adventures of Robinson Crusoe Written by
Himself. / D. Defoe. - Chatham, 2000. p. 53.
105.
Negley, G., Patrik D. The Quest for Utopia. / G. Negley, D. Patrik. – N.Y.,
1952. – 380 p.
106.
Renouvier, C. Uchronie — L’utopie dans l’histoire — Esquisse historique
apocryphe du développement de la civilisation européenne tel qu’il n’a pas été,
tel qu’il aurait pu être / C. Renouvier. - Paris: La Critique philosophique, 1876. 413 р.
94
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа