close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Архипова Мария Анатольевна. Древняя Русь в мировоззрении и творчестве А.С. Пушкина

код для вставки
1
СОДЕРЖАНИЕ
I.Введение………………………………………………………………………...3
Глава 1.Пушкин и история Древней Руси………………………………….14
1.Пушкинская историософия..........................................................................14
2.Пушкин и Древняя Русь………………………………………...................18
3.Историзм Пушкина в «Песни о вещем Олеге……………………………25
4. «…Князь Игорь и Ольга на холме сидят…»…………………………….42
Глава 2.Летописи, саги и современники о Вещем Олеге…………………53
1.Летописные свидетельства о Вещем Олеге………………………………53
2.Славянский «царь аль-Олванг» и «царь Руси Хлгу»…………………….56
3.Летописные предания о Вещем Олеге и сага об Отваре-Одде………….62
4.Вещий Олег и волхвы……………………………………………………...75
Глава 3.Олег Вещий и древнерусских былинах…………………………...83
1.Летописный Олег Вещий и былинный Вольга-Волх…………………....83
2.Необычное рождение Олега-Вольги-Волха Всеславьевича.....................84
3.Князь-оборотень…………………………………………………………...88
4.Олег-Вольга-Волх и поход на Царьград…………………………………90
5.Олег Вещий и Илья Муромец…………………………………………….96
V.Заключение………………………………………………………………...99
VI.Библиография……………………………………………………………..102
2
ВВЕДЕНИЕ
История как наука, как объект научного исследования и изучения, обладает таким специфическим свойством как постоянное увеличение во времени пространстве. И с новыми событиями в жизни человечества, кторые,
едва свершившись, также становятся историей, общая панорама прошлого
неизбежно меняется. Казалось бы давно изученные и понятные события, периоды, этапы исторического развития в целом и в частных, региональных аспектах, отдельные отрезки истории неожиданно порождают новые вопросы,
обнаруживают ранее незаметные стороны своего развития. В этом отношении история России представляет яркий и убедительные образец всего вышесказанного. И начальный, древнерусский период истории России является в
этом отношении весьма показательным. Особенно это характерно для
начального периода Древней Руси. Этот начальный период в истории Древней Руси, страны народа, древнерусской государственности и российской истории – период дохристианский, до крещения Руси, ознаменовавшим начало
уже, можно сказать второй период древнерусской истории, продолжавшийся
до монголо-татарского нашествия, до середины XIII в. Первый же, дохристианский, период истории Руси ныне в целом не только сохраняет свою привлекательность и интерес и для профессиональных историков, и для всех интересующихся древнейшим прошлым России. Интерес к нему в последние
десятилетия значительно возрос. В значительной мере этот интерес обусловлен самим моментом зарождения российской государственности. И проблему
эту нельзя не признать актуальной в силу разнообразных, дискуссионных точек зрения в этом вопросе. Однако убедительность той или иной точки зрения в постижении этой проблемы обуславливает и наши представления об
истоках, генетических корнях народа, страны, государства Русь, с которого и
началась истории России. Именно в этом плане представляется важным обратить внимание на первых исследователей Древней Руси дохристианского
периода ее истории. Одним из них, по праву, можно считать А.С. Пушкина.
Всемирно известный великий русский поэт, классик русской литературы
3
А.С. Пушкин – и в этом отношении его значение для истории нашей культуры, русской литературы, равно как и для современной российской, не нуждается в каких-либо обоснованиях и доказательствах. Гораздо реже обращается
внимание на другие стороны пушкинского творчества. Это относится к творчеству Пушкина-историка, историка-исследователя. И речь идет не о собственно сделанных им исторических исследованиях, таких как «История Пугачевского бунта» или его незавершенной «Истории Петра Великого». Они
известны, однако проанализировано, равно как и исследовано, его историческое творчество именно как ученого-историка несопоставимо меньше. Но что
касается художественных произведений Пушкина, в которых он выступает в
качестве настоящего историка, не менее чем в своих собственно исторических исследованиях, то этот аспект его творчества, можно сказать, практически не изучен. И в чисто академическом плане, и в плане изучения творчества Пушкина в целом, в силу высказанных выше положений, эта проблема
своевременна и актуальна. Поэтому объектом моего дипломного исследования являются исторические взгляды А.С. Пушкина, а предметом – выдающиеся личности дохристианского период в истории Древней Руси, привлекшие внимание Пушкина. В центре нашего выпускного квалификационного
исследования в контексте означенного выше предмета, логично, находится
древнерусская личность в наибольшей мере вызвавшая интерес поэта - древнерусский князь Олег Вещий.
Хронологические границы исследуемой темы обусловлены зарождением и реализацией поэтического осмысления А.С. Пушкиным «Песни о
Вещем Олеге» и связанными с ее историческим сюжетом персонажами древнерусской истории. Это – 1818 – 1825 гг.
Как уже отмечалось ранее, сказать, что творчество Пушкина как историка вовсе не подвергалось исследованию нельзя. Известно, что Пушкин являлся автором подлинно научно-исторического исследования восстания под
предводительством Е. Пугачева. Он оставил значительные черновые наработки по истории царствования Петра I. В первой половине XX в. вопрос о
4
научно-историческом творчестве Пушкина и его историко-философских
взглядах исследовался во многих работах. Однако тема моего дипломного
исследования посвящена изучению взглядов Пушкина на проблематику истории Древней Руси в его поэтическом творчестве в контексте исторических
взглядов поэта. Проблематика настоящей дипломной работы затрагивается,
но лишь мимоходом, в биографических и историко-культурных исследованиях П.В. Анненкова, Ю.М. Лотмана, А.В. Тырковой-Вильямс, П.Е. Щеголева1, а также в исследованиях Э.А. Минаковой2 и в статье С.Т. Минакова, посвященным историософским аспектам русского религиозного мировоззрения3. Если не считать работы С.Т. Минакова и Э.А. Минаковой4, специально
посвященной исследованию А.С. Пушкина как историка эпохи Петра Великого, то историзм пушкинского поэтического творчества также нашел лишь
эпизодическое внимание в работах вышеназванных авторов.
Общая историография дохристианской Руси, без которой невозможно
было провести настоящее исследование, достаточно велика, если иметь в виду период IX-X вв., хотя интересующие меня сюжеты специально мало исследовались. Большую помощь в моей работе оказали научные труды А.А.
Горского5. Достаточно много внимания уделяется этому периоду истории Руси в работах А.Е. Преснякова6, особенно в его курсе лекций по русской истории. С трудами А.Е. Преснякова в проблемно-тематическом плане смыкается
фундаментальный монография М.Б. Свердлова7. Большое, можно сказать,
специальное, внимание этому периоду уделено в интересных монографиях
Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. М., 1984; Лотман Ю.М. Александр Сергеевич
Пушкин. Л., 1982; Тыркова-Вильямс А.В. Пушкин. Т. 1-2. М., 2006; Щеголев П.Е. Дуэль и смерть Пушкина.
М., 1987.
2
Минакова Э.А. Князь Игорь Старый и Игорева Русь. Орел, 2004; ее же: Игоревичи и Царьград в контексте
древнерусской историософии XI в. Орел, 2013.
3
Минаков С.Т. Историософские аспекты русского религиозного мировоззрения //Проблемы российского
самосознания. М., 2007.
4
Минаков С.Т., Минакова Э.А. Полтавское сражение. 1709 – 2009. Орел, 2009.
5
Горский А.А. Русское средневековье. М., 2009; его же: Государство или конгломерат конунгов? Русь в
первой половине 10 века. //Вопросы истории. 1999. № 8.
6
Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. М., 1993.
7
Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. М., 2003.
1
5
В.Я.Петрухина8. В этом отношении работы В. Петрухина связаны с темой
моего исследования больше, чем все остальные. Интересные наблюдения
прослеживаются в статье Р.Г. Скрынникова, подвергшего критическому разбору свидетельства начальной русской летописи9. Мне хотелось бы отметить
также две больших работы Е.В. Пчелова, посвященные генеалогии первых
русских князей Рюриковичей. Хотя они посвящены генеалогии первых русских князей Рюриковичей, однако в рамках такого рода исследований, фактически, вновь, на новом научно-методологическом и источниковедческом
уровне автор рассматривает и смежные с генеалогией иные социокультурные
проблемы эпохи10. В частности автор проводит всесторонний и глубокий
сравнительный анализ преданий о смерти Олега Вещего от своего коня с
аналогичным сюжетом из скандинавской саги об Орваре-Одде. Много места
в своей последней работе «Начало Руси» уделил известный отечественный
историк А.Г. Кузьмин11 вопросу об этнической принадлежности древних
русских князей и древнерусской социально-политической элиты. А.С. Королев проявил в своей работе о первых русских князьях весьма большое вниманию исследованию личностей дохристианского периода истории Руси 12, в
частности Олегу Вещему. Еще одна монография А.С. Королева исследует
политические отношения на Руси, в 40-70-е годы X в.13 Следует также отметить интересное биографическое исследование А.С. Королева, посвященное
князю Святославу Игоревичу14. К этой работе примыкает монографическое
исследование биографии княгини Ольги, проведенное А.Ю. Карповым15.
Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX – XI веков. М., 1995; его же: «Русь и вси языци.
Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М., 2011.
9
Скрынников Р.Г. Древняя Русь. Летописные мифы и действительность. //Вопросы истории. 1997. № 8.
10
Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей. М., 2001. Его же: Рюриковичи. История династии. 1000 лет
одного рода. М., 2002.
11
Кузьмин А.Г. Начало Руси. М., 2003.
12
Королев А.С. Загадки первых русских князей. М., 2002.
13
Королев А.С. История междукняжеских отношений на Руси в 40-е – 70-е годы X века. М., 2000.
14
Королев А.С. Святослав. М., 2011.
15
Карпов А.Ю. Княгиня Ольга. М., 2009.
8
6
Автором единственной работы, специально посвященной Олегу Вещему, является известный историк А.П. Новосельцев16. Он исследовал практически все имеющиеся источники, отечественные и зарубежные, которые
прямо или косвенно дают возможность осветить деятельность князя Олега
Вещего. Однако надо сказать, что в целом автор не подвергает сомнению
традиционно сложившуюся хронологию жизнедеятельности Олега.
Древнерусским князьям и воеводам IX- начала XI вв. посвящены также
очерки А.Л. Никитина17 и В. Кожинова18. В них большое и специальное внимание обращено к «великокняжеским персоналиям» древнерусской истории
IX-X вв. В этом плане определенный интерес представляют также работы А.
Бычкова19. Непосредственное внимание на русско-византийские отношения
обратили А.Н.Сахаров и Г.Г. Литаврин20. Сохраняют свою значимость, особенно в плане изучения древнерусских летописей, исследования А.А. Шахматова. К классическому труду А.А. Шахматова примыкают работы современного автора А.А. Шайкина, посвященные анализу содержания Повести
временных лет21.
Методологически по-новому исследуется Русь VIII-X вв. в контексте
«эпохи викингов» в большой монографии известного отечественного историка и археолога Г.С. Лебедева22. К этому фундаментальному, преимущественно археологическому, исследованию примыкает проблемно-тематически
сборник статей Е.А. Мельниковой о взаимосвязях Древней Руси и Скандинавии23. Наряду с вышеотмеченными монографиями и статьями для разработки
темы моей дипломной работы привлекались также классические исследования по общей истории Древней Руси: В.Н.Татищева, Н.М.Карамзина,
Новосельцев А.П. Образование древнерусского государства и первый его правитель. //Вопросы истории.
1991. № 2-3.
17
Никитин А.Л. Основания русской истории. М., 2001.
18
Кожинов В. История Руси. Современный взгляд. М., 1997.
19
Бычков А. Киевская Русь. Страна, которой никогда не было? Легенды и мифы. М., 2005.
20
Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб, 2000.
21
Шайкин А.А. Поэтика и истории. На материале памятников русской литературы XI-XVI вв. М., 2005; его
же: Повесть временных лет. История и поэтика. М., 2011.
22
Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005.
23
Мельникова Е.А. Древняя Русь и Скандинавия. Избранные труды. М., 2011.
16
7
С.М.Соловьева,
В.О.Ключевского,
Б.Д.Грекова,
В.В.Мавродина,
Б.А.Рыбакова и др.24
Поскольку при разработке темы мне приходилось касаться различных
аспектов древнеславянской и древнерусской мифологии, то важную роль для
рассмотрения этих аспектов играли классические труды известного русского
ученого и фольклориста А.Н. Афанасьева25. Прежде всего, это его классический труд «Древо жизни». Исследования А.Н. Афанасьева хорошо дополняются сравнительно недавно опубликованным справочным изданием «Русская
мифология»26. Вопрос о формировании «культа Вещего Олега» в языческом
мировоззрении древнерусского человека был специально, хотя и в качестве
частного аспекта его изучения, поднимался Г.С. Лебедевым в его фундаментальном и концептуальном исследовании об «Эпохе Викингов на Руси»27. Он
посвятил этому вопросу целый и весьма интересный раздел, основанный, как
на летописных, так и, в значительной мере, на археологических данных Северной Руси, главным образом Старой Ладоги и Приладожья.
Тематически и в плане постановки и научного рассмотрения проблем,
поставленных в моей дипломной работе, в числе наиболее значимых следует
назвать монография академика Б.А. Рыбакова, посвященную сравнительному
исследованию содержания летописных текстов, древнерусских сказаний и
былин28. Он первым и, пожалуй, единственным из крупных профессиональных историков внимательно анализировал отражение летописных сведений,
преданий и сказаний, записанных в Повести временных лет и других русских
летописях в народном творчестве, главным образом в древнерусских былинах. Он, таким образом, исследовал одну из сторон формирования и эволюТатищев В.Н. История Российская с древнейших времен. М., 1962. Т. 1.; 1963. Т. 2.; Карамзин Н.М. История государства российского. М., 1988. Кн. 1.; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 1.
(Любое издание); Ключевский В.О. Курс русской истории. Т. 1. (Любое издание); Греков Б.Д. Киевская Русь
//Греков Б.Д. Избранные труды. М., 1959. Т. 2.; Мавродин В.В. Очерки по истории феодальной Руси. Л.,
1949; его же, Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М.,
1971.; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., 1963.
25
Афанасьев А.Н. Древо жизни. М., 1982; его же: Народ-художник. М., 1986; его же: Мифология Древней
Руси. М., 2005.
26
Русская мифология. Энциклопедия. М., 2006.
27
Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Серенной Европе и на Руси. СПб., 2004.
28
Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.
24
8
ции национального самосознания и исторических представлений русского
народа. Хотя, следует заметить, что он, все-таки, во-первых, осуществлял
свое исследование раздельно, во-вторых, больший акцент он делал на исследование текстов летописей, их происхождение и происхождение определенных летописных сюжетов, точнее сюжетов преданий, записанных в летописях; в-третьих, в некоторыми выводами и соображениями Б.А. Рыбакова
трудно согласиться в силу их спорности. Однако главной заслугой этого
научного труда академика является то, что он в нем, по существу, поставил
новую проблему в плане изучения мировоззрения и ментальности древнерусских и русских людей.
Отчасти проблематики моей темы касается в своей хрестоматийно известной работе Б.А. Романов29, хотя предметом его интереса, скорее, являлся
общий духовный мир древнерусского человека, преимущественно уже XI –
XIII вв., а также аспекты повседневной жизни, воспитания. В этом же
направлении исследуются различные аспекты древнерусской и русской духовности и в книге известного отечественного исследователя А.М. Панченко,
посвященной духовной культуре Древней Руси30. Правда, в отличие от Б.А.
Романова, А.М. Панченко выхватывает отдельные, пожалуй, наиболее интригующие аспекты древнерусской духовной культуры. В частности, большое
внимание он уделял так называемой «карнавальной» или как он назвал ее в
своей совместной с академиком Д.С. Лихачевым монографии «смеховой
культуре» Древней Руси31. Более непосредственно интересующих меня вопросов касается В.В. Долгов в своей книге, посвященной истории общественного сознания Древней Руси32. Но и его, по вполне понятным причинным, обусловленным хронологическим составом источников, интересуют обстоятельства и особенности древнерусского общественного сознания уже
христианской поры. Аналогичную устремленность имеет и работа В.В. Долгова, в которой он исследует мир древнерусской повседневности XI – XIII
Романов Б.А. Люди и нравы Древней Руси. М. – Л., 1966.
Панченко А.М. Я эмигрировал в Древнюю Русь. . Россия: история и культура. СПб., 2005.
31
Лихачев Д.С., Панченко А.М. «Смеховой мир» Древней Руси. Л., 1976.
32
Долгов В.В. Очерки истории общественного сознания Древней Руси XI – XIII веков. Ижевск, 1999.
29
30
9
вв.33, в контексте которой он затрагивает и некоторым аспекты моей темы.
Проблема формирования историзма в мировоззрении древнерусского человека поднимается и рассматривается в интересной книге В.В. Милькова34,
хотя автора интересует, главным образом, древнерусская историософия и в
хронологических рамках XI – XIII вв. Проблематика моей темы затрагивается также в упомянутой мною выше статье С.Т. Минакова, посвященной историософским проблемам русской религиозности35, которая, в определенной
мере, побудила меня избрать именно эту тему для своей дипломной работы.
Но указанная статья, в целом, ставит проблему гораздо шире, в более объемном масштабе историософского осмысления мировоззрения и ментальности
русского человека. Меня же интересуют вопросы конкретно-исторические,
касающиеся выдающихся древнерусских личностей.
Интересные аспекты изучения древнерусского, дохристианского, периода истории русской культуры привлекли мое внимание также в большой работе П.Н.Милюкова36. В качестве методологического материала использовалась известная работа французского медиевиста Ж. Ле Гофа: «Средневекровый мир воображаемого»37. Кроме того, как справочные использовались работы В.Я. Петрухина «Мифы древней Скандинавии»38, Л.С. Клейна «Воскрешение Перуна»39 и В.П. Нерознака «Названия древнерусских городов»40.
Исходя из проведенного выше историографического обзора проблемы,
цель настоящего дипломного исследования – историзм поэтического творчества А.С. Пушкина в изображении сюжетов Древнерусской истории.
Для достижения этой цели я ставлю перед собой следующие научные
задачи:
Долгов В.В. Быт и нравы Древней Руси. Миры повседневности XI – XIII вв. М., 2007.
Мильков В.В. Осмысление истории в Древней Руси. СПб., 2000.
35
Минаков С.Т. Историософские аспекты русского религиозного мировоззрения //Проблемы российского
самосознания. М., 2007. С. 186-189.
36
Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 1. М., 1993.
37
Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М., 2001.
38
Петрухин В.Я. Мифы древней Скандинавии. М., 2001.
39
Клейн Л.С. Воскрешение Перуна. К реконструкции восточнославянского язычества. СПб., 2004.
40
Нерознак В.П. Названия древнерусских городов. М., 1983.
33
34
10
- охарактеризовать А.С. Пушкина как историка, в том числе в его поэтическом творчестве;
- установить время зарождения интереса А.С. Пушкина к Древнерусским сюжетам;
- выявить и изучить обстоятельства появления пушкинской «Песни о
вещем Олеге»;
- сравнить степень историзма в поэтическом творчестве Пушкина и
других русских поэтов, его современников, посвященном Древнерусским
сюжетам;
- определить степень соответствия изображаемых в поэтических произведениях Пушкина древнерусских сюжетов с летописными текстами;
- проанализировать все летописные свидетельства о князе Олеге Вещем;
- выявить достоверную часть летописных сведений о князе Олеге Вещем;
- установить хронологию жизнедеятельности Олега Вещего;
- специально исследовать различные версии преданий о смерти Олега
Вещего для установления хронологии его жизнедеятельности;
- исследовать все свидетельства о походе Олега Вещего на Царьград;
- установить соотношение историчности и легендарности сведений о
походе Олега Вещего на Царьград;
Для решения перечисленных выше научных задач и достижения поставленной цели дипломного исследования я опиралась на изучение разнообразных исторических источников.
Прежде всего, это сочинения самого А.С. Пушкина, включая его поэтические произведения, посвященные различным событиям российской истории, главным образом, древнерусской, а также публицистику и письма.
Кроме того, это поэтические произведения других русских поэтов «пушкинской поры», посвященные сюжетам из древнерусской истории.
11
Для проведения работы по исследованию историзма поэтического
творчества Пушкина и других русских поэтов его поры я привлекала тексты
источников по истории Древней Руси. Это Повесть временных лет41, Новгородская первая летопись (младшего извода)42, Ипатьевская летопись, информация из списков русских летописей, не сохранившихся до наших дней и
дошедших до нас лишь в тексте «Истории Российской с древнейших времен»
В.Н.Татищева43. Что касается Новгородской первой летописи (младшего извода), то она интересна тем, что в ней содержатся фрагменты более древних
летописей XI и даже X вв., на что уже обращали внимание выдающиеся исследователи русского летописания44. Привлекает внимание то обстоятельство, что в ее тексте оказались в некоторых местах интересующего нас периода как фрагменты преданий, так и кратких летописных записей X в. Это
позволяет по-новому посмотреть на некоторые эпизоды русской истории
первой половины X в., роль тех или иных персонажей, уточнить хронологию.
В «Истории Российской» В.Татищева, в свою очередь, сохранились сведения
по русской истории IX-X вв., не вошедшие по различным причинам в Повесть временных лет. Эти сведения содержались в Ростовском, Раскольничьем и др. списках русской летописи, которые оказались утраченными по неизвестным причинам. В.Татищев излагает также текст так называемой «Иоакимовой летописи» (якобы летописи первого новгородского епископа Иоакима)45, которая также не сохранилась к XIX в. Хотя большинство исследователей считает ее не старше XVII в., предания и легенды, а также некоторые
сведения, отсутствующие в других летописях, несомненно, отражают отголоски каких-то сведений, содержавшихся в недошедших до наших дней летописях. В Повести временных лет наиболее важным источниковым материалом для меня были летописные предания о Вещем Олеге. Ценным древнерусским источниковым материалом являются также тексты Договоров Руси с
Повесть временных лет. СПб., 2007.
Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Рязань, 2001.
43
Татищев В.Н. История Российская. Т. 1, 2.
44
Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001. С. 271-508.; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. – С. 159-214.
45
Татищев В.Н. История Российская. Т. 1. С. 107-118.
41
42
12
Византией 911, 944 и 971 гг. Это единственные вполне достоверные древнерусские документы первой половины X в. помещенные в Повести временных
лет.
Из древнескандинавских источников я использовала «Круг земной»
Снорри Стурлусона46, посвященный происхождению и истории Инглингов –
династии Шведских и Норвежских королей. В этом источнике нашли отражения и предания о древних русских князьях X-XI вв. Привлекались также
так называемые «Викингские саги»47. Важную роль в качестве своеобразных
исторических источников при выполнении выпускной квалификационной
работы для меня играли древнерусские былины. И хотя они являют собой
фольклорный материал, однако анализ их текстов позволяет судить о степени
живучести в народной фольклорной традиции памяти, пусть и смутной, о
наиболее выдающихся личностях древнерусской истории.
Дипломная работа состоит из четырех основных разделов – введения,
основной части, заключения и библиографии. Основная часть включает две
главы, разделенные на параграфы.
46
47
Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 2002.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999.
13
Глава 1.
Пушкин и история Древней Руси
1.Пушкинская историософия.
Пушкин Александр Сергеевич (1799, Москва-1837, Петербург) – великий русский поэт, писатель, критик и историк. По отцу принадлежал к древнему боярскому роду, по матери – потомок А.П. Ганнибала – «арапа Петра
Великого», что сказалось на его духовной привязанности к личности Петра I.
Окончил Царскосельский лицей (1817). Его мировоззрение сформировалось
на идеях Просвещения, испытав влияние «байронического» романтизма. Духовно и лично близкий к декабристам, воспевая Свободу, он отрицательно
относился к революционным методам ее достижения, проявившимся в Великой Французской революции. Считая Наполеона ее воплощением («Евгений
Онегин», «Наполеон»), оценивал его романтически, как трагического героя
(«Герой»).
Его общественные настроения были либерально-аристократическими,
политические идеалы – великодержавная просвещенная монархия и Петр Великий. Близкие друзья порой упрекали его в излишнем русофильстве, объясняя это тем, что он никогда не был в Западной Европе.
Общеизвестно, что в творчестве великого русского поэта А.С. Пушкина
весьма значительное место занимают поэтические и прозаические произведения, в основу которых заложены исторические сюжеты, преимущественно
из отечественной, российской истории. Известно также и то, что сам А.С.
Пушкин изначально интересовался историей, ее закономерностями, стремился осмыслить ее не только в рамках своего художественного творчества, но и
оставил потомству весьма глубокие исторические исследования, свидетельствующие о несомненных способностях великого русского поэта в области
научно-исторического творчества. Его «История Пугачевского бунта» и рабочие материалы к «Истории Петра Великого» обнаруживают в Пушкине
наблюдательного, критичного историка, с выдающимися аналитическими
14
способностями. Но не только эти, столь важные для настоящего ученогоисторика свойства интеллекта были характерны для А.С. Пушкина. Ему присуща была уникальная природная историческая интуиция. Она красноречиво
проявилась как раз в его поэтических произведениях уже в молодые годы, в
ранних произведениях на историческую тематику. Близко знавший его П.А.
Вяземский дал глубокую и проникновенную характеристику Пушкинуисторику.
«В Пушкине, - писал он в своих воспоминаниях о великом поэте, - было верное понимание истории; свойство, которым одарены не все историки.
Принадлежность ума его были: ясность, проницательность и трезвость. Он
был чужд всех систематических, искусственно составленных руководств; не
только был он им чужд, он был им враждебен. Он не писал бы картин по
мерке и объему рам, заранее изготовленных, как то часто делают новейшие
историки, для удобного вложения в них событий и лиц, предстоящих изображению. Он не историю воплощал бы в себя и в свою современность, а себя
перенес бы в историю и в минувшее. Он не задал бы себе уроком и обязанностью во что бы то ни стало либеральничать в истории и философничать умозрительными анахронизмами. Пушкин был впечатлителен; он был одарен
порядками, давным-давно замеченными новыми поколениями, новыми порядками, новым общественным и гражданским строем. Все это качества –
необходимые для историка, и Пушкин обладал ими в достаточной мере»48.
Высоко оценивая «Историю государства Российского» Н.М. Карамзина, он критически относился к его монархической концепции. Он был одним
из первых обративших внимание на роль народа в истории в «Борисе Годунове» и особенно в «Истории Пугачевского бунта». Этим, в полной мере
профессиональным историческим исследованием, он положил начало изучению не только народного восстания под предводительством Е. Пугачева и
социальной борьбы в России, но и русского народа. Он увидел в Пугачеве
яркую, выдающуюся и неоднозначную личность, один из его «образов». Это
48
Пушкин в воспоминаниях современников. М., 2005. С. 71.
15
особенно проявилось в повести «Капитанская дочка» - художественном воплощении результатов его исторического исследования. Изучая это событие,
он лично побывал на местах событий, обнаружил природные дарования историка-исследователя, способность к сравнительно-критическому анализу
разнообразных
по
характеру
исторических
источников,
идейно-
политическую непредвзятость и профессионально-историческую интуицию.
Он – мастер поэтически-емких, выразительно-точных характеристик исторических деятелей (в «Полтаве», «Медный всаднике», «Герое», «Полководце»,
«Борис Годунове» и др.). Неожиданная гибель помешала ему стать в ряды
выдающихся русских историков.
Как известно, Пушкин многократно обращался к личности и образу
Наполеона в своей поэзии, специально посвящая стихи ему, или в контексте
поэтических произведений, непосредственной не связанных с «великим корсиканцем».
Впервые Наполеон возникает в пушкинской поэзии еще в 1814 г. В его
юношеской шутливой поэме «Бова», которую он начал писать в 1814 г., по
мотивам популярной русской народной сказки о Бове-королевиче, с сюжетом
французского происхождения, которую ему рассказывала няня Арина Родионовна, есть строчки, посвященные Наполеону. Характеризуя одного из отрицательных героев этой поэмы-сказки царя Дадона, молодой поэт пишет:
Вы слыхали, люди добрые,
О царе, что двадцать целых лет
Не снимал с себя оружия,
Не слезал с коня ретивого,
Всюду пролетал с победою,
Мир крещеный потопил в крови
Не щадил и некрещеного,
И, в ничтожество низверженный
Александром, грозным ангелом,
Жизнь проводит в унижении
И, забытый всеми, кличется
Ныне Эльбы императором: Вот таков-то был и царь Дадон49.
49
Пушкин А.С. Бова //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 4. М., 2005. С. 318-319.
16
Можно усмотреть и некоторую смысловую связь этого «царя ДадонаНаполеона» с одноименным персонажем из пушкинской «Сказки о золотом
петушке», с начальными ее строчками50
В стихотворении «Тень Фонвизина», написанном в 1816 г., Пушкин
видит в Наполеоне даже воплощенного Дьявола, Люцифера51. Однако примечательно, что 22-летний Пушкин, посвятив Наполеону стихотворение в связи
со смертью последнего, обнаружил свое, в сущности, основополагающее, историософское суждение относительно исторической роли этой личности.
Хвала!.. Он русскому народу
Высокий жребий указал…52.
Как видим, историческая заслуга Наполеона, по мнению Пушкина, заключалась, главным образом, в том, что он, не сознавая того, «русскому
народу высокий жребий указал», т.е. вывел именно русский народ, а не государство российское, на уровень «народа исторического» - вершителя мировых судеб. Это же суждение, выражавшее пушкинское видение основного
смысла исторической роли Наполеона, поэт подтверждает и в 1836 г.53. В целом же, целостное отношение Пушкина к Наполеону сложилось к 1830 г. И в
стихотворении «Герой», посвященном Пушкиным Наполеону, поэт прямо
называет Наполеона, наряду с Байроном, «властителем наших дум», т.е. фактором, в значительной мере определявшим вектор мировоззрения и его развития не только самого Пушкина, но поколений, воспитанных Отечественной
войной 1812 г. и органично связанным с этим эпохальным событием Наполеоном. Однако видение Пушикиным Наполеона органично в своей двойственности – это выдающаяся историческая личность, со всеми своими достоинствами и недостатками, и героическая «личность-легенда». Однако историческая историософская сущность этого «двуединого кумира» Пушкина
выше уже была означена словами самого поэта: «…он русскому народу высокий жребий указал».
Там же, Сказка о золотом петушке. С. 401.
Там же, с. 183.
52
Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 2. С63.
53
Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 3. С. 355.
50
51
17
Примечательно, что для Пушкина, как и в 1821-м, так и в 1836-м, в
контексте «наполеоновской эпохи» сущностный характер имеют лишь два
фактора – «Русь» и «Наполеон». Наполеон оказался «на скале изгнанником
забвенным» после того, как «Русь оставил он» и «вознес Русь над миром
изумленным». Для Пушкина существуют лишь две «фигуры», две стихии –
Русь и Наполеон. Исторически важно лишь их столкновение.
Итак, основой историзма Пушкина, его отношения к истории, его восприятия Истории, исторического мировоззрения была историософия, историософское измерение. Это значит, что Пушкин искал и находил в Истории,
прежде всего, Смысл, Высший Смысл. Раскрытие этого Высшего Смысла,
его Откровение являлось в Случае, в Чуде, в Чудесном и чудодественном историческом случае. И контекст исторической эпохи, в которой оказался
Пушкин представил ему этот Высший Смысл воплощенным в Наполеоне.
Наполеон на протяжении всей сознательной жизни и творчества Пушкина, по
его собственному и неоднократному признанию, был и оставался «властителем его дум». Однако полнота Высшего Смысла явившегося в мир как уникальный, неповторимый и Чудесный исторический Случай в лице Наполеона
для Пушкина выражалась в том, что именно Наполеон, не осознавая того и не
предвидя, возвеличил Русь, Россию. В этом отношении Наполеон стал подлинным воплощенным Провидением, исторической Судьбой, возвысившей
Россию над всеми народами. «Сей муж Судьбы», назвал Наполеона Пушкин.
И Скала святой Елены представала для Пушкина одновременно Гробницей
Славы, Памятником славы Наполеона и памятником величия России. Таким
образом, в неразрывном органическом историческом единстве высшего исторического Смысла оказались слиты для Пушкина Наполеон и Россия.
2.Пушкин и Древняя Русь.
В последний раз, выражая свое отношение к российской истории в целом и древнерусской, в частности, категорически возражая своему близкому
другу П.Я. Чаадаеву в письме 19 октября 1836 г., Пушкин писал: «Что же ка-
18
сается нашей исторической ничтожности, - выдвигал свое мнение Пушкин, то я решительно не могу с Вами согласиться. Войны Олега и Святослава и
даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и
пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? А татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение
России, развитие ее могущества, ее движение к единству (русскому единству,
разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - как, неужели все это не история, а
лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А
Александр, который привел Вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве
не находите Вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли Вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к Государю, я далеко
не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, - клянусь честью, что ни за
что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю,
кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал»54.
А.Н. Вульф в записях, относящихся к сентябрю 1827 г. отметил, что
«играя на бильярде, сказал Пушкин: «Удивляюсь, как мог Карамзин написать
так сухо первые части своей «Истории», говоря об Игоре, Святославе. Это
героический период нашей истории»55. Это было сказано, разумеется, уже
после того, как Пушкин познакомился непосредственно с текстом Повести
временных лет. По свидетельству В.Е. Якушкина Пушкин «еще в Кишиневе
не раз останавливался на темах из русской истории» и приводил набросок
плана или программы из жизни Изяслава и его братьев Мстислава и Ярослава, а также Владимира Святого»56. Впрочем, Личности Владимира Красное
Солнышко сам Пушкин коснулся в своем «Руслане и Людмила». В письме к
Пушкин А.С. Письма. Т. 3. М., 2005. С. 482.
Пушкин в воспоминаниях современников. М., 2005. С. 367.
56
Там же, с. 371.
54
55
19
Н.И. Гнедичу 23 февраля 1825 года Пушкин пишет: «Я жду от вас эпической
поэмы. Тень Святослава скитается не воспетая, писали вы мне когда-то. А
Владимир? А Мстислав? А Донской? А Ермак? А Пожарский?»57 Вышеназванные Пушкиным имена позволяют судить о том, какие личности являлись
для него, так сказать, «опорными» элементами российской истории: Игорь,
Святослав, Владимир, Изяслав, Мстислав, Ярослав, Дмитрий Донской, Ермак, Пожарский. Однако внимание Пушкина, в первую очередь и больше
всего, привлекла одна историческая личность – князь Олег Вещий.
В своих критических заметках, так или иначе связанных с русской историей, Пушкин часто упоминает личность Олега Вещего. Вполне очевидно,
что она увлекала поэта больше, чем какая-либо иная из древнерусских личностей. В частности, критически анализируя «Историю русского народа» Н.
Полевого, Пушкин пишет: «Признав достоверность похода к Царюграду, он
(Полевой) сомневается, имел ли Олег с собою сухопутное войско. «Где могли
пройти его дружины», говорит Полевой, «не через Болгарию по крайней мере». Почему же нет? Какая тут физическая невозможность? Оспаривая у Карамзина смысл выражения: на ключ, он пускается в догадки, ни на чем не основанные»58. Из сказанного следует, что для Пушкина был, без сомнения,
важно признание достоверности победоносного похода Олега Вещего на
Царьград. Этот факт тогда подвергался сомнению некоторыми авторами и
еще не укоренился как факт (а не фольклорная выдумка) в общественном сознании русского, исторически образованного общества. Для Пушкина же достоверность Олегова похода на Царьград в 907 г. был весьма важен: на такого рода фактах крепилось представление поэта о русской истории, ее величественности, о России, ее государственном великодержавии. Можно сказать,
это был один из краеугольных элементов его историософии. Вообще, похоже, что для Пушкина царьградский поход Олега Вещего выдвинул эту личность на первое и начальное место истории государства Российского. ПриПушкин А.С. Письма. Т. 1. М. 2006. С. 370.
Пушкин А.С. Критика, история, публицистика //Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в шести томах.
Т. 5. М., 1947. С. 45.
57
58
20
мечательно, что Пушкин не обратил внимания на личность первого русского
князя Рюрика, утвержденного летописью основателя Руси, русского народа,
страны Русь и русской государственности.
Далее, Пушкин замечает: «Г-н Полевой не видит еще государства Российского в начальных княжениях скандинавских витязей, а в Ольге признает
уже мудрую образовательницу системы скрепления частей в единое целое, а
у Владимира стремление к единовластию»59. И в данной критической ремарке Пушкин вновь утверждает, что государство Российское началось с деятельности первых русских князей скандинавского происхождения. Правда, в
данном случае он не перечисляет их поименно. Эти критические заметки
Пушкин сделал в 1836 г. Интересны его замечания и более целостные представления о древней русской истории, о начальной истории Руси.
Назвав свою статью, написанную в 1831 г. на французском языке,
«Очерк истории Украины», чтобы не вводить в заблуждение современного
читателя, Пушкин поясняет, что «Украиной или Малороссией, называют обширное пространство, соединенное с колоссом Россией и состоящее из губерний Черниговской, Киевской, Харьковской, Полтавской и Подольской»60.
«В середине девятого века, - писал он, - Новгород был завоеван норманнами, известными под именем варяго-руссов. Эти предприимчивые
удальцы, вторгаясь далее в глубь страны, подчинили себе одно за другим
племена, жившие на Днепре, Буге и Десне. Различные славянские племена,
принявшие имя русских, увеличили войска своих победителей. Они захватили Киев, и Олег сделал его своей столицей. Варяго-руссы стали грозой Восточно-Римской империи и не раз их варварский флот угрожал богатой и
слабой Византии. Не будучи в состоянии отразить их силой оружия, она гордилась тем, что смирила их посредством религии. Дикие поклонники Перуна
59
60
Там же, с. 46.
Там же, с. 190.
21
услышали проповедь евангелия, и Владимир принял крещение. Его подданные с тупым равнодушием усвоили веру, избранную их вождем»61.
Необходимо обратить на следующие важные элементы представления
Пушкиным начальной истории Руси. Он, следуя за летописцем и Карамзиным, начинает ее историю с середины девятого века. Однако он, судя по всему, усматривал «сказание о призвании варягов» как прикрытие подлинного
события – завоевания варягами Новгорода. В этом отношении Пушкин не
усматривал отличий в действиях норманнов-викингов в Западной Европе и в
России. Пушкин использует в качестве этнонима, обозначающего норманнов,
понятие «варяго-руссы».
Далее, примечательно, что в этом начальном, древнейшем периоде истории Руси Пушкин выделяет лишь двух деятелей - первый это Олег Вещий
и Владимир. Из контекста цитированного выше пушкинского фрагмента следует, что именно Олег Вещий был подлинным создателем российского государства, а Владимир, как бы завершившим этот процесс, принятием христианства. Вообще, вся историческая сущность Руси на этом начальном этапе,
исходя из пушкинского контекста, от Олега Вещего до Владимира – походы
на Византию. В связи с таким выводом полагаю целесообразным еще раз
процитировать соответствующий фрагмент из письма Пушкина к Чаадаеву:
«Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та
жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов». Вот смысл данной эпохи, данного
периода в истории России – периода «героического»: «войны Олега и Святослава», в которых нашла выражение «жизнь, полная кипучего брожения». В
данном своем разъяснении представлял Россию на данном начальном этапе
ее истории как некий, организм, как некое «биологическое явление». И этот
«биологизм» в понимании начального периода российской истории органично сочетается с понятием «народ», а не «государство». Это «жизнь» народа,
Пушкин А.С. Очерк истории Украины // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в шести томах. Т. 6.
Кн. 1. М., 1947. С. 191.
61
22
«полная кипучего брожения», можно сказать, догосударственная жизнь или,
скорее, «жизнь народа» в период зарождения в нем государственного, «рационального» начала. Для Пушкина это закономерный этап, характерный для
«всех народов». Это – «юность народа». Поэтому-то Пушкин и называет этот
период в истории России-Руси, полный кипучего брожения», периодом
«пылкой и бесцельной деятельности», как бы лишенной какого-либо разумного, с точки зрения человеческого разума, смысла. Однако эта «жизнь, полная кипучего брожения» относится к Высшему Смыслу. И понятно, почему
Пушкин называет этот период в истории России «героическим». Ведь «героизм», в его понимании, то нечто, имеющее не рациональную, а иррациональную природу. «Герой», по Пушкину – это человек Судьбы, Провидения, как
Наполеон – наиболее яркое и впечатляющее, во всяком случае, для Пушкина,
проявление «героического». В этом отношении и Олег Вещий, да и Святослав – это люди Судьбы, особенно Олег Вещий – личность, которая, судя по
всему, произвела на Пушкина самое сильное впечатление из всех деятелей
древнерусской истории. Сущность Олега Вещего, как и Святослава, выразилась, войне, явлении, по своей фактуре, совершенно иррациональном. Войны
Олега Вещего и Святослава, а именно их походы на Византию, по мнению
Пушкина, совершенно «бесцельны», исторически бессмысленны, но явившие
яркое выражение кипучей, биологически предопределенной жизнедеятельности молодого развивающегося организма.
Пушкин выделял Олега Вещего, несомненно, и потому, что видел в нем
первого правителя Руси не просто как «варяга-находника», «викингазавоевателя», но как древнерусского князя и над варягами-находниками, и
над местными славянами. На это косвенно указывает его фраза: «Различные
славянские племена, принявшие имя русских, увеличили войска своих победителей». Это касается, прежде всего, конечно же победоносного войска
Олега Вещего, в походе которого на Царьград приняли участие и варяги, и
представители различных славянских племен. Такое восприятие Пушкиным
личности Олега Вещего прозвучало еще в 1829 г. в его стихотворении «Оле-
23
гов щит» в строчках: «с тобой, воинственный варяг (т.е. Олег) пришла славянская дружина и развила победный стяг над славным градом Константина»62. Олег Вещий, в отличие от Рюрика, был для Пушкина первым подлинно
«русским князем», возглавлявшим и варяго-руссов и славян, объединяя их в
единый «русский народ», а не предводителем варяго-руссов, викинговноманнов, завоевавших Новгород. В такой трактовке Пушкиным государственной деятельности Олега Вещего, к слову сказать, просматривается его
фундаментальное «русофильство», в котором его, чаще не без иронии, упрекали его же друзья.
Исходя из результатов исследования пушкинской трактовки первого,
наиболее раннего, «героического», периода истории Руси, констатируя воплощение этого периода Пушкиным, совершенно в русле романтического
восприятия истории, в личностях Олега Вещего, а также Святослава, но, в
первую очередь, Олега Вещего, уместно обратиться к его известному поэтическому произведению «Песнь о Вещем Олеге». Почему именно Олег Вещий
так сильно захватил воображение Пушкина? Именно в «вещей» природе князя Олега наиболее сильно проявилась эта «иррациональность», «бесцельность» природы любого пророка, которому открываются сокровенные тайны
бытия и его будущего, лишенные «ключей» для проникновения в их Смысл,
для обретения способов их рационального истолкования. Пророк – это плоть
от плоти самой природы Бытия, он часть природы, жизни. Он не умствующий, но «видящий», «прозревающий», «провидящий». Олег Вещий – это
«провидец». И в этом смысле он в наибольшей мере проявляющий сущность
«героического», наполненного «бесцельными войнами» начального периода
истории Руси и ее народа. Олег Вещий – персональное воплощение этого периода древнерусской истории.
Подводя определенный итог всему вышесказанному, можно заключить,
что исторический смысл, «историософию» деятельности Олега Вещего Пушкин видел, в сущности, в создании Руси-России, Российского государства.
62
Пушкин А.С. Олегов щит //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 3. С. 110.
24
Собственно говоря, для Пушкина Россия и Российское государство, пожалуй,
были тождественные по смыслу понятия, как и для Карамзина.
3.Историзм Пушкина в «Песни о Вещем Олеге».
Сюжетом для «Песни о вещем Олеге» послужил летописный рассказ,
приведенный, по признанию самого Пушкина, Н.М. Карамзиным в пятой
главе 1-го тома его «Истории государства Российского», где его и вычитал
поэт. Таким образом, Пушкин прочитал летописное предание не в оригинале,
по тексту Повести временных лет или по какому-либо из ее списков, но в изложении Н.М. Карамзина.
«Сей герой, - пересказывал летописную легенду о смерти князя Олега
Вещего Карамзин в своей «Истории», - смиренный летами, хотел уже тишины и наслаждался всеобщим миром. Никто из соседей не дерзал прервать его
спокойствия. Окруженный знаками побед и славы, Государь народов многочисленных, повелитель войска храброго мог казаться грозным и в самом
усыплении старости. Он совершил на земле дело свое – и смерть его казалась
потомству чудесною. «Волхвы, - так говорит летописец, - предсказали князю,
что ему суждено умереть от любимого коня своего. С того времени он не хотел ездить на нем. Прошло четыре года: в осень пятого вспомнил Олег о
предсказании, и слыша, что конь давно умер, посмеялся над волхвами; захотел видеть его кости; стал ногою на череп и сказал: его ли мне бояться? Но в
черепе таилася змея: она ужалила князя, и Герой скончался»63.
Примечательно, что первые 8 томов «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина вышли в свет в 1818 г., а стихотворение свое Пушкин
написал лишь в 1822 г., т.е. спустя четыре года.
Возникает вопрос: когда же он прочитал или познакомился с «Историей» Карамзина, вычитав в ее 1-м томе цитированное выше изложение летописного предания? Отсюда попутно и возможные предположения: либо
Пушкин только в 1822 г. прочитал 1-й том «Истории» Карамзина, либо, по63
Карамзин Н.М. История Государства Российского. М., 1988. Кн. 1. Т. 1. С. 86.
25
знакомившись с ним вскоре после выхода в свет, решил дать свое поэтическое изложение указанной легенды о смерти Олега Вещего в связи с появлением рылеевской «думы» «Олег Вещий». Судя по письму Пушкина к Рылееву во второй половине мая 1825 г., уже после выхода «Дум и стихотворений»
Рылеева отдельной книгой в том же 1825 г., эта книга была издана, очевидно,
между январем и маем 1825 г. Дело в том, что цензурное разрешение на издание этой книги было получено 22 декабря 1824 г.64 Пушкин высказал свои
критические замечания Рылееву по поводу исторических ошибок в его «думах», в частности в «Олеге Вещем». «Ты напрасно не поправил в «Олеге»
герба России, - вновь возвращается Пушкин к отмеченной выше исторической ошибке своего корреспондента. – Древний герб, святой Георгий, не мог
находиться на щите язычника Олега; новейший, двуглавый орел есть герб византийский и принят у нас во времена Иоанна III, не прежде. Летописец просто говорит: «Таже повеси щит свой на вратех на показание победы»65. В
Повести временных лет сказано: «И повеси щит свой в вратех показуа победу»66, а в Новгородской первой летописи почти воспроизводится запись
ПВЛ: «Повеси щит свои в вратех, показая победу»67. В Ипатьевском списке
ПВЛ эта запись сделана с некоторыми незначительными редакционными изменениями: «И повесиша щиты своя в вратех показающе победу»68. Точно
такая же запись сделана в Никоновской летописи: «И повеси щит свой во
вратех, показуя победу»69. Как видим, Пушкин почти буквально воспроизвел
фрагмент текста Повести временных лет по ее Лаврентьевскому списку. Следовательно к 1825 г., он уже познакомился с летописным текстом, более того,
он его хорошо запомнил, потому что почти точно процитировал этот фрагмент.
Примечательно, что, во-первых, эта историческая ошибка, допущенная
Рылеевым в своей «думе», оказалась чрезвычайно важна для Пушкина, а, воРылеев Е.Ф. Сочинения. Л., 1987. С. 362.
Пушкин А.С. Письма. Т. 1. С. 430.
66
ПВЛ. С. 17.
67
Новгородская первая летопись. С. 108.
68
Ипатьевская летопись. М., 2001. Ст. 23.
69
Патриаршая или Никоновская летопись // ПСРЛ. Т. 9. М., 2000. С. 19.
64
65
26
вторых, Пушкин обнаруживает свое знакомство не только с текстом «Истории» Карамзина и его пересказом легенды об Олеговой смерти, но и с текстом самой летописи, Повести временных лет и в данном случае уже проявляет характерное для всякого профессионального историка внимание к историческому первоисточнику. Пушкин для убеждения Рылеева в своей правоте
цитирует не текст Карамзина, а текст источника – Повесть временных лет.
Этот факт позволяет предполагать, что при написании своего «Вещего Олега» Пушкин, возможно, опирался не только на текст «Истории» Карамзина,
но именно на первичный, летописный текст. В Повести временных лет предание о смерти Олега Вещего от своего коня излагается так:
«И живяше Олег мир имеа со всем странам, княжа в Киеве, - пишет летописец. - И приспе осень, и помяну Олег конь свой, иже бе поставил кормити и не вседати на нь. Бе бо въпрашал волъхвов и кудесник: «От чего ми есть
умрети?». И рече ему кудесник один: «Княже! Конь, его же любиши и ездиши на нем, от того ти умрети». Олег же приим в уме, си рече: «Николи же
всяду на нь, ни вижю его боле того». И повеле кормити и не водити его к
нему, и пребы неколико лет не виде его, доднеже на грекы иде. И пришедшу
ему Кыеву и пребывьшу 4 лета, на пятое лето помяну конь, от него же бяхуть
рекли волсви умрети. И призва старейшину конюхом, рече: «Кде есть конь
мъй, его же бех поставил кормити и блюсти его? Он же рече: «Умерл есть».
Олег же посмеася и укори кудесника, река: «То ти неправа глаголють
волсъви, но все то льжа есть: конь умерл есть, а я жив». И повеле оседлати
конь: «А то вижю кости его». И прииде на место, идеже беша лежаще кости
его голы и лоб гол, и сседе с коня, и посмеяся рече: «От сего ли лба смьрть
было взяти мне?». И въступи ногою на лоб; выникнувши змиа изо лба, и
уклюну в ногу. И с того разболеся и умре. И плакашася людие вси плачем великим, и несоша и погребоша его на горе, еже глаголеться Щекавица; есть же
могила его и до сего дни, словеть могыла Ольгова»70.
70
ПВЛ. С. 20.
27
Начиная изучение и исследование древнерусских исторических сюжетов в мировоззрении и творчестве А.С. Пушкина, нельзя не признаться в том,
что, по-своему, символичной для этой темы и этой проблемы является фигура древнерусского князя Олега Вещего. Более того: пожалуй, именно пушкинская баллада «Песнь о вещем Олеге» и поставила эту личность первой в
ряд персоналий древнерусской истории и, пожалуй, самой, можно так сказать, близкой историческому мировоззрению русского человека. Речь идет
даже не об историческом, а, скорее, о мировоззрении в целом. Ведь мы знакомимся с этой полуфольклорной, литературно-художественной личностью,
почти вымышленной поэтическим даром Пушкина, еще до того как начинаем
знакомится с нашей историей.
Пушкинская баллада посвящена обстоятельствам смерти древнерусского князя в собственной поэтической интерпретации поэта, хотя названа она
все-таки не «Смерть Вещего Олега» или «Песнь о смерти Вещего Олега», а
«Песнь о Вещем Олеге». Получается, что личность Вещего Олега для Пушкина проявляется наиболее ярко в его гибели, как это характерно для романтического героя, а не в его государственном деянии, не в его историческом
победоносном действии (ниже значимости самих обстоятельств гибели личности, Героя, рассматривалась достаточно подробно, и потому некие повторы по этому поводу неизбежны).
Таинство Смерти являлось и является, пожалуй, основополагающим в
сознании и мировоззрении Человека во все времена. Оно рождало все мировые религии и ныне рождает религии новейшего толка или учения, претендующие на новые религии и церкви. Это таинство питало и питает ныне религиозность, религиозное чувство, более или менее явное или до поры сокрытое в каждом человеке. Но лишь таинство неожиданной, неестественной,
преждевременной, как правило, насильственной смерти, как результат Великого Случая, вторгающегося в жизнь отдельного человека, народа, страны,
государства, таит в себе непреходящий безответный, но Великий Вопрос, обволакиваемый сакральностью. Может показаться несколько парадоксальным
28
тезис, утверждающий, что в образе смерти человека просматривается и явленный смысл его существования, его жизнедеятельности, поскольку смерть,
если рассматривать ее в определенном мировоззренческом ракурсе – это
итог, результат жизни, завершающий элемент «жизненного агрегата» каждого человека. Как говорили древние – fines coronat opus – «конец – делу венец». К этому завершающему моменту жизни и жизнедеятельности каждый
человек подходит со своим итогом: творческими результатами, если это человек науки, искусства, писатель и т.п., которые венчаются либо официально,
обществом или государством, в виде званий, титулов, наград и т.п., либо без
таковых, но зато с общественно признанными заслугами.
Вообще, можно полагать, и это особенно характерно для романтического понимания мира и человека, именно в завершающем акте своей жизни,
т.е. в смерти, человек как бы и обретает свой нравственный образ, свою личность. А для романтического героя – это не просто смерть, но Гибель –
неожиданная смерть в результате столкновения Героя с Судьбой. Романтический герой погибает, а не умирает. Это – классическая формула, выведенная
еще древнегреческой трагедией. Это – формула героической жизни, ее «катарсис», «очищение». Это – классическая формула личности романтического
Героя. Следует, однако, обратить внимание и на еще один аспект: не только
гибель Вещего Олега, но его столкновение со Смертью, можно даже сказать,
скрытое с ней противоборство. Князь попытался победить Смерть, убежденный в могуществе своих «вещих», провидческих чудесных свойствах.
Примечательно, что Пушкин не обратил внимания на, казалось бы, самое интригующее свойство личности князя Олега, из-за которого он и получил свое прозвание, вошедшее и в заголовок пушкинской баллады – «вещий», «вещий Олег». Словами кудесника Пушкин дает основную характеристику личности своего героя:
«Воителю слава – отрада;
Победой прославлено имя твое;
Твой щит на вратах Цареграда;
И волны и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной судьбе.
29
И синего моря обманчивый вал
В часы роковой непогоды,
И пращ, и стрела, и лукавый кинжал
Щадят победителя годы…
Под грозной броней ты не ведаешь ран;
Незримый хранитель могущему дан».
Итак, в трактовке Пушкина Олег Вещий – воитель, совершивший победоносный поход на Царьград, могущественный правитель. Из начальных
строчек баллады следует, что кроме репутации «победителя Царьграда» Олег
Вещий имеет еще репутацию защитника своих подданных от хазар: «Как
ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам. Их села и нив, за
буйный набег, обрек он мечам и пожарам». Иными словами, эта характеристика-оценка личности Олега полностью совмещается с характеристикой,
данной Пушкиным этому князю в проанализированной выше статье. Однако,
следует обратить внимание на последние две строчки из цитированного
фрагмента: «под грозной броней ты не ведаешь ран, незримый хранитель могущему дан». Пушкин все-таки затрагивает то личное выдающееся свойство
вещего Олега, благодаря которому он и получил прозвание «вещий».
Кудесник (выражая мнение Пушкина) как бы признает, что Вещий
Олег каким-то необъяснимым, таинственным образом связан с высшими силами, которые помогают ему не только побеждать могущественных врагов,
но и подчинять себе даже силы природы, отводить от него смертоносное
оружие. В этом плане Пушкин как бы обосновывает используемое им словосочетание «Вещий Олег» не просто как «исторический знак», но, мотивируя
– князь Олег действительно «вещий», наделен сверхчеловеческими, чудесными способностями предвидения возможной опасности грозящей ему гибелью.
Попытаюсь проанализировать содержание этого пушкинского стихотворения и заинтересовавшие меня его историософские аспекты с точки зрения соответствия историческим источникам, с которыми был знаком поэт,
точнее – с летописным текстом.
30
Начну с того, что черновой вариант своего стихотворения «Песнь о
Вещем Олеге» А.С. Пушкин закончил 1 марта 1822 г., когда ему было 23 года, т.е. в возрасте, в котором профессиональный историк, да и вообще человек, интересующийся историей, еще не обладает достаточным жизненным и
профессиональным опытом, чтобы ожидать от него слишком глубокого проникновения в прошлое и адекватное его восприятие. Пушкин же, как известно, не был, профессиональным историком, да и первоначально испытывал к
ней, хотя и большой, но любительский интерес. Хотя стихотворение было
написано Пушкиным в 1822 г., однако опубликовано оно было не сразу. В
январе-начале февраля 1824 г. он пишет своему брату Льву: «…Дельвигу буду писать, но, если не успею, скажи ему, чтобы он взял у Тургенева «Олега
вещего» и напечатал»71. Напечатано стихотворение было в альманахе «Северные цветы» на 1825 год.
Ни в записях, письмах Пушкина, ни в откликах его корреспондентов,
друзей, приятелей, знакомых почти нет никаких данных, позволяющих нам
совершенно точно выяснить, что побудило А.С. Пушкина написать это стихотворение. Лишь в его письме к А.А. Бестужеву (Марлинскому), написанном Пушкиным в конце января 1825 г. содержатся некоторые данные, позволяющие нам частично понять эти мотивы.
«…Тебе, кажется, «Олег» не нравится, - пишет Пушкин в конце января
1825 г. в письме к Александру Александровичу Бестужеву (Марлинскому), напрасно. - Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе есть черта трогательного простодушия, да и происшествие
само по себе в своей простоте имеет много поэтического»72.
Действительно, согласно тексту летописи, Олег очень любил и был
привязан к своему коню. Узнав о том, что конь будет виновником его смерти,
Олег возмутился таким предательством. Именно потому он так, без сожаления, но весьма резко порвал свою «дружбу» с конем-предателем. Именно
Пушкин А.С. – Л.С. Пушкину, январь – начало февраля 1824 года. Из Одессы и Петербург //Пушкин А.С.
Письма. М., 2006. Т. 1. С. 211.
72
Там же, с. 357.
71
31
«трогательное простодушие» в привязанности князя и его верного боевого
товарища коня, которую столь проникновенно почувствовал Пушкин в первобытном мировосприятии древнерусского князя-язычника, и являет постижение Пушкиным сердцевины личности Вещего Олега. Именно в этом видится ему необычность его личности – личности подлинно романтичной.
Внешний блеск боевой славы Олега Вещего для Пушкина вторичен и, в общем-то, банален. Главное же в личности пушкинского Вещего Олега, что
оставило это имя в памяти потомства именно как «вещего» князя, это драматичное противоречие типично первобытного настроя, обусловленного всякого рода предрассудками, верой в предсказания, провидение и т.п., и обыденной, простой, но искренней человеческой привязанности князя к свому коню.
Таким образом, интерес Пушкина к этому летописному сюжету был
мотивирован главным образом двумя привлекательными особенностями летописного сказания: поэтичностью летописного предания и первобытным
простодушием князя Олега, которое привлекло Пушкина. На фоне светской
обстановки, окружавшей поэта, такое простодушие казалось проявлением
подлинной нравственности, простоты и бесхитростности нравов. Пушкину
импонировала такая близкая дружеская привязанность старого князя к своему коню. Следует заметить, что поэт акцентирует внимание именно на преклонном возрасте князя, человека умудренного жизнью, которая обозначила
для него высшую ценность подлинно простых чувств, в частности чувство
дружбы и именно привязанность к коню – своему старому другу и соратнику.
И все-таки внимание Пушкина, волей-неволей, быть может, не совсем осознано и явно к сердцевине сюжета к трагическому по своему исходу столкновению князя, наделенного сверхобычными человеческими способностями
с таинственными и могущественными силами, ему не подвластными, со
Смертью. Однако возвратимся к вопросу о мотивах или причинах интереса
Пушкина к личности Вещего Олега и таинственным обстоятельствам его
смерти.
32
Черновой вариант своего стихотворения «Песнь о Вещем Олеге» А.С.
Пушкин закончил 1 марта 1822 г. Написав 1 марта 1822 г. в черновике своей
«Песни о Вещем Олеге» стих «Твой щит на вратах Цареграда», к слову
«щит» Пушкин сделал сноску: «Но не с гербом России, как некто сказал (для
рифмы к Византии), во-первых потому, что во времена Олега Россия не имели еще герба. Наш двуглавый орел есть герб Римской империи и знаменует
разделение ее на Западную и Восточную; у нас же он ничего не значит»73. На
такого рода «погрешности» или исторические ошибки Пушкин обращал
большое внимание, вычитывая их у других авторов-своих современников.
Так в письме к брату Л.С. Пушкину 1-10 января 1823 г. А.С. Пушкин
даже выражает пожелание издавать специальный журнал, который публиковал бы такие «исторические ошибки». «Мы поместили бы там выписки из
критик Воейкова, - продолжает Пушкин, - полудневную денницу Рылеева,
его же герб Российский на вратах Византийских (во времена Олега герба
Русского не было, а двуглавый орел есть герб Византийский и значит разделение империи на Западную и Восточную – у нас же ничего не значит)…»74.
Как видим, Пушкин почти текстуально повторил свою ремарку к черновому
варианту своего «Вещего Олега». В цитированном письме поэт прямо называет критикуемого им автора – это Кондратий Федорович Рылеев, в скором
будущем один из вождей декабристов.
Действительно, Рылеев в своих «Думах» (серии стихотворений, посвященных выдающимся деятелям российской истории), опубликованных в
1821-1823 гг., в частности в «думе» «Олег Вещий», писал:
Но в трепет гордой Византии
И в память всем векам
Прибил свой щит с гербом России
К царьградским воротам75.
«Дума» К.Ф. Рылеева, в отличие от пушкинской «Песни о Вещем Олеге» малознакома современному читателю. Рылеев достаточно точно, хотя и
кратко, воспроизвел летописный рассказ. Однако, к сожалению, из текста
Пушкин А.С. Письма. М., 2006. Т. 1. С. 136.
Там же, с. 135.
75
Рылеев К.Ф. Сочинения. Л., 1987. С. 86.
73
74
33
стихотворения Рылеева непонятно, почему князя Олега прозвали Вещим и
почему сам поэт назвал стихотворение «Олег Вещий», а не просто «Олег».
Воспроизводя сказанное летописцем, что народ победоносного князя прозвал
Вещим, Рылеев проигнорировал те обстоятельства в ходе царьградского похода князя, благодаря которым его и посчитали «провидцем», «вещим»,
«мудрым» (он предугадал намерение греков его отравить, он придумал поставить корабли свои на колеса и т.д., не говоря уж о его предшествовавших
хитростях при захвате Киева, покорении окрестных племен). У Рылеева получается, что прозвание «вещий» князь Олег получил за свои победоносные
действия, как удачливый военачальник.
При сравнении двух стихотворений, посвященных Вещему Олегу, Рылеева и Пушкина, сразу заметно, что, во-первых, Рылеев самим заголовком
стихотворения как бы обещает читателю представить личность древнего русского князя Олега, прозванного «Вещим»; во-вторых, историческую сущность своего героя поэт видит в его главном историческом деянии – победоносном походе на Царьград. Это событие Рылеев, конспективно, но, в общем,
исторически точно пересказывает в своем стихотворении. Однако, как замечено выше, из всего текста стихотворения не понятно, как связано прозвание
князя Олега «Вещий» с его деятельностью, в частности с его походом на
Царьград. Стихотворение можно было бы назвать просто, к примеру, «Олег»
или «Князь Олег».
Примечательно, что Пушкин, ставя прозвание князя «Вещий» перед его
именем, как бы акцентирует внимание на этом определении как на определении сущности князя Олега, как личности, выделяющей его из всех остальных
людей. Эта особая, никому не свойственная более сущность, и делает Вещего
Олега личностью, выдающейся личностью. При этом Вещий Олег фактически не привязан к какому-либо своему выдающемуся историческому деянию.
В пушкинском стихотворении акцент делается не на историческом значении
князя, не на его государственной деятельности, а на его личности.
34
В отличие от Рылеева, в стихотворении которого Олег Вещий, прежде
всего, государственный деятель, правитель России, - для Пушкина Вещий
Олег – это необычный человек, особая личность, эпический герой. Столь
возмутивший Пушкина рылеевский сюжет с «гербом России» на Олеговом
щите, который, казалось бы, должен был вызвать в пушкинском стихотворении более пространную реакцию, у Пушкина проскальзывает незаметно –
«твой щит на вратах Цареграда».
И хотя пушкинская баллада посвящена истории смерти древнерусского
князя в собственном поэтической интерпретации, названа она все-таки, к
примеру, не «Смерть Вещего Олега» или «Песнь о смерти Вещего Олега», а
просто «Песнь о Вещем Олеге». Пушкин, таким образом, одновременно
стремится сохранить и эпичность («Песнь» как эпический жанр), тяготеющую к древнему преданию, и передачу сущности личности древнерусского
князя, а не его смерть, и романтическую трактовку личности Вещего Олега –
герой проявляется в драматической ситуации, перерастающей в трагедию.
Пушкин придает летописному преданию романтически-поэтическую форму,
не отходя, однако, от предания как такового. Впрочем, если вчитаться или
вслушаться в сам текст летописного предания о смерти Вещего Олега, то
вполне возможно, что в основе его находилось некая «былина» или «старинная песнь».
Личность Вещего Олега для Пушкина проявляется наиболее ярко в его
гибели, как это характерно для романтического героя, а не в его государственном деянии, не в его историческом победоносном действии (выше значимости самих обстоятельств гибели личности, Героя, рассматривалась достаточно подробно, и потому некие повторы по этому поводу неизбежны).
Вообще, можно полагать, и это особенно характерно для романтического понимания мира и человека, именно в завершающем акте своей жизни, т.е. в
смерти, человек как бы и обретает свой нравственный образ, свою личность.
А для романтического героя – это не просто смерть, но Гибель. Романтический герой погибает, а не умирает. Пушкинский Вещий Олег и летописный
35
едины, прежде всего, в том, что, и у Пушкина, и в летописи Вещий Олег
сталкивается с роковой судьбой, противостоять которой не может даже человек, одаренный свыше провидческими способностями, «вещий».
Когда Рылеевым был написан «Олег Вещий» точно не известно. Свои
«думы» он писал и публиковал в 1821 – 1823 гг. и первоначально читал на
заседаниях «Вольного общества любителей Российской словесности»
(ВОЛРС): 28 ноября 1821 г. «Смерть Ермака», 5 декабря 1821 г. – «Боян» и
«Богдан Хмельницкий», 17 апреля 1822 г. – «Артемон Матвеев», 15 мая 1822
г. – «Святослав» и «Мстислав», 7 августа 1822 г. – «Глинский», 4 сентября
1822 г. – «Волынский», 2 октября 1822 г. – «Дмитрий Донской», 16 октября
1822 г. – «Видение императрицы Анны», 6 ноября 1822 г. – «Державин», 16
мая 1823 г. – «Первое свидание Петра Великого с Мазепой» и «Наталия Долгорукая»76. Приблизительную датировку всех «дум», в том числе «Олег Вещий» помогает перечень «дум», который привел сам Рылеев для их издания
отдельной книгой. Они расставлены в следующем порядке (в скобках указана
дата чтения «думы» на заседании ВОЛРС): 1.Курбский, 2.Боян (5 декабря
1821 г.). 3.Хмельницкий (5 декабря 1821 г.). 4.Смерть Ермака (28 ноября 1821
г.). 5.Святополк. 6.Святослав (15 мая 1822 г.). 7. Матвеев (17 апреля 1822 г.).
8.Петр в Острогожске (16 мая 1823 г.). 9.Глинский (7 августа 1822 г.).
10.Самозванец. 11. Борис Годунов. 12.Наталия Долгорукая (16 мая 1823 г.).
13. Олег Вещий. 14.Ольга при могиле Игоря. 15.Волынский (4 сентября 1822
г.). 16.Державин (6 ноября 1822 г.). 17. Дмитрий Донской (2 октября 1822 г.).
18. Сусанин. 19.Рогнеда. 20. Михаил Тверской. 21. Мстислав Удалый77.
Исследователи творчества Рылеева считают, что все «думы» до «Артемона Матвеева» были написаны в том порядке, в каком они выше им были
включены в перечень для издания в одном сборнике, т.е. первые семь «дум»
(включая «Артемон Матвеев») были написаны Рылеевым до 17 апреля 1822
г. «дума» «Олег Вещий» была написана между 7 августа (когда была прочи-
76
77
Там же.
Там же.
36
тана «дума» «Глинский») и 4 сентября 1822 г. (когда была прочитана «дума»
«Волынский»), скорее всего в августе 1822 г. Однако напомню пушкинскую
критику в черновике его «Песни о Вещем Олеге» от 1 марта 1822 г.: «Но не с
гербом России, как некто сказал (для рифмы к Византии)». Этот «некто», конечно же, Рылеев, поскольку именно в его «думе» «Олег Вещий» слова «с
гербом России» рифмуются со словом «Византии». Из сказанного следует,
что Рылеев написал свою «думу» «Олег Вещий» не в августе 1822 г., а, по
крайней мере, до 1 марта 1822 г. К этому числу эта «дума» была уже опубликована. Поэтому, можно полагать, что «дума» Олег Вещий» была написана и
опубликована Рылеевым либо в конце 1821-го, либо в начале 1822-го гг. Поэтому, скорее всего, «дума» Рылеева «Олег Вещий» послужила для Пушкина
одним из побудительных мотивов к написанию своей «Песни о Вещем Олеге».
Учитывая, что своего «Вещего Олега» Пушкин вчерне написал уже к 1
марта 1822 г., можно полагать, что, во-первых, он работал над этим стихотворением уже в феврале 1822 г., во-вторых, как выше уже было отмечено,
одним из побудительных мотивов к написанию этого стихотворения, возможно, послужило прочтение Пушкиным «думы» Рылеева «Олег Вещий». И,
возможно, судя по сказанному выше, сильно покоробившее его чувство чуткого восприятия истории, именно упоминание Рылеевым «герба России» на
щите Вещего Олега.
С первых же строчек «Песни о Вещем Олеге» нам кажется, что Пушкин не вполне историчен. Он пишет, что Вещий Олег собрался «отмстить неразумным хазарам, их села и нивы за буйный набег обрек он мечам и пожарам». На первый взгляд, кажется, что Пушкин вычитал об отношениях между
Олегом Вещим и хазарами у Карамзина, когда, подчинив северян и полян
своей власти, сделав их своими подданными, отнял, таким образом, у хазар
право на сбор дани с этих племен. Однако Карамзин в своей «Истории государства Российского» пишет буквально следующее: «Смоленск, город вольных кривичей, сдался ему, кажется, без сопротивления…Храбрый князь, по-
37
ручив Смоленск своему боярину, вступил в область северян и взял Любечь,
древний город на Днепре. …В следующие два года князь овладел землею
днепровских северян и соседственных с ними радимичей. Он победил первых, освободил их от власти Козаров, и сказав: «я враг им, а не вам»…»78. Но
летописец не упоминает о каких-либо боевых действиях Вещего Олега против хазар. В Повести временных лет об отношениях между Олегом Вещим и
хазарами написано следующее: «В лето 6392 (884). Иде Олег на северяне, и
победи северяны, и взложи на нь дань легку, и не даст им козаром дани платити, ре: «Аз им противен, а вам не чему». В лето 6393 (885). Посла к радимичем, рька: «Кому дань даете?» Они же реша «Козаром». И рече им Олег:
«Не дайте козаром, но мне дайте». И вдаша Ольгови по щьлягу, яко же и козаром даяху»79. Единственное выражение, косвенно указывающее на враждебные действия в отношениях между Олегом Вещим и хазарами, это – «аз
им противен», т.е. «я их противник». Однако ни слова не сказано о хазарских
набегах и походах Олега против хазар. Это можно лишь предполагать. Кроме
того, случилось это, судя по летописной хронологии, задолго до смерти князя. Впрочем, имеется исторический документ, условно называемый «Кембриджский документ» (по месту его обнаружения исследователями), в котором достаточно подробно описываются военные действия «царя руссов по
имени Хлгу (т.е. Олега)» против хазар и их подданных черных болгар в Крыму, в районе Керчи и на Тамани, в районе Тмутаракани80. По контексту фактического материала, содержащегося в данном документе, описывается эпоха
в пределах 940 – 945 гг., а русский князь, о действиях которого сообщается,
это великий князь Игорь Старый. Однако в документе его называют Хлгу
(Олег). Скорее всего, хазарские предания хорошо знали именно Олега Вещего, имя которого превратилось для них в титул правителей Руси. Поэтому автор этого документа и не упоминает о князе Игоре, а называет правителя Руси по титулу – «Хлгу». Но, во всяком случае, данный хазарский документ
Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. 1. Гл. 5. СПб., 1842. Ст. 74, 76.
ПВЛ. С. 14.
80
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 3. Восточные источники. М., 2009. С. 181-184.
78
79
38
свидетельствует о том, что имя Олега Вещего прочно отложилось в хазарских преданиях, что должно, в свою очередь, служить косвенным свидетельством весьма активных, при этом, в основном, враждебных отношений между Хазарией и Олегом Вещим. Впрочем, Пушкину этот документ был незнаком. Он пользовался в качестве источников своих сведений по истории России Повестью временных и лет и «Историей» Карамзина. Хотя эту историческую ошибку можно признать несущественной для поэтического произведения. Но вот что касается «сел и нив» хазарских, то Пушкин в данном случае
исторически совершенно неправ: хазары был кочевым народом, не занимавшимся земледелием, может быть и имевшим какие-то села, но вряд ли нивы.
Поэт пишет: «с дружиной своей в цареградской броне князь по полю
едет на верном коне». Если Вещий Олег уже в цареградской броне, доставшейся ему, скорее всего, в качестве трофея, добычи в результате цареградского похода, то, следовательно, по версии Пушкина, князь обратился к кудеснику с вопросом о причине своей смерти не за несколько лет до похода, а
уже после него. На то, что по Пушкину это происходит после похода на
Царьград, указывают и слова кудесника «твой щит на вратах Цареграда». Это
первый анахронизм, имеющийся в стихотворении. Однако Пушкин, который
при написании своего стихотворения пользовался не текстом Повести временных лет, а текстом «Истории» Карамзина, мог и не знать, что Вещий Олег
получил предсказание и расстался с конем за несколько лет до цареградского
похода. У Карамзина написано: «Волхвы, - так говорит летописец, - предсказали князю, что ему суждено умереть от любимого коня своего. С того времени он не хотел ездить на нем. Прошло четыре года: в осень пятого вспомнил Олег о предсказании, и слыша, что конь давно умер, посмеялся над волхвами; захотел видеть его кости (и т.д.)»81. В Повести временных лет сказано
достаточно определенно: Олег Вещий, узнав из предсказания волхвов, что
ему суждено умереть от своего коня, «повеле кормить и не водити его к
нему, и пребы неколико лет не виде его, дондеже на грекы иде. И пришедшю
81
Карамзин Н.М. Указ. соч. Ст. 86.
39
Кыеву и пребывьшу 4 лета, на пятое лето помяну конь…»82. Как видим летописец, в отличие от Карамзина в этом вопросе достаточно точен: Олег Вещий
получил предсказание волхвов за несколько лет до похода на Царьград. А
уже спустя четыре года после царьградского похода умер от змеиного укуса.
Пушкин следовал за текстом Карамзина, согласно которому, смерть Олега
наступает через четыре года после похода. Тем более что у Карамзина говорится, что Вещий Олег, «окруженный знаками побед и славы, Государь
народов многочисленных, повелитель войска храброго»83. Поэтому начальные строчки стихотворения Пушкина написаны в духе именно этой характеристики Карамзина.
Конечно же, Пушкин расходится с летописцем в описании сцены прощания с конем после предсказания кудесника, а затем в описании прощания
князя с останками своего любимого коня. И дело здесь не только в праве поэта на художественный домысел. Летописный Олег отказывается от своего
коня даже с некоторым раздражением, вызванным оскорбленными чувствами
– узнав из предсказания кудесника «виновника» своей смерти, он усматривает предательство со стороны своего любимца-коня, злоупотребившим доверием князя. А в сцене прощания с останками коня, Вещий Олег не скрывает
своей откровенной радости, узнав о его смерти: «конь мертв, а я жив», убежденный в том, что ему, благодаря своей предусмотрительности, удалось избежать осуществления предсказания кудесника. Вещий Олег, таким образом,
радуется смерти «предателя» и тому, что ему, князю, удалось все-таки обмануть судьбу.
Однако в целом Пушкин, несомненно, историчен. Историзм Пушкина
проявился особенно в практически точном воспроизведении эпохи. Это отличает его взгляд на личность Вещего Олега и на его время, от рылеевского.
Пушкин воссоздает эпоху исторически убедительно, перенося читателя из
82
83
ПВЛ. С. 20.
Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. 1. Гл. 5. СПб., 1842. С. 86.
40
своего времени во время Вещего Олега, касаясь и обрядовой стороны, и
предметной.
Пушкинский Вещий Олег и летописный едины, прежде всего, в том,
что, и у Пушкина, и в летописи Вещий Олег сталкивается с роковой силой,
Смертью, противостоять которой не может даже он, человек, одаренный
свыше провидческими способностями, «вещий» князь.
Позже Пушкин еще раз возвратился к фигуре Вещего Олега в связи с
победоносным исходом русско-турецкой войны 1828 – 1829 гг. в стихотворении «Олегов щит»84.
Стихотворение было написано по поводу Адрианопольского мира 2
сентября 1829 г., завершившего русско-турецкую войну 1828-1829 гг. В ходе
ее русские войска, перейдя в июле 1829 г. Балканы, 8 августа взяли Адрианополь. Напечатано в альманахе «Северные цветы» на 1830 г. Это стихотворение, конечно, уступает «Песни о Вещем Олеге» в историчности. Достаточно
хотя бы обратить внимание на строчку «ты пригвоздил свой щит булатный
на цареградских воротах». Во-первых, щит у Вещего Олега, как и у его дружинников, были не булатными (стальными), а деревянными, укрепленными в
важнейших местах железом. Булатный щит был бы слишком тяжел, да и для
изготовления таких щитов на Руси не было еще необходимых технологических приспособлений. Во-вторых, летописец пишет, что, да и сам Пушкин,
критикуя ранее приводившиеся строчки стихотворения Рылеева, цитируя летописца, пишет, что Олег «повесил свой щит» на воротах Константинополя.
Следует, однако, учесть, что это небольшое стихотворение не претендовало
на историчность, поскольку его главное назначение заключалось в прославлении победы русской армии в войне с Турцией, отмечая эту победу как некую российскую военно-державную традицию.
Как было выше отмечено, первоначальны сведения об Олеге Вещем
Пушкин вычитал, по собственному признанию, в «Истории государства российского» Н.М. Карамзина, а затем подробнее познакомился с ними по тек84
Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 3. М., 2005. С. 110.
41
сту Повести временных лет. Однако, следует заметить, что летописные свидетельства об Олеге Вещем, в основном, базируются не на официальных источниках, документах, а на преданиях, доживших до времени написания повести временных лет, т.е. до начала XII в. Поэтому для конечных выводов об
историзме Пушкина в его произведениях, посвященных древнерусским сюжетам, необходимо более внимательно отнестись к сведениям, сожержащимся в исторических источниках. Проводя сравнительный анализ историзма
Пушкина в его «Песни о Вещем Олеге», выясняя степень соответствия содержания этого поэтического произведения с данными исторических источников, в частности с текстом Повести временных лет, проанализируем содержания их сведений об Олеге Вещем.
4. «…Князь Игорь и Ольга на холме сидят…».
Я сказал, что «дума» Рылеева была одним из побудительных мотивов
написания «Песни о Вещем Олеге» потому, что еще между 18 и 26 июля 1821
г. Пушкин заносит в рабочую «вторую кишиневскую» тетрадь план сочинения на древнерусские темы: «Олег — в Византию — Игорь и Ольга — поход» [Пушкин: II (2), 697]; ср.: [Летопись: I, 256]85. В «большом академическом» собрании сочинений запись эта именуется «программой» «Песни о
вещем Олеге».
Какой «поход» имел в виду Пушкин, записав это слово после имен
«Игорь и Ольга» сказать трудно. Однако, думается, что это могло быть и
обозначение похода Игоря не на Царьград, а на древлян, поскольку наиболее
органично связь Игоря и Ольги исторически и фольклорно обозначилась
именно в обстоятельствах древлянского похода Игоря, в котором он погиб.
Это была величественная трагедия гибели князя, большой любви и страшной
мести за смерть мужа его жены. Как в обстоятельствах смерти Олега Вещего
от коня и змеи в концентрированной форме, почти символично выразилась
квинтэссенция образа Олега Вещего, так в гибели Игоря и мести Ольги – ге85
Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. Т. 2, кн. 2. М., 1947. С. 697.
42
роически-романтическая сущность этих персонажей русской истории, момент ее катарсиса.
Иными словами, интерес Пушкина к начальному периоду истории России проявился (во всяком в его записях) еще до рылеевской «думы». Примечательно то, что этот интерес сфокусировался, во-первых, не на обстоятельствах смерти Вещего Олега, а на его византийском походе, т.е. на деяниях
«государственного значение», а не на личностном аспекте князя; во-вторых,
что примечательно, наряду с Вещим Олегом Пушкина, в равной мере, привлекла и «пара» его преемников – князя Игоря и княгини Ольги. И тоже,
прежде всего, в аспекте Игорева похода на Византию, т.е. на героических деяниях Вещего Олега и Игоря.
В связи с приведенными рассуждениями, следует обратить внимание
на то, что в тексте стихотворения «Песнь о Вещем Олеге» преемник Вещего
Олега князь Игорь упоминается дважды. В первый раз, как сопровождающий
князя к месту, где находились останки коня («…с ним Игорь и старые гости…»), а во втором случае, что показательно, вместе с княгиней Ольгой:
«Князь Игорь и Ольга на холме сидят, дружина пирует у брега». Эта концовка стихотворения звучит, как своеобразный зачин нового стихотворения, а
может быть, поэмы, в продолжении «Песни о Вещем Олеге» - эпической баллады, посвященной Игорю и Ольге. Примечательно, что неоднократное упоминание в балладе преемника Олега Вещего, князя Игоря, а в конце – пары
Игорь и Ольга, не обусловлено ни текстом летописного предания, ни его пересказом в «Истории» Карамзина, ни сюжетом самой «Песни о Вещем Олеге». В этих летописных сюжетах ни Игорь, и Ольга не упоминаются.
Строчка «князь Игорь и Ольга на холме сидят», кажется, не случайна.
Пушкина еще с лицейских лет (с 1815 г.) заинтриговал сюжет о князе Игоре и
его жене княгине Ольге, хотя он в то время не был еще знаком с текстами летописных о них сказаний, ни с «Историей…» Карамзина. Но содержание
этих сказаний, скорее всего, было ему известно. Правда, трудно назвать источник его осведомленности. 10 декабря 1815 . Пушкин записал в своем
43
дневнике: «Третьего дня хотел я начать ироическую поэму: Игорь и Ольга…»86. Получается, что этот парный древнерусский образ поразил воображение Пушкина задолго до написания им «Песни о вещем Олеге» и до того,
как его привлек образ Олега Вещего. Называя эту пару, Пушкин по существу
создает двуединый эпический образ – Игорь и Ольга. Возможно, он мог
напомнить поэту эпический сюжет о Тристане и Изольде, Танкреде и Эрминии, но, прежде всего, кажется, о центральной паре в «Песни о Нибелунгах»
– Зигфрид и Брингильда. Пожалуй, именно этот известный эпический западноевропейский средневековый сюжет повлиял на его юношеское воображение, увидевшее древнерусский ему аналог в истории Игоря и Ольги, в истории о великой любви и великой мести. Следует обратить внимание и на то,
что эту не написанную поэму поэт мыслил как «ироическую», «героическую». Возможно Пушкин был знаком с этой историей первоначально не по
«Истории» Карамзина и не по тексту Повести временных лет», а по рассказу
из «Степенной книги». В этом русском сочинении XVI в., в котором излагалась истории Руси-России по «степеням», содержался рассказ об Игоре и
Ольге. Точнее, эта часть в книге называлась «Сказание о княгине Ольге».
Воздерживаясь от цитирования всего «сказания», остановлю внимание лишь
на наиболее важным, для меня, аспектах.
Автор «Степенной книги» начинает свое «Сказание о княгине Ольге» с
того, что «когда еще совсем юный Игорь был в Псковской земле - рассказывают некоторые дивное сказание – однажды тешился он охотой увидел на
той стороне реки хорошую добычу; и не мог он перейти на ту сторону реки,
потому что не было лодки, и увидел он, что кто-то плывет по реке в лодке, и
позвал он лодочника к берегу, и велел перевезти себя за реку. И когда плыли
они, взглянул Игорь на гребца того и увидел, что это девица (а это была блаженная Ольга) совсем юная, красивая и отважная. Он никогда ее раньше не
видел, и вид ее поразил его (а ведь сказано в Писании: «Похотливые очи за-
Пушкин А.С. Дневники и автобиографические записи //Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в шести
томах. Т. 6. Кн. 1. М., 1948. С. 377.
86
44
рятся на запретное»). И разгорелась в нем страсть, и обратился он к ней с
бесстыдными словами. Она же поняла коварство этих непристойных слов и,
пресекая его непристойные речи, не как юная, но как умудренная зрелым
умом, сказал, обличая его: «Зачем напрасно позоришь себя, о князь, склоняя
меня на срам? Зачем, думая о неподобающим вещах, постыдные слова произносишь? Не обольщайся, видя меня, молодую девушку, совсем одну, и не
надейся – не возьмешь меня силой. Хоть я неученая, и очень молодая, и проста нравом, как ты видишь, но я понимаю, что ты обидеть меня хочешь и говоришь непристойные слова, которых я и слышать е хочу. Лучше подумай о
себе, откажись от своего помысла. Пока ты юн, блюди себя, чтобы не пострадать тебе самому. Откажись от всякого беззакония и неправды – если ты
сам будешь побежден разными постыдными делами, то как сможешь другим
запрещать неправду и как сможешь праведно управлять державой своей?
Знай, что если ты не перестанешь соблазняться моей беззащитностью, то
лучше мне будет, чтобы глубина реки этой поглотила меня, чем быть тебе в
соблазн; так я избегну поругания и позора, а ты не впадешь в соблазн из-за
меня!»87 И как пишет далее автор «Степенной книги», князь Игорь поразился
уму и мудрости этой совсем молодой девушки, ее зрелому разуму и благоразумны словам. Укротив свой юношеский порыв и в молчании перебравшись
на другой берег, «запечатлев все это в сердце своем до времени», Игорь вернулся в Киев. А спустя определенное время, намереваясь вступить в брак и
подыскать себе подобающую жену, он послал за Ольгой «родича своего…
князя Олега, и взял ее в жены с подобающей честью, и так сочетались они законным браком»88.
Далее, что примечательно, рассказывая о деятельности князя Игоря, в
основном согласно с текстом Повести временных лет, автор «Степенной книги» сглаживает негативное впечатление от некоторых аспектов этой деятельности. В частности, рассказывая о походе Игоря на Царьград в 941 г., автор
87
88
Степенная книга. // Памятники литературы Древней Руси. Середина XVI века. М., 1985. С. 249, 251.
Там же, с. 251.
45
книги всячески выделяет воинские успехи князя и его дружин, пишет о том,
что Игорь разные страны, принадлежавшие Византии. Они умалчивает о
страшном поражении Игорева войска и флота от «греческого огня», но зато
выделяет второй, победоносный поход Игоря на Царьград, результаты которого превзошли результаты похода Олега Вещего.
Далее, рассказывая о гибели князя Игоря в древлянской земле, автор
«Степенной книги» затушевывает жадность князя при сборе дани, на чем акцентирует внимание автор Повести временных лет, как на главной причине
гибели князя. Автор «Степенной книги» пишет лишь о том, что Игорь «удвоил с них дань», а главной причиной гибели князя называет злое намерение
древлянского князя Мала. Как написано в «Степенной книге», «древляне же,
с князем своим, имя которому Мал, задумав злое, сказали себе: «Он (т.е.
Игорь) снова вернется. Пойдем убьем его, а супруге его, Ольгу премудрую,
возьмем за нашего князя, а с сыном его сделаем что хотим, и освободимся от
дани, и все нам достанется». И убили его около города Искоростеня, там и
погребли его!»89 Как видим, получается, что «злодеями» выступают древляне
и их князь Мал, которые сами хотели все захватить и, главным образом,
мудрую княгиню Ольгу.
Далее, чрезвычайно подробно, в «Степенной книге» рассказывается о
мести княгини Ольги древлянам за смерть своего мужа, князя Игоря. Это повествование, в целом воспроизводит текст предания из Повести временных
лет. Однако в контексте всего вышесказанного о гибели Игоря и главной ее
причины, получается, что Ольга не просто мстила древлянам за мужа, но
месть ее была справедливым возмездием за злонамеренные цели и действия
древлян.
Таким образом, ситуация, в отличие от свидетельства Повести временных лет, в «Степенной книге» выглядит романтически-героической: страстная любовь Игоря и Ольги, жертвенная гибель князя, почти безвинно убиен-
89
Там же.
46
ного древлянами, побужденными к ней злонамеренными целями захватить
власть в Киеве и отнять у князя Игоря его супругу княгиню Ольгу.
Позже, прочитав «Историю» Карамзина, а затем и текст Повести временных лет, Пушкин, несомненно, мог несколько изменить свое отношение к
этому сюжету – об Игоре и Ольге. Но, скорее всего, не существенно. Как уже
было сказан выше, он вводит в свою «Песнь о вещем Олеге» в качестве действующих лиц Игоря и Ольгу, появление которых, в общем, не вызвано сюжетными мотивами. Это был, своего рода, зачин нового произведения, уже
об Игоре и Ольге.
Кажется, что Пушкин неоднократно подступал к этому сюжету, во всяком случае, друзья слышали от него об этом сюжете. Отсюда и князь П. Вяземский, близкий друг Пушкина, вспоминая известную эпиграмму на Карамзина, считал ее автором А.С. Пушкина:
Послушайте, я вам скажу про старину,
Про Игоря и про его жену…90.
Несомненно, это уже, своего рода, перспектива творчества. В определенном смысле и аспекте Пушкин все-таки реализовал сюжет об Игоре и
Ольге в героико-эпической, не лишенной легкой иронии, поэме-сказке «Руслан и Людмила». Кстати следует заметить, что в этой поэме Пушкин выводит
двух персонажей, правда, второго плана, или точнее, действующих лиц – соперников главного героя поэмы, Руслана – Фарлафа и Рагдая. Обе эти фигуры взяты из летописных текстов.
Ранее уже отмечалось, что строчка «князь Игорь и Ольга на холме сидят» в «Песни о вещем Олеге», кажется, не случайной. Древнерусский сюжет
о князе Игоре и его жене княгине Ольге заинтриговал Пушкина еще в лицейские годы, хотя он в то время не был еще знаком с текстами Повести временных лет и «Истории» Карамзина. Но содержание летописных преданий об
Игоре и Ольге, скорее всего, было ему было известно. Еще раз отмечу, что 10
декабря 1815 г. Пушкин записал в своем дневнике: «Третьего дня хотел я
90
Пушкин в воспоминаниях современников. М., 2005. С. 45.
47
начать ироическую поэму: Игорь и Ольга…»91. Получается, что этот парный
древнерусский образ поразил воображение Пушкина задолго до написания
им «Песни о вещем Олеге» и до того, как его привлек образ Олега Вещего.
Называя эту пару, Пушкин по существу воспринимал ее как двуединый эпический образ, возможно, напоминавший ему эпический сюжет о Тристане и
Изольде (хотя в творчестве Пушкина эти имена, кажется, не встречаются).
Как ни покажется это странным, но, возможно, и в этом сюжете воображение Пушкина, как и в сюжете о Вещем Олеге, также привлекло чувство
глубокой взаимной привязанности, любви князя Игоря и Ольги. Кажущееся
различие между дружеской привязанностью князя Олега Вещего к своему
коню-соратнику и трагизм разрыва этой связи и любовью князя Игоря и Ольги на самом деле сходятся в главном – в трагедии разрыва этих связей. Любовь Игоря и Ольги насильственно разрывается гибелью князя, а сила любви
княгини к своему погибшему мужу красноречиво выражена в летописных
преданиях о ее мести его убийцам. В обоих случаях-сюжетах Пушкина привлекла сугубо личностная сторона его персонажей, та сторона их поведения,
которая и делает их личностями, выявляет глубинную сущность их личностей, доводя эту глубину до гибельного уровня. В «Песни о Вещем Олеге»
трагедия начинается с драматичного разрыва князем Олегом своей дружбы с
любимым конем под влиянием предсказания. В этом отношении такой подход Пушкина к личностям Олега Вещего, Игоря и Ольги кажется близким к
его подходу к личности Наполеона (в стихотворении «Герой»).
При внимательном и вдумчивом прочтении летописного предания о
гибели князя Игоря в древлянской земле складывается не столь однозначное
мнение об этом князе как о личности жадной, алчной, заслужившей свою гибель. Из текста предания следует, что Игорь отправился за данью, движимый
не личной корыстью, а, скорее, корыстью своей дружины, настойчиво понуждавшей князя пойти за данью к древлянам. Кроме того, решение о сборе
Пушкин А.С. Дневники и автобиографические записи //Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в шести
томах. Т. 6. Кн. 1. М., 1948. С. 377.
91
48
дополнительной дани с древлян князь принял не сразу, а после определенного размышления. Эти обстоятельства мало заметны в предании, но они присутствуют. Для Пушкина этого достаточно, чтобы именно в этих моментах
рефлексии князя Игоря усмотреть как раз признаки личности, человека размышляющего и поставленного перед проблемой выбора. Игорь допускает
первую ошибку, согласившись с желаниями и требованиями своей дружины.
Игорь допускает вторую, гибельную ошибку, решив собрать дополнительную дань, будучи не уверенным, что собрал все, что требовалось. В этих своих действиях князь Игорь обнаруживает типологическое личностное сходство с Борисом Годуновым, гибнущим, в конечном итоге, от результатов мучительной рефлексии, рожденной осознанием своей вины за совершенное
преступление – убиение царевича Дмитрия. В этом плане можно усмотреть и
сходство Игоря с Мазепой, драма которого, в конечном счете, является следствием его политической ошибки – ошибочно предполагая победу Карла XII,
он предает царя Петра.
Однако трагизм и нравственная неоднозначность личности князя Игоря
для Пушкина проистекает не только из внимательного прочтения летописного предания о его гибели, но и из глубины любви к нему со стороны княгини
Ольги, что обнаруживается в ее жестокой мести убийцам князя. Стремясь
проникнуть в личность Игоря, Пушкин не мог допустить, что, будучи объектом такой большой любви со стороны своей жены Ольги, князь не мог быть
ничтожной, мелкой, вульгарно-корыстной личностью. Таким образом, как и
Борис Годунов, как и Наполеон, князь Игорь фигура трагическая. Преступления этих исторических деятелей в восприятии Пушкина искупаются их гибелью или готовностью рисковать собственной жизнью (как Наполеон в чумных бараках).
Несомненно, под влиянием пушкинской «Песни о Вещем Олеге» в
1826 г. было написано в той же рифме стихотворение Н.М. Языкова «Олег»92.
92
Языков Н.М. Стихотворения. Л., 1988. С. 198-200.
49
По литературной, поэтически-изобразительной стилистике это стихотворение сразу же, с началом его чтения очень напоминает пушкинского
«Вещего Олега». Поэтому, вне всякого сомнения, Языков писал его под его
влиянием. Однако, судя по содержанию, Языков попытался как бы продолжить пушкинскую «Песнь о вещем Олеге» и подробнее описать саму тризну
по умершему князю, расписывая весь погребальный обряд.
Не лес завывает, не волны кипят
Под сильным крылом непогоды, То люди выходят из киевских врат:
Князь Игорь, его воеводы,
Дружина, свои и чужие народы
На берег днепровский, в долину спешат,
Могильным общественным пиром
Отправить Олегу почетный обряд,
Великому бранью и миром.
…И долго, и долго вопил и стенал
Народ, покрывавший долину;
Но вот на средине булат засверкал,
И бранному в честь властелину
Конь белый, булатом сраженный, упал
Без жизни к ногам своему господину.
Поэтому, хотя стихотворение названо «Олег», главным героем оказывается преемник умершего князя, князь Игорь.
Там праздник надгробный сам князь начинал:
В стакан золотой и заветный
Он мед наливал искрометный,
Он в память Олегу его выпивал;
И, вновь наполняемый медом,
Из рук молодого владыки славян,
С конца до конца, меж народом
Ходил золотой и заветный стакан.
…Тут с поприща боя их речью приветной
Князь Игорь к себе подзывал;
В стакан золотой и заветный
Он мед наливал искрометный,
Он сам его бодрым борцам подавал;
И вновь наполняемый медом,
Из рук молодого владыки славян,
С конца до конца, меж народом
Ходил золотой и заветный стакан.
Далее в стихотворении появляется «Баян», который воспел подвиги
Вещего Олега, его поход на Царьград, как он, «победитель к воротам прибил
50
свой щит, знаменитый во брани». После этого, поэт вновь, рефреном, возвращается к образу молодого князя Игоря:
…И братски баяна сам князь обнимал;
В стакан золотой и заветный
Он мед наливал искрометный
И с ласковым словом ему подавал;
И вновь наполняемый медом,
Из рук молодого владыки славян,
С конца до конца, меж народом
Ходил золотой и заветный стакан.
Пожалуй, это единственное стихотворение, в котором князь Игорь оказывается главным героем, хотя никакого заметного действия он не совершает. Примечательно, однако, что в это м стихотворении совсем не упоминается княгиня Ольга.
Итак, первоначальное знакомство с древнейшим периодом российской
государственности у Пушкина произошло после чтения 1-го тома «Истории
Государства Российского» Н.М. Карамзина. Домонгольский, в частности и в
особенности, дохристианский, полусказочный период древнерусской истории с самого начала оказался наиболее привлекательным для Пушкина.
Сюжет о смерти Вещего Олега от своего коня первоначально был вычитан Пушкиным также у Карамзина. Однако побудительным фактором,
толкнувшим поэта к написанию «Песни о Вещем Олеге» было появление в
печати «думы» Рылеева «Олег Вещий». С одной стороны, это была несомненная некоторая ревность к тому, что Рылеев раньше него, Пушкина обратился к столь привлекательным историческим сюжетам. Но главным образом, Пушкин был раздражен отсутствием подлинного чувства историзма в
поэтическом изображении Рылеевым Вещего Олега, первой знаменитой и
прославившейся древнерусской личности. В то же время, именно Вещий
Олег оказался и остался и далее для Пушкина основной «знаковой фигурой»
Древней Руси и ее истории.
Сопоставление текстов стихотворений Пушкина и Рылеева с летописными преданиями показывает, что оба поэта в целом достаточно верно передают основной фактический материал, изложенный в преданиях. Однако по-
51
этическое изображение Олега Вещего данное Рылеевым, лишено духа истории Древней Руси. В то же время, Пушкин допустивший вольно или невольно и некоторый анахронизм в изложении события, свою, отличную от летописной, интерпретацию поведения Вещего Олега в отношении коня, а следовательно, и характер личности князя, в основном, принципиально оказался
предельно историчен в передаче эпохи и самого Вещего Олега.
Трактовка личности Вещего Олега передана Пушкиным именно через
его отношение к коню. И в этой трактовке Пушкин занял осознанно свою,
отчасти романтически окрашенную позицию, преднамеренно отходя от летописной. Следует отметить, однако, что позиция эта, отличная от текста летописи, также была предопределена тем, что Пушкин первоначально вычитал
этот сюжет у Карамзина, а затем уже познакомился с ним в Повести временных лет. В тексте же Карамзина переданные летописью особенности отношения князя к коню отсутствуют. Поэтому можно полагать, что и в данном
случае Пушкин противоречит тексту летописного предания неосознанно, по
незнанию этого текста.
Пушкин, таким образом, одновременно стремится сохранить и эпичность («Песнь» как эпический жанр), тяготеющую к древнему преданию, и
передачу сущности личности древнерусского князя, в романтической ее
трактовке – герой проявляется в драматической ситуации, перерастающей в
трагедию.
Пушкин придает летописному преданию романтически-поэтическую
форму, не отходя, однако, от предания как такового. Впрочем, если вчитаться или вслушаться в сам текст летописного предания о смерти Вещего Олега,
то вполне возможно, что в основе его находилось некая «былина» или «старинная песнь».
52
Глава 2.
Летописи, саги и современники о Вещем Олеге.
1.Летописные свидетельства о Вещем Олеге.
К вполне достоверным сведениям об Олеге Вещем, позволяющим не
сомневаться в исторической достоверности данного правителя Руси, относятся текст договора великого князя Олега Вещего с Византией, имеющего
точную датировку 2 сентября 911 г., переведенный с греческого оригинала,
извлеченный автором Повести временных лет из великокняжеского архива93.
Именно в этом договоре Олег Вещий назван своим официальным титулом –
«великий князь русский».
Имеется еще одно свидетельство, которое можно считать вполне достоверным, основанном на официальных великокняжеских документах, хотя
они даются летописцем в пересказе их содержания, без цитирования оригинального текста самих документов. Это указание на обязательство Новгорода
выплачивать ежегодную дань варягам, установленное Олегом Вещим в 882
году и отмененное Ярославом Мудрым в 1019 г.94 Пожалуй, есть основания
считать вполне достоверными и еще некоторые летописные свидетельства.
Прежде всего, задержим внимание на дате смерти Вещего Олега. В Повести временных лет его смерть датируется осенью 912 г., на пятый год после похода на Царьград95. Эта дата была выведена исходя из даты похода на
Царьград. В Повести временных лет это произошло в 907 г. Однако ни эта
Повесть временных лет. С. 17.
Там же, с. 14.
95
Там же, с. 20.
93
94
53
дата, ни фактичность самого похода никак не проверяемы по другим источникам, прежде всего, по византийским. В византийским хронистам вообще
неизвестен победоносный поход Олега Вещего на Царьград. В Повести временны лет и в других русских летописях, в основном воспроизводивших
текст Повести временных лет, в описание самого похода оказывается слишком много сходства с описанием похода князя Игоря на Царьград в 941 г.
При этом описание это является кратким пересказом текста византийской
хроники, относящимся как раз к Игореву походу 941 г.
Еще одна нестыковка заключается в том, что подлинный текст договора Олега с Византией, датированный 2 сентября 911 г., взят был летописцем
из великокняжеского архива. Краткий вольный его пересказ содержится как
раз в предании о царьградском походе Олега Вещего. Складывается нелепая
ситуация: заключив договор в 907 г., князь вновь заключает его четыре года
спустя, в 911 г. При том оригинальный текст договора 907 г. летописец не
нашел и представить не мог. Думается, что, рассказывая о царьградском походе Олега, летописец имел перед собой недатированное предание, в том
числе и вольный пересказ содержания русско-византийского договора, подлинный текст которого он привел отдельно. И это – договор, датированный 2
сентября 911 г. Отсюда следует, что, оставляя в стороне дискуссию о достоверности царьградского похода Олега Вещего, можно твердо констатировать,
что его договор с Византией был заключен 2 сентября 911 г. При этом было
бы странным и не логичным считать, что он был заключен несколько ет спустя после похода. Поэтому, либо договор был заключен не в результате русско-византийских военных действий, а просто как договор о взаимоотношениях Руси с Византией. Либо, если поход Олега на Царьград имел место
быть, то состоялся он не позднее 911 г. Исходя из этого, смерть Олега Вещего на пятый год после похода должна дать нам дату 916, а не 912. Но о такой
дате, о 916 г. летописец вообще ничего не пишет. Зато в Раскольничем списке Повести временных лет, имевшемся в распоряжении В.Н. Татищева (утраченном к нашему времени) под 911 годом сообщается: «Сея же зимы погоре
54
небо, и столпи огненнии ходили от Руси ко Греции сразаюсчеся. Олег же
принесе жертвы многи, умилоствляя богов своих нечистых»96. Согласно летописному списку (копии), условно именуемым «списком Хрущева» (так же
ныне утраченного), это событие датировалось 918 г. Но по астрономическим
расчетам Ликосфена, это было северное сияние, имевшее место в 919 году97.
Поскольку летописец сообщает, что это произошло зимой, а по византийскому календарю (принятому на Руси) год в то время начинался с 1 сентября, это
явление наблюдалось январе или феврале 919 г. Стилистика этой летописной
записи, весьма прозаична, лишена каких-либо фольклорных признаков, которые могли бы указывать на эту запись как на предание, есть достаточные основания считать, что сделана она была кем-то из киевской христианской общины, в которой, начина со второй половины IX в. уже велись краткие погодные записи. Другой такого же рода записью, кратко констатирующей событие, лишенное какой-либо фольклорности, является указание человека,
сделавшего эту запись, что в 922 г. «иде Олегъ к Новугороду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущу ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с
того умре; есть могыла его в Ладозе»98. Судя по стилю и смысловому контексту этой записи киевский летописец первой половины X в. констатировал
убытие Олега Вещего из Киева в Новгород, с намерением отправиться оттуда
в Ладогу. О дальнейшей судьбе Олега летописец ничего достоверного не знает и передает лишь слухи о том, что он, якобы, отправился «за море», где
«уклюна змиа в ногу, и с того умре». Однако когда умер Олег Вещий летописец сказать не может. Он этого не знает. Не знает он и того, как скоро после
своего отбытии из Киева умер Олег. Более поздний переписчик летописи, в
том числе это записи, добавил, что, во всяком случае, могила Олега находится в Ладоге. Анализ текста этой записи позволяет считать, что ее можно разделить на три части, относящихся к разному времени. Первая: «иде Олег к
Новугороду, и оттуда в Ладогу» – самая ранняя, скорее всего, сделанная соТатищев В.Н. История Российская. Т. 3.М – Л., 1964. С. 39.
Там же, с. 216.
98
Новгородская первая летопись. Рязань, 2001. С. 109.
96
97
55
временником события. Вторая часть записи – «Друзии же сказають, яко идущу ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре» – очевидно, была приписана несколько позже, возможно, во второй половине X в. Что же касается
последней части записи – «есть могыла его в Ладозе»», то эта приписка была
сделана, скорее всего, значительно позже. Итак, получается, что Олег Вещий
умер после 922 г. Определенным ориентиром в датировке его смерти может
служить информация, содержащаяся в некоторых арабских источниках и в
так называемом «Кембриджском документе».
2.Славянский «царь ал-Олванг» и «царь Руси Хлгу».
Арабский географ и историк ал-Масуди, родившийся приблизительно в
конце IX или начале X в. и умерший в 956 г., в своем труде «Промывальня
золота» («Мурудж ад-Дзахаб»), написанном в 943 г., приводит следующее
сообщение: «Первый из славянских царей есть царь Дира (ал-Дира), он имеет
обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами. Вслед за ним следует царь ал-Олванг, у которого много владений, обширная страна, большое
войско и обильное военное снаряжение»99.
Большинство историков готовы признать, что «царь ал-Дира» это и
есть летописный Дир. Что касается «царя ал-Олванг», то А.П. Новосельцев
склонен считать, что Масуди говорит о летописном князе Олеге100. Е.В. Пчелов также не видит оснований отвергать это предположение101. Оба исследователя согласны в том, что у Масуди речь идет о двух древнерусских княжествах, южном и северном, «накануне их столкновения»102. При этом сообщение ал-Масуди, как считают большинство историков, ориентирующихся на
летописную хронологию, относится к концу IX в. А.Е. Пресняков на этот
счет выразил определенные сомнения, вызванные, на его взгляд, хронологиГаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с начала VII до конца X в.). СПб.,
1870. С. 137.
100
Новосельцев А.П. Образование древнерусского государства и первый его правитель //Вопросы истории. –
1991. № 2-3. С. 13-14.
101
Пчелов Е.В. Указ. соч. С. 105-106.
102
Там же, с. 106; Новосельцев А.П. Образование древнерусского государства…. С. 13-14.
99
56
ческими противоречиями. «Ценимое историками известие араба Масуди, пишет он, - что в царство славянского князя ал-Дира ездят с разными товарами мусульманские купцы, сильно подрывается тем, что этого ал-Дира Масуди считает своим современником, а сам он был современником Игоря. Царство ал-Дира, по Масуди, - восточный сосед Чехии Вячеслава (Вацлава), и
может быть признано киевским, тем более что тогда, по-видимому, чехи и
Краковым владели. Вестберг поправляет имя ал-Дир на Ингир-Игорь, но
остается имя, хоть и поставленное не на место»103.
Сомнения А.Е. Преснякова, как это видно из цитированного выше
фрагмента, вызваны лишь тем, что Дир в рассказе ал-Масуди оказывается
действующим в 20-40-е гг. X в., а не в IX в., как это следует из летописной
хронологии. Но это противоречие, фактически, устраняется хотя бы тем, что
хронология начальной русской летописи непроверяема и потому имеет сомнительную достоверность. Что же касается сочинения ал-Масуди, то в его
тексте встречаются прямые датировки времени его написания – 943 г., хотя
исследователи датируют его более осторожно – ок. 948-949 гг. Во всяком
случае, для ал-Масуди, к тому времени, когда он писал свой труд, т.е. к 943му г., «царь Дира» был действующим, живым правителем. Это значит, что,
по крайней мере, «царь Дира» был жив ок. 943 г. Из сообщений ал-Масуди
нам известно, что к 943 г. существовал «царь ал-Дира», а вот о князе Аскольде арабский писатель молчит, у него нет таких сведений, он не знает Аскольда как одного из правителей Руси к 943 г. К этому времени на Руси князя с
именем, подобным имени Аскольд, для ал-Масуди не было. Были лишь «Дира» и «Олванг».
Вызывает сомнение также и предположение, что «царь ал-Олванг»
наследовал «царю ал-Дира». Масуди никак не указывает и даже не намекает
на это. Обоих правителей он представляет как современников. Стоит, однако,
обратить внимание на различия и особенности характеристик, которые ал-
Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. // Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по
русской истории. М., 1993. С. 289.
103
57
Масуди дает обоим правителям. Князя Дира он называет «первым из славянских царей», а князя Олванга (Олега) вторым («вслед за ним» написано у
арабского ученого). Идет ли здесь речь о местоположении по отношению к
мусульманскому миру, или о значимости? Похоже, что все-таки, ал-Масуди
указывает на географическую последовательность. Косвенно это подтверждается указанием арабского автора на то, что «мусульманские купцы прибывают в столицу его (Дира) государства с разного рода товарами». О владениях Олванга этого не говорится. Можно полагать, что мусульманские купцы
не торгуют с его «царством», ибо оно расположено «вслед» за владениями
Дира. Однако более существенными представляются различия в самих характеристиках «царств» Дира и Олванга (Олега).
Князь Дир «имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами». Иными словами, это сравнительно плотно населенное, торговое
«государство». У князя же Олванга (Олега) «много владений, обширная
страна, большое войско и обильное военное снаряжение» и он воюет с Византией, лангобардами и франками. Т.е. это преимущественно военное «государство». Эти различия в характеристиках напоминают описания других
арабских авторов разных групп русов. Куявия – похожа на «царство Дира».
Из текста же единственного вполне достоверного свидетельства о деятельности князя Олега, договора 911 г. (поскольку все остальные летописные сведения имеют явно фольклорное происхождение), не следует, что он был князем в Киеве. Скорее всего, как уже отмечалось выше, князь Олег имел свою
резиденцию где-то в районе Ладоги.
Итак, согласно свидетельству ал-Масуди, Дир являлся современником
князя Олега Вещего, если так идентифицировать упомянутого «Олванга», и
жил ок. 943 г. Дир умер не в одно время с Аскольдом и был похоронен в другом месте. Хотя Аскольд и Дир в летописных рассказах действуют одновременно и вместе, летописец нигде не говорит о том, что они родственники.
Видимо, было хорошо известно, что они не состояли в родстве. Дир похоро-
58
нен за св. Ириной вне «града Киева». Церковь св. Ирины находилась в «городе Ярослава». Аскольд же похоронен на Угорском, в Печерах. Надо полагать,
это были места, где находились их «замки». Следовательно, вопреки мнению
некоторых исследователей, правление Дира не предшествовало времени
правления Аскольда104. Мнение, что это Дир направил посольство в Константинополь в 838-839 гг., а затем к императору Людовику в Ингельгейм, фактически ни на чем не основано. Аскольд не наследовал Диру и, наоборот, ничто не указывает на то, что Дир наследовал Аскольду. Ясно и определенно
лишь одно – и Аскольд, и Дир жили и правили в Киеве до появления в нем
князей Олега и Игоря, а гибель одного из них, по крайней мере, связана с появлением этих князей. Из высказанных соображений и предположений, основанных на свидетельстве аль-Масуди, если считать, что «аль-Ольванг» это
Олег Вещий, то, во всяком случае, к 943 г. он был еще жив.
В так называемом «Кембриджском документе» (название это условное
и дан по месту его обнаружения) рассказывается о походе «царя руссов по
имени Хлгу (Хелгу, Халгу, Хелевгу – в этом имени легко угадывается
древнескандинавское звучание имени Олег: Хелги, Хельги)», по наущению
византийского императора Романа I, на хазарские владения в Крыму, против
черных болгар, подвластных хазарам, о захвате Керчи и Тмутаракани на Таманском полуострове. Затем, по договоренности с хазарами Хлгу-Олег отправился в поход на Константинополь. Повествование «Кембриджского документа» о деятельности русского князя Хлгу-Олега завершается следующим
сообщением: Хлгу-Олег «воевал против Константинополя на море четыре
месяца. И пали там его мужи, так как македоняне победили его огнем. Он
бежал и устыдился возвращаться в свою землю и пошел морем в Прс и пал
там он сам и войско его»105. Этот поход русского князя на Константинополь
легко идентифицируется как поход князя Игоря на Царьград в 941 г.
104
105
Лебедев Г. Славянский царь Дир //Родина. 2002. 11-12. С. 24-26.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 3. Восточные источники. С. 182-184.
59
Единственное событие, связанное с походом русов на Каспийское море, в направлении Персии, в период правления в Византии императора Романа I Лакапина подробно описанное восточными авторами, это поход русов в
Бердаа. Этот поход на Каспий, в Бердаа, о котором подробно рассказывают
восточные авторы X в., состоялся в 332 г. мусульманской эры (хиджры), который начался 4 сентября 943 г. и закончился 23 августа 944 г. «от Рождества
Христова». Следовательно, сам поход русов на Бердаа мог иметь место в
промежутке между этими датами. Подробный рассказ об этом походе сохранился у Ибн-ал-Асира (автор XIII в.), списавшего его из сочинения Сабита
ибн Синана ас-Саби, изложение событий в котором было доведено до 974
г.106 Кембриджский документ – единственный источник указывающий имя
предводителя русов, отправившихся в поход на Каспий: это Хлгу-Олег. В.В.
Бартольд называет первоисточником рассказа Ибн ал-Асира сочинение ИбнМискавейха.107
По времени – это эпоха князя Игоря Старого, но в хазарском источнике, в так называемом «Кембриджском документе» утверждается, что «царя
руссов» звали Хлгу-Олег. Ранее уже отмечалось, что вполне возможно, что
память о хорошо известном хазарам русском князе Хлгу-Олеге, с которым им
постоянно приходилось воевать, прочно осела в хазарских преданиях, а его
имя превратилось в титул правителя Руси. Поэтому в указанном историческом документе правитель Руси называется не собственным его именем, а по
титулу. Можно и так объяснить, почему вместо Игоря в указанных событиях
действует Олег. Однако в Новгородской первой летописи под 922 г. сообщается о совместном походе на Царьград князей Олега и Игоря (это тот поход,
который Повесть временных лет датирует 907 годом)108. Поэтому возможен и
такой вариант толкования сведений, содержащихся в «Кембриджском документе». Во всяком случае, можно допустить, что Хлгу-Олег стал одним из
предводителей похода на Царьград в 941 г., а затем, после неудачи похода он
Бартольд В.В. Арабские известия о русах. //Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963. Т. 2. Ч. 2. С. 844-846.
Там же, с. 847.
108
Новгородская первая летопись. С. 108-109.
106
107
60
возвратился в Тмутаракань и оттуда предпринял поход в Персию, на Каспийское море. В этом походе он мог погибнуть: восточные авторы утверждают,
что многие русы в Бердаа умерли от отравления. Смутные сведения об этом
факте, наложившиеся на факт смерти Олега «за морем», вполне могли способствовать появлению версии о его смерти от отравления змеиным ядом. Но
он мог, что вероятнее, вернуться в Ладогу и там умереть в урочище «заморье», где и находится ныне так называемая Олегова могила. В таком случае,
Олег Вещий умер ок. 943-945 гг.
Согласно хронологии Повести временных лет, князь Олег Вещий
начинает свою деятельность с 879 г. Предполагая, что он дожил до 943-944
гг., следует иметь в виду, что до своего похода на Константинополь князь
Олег Вещий уже создал большое государство. Затем он совершил поход на
Константинополь в 941 г. и на Бердаа в 943-945 гг. Хронологическая сетка
Повести временных лет с трудом выдерживает такой жизненный диапазон
Вещего Олега. Даже если князю Олегу к 879 г. было 20 лет и он, таким образом, родился ок. 860 г., то в 941-944 гг. ему должно было быть свыше 80 лет.
Такая бурная боевая активность 80-летнего князя кажется маловероятной.
Странным представляется и еще одно обстоятельство. Если князь Олег, согласно сведениям, содержащимся в Повести временных лет, к 886 г. закрепился в Киеве и продемонстрировал свою политическую предприимчивость,
то куда он исчез из поля политического зрения на двадцать последующих
лет, до похода 907 г. Затем, спустя 30 лет совершенно полного отсутствия на
политической арене, в 941 г. Олег Вещий вдруг возобновляет чрезвычайно
бурную военную деятельность на девятом десятке своей жизни. Поэтому В.
Кожинов, и выдвигает предположение, что этот Олег-Хлгу «Кембриджского
документа» является неким «Олегом II», а не Вещим Олегом русских летописей109.
Однако такое предположение порождено анахронизмом, но лишь в
контексте Повести временных лет, в контексте ее хронологической сетки
109
Кожинов В. История Руси. Современный взгляд. М., 1997. С. 299-308.
61
жизнедеятельности Олега Вещего. Мы уже видели, что хронологическая сетка, скажем, Новгородской первой летописи, содержащей несколько фрагментов, явно взятых их погодных кратких записей еще первой половины X в.,
которые велись кем-то из представителей киевской (или Печерской) христианской общины. В частности, это касается и даты ухода Олега Вещего из Киева в Ладогу в 922 г. Даже если исходить из контекста этой летописи, то
ощущение анахронизма исчезает. Поэтому оказывается незачем придумывать
какого-то Олега II. Исходя из того, что Олег Вещий, согласно тексту Повести
временных лет начал свою деятельность с 882 г., установив дань с Новгорода
варягам (о чем выше уже было сказано), то, допустив, что с хазарами в Крыму, в Керчи и в Тмутаракани воевал тот же Олег Вещий, мы, как выше уже
отмечалось, получим временной диапазон его деятельности с 882 года по
941-й. Всего в 60 лет. Несомненно, этот диапазон чрезвычайно большой, не
характерный для той эпохи. Однако напомню, что мы рассуждаем о личности
уникальной, в том числе и в возрастном отношении. В связи с этим доводом
обратимся к еще одному, весьма интересному и противоречивому источнику.
3.Летописные предания о Вещем Олеге и сага об Орваре-Одде.
Как уже выше касались мы этого вопроса, это предание почти дословно
воспроизводится в одной из скандинавских саг об Орваре-Одде или ОддеСтреле, которому колдунья-провидица предсказала смерть от его собственного коня по кличке Факси. Согласно краткой версии этого события (рассмотрим теперь ее подробнее), Одд, услышав предсказание, приказал убить
коня. И вот на склоне лет своих он решил поинтересоваться, какова судьба
останков его коня. «Почему бы нам не поехать и не посмотреть могилу коня
Факси, которого мы похоронили, опустив в болото, - пожелал Одд, обращаясь к своему окружению. – Приехав туда, он сказал: «Теперь мне уже ничего
не грозит. По предсказанию провидицы, должен был я умереть от коня Факси». Там лежал уже очень истлевший череп. Трудно было узнать, глядя на
него, что это лошадиный череп. «Может быть это голова Факси? – задал во-
62
прос Одд, переворачивая череп копьем и покачивая головой. В это время из
черепа выскочила маленькая змейка и укусила его в лодыжку; от распространившегося по всему телу яда он умер»110.
В развернутом тексте саги обстоятельства смерти Орвара-Одда изложены так: «Могу сказать тебе, Одд, что тебе хотелось бы знать то, что тебе
предназначено прожить дольше, чем другим людям…. Но как бы далеко ты
не оказался, то умрешь ты здесь, в Берурьерди. Здесь в конюшне стоит серый
конь с гривой другого цвета: его череп станет твоей смертью.
…(После возвращения из Руси на заброшенный хутор Берурьерди) «и
вокруг них была лишь заросшая осокой земля и небольшое возвышение впереди. И когда они быстро шли, ударился Одд ногой и нагнулся. «Что это было, обо что я ударился ногой?» Он дотронулся острием копья, и увидели все,
что это был череп коня, и тотчас из него взвилась змея, бросилась на Одда и
ужалила его в ногу повыше лодыжки. Яд сразу подействовал, распухла вся
нога и бедро. От этого укуса так ослабел Одд, что им пришлось помогать ему
идти к берегу, и когда он пришел туда, сказал он: «Вам следует теперь поехать и вырубить мне каменный гроб, а кто-то пусть останется здесь сидеть
подле меня и запишет тот рассказ, который я сложу о деяниях своих и жизни». После этого принялся он слагать рассказ, а они стали записывать на дощечке, и как шел путь Одда, так шел рассказ. …После этого умирает Одд»111.
По вполне обоснованному мнению исследователей этого вопроса, данное
предание возникло на Руси, и затем было перенесено скандинавскими воинами, возвращавшимися на родину, в Скандинавию112.
Сага об Орваре-Одде (Одде Стреле) специалистами относится к так
называемым «древним сагам»113. Однако запись этой саги датируется XIII в.
Поэтому в ее тексте присутствует много не только фантастических эпизодов,
но и явной географической путаницы – свидетельство более поздних фольклорных наслоений. Правда, по мнению исследователей, основные элементы
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 5. Древнескандинавские источники. М., 2009. С. 265-266.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 266.
112
Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999. С. 492.
113
Пчелов Е.В. Указ. соч. С. 112.
110
111
63
содержания этой саги позволяют считать, что в ней нашли отражение события и некоторые персонажи, действовавшие в Восточной Европе, ориентировочно в конце IX- первой половине X в.
Так, в саге рассказывается, как Одд прибыл на Русь, как записано в
тексте «в Гардарики» (традиционное название Руси в скандинавских сагах),
где, после смерти конунга Гардарики Херрауда, он женился на дочери покойного и был провозглашен конунгом Гардирики-Руси114. И вскоре у Одда
родились два сына – Асмунд и Херрауд115. Следует заметить, что Асмундом
звали и побратима Одда. Что касается имени Асмунд, то оно встречается на
страницах Повести временных лет – так звали воспитателя (кормильца) князя
Святослава Игоревича (в русском варианте Асмуд, бесспорно, от древнескандинавского Асмунд)116.
Из контекста последующего изложения событий о пребывании Одда на
Руси следует, что он стал конунгом лишь части Руси, поскольку, спустя семь
лет он направился на восток, в Хольмгард-Новгород (традиционно в скандинавских сагах Новгород назвали Хольмгардом)117. Сообщая, что Одд отправился «на восток в Хольмгард», сага дает некоторое описание ГардарикиРуси. «Гардарики – такая большая страна, что были в ней владения многих
конунгов: Марро звался конунг, он правил Морамаром (Муром), та земля
находится в Гардарики; Радстав звался конунг, и там, где он правил, (земля)
называлась Радстова (Ростов); Эддвал звался конунг, он правил тем владением, которое называлось Сурсдаль (Суздаль); Холмгейр звался тот конунг, который вслед за Квилланусом правил Хольмгардом; Палтес звался конунг, он
правил Палтескьюборгом (Полоцк); Кэнмар звался конунг, он правил
Кэнугардами (Киев; Кэнугард традиционное для скандинавских саг название
Киева)… Все эти конунги, которые сейчас названы, давали дань конунгу
Квилланусу (т.е. новгородскому правителю). Но к тому времени, как Одд
пришел в Хольмгард, Квилланус уже в течение трех зим собирал войско.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Древнескандинавские источники С. 262-263.
Там же, с. 263.
116
ПВЛ. С. 27.
117
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Древнескандинавские источники. С. 263.
114
115
64
Люди думают, что он заранее знал о приходе Одда. Там с ним были все конунги, что были названы… Там было огромное войско из Кирьяланда (Крелия) и Равесталанда (не идентифицировано), Реваланда (земля ревалов в Восточной Прибалтике), Вирланда (земля в Восточной Прибалтике), Эйстланда
(земля эстов), Ливланда (земля ливов), Витланда (не идентифицировано),
Курланда (Курляндия), Ланланда (не идентифицировано), Эрмланда (Вармия) и Пулиналанда (Польша)»118.
Прежде всего, следует отметить, что имена правителей в различных городах Руси – все вымышленные, некоторые производные от названия города
или местности. Однако примечательно то, что в основном названы древние
русские города, которые в Повести временных лет перечислены уже под 862
г. в тексте «сказания о призвании варягов» как регионально-племенные центры Руси, которыми управляли лица, назначенные Рюриком. Исключение составляет Суздаль, традиционно, появление которого датируют второй половиной X в. Впрочем, возможно, поселение там существовало уже к 862 году.
Необходимо заметить также, что кроме древнерусских городов названы
земли, подвластные новгородскому конунгу – все (за исключением Польши)
они находятся в Прибалтике на территории нынешних Эстонии, Латвии, а
также в Карелии. Некоторые из них граничили с Псковом и территорией
Псковщины (земли эстов-чуди). Напомню, что чудь было одним из племен,
участвовавших в приглашении варягов с Рюриком.
Еще один аспект нуждается в пояснении и некоторых размышлениях.
Повествуя о том, что, став одним из конунгов в Гардарики, Одд, спустя не
менее десяти лет, отправляется в Хольмгард, который, согласно тексту саги,
располагался на восток от владений Одда. Самая западная часть ГардарикиРуси в то время являлась Псковской землей, точнее территорией Пскова и
Изборска. Она как раз граничила с землями чуди. Отсюда напрашивается
предположение, что Одд был конунгом в Изборске (Пскове, первое упомина-
118
Там же, с.263-264.
65
ние о котором в Повести временных лет относится к 903 г.119). Если идентифицировать Одда как летописного Олега Вещего, то имеются некоторые основания предполагать, что первоначально, прибыв на Русь, Олег Вещий стал
правителем Изборска-Пскова. Косвенно на это может указывать тот факт, сообщаемый в летописи, что он привел своему воспитаннику князю Игорю невесту Ольгу из Пскова. Да и сама Ольга могла быть родственницей (даже дочерью) Олега Вещего (то же самое имя, репутация «мудрой, вещей», то, что
она одному из своих внуков дала имя Олег, явно в честь Вещего Олега).
Таким образом, Одд женится на дочери русского конунга, основные
свои подвиги он совершает также на территории Восточной Европы. Все эти
данные и, в первую очередь, рассказ о его смерти от своего коня, позволяют
большинству исследователей, с большей или меньшей долей уверенности,
идентифицировать Одда как летописного Олега Вещего120.
Возникает естественный вопрос: какова природа предания о смерти
Олега Вещего от своего коня? Сложилось ли оно в Скандинавии, будучи связанным с именем и деятельностью Орвара-Одда и затем было перенесено на
Русь и было усвоено жителями киевского Приднепровья, или наоборот – это
предание сложилось на Руси, вокруг имени Вещего Олега, а затем было перенесено наемными варяжскими воинами к себе на родину и спроецировано
на личность Орвара-Одда.
Согласно цитированному выше летописному преданию, Вещий Олег
обращался к волхвам-кудесникам с вопросом о том, что будет причиной или
источником его смерти, за несколько лет до похода на Царьград («и повеле
кормити и не водити его к нему, и пребы неколико лет не виде его, доднеже
на грекы иде»). Он отправился к месту, где находились останки умершего
коня, через четыре года после возвращения из похода на Царьград «на пятое
лето». Если отталкиваться от предположения, что сам поход Вещего Олега на
Царьград состоялся летом 911 г., предшествуя заключению мирного договора
119
120
ПВЛ. С. 16.
Пчелов Е.В. Указ. соч. С. 112-115; Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 489-492.
66
с Византией (что вполне логично), то смерть Олега от коня приходится на
916 год.
Примечательно, что Вещий Олег спрашивает не о том, «когда он
умрет?», не о времени смерти, а о том, «от чего он умрет», т.е. о том, кто или
что будет источником или виновником его смерти. Для варяжского воина это
был важный вопрос: настоящий воин должен был погибнуть в бою, чтобы
попасть в Вальхаллу, к Одину, в обитель Героев. Иная смерть закрывала ему
доступ туда. Поэтому Вещий Олег, видимо, был обеспокоен и этим вопросом. Однако, думается, что вопрос, заданный кудеснику Олегом Вещим – от
чего ему умереть» – был обусловлен не только важностью самих обстоятельств смерти, заботой о том, чтобы она произошла в условиях, приличествующих воину. Вопрос этот был вызван, на самом деле, факторами вполне, можно сказать, прозаическими. Такой вопрос мог задать человек, уже обремененный возрастом, у которого не было сомнений в близкой своей смерти. И у
него, находящемся в преклонном возрасте, когда уход в мир иной представляется близким по времени, волнует двуединый вопрос: кто или что послужит причиной его смерти, т.е. в ком или в чем воплотиться Смерть, под каким обличием она спрячется и подберется к нему, к Вещему Олегу, и отсюда
уже – как ему избежать смерти, как ему обмануть Смерть.
Что касается возраста Олега Вещего, то косвенным указанием на его
старость, долголетие являются сведения, содержащиеся в саге об ОрвареОдде.
«Могу сказать тебе, Одд, - предсказывала пророчица-вёльва, - …что
тебе предназначено прожить дольше, чем другим людям. Ты проживешь 300
зим, будешь странствовать из одной земли в другую, и везде, куда бы ты не
пришел, тебя будут считать лучшим и самым могущественным человеком.
Твой путь пройдет через каждую землю, к которой ты подойдешь, но как бы
далеко ты не оказался, умрешь ты здесь в Беруръёрде. Здесь в конюшне стоит
67
серый конь с гривой другого цвета; его голова станет твоей смертью»121.
Прежде чем продолжить отмечу, что в другой редакции этой саги возраст, в
котором должен умереть Орвар-Одд указан более правдоподобный – 100
лет122. Вполне возможно, что в этом предании, сложившемся в Приднепровье, на Руси, записанном в Повести временных лет, благодаря наемникамварягам, аккумулировавшим его в своей памяти и переработавшим его, проникшем в Скандинавию, видимо, содержались какие-то сведения о преклонном возрасте Олега Вещего.
«Сакрально-культовые» свойства личность Олега Вещего могла приобрести и благодаря его чрезвычайно долгой жизни. А это, в сознании полупервобытных его современников, товарищей и подданных могло быть истолковано и объяснено такой важнейшей и чудесной его способностью как обманывать саму Смерть. Ведь Олег Вещий, согласно рассказу летописца об обстоятельствах, сумел узнать, что во время переговоров под Царьградом, византийцы хотели его отравить123.
Расхождение летописных сказаний и саг в имени главного героя – Олег
и Одд – порождает несколько вариантов объяснения этого противоречия. С
одной стороны Олег или, что характерно для летописных сказаний о нем, более архаичная форма этого имени – Ольг-Олг – явно тяготеют к достаточно
распространенному в Скандинавии имени Хелги. Кстати сказать, видимо,
почти так звучало это имя на Руси в первой половине X в.: в византийских
источниках этого времени женский вариант имени Олег, Ольга, произносилось как Элга-Эльга. Так назвал княгиню Ольгу император Константин Багрянородный. Поэтому Олег-Хелги было собственным именем этого русского
князя, и объяснить, почему в скандинавской саге он именуется Одд трудно. В
то же время, в русских летописных преданиях о Вещем Олеге имеется косвенное указание на то, что его имя Олег не являлось первоначальным собственным именем князя, а присвоено было ему как второе имя, как прозвище.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 5. Древнескандинавские источники. М., 2009. С. 259260.
122
Там же, с. 259.
123
ПВЛ. С. 17.
121
68
За чудесные подвиги Олега в войне с византийцами, за победоносный поход
на Константинополь, в ходе которого князь обнаружил дар предвидения, по
свидетельству летописца, «и прозваша Олга – вещий: бяху бо людие погани и
невеигласи…»124. Это прозвище, присвоенное Олегу – «вещий» – является
близким по смыслу переводом его скандинавского имени Олег-Хелги. Это
свидетельство позволяет предполагать, что у князя было прежде другое имя,
а Олег оказалось его прозванием или вторым именем, под которым он и вошел в русскую историю. Поэтому, вполне возможно, что первоначально Олега Вещего звали Одд, и он имел не одно, а много прозвищ, из которых в памяти потомков сохранилось два: «Хелги-Вещий» и «Орвар-Стрела». Однако
мне кажется, что более интересным и заманчивым представляется иное объяснение.
Возможно, имя Одд первоначально произносилось и писалось как
«Од». А «Од» означает «исступление, поэзия, бешенный, неистовствующий,
поэт, провидец». Это слово указывало на поэтическое вдохновение, шаманский экстаз. Имя «Од» этимологически восходит и к основному имени верховного скандинавского божества «Одина» или древнегерманского «Водана». Иными словами, летописное пояснение «и прозваша Олга – вещий»
можно истолковать так: Олега прозвали «одом», т.е. «провидцем». В таком
случае, первоначальным именем князя было Олег-Хелги, а за свойства его
личности и удачу, за его репутацию провидца, он получил прозвище «Од»
или «Одд». Вероятность именно такового объяснения усиливается, на мой
взгляд, и тем, что имя «Хелги» буквально означало «священный, божественный» и уж постольку – «вещий». Следовательно, князь был известен под
своим собственным именем Хелги-Олег, позже получив прозвание «Од», т.е.
«Вещий» или двойное прозвание «Орвар-Одд», «Одд-Стрела», «Вещая Стрела». Под этим прозванием он и вошел в скандинавские предания. В русских
же он сохранился как Олег Вещий.
124
ПВЛ. С. 20.
69
Однако интригующим остается вопрос о происхождении этого предания о смерти князя от своего коня по предсказанию вёльвы-пророчицы или
волхва-пророка: сложилось ли оно в Скандинавии, а затем перенесено было
на Русь наемниками-варягами, или оно сложилось на Руси, а затем было перенесено теми же наемниками-варягами в Скандинавию. Попытаюсь обосновать свое мнение по этому вопросу.
Если это предание сложилось в Скандинавии, то в район киевского
Приднепровья оно должно было пройти через Новгородчину и Приладожье,
а, следовательно, отложиться и в местных преданиях и фольклорных традициях. Судя даже по цитированным выше фрагментам саги об Орваре-Одде
скандинавы-варяги достаточно хорошо ориентировались в географии и топонимике Новгородской земли, особенно хорошо был знакомы с Ладогой, местом их наиболее частого пребывания. Однако в цитированных выше ладожских сказаниях говориться лишь о том, что Олег умер от укуса змеи в ладожском «заморье». Следовательно, предание о смерти Олега от своего коня
сложилось не в Приладожье, ни в Новгороде и не в Скандинавии. Оно сложилось в Приднепровье и оттуда было перенесено прямо в Скандинавию,
возвращавшимися со службы киевского князя к себе на родину, не задерживаясь ни в Новгороде, ни в Ладоге. Целесообразно задержать внимание и еще
на некоторых частных аспектах, различающих предание, помещенное в Повести временных лет и в саге об Орваре-Одде.
В Повести временных лет сообщается, что после того как Олег услышал предсказание кудесника «Княже! Конь, его же любиши и ездиши на
нем, от того ти умрети». Олег же приим в уме, си рече: «Николи же всяду на
нь, ни вижю его боле того». И повеле кормити и не водити его к нему». В
саге об Орваре-Одде действия последнего, после пророчества вёльвы, были
иными.
«Немного позже, - рассказывается в саге, - позвал Одд Асмунда (своего
побратима) с собой; идут они к Факси (так звали коня Одда), надевают на него уздечку и ведут в какую-то узкую долину. Там роют они глубокую яму, в
70
два человеческих роста. Затем убивают они Факси и бросают туда. После того побратимы стали заваливать это место такими большими камнями, какие у
них хватило силы поднять, а промежутки между ними заделывали грязью с
песком, пока не насыпали они там курган. И тогда сказал Одд: «Вряд ли
осуществится то пророчество, что Факси принесет мне смерть». После этого
ушли они домой»125. В другой редакции саги общается, что после убийства и
захоронения Факси, Одд сказал: «Я дума, что это будет работа троллей, если
Факси выйдет оттуда, и еще кажется мне, что я избегну того, что Факси принесет мне смерть»126. Далее же, уже в эпизоде саги, в котором подробно излагались обстоятельства смерти Одда рассказывается следующее:
Возвратившись после долгих странствий и разнообразных приключений и чудесных событий в своей жизни на родину Одд со своими спутниками, «когда они быстро шли, ударился Одд ногой и нагнулся. Он сказал: «Что
это было, обо что я ударился ногой?» Он дотронулся острием копья, и увидели все, что это был череп коня, и тотчас из него взвилась змея, росилась на
Одда и ужалила его ногу повыше лодыжки. Яд сразу подействовал, распухла
нога и бедро. От этого укуса так ослабел Одд, что им пришлось помогать ему
идти к берегу, и когда он пришел туда, сказал он: «Вам следует теперь поехать и вырубить мне каменный гроб… Не нужно ничего другого предпринимать, все, что случилось, уже предсказала вёльва, и потому сейчас я лягу в
каменный гроб и там умру. А вам следует после этого заколотить гроб и все
сжечь». И тогда лег он в каменный гроб»127.
Как видим, есть существенное противоречие между свидетельствами
двух цитированных выше фрагментов саги: чтобы избежать смерти от своего
коня, Одд убил коня и захоронил его очень глубоко, на два человеческих роста и вдруг он натыкается на череп своего коня. В саге будто бы намекают,
что это все были проделки троллей, о которых говорил Одд, что захороненные на большой глубине останки Факси, его череп, оказывается на поверхноДревняя Русь в свете зарубежных источников. Древнескандинавские источники. С. 260.
Там же.
127
Там же, с. 265-266.
125
126
71
сти. Похоже на то, что подробности об убиении Факси были добавлены для
усиления впечатления о неумолимости судьбы и пророчества. В Повести
временных лет все оказывается более естественным: конь умер и останки его
были, если и захоронены, но не очень глубоко, скорее всего, просто засыпаны землей. Поэтому и оказались со временем на поверхности. Поэтому Олег
Вещий о мог зацепиться за конский череп ногой.
Еще одна подробность, отмеченная в саге, это рост Одда. «Некоторые
люди утверждают, - говориться в саге, - что Одд был ростом восьми саженей,
потому что такой длины был его гроб»128. Одна сажень равна 1 м 76 см (косая
сажень – 2 м 48 см). Получается, что рост Одда равнялся 14 метрам. Конечно,
это фантастическая цифра, бесспорно фольклорного характера. Однако она,
отмечая необычайно высокий рост Одда, что, видимо, тоже производило
впечатление на окружающих, возможно, была порождена смутными воспоминаниями о внешних свойствах этой личности, производивших впечатление
на окружающих, осевшими в преданиях. Не исключено, что и у Вещего Олега тоже был высокий рост, что казалось признаком его особых, чудодейственных свойств, усиливая его восприятие окружающими как личности необычной, уникальной и чудесной.
Вернемся, однако, к вопросу месте захоронения Олега Вещего. В Повести временных лет могила Олега указывается на горе Щекавица129. В некоторых списках Начальной летописи говорится, что похоронили Олега не на
Щекавице, а у Жидовских ворот130. Иная, менее поэтичная и, похоже, более
достоверная по стилю и по содержанию, версия смерти князя Олега дается
Новгородской первой летописью, на основе которой А.А. Шахматов реконструировал тексты Древнейших киевского и новгородского летописных сводов. В ней под 922 г. сообщается, что после возвращения из похода на Константинополь «иде Олегъ к Новугороду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущу ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре; есть могыТам же, с. 266.
Там же.
130
Пчелов Е.В. Указ. соч. С. 115.
128
129
72
ла его в Ладозе»131. А.А. Шахматов считал, что в Древнейшем Киевском своде 1039 г. о смерти Олега говорилось так: «Иде Ольг Новугороду и отътуда
за море, и уклюну и змия в ногу, и съ того умьре»132. В Новгородском же
своде 1050 г., по мнению исследователя русских летописей, о смерти Олега
сказано было иначе: «И иде Ольгъ Новугороду и отътуда въ Ладогу, есть
могыла его Ладозе»133. Однако, сведения о смерти Олега Вещего, сообщаемые Новгородской первой летописью, если следовать ее тексту, сами по себе
содержат следующие три версии: 1)«иде Олегъ к Новугороду, и оттуда в Ладогу»; 2) «идущу ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре; 3) «есть
могыла его в Ладозе».
В первоначальном киевском варианте предания, скорее всего, было
сказано так: «…Иде Олегъ к Новугороду, и оттуда в Ладогу». И в этой летописной информации ничего не сообщалось о его смерти. Летописец не знал
где и когда умер князь Олег. Он только знал, что тот, вернувшись из похода
на Константинополь, ушел в Ладогу. Указывая могилы Олега в разных местах, летописцы XI-XII вв. опирались на сложившиеся к этому времени местные предания. Такая ситуация с указанием нескольких могил в разных местах какого-нибудь, особенно популярного конунга, вполне привычна для
скандинавской традиции. В «Саге о Хальвдане Черном», отце конунга Харальда Прекрасноволосого, события которой относятся к IX в., рассказывается следующее.
«Ни при одном конунге не было таких урожайных годов, как при конунге Хальвдане. Люди так любили его, что, когда стало известно, что он
умер, и тело его привезено в Хрингарики, где его собирались похоронить, туда приехали знатные люди из Раумарики, Вестфольда и Хейдмерка и просили, чтобы им дали похоронить тело в своем фюльке. Они считали, что это
обеспечило бы им урожайные годы. Помирились на том, что тело было разделено на четыре части, и голову погребли в кургане у Камня в Хрингарики,
Новгородская первая летопись. С. 109.
Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001. С. 389.
133
Там же, с. 458.
131
132
73
а другие части каждый увез к себе, и они были погребены в курганах, которые все называют курганами Хальвдана»134.
Вероятнее всего при сходных обстоятельствах и появились «курганы»
или «могилы» князя Игоря Старого у Искоростеня, у Торжка и Коростыни в
новгородской земле, а также Вещего Олега в разных местах: в Киеве и в Ладоге.
Из варианта, в котором сообщалось, что «друзии же сказають, яко
идущу ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре…», следует, что после возвращения в Киев Олег ушел «за море», где, говорят, и умер от укуса
змеи. Таким образом, смерть Олега Вещего от укуса змеи связывается с его
пребыванием «за морем». По смыслу с этой версией смыкается сообщение,
зафиксированное в Архангелогородской летописи, которое можно рассматривать в качестве еще одной версии смерти Вещего Олега.
В «Архангелогородском летописце» имеется запись, относящаяся к походу Руси на Константинополь, организованному князем Игорем и вносящяя
некоторые сведения о смерти Олега: «Иде Олг на Греки…. И приидоша ко
Царюграду. Бысть же тогда царь Роман и посла патрекея Феофана с воины на
русь; огненым строением пожже корабля руския, и возвратишася русь восвояси без успеха; потом же… на третье лето приидоша в Киев. Сей же Олг…
умре… егда иде от Царягорода, перешед море»135. Летописец, таким образом,
сообщая о возвращении руси в Киев, свидетельствует о том, что сам Олег
умер не в Киеве, и не в Ладоге, но «за морем»: «перешед море» во время возвращения от Царьграда. Однако выше мы уже пришли к выводу, что «за морем» означало в «заморье», в урочище, расположенном неподалеку от Ладоги, где и ныне сохранилась так называемая «Олегова могила».
Что же касается разноречивых версий о месте захоронения князя Олега
Вещего, то напомню, что первоначальное значение славянского слова «могила» – это «холм». В те времена насыпной, искусственный, в частности и наСнорри Стурлусон. Круг Земной. М., 2002. С. 42.
Полное собрание русских летописей. Том 37. Л., 1982. С. 57; Кожинов В. История Руси. Современный
взгляд. М., 1997. С. 304.
134
135
74
могильный, холм, «могила» далеко не всегда означал, что под ним действительно находится захоронение данного человека. Часто такие «могилы» были
своего рода «памятниками», а не настоящими могилами. Вот почему, летописи указывают две «могилы Олега» в Киеве (в разных местах) и одну «могилу» в Ладоге. Вероятнее всего, ни одна из них настоящей могилой не является. Привязка имени Олега Вещего к этим курганам, «могилам», вероятно,
сложилась уже после появления легенд о его смерти.
Подводя итог всему сказанному выше о смерти Вещего Олега, всем
представленным версиям, остается ясным одно, что, согласно летописному
преданию, смерть встретила Вещего Олега в образе гробовой Змеи. В этом
отношении уместно обратиться к соображениям известного историка и археолога Г.С. Лебедева.
4.Вещий Олег и волхвы.
Историк и археолог Г.С. Лебедев, исследуя сопку-курган, находящийся
в Старой Ладоге и называемый «Олеговой Могилой», считает, что эта величественная насыпь (11 метров высотой) не является собственно «могилой»
князя Олега Вещего, т.е. местом погребения его останков. Он считает, что
это «Олегов Холм», т.е. «ритуальное седалище, на котором отправлялись
некие общественные и культовые функции»136. Г.С. Лебедев считает, что
«предание о смерти Олега в Ладоге, от коня и от змеи, можно рассматривать
как фольклорную редакцию древнего ритуала, в свою очередь воспроизводящего какой-то языческий миф»137. В контексте своих предположений историк обращает внимание на то, что конь и змея в предании о смерти Олега
Вещего являются атрибутами культа древневосточнославянского божества
Велеса и в этом смысле, они противостоят другому восточнославянскому
божеству, богу-громовержцу, богу войны и воинов, Перуну. «Воплощение
мифа в ритуале, - пишет далее Г.С. Лебедев, - и соединение этой сакральной
136
137
Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 456.
Там же.
75
функции с политической и было миссией, обеспечившей Олегу его особый
статус: «бе бо Олъг вещий», это был князь-жрец»138. Высказанные соображения историка кажутся достаточно убедительными и логичными, соответствуют сохранившимся древнеславянским и древнерусским мифологическим
представлениям.
Поясняя свое предположение, Г.С. Лебедев ссылается на «летописные
указания на бездетность и безбрачие Олега». Он пишет, что «даже семантика
его имени, скандо-славянского Олъг, Олгъ, от древнесеверного Helgi – «священный» (ср. просторечные формы «Вольга», «Волх» с еще более прозрачным значением). В нем следует видеть представителя одной из пяти-семи
местных знатных династий (стоящих, видимо, и за ладожскими группами сопок, и за локальными святилищами, и за кончанской, боярской, организацией
Ладоги и Новгорода)»139.
Как считает Г.С. Лебедев, «после смерти «призванного» варяжского
князя» Рюрика с братьями «носителем политических функций стал князьжрец, Вещий Олег. Концентрация сакральной, политической, военной и экономической мощи в его руках, реализованная впервые в Ладоге, сделала возможной дальнейшую консолидацию северной федерации племен». Как полагает Г.С. Лебедев, мифологическое оформление двуединства политической и
жречесткой власти, «как необходимое в древнерусском сознании, предполагало персональную связь князя-жреца с «основным мифом» волховского
пространства. Видимо, эта связь, узурпация жреческих функций вызвала и
конфликт с волхвами, определивший фактуру летописного предания о смерти Олега»140.
Об авторитете волхвов в языческой дохристианской Руси достаточно
красноречиво рассказывает арабский географ IX – первой трети X вв. ИбнРусте, судя по времени жизни, как раз, современник Олега Вещего.
Там же.
Там же.
140
Там же, с. 456-457.
138
139
76
«Есть у них знахари (так он называет древнерусских волхвовкудесников), - пишет он в своей книге, - из которых иные повелевают царем,
как будто они их (руссов) начальники. Случается, что они приказывают принести жертву Творцу их тем, чем они пожелают: женщинами, мужчинами,
лошадьми. И если знахари приказывают, то не исполнить их приказания никак невозможно. Взяв человека или животное, знахарь накидывает ему на
шею петлю, вешает жертву на бревно и ждет, пока она не задохнется, и говорит, что это – жертва богу»141.
Некоторые исследователи считают, что в византийских источниках
имеется одно свидетельство о князе Олеге Вещем, хотя и без упоминания его
имени. Это небольшой фрагмент из «Хроники» Псевдо-Симеона. «Росы, или
еще дромиты, - говорится в нем, - получили свое имя от некоего могущественного Роса после того, как им удалось избежать последствий того, что
предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или
божественному озарению того, кто господствовал над ними»142. Эти исследователи предполагали, что под «могущественным Росом» автор хроники
имел в виду как раз князя Вещего Олега, к тому же далее сказано о «божественном откровении того, кто господствовал над ними», т.е. над росами или
русами. Исследователи полагали, что это относилось как раз к некому «могущественному Росу», который обладал даром предвидения. В этом плане
никого иного, кроме Вещего Олега, в сказаниях Повести временных лет и
других русских летописей о начальном периоде русской истории нет.
В связи с размышлениями Г.С. Лебедева необходимо обратить внимание и на известные летописные предания о смерти Олега Вещего от укуса
змеи.
Примечательно, что в Новгороде бытовало предание, «что на том месте, где теперь стоит Перюнский (Перынский) скит, жил некогда зверьИбн-Русте. Книга дорогих ценностей // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 3. Восточные
источники. М., 2009. С. 49.
142
Псевдо-Симеон. Хроника // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 2. Византийские источники.
М., 2010. С. 182.
141
77
змияка Перюн (Перун), который каждую ночь ходил спать в Ильмень»143.
Получается, что, согласно народному преданию новгородчины, Змеем был не
Велес, как считает Г.С. Лебедев, а Перун, бог-громовержец. Это вполне согласуется с восточнославянскими мифологическими представлениями об огненном змее как образе грозовой молнии. Поэтому в предании о смерти Олега Вещего, этот князь был убит самим Перуном, видимо, за то, что решил перехитрить самого верховного бога.
Однако утверждение Г.С. Лебедева, что Олег-Вещий – это князь-жрец,
не представляется бесспорным. В русских летописях нигде не встречается
упоминания о таком явлении, как князь-жрец и в силу этого его безбрачие.
Думается, что отсутствие у Олега Вещего прямого наследника, во всяком
случае, мужского пола, не обязательно указывает на его «жреческое безбрачие». Древнерусские князья приносили жертвы и не будучи специально жрецами. Другое дело – имела место борьба между славянской и варяго-русской
общинами, а это, прежде всего, была борьба культов – славянского культа
Велеса (волхвы, змей, конь) и культа Перуна – бога воинов – Олега Вещего.
Древнерусская эпическая традиция связала Олега Вещего именно с Ладогой, с основным мифом Ладоги – «Змееборческим», нашедшим позднее
свое своеобразное выражение не только в возведении Георгиевской церкви в
Ладоге в XII в., но и в соответствующей фреске в ней находившейся. Первоначально же поединок Перуна-Громовержца и противником, т.е. с ВелесомЗмеем выразился в предании о Смерти Олега Вещего. Так или иначе, но
«мифологема Олега Вещего» была активным культурным фактором в Древней Руси не только X-го, но и XII веков144.
В развитие соображений, представленных Г.С. Лебедевым, расшифровывая предание о смерти Вещего Олега от своего коня, а точнее, от змеи или
Змея, затаившегося в конском черепе, можно рассматривать в двух плоскостях или на двух уровнях.
143
144
Афанасьев А.Н. мифология Древней Руси. Поэтические воззрения славян на природу. М., 2006. С. 382.
Там же, с. 457.
78
Во-первых, предание, в том тексте, который был включен летописцем в
текст Повести временных лет, выражает христианское отношение к язычеству: князь-провидец бессилен перед Создателем и не может противостоять
ему.
Во-вторых, это летописное предание, сложившееся явно в дохристианскую эпоху, выражает противостояния двух верховных божеств – Перуна и
Велеса. Перун – бог-громовержец, бог войны и воинов, дружинный бог, «варяжский». Вещий Олег действует под его покровительством и пользуется силами (магией) Перуна. Кудесник, предсказавший ему смерть от коня – исповедует культ Велеса. В предании сталкиваются два «кудесника-волшебника»,
два «кудесника-провидца» - Вещий Олег и Кудесник (безымянный). Вещий
Олег предводитель варяжской дружины, варяг, Кудесник – отражает настроения местного славянского населения. Противопоставление варягов-руси
славянам очевидно и в предании о царьградском походе Вещего Олега.
Это столкновение Вещего Олега со Змеей или со Змеем! Змей – это
один из образов славянского божества Велеса. Он ведал земледелием, торговлей, ремеслом, т.е. всякого рода деятельностью человека, в том числе и
волхованием, т.е. духовной деятельностью человека. Поэтому Пушкин, пожалуй, неверно обозначил кудесника, «покорным Перуну». Он, скорее всего,
был покорен Велесу. С Перуном был связан как раз Вещий Олег, князь-воин.
В связи с приведенными выше фактами и соображениями, предположениями, в частности Г.С Лебедева, возникает необходимость вновь вернуться к тексту цитированного выше предания о смерти Олега Вещего от его
коня, помещенного в Повести временных лет. Следует обратить внимание на
то, что в этом предании Олег Вещий предстает вовсе не как князь-провидец.
Ведь он не в состоянии «провидеть» причины и обстоятельства своей смерти,
и он вынужден обратиться за этим к волхвам (так сказать, «провидцампрофессионалам»). Получается, что Олег Вещий вовсе не князь-волхв, не
«князь-провидец», как считает Лебедев. Ведь летописец и стремиться показать, что таковым, «вещим» князем считали Олега его дружинники, поддан-
79
ные-современники, люди, как считает летописец, невежественные. А все те
эпизоды, в которых Олег Вещий оказывается как человек, предвидящий
опасности, на самом деле свидетельствуют лишь о его воинской хитрости, а
не о каком-то сверхестественном даре «провидения». Примечательно, что и
Пушкин в своей известной балладе никоим образом не касается его «провидческого дара». Пушкин писал не о князе-провидце, а о князе-герое, в полном
соответствии со своими представлениями о «героическом» периоде начальной русской истории – «периоде Олега Вещего и Святослава». Ведь и у Пушкина Олег Вещий всецело доверяет предсказанию волхва, кудесника. Он никаким намеком не показывает, что готов усомниться в своем доверии кудеснику и поспорить с ним, если бы он сам считал себя провидцем, действительно «вещим» Олегом. Он – воин. И в стихотворении «Олегов щит» Пушкин это подтверждает, называя его «воинственный варяг», совершенно не
вспоминая, что это князь-кудесник.
Конечно, следует учесть, что само предание о смерти Олега от коня
было помещено в текст Повести временных лет в целях опровержения распространенного в населении мнения о том, что князь Олег был действительно «вещим», князем-провидцем. В этом отношении интерес представляет как
раз живучесть укоренившегося в массе населения, по крайней мере, Приднепровья, веры в «вещую» природу Олега. Это было проявление живучести и
устойчивости дохристианских, языческих традиций, которые были, видимо,
весьма активны и к началу XII в. Это было проявление живучести «культа
Вещего Олега», сложившегося еще в начале X в. То, что предания о Вещем
Олеге» глубоко внедрились в миропонимание русского населения, может
свидетельствовать память о нем, сохранившаяся, правда, в фольклорносказочном виде, в древнерусских былинах.
Наконец, еще одно важное соображение, позволяющее поставить под
сомнение предположение Г.С. Лебедева, что Олег Вещий – это князь-жрец,
занимавшийся волхованием и в этом отношении оказавшийся соперником
местных славянских кудесников, что нашло символическое отражение в про-
80
тивостоянии Олега Вещего и символов славянского Велеса – Коня и Змеи.
Примечательно, в связи со сказанным, то, что предание о смерти Олега Вещего от своего коня, как выше уже отмечалось, бытовало в киевском Приднепровье, но был неизвестно на Новгородчине, в Приладожье. Ладожские
предания просто констатировали, что Олег умер от укуса змеи и ни слова о
предсказании волхвов, о роковой роли княжеского коня и змеи, как представителях Велеса. Иными словами, в преданиях Приладожья Олег Вещий как
князь-жрец был неизвестен.
Завершая данную главу, отмечу, что князь Олег Вещий вообще рисковал остаться в памяти потомства фольклорным, «былинным» персонажем,
если бы не Договор Руси с Византией от 2 сентября 911 г., заключенный от
его имени. По существу, это главный и почти единственный документ, удостоверяющий реальность Олега и указывающий на время его существования
– 911 г.
Сведения о древнерусском князе Олеге Вещем сохранились, главным
образом, в Повести временных лет, ее последующих списках и других русских летописях. Идентификация «царя руссов Хлгу» в хазарском источнике и
«царя руссов ал-Олванг» как Олега Вещего, что могло бы считаться свидетельством его зарубежных современников, конечно, лишь предположительная.
Ведь на чем-то основывались свидетельства саги об Орваре-Одде,
утверждающие, что ее главный герой (наш Олег Вещий) прожил, если не 300
лет (что, конечно, имеет сугубо фольклорный характер), но 100 лет. Если
предположить, что Олег Вещий начал свою деятельность в 882 г. в 25-летнем
возрасте, в 941 г. имел уже 85 лет жизни. Еще раз повторю, не следует забывать, что речь идет об уникальной личности, чудесной в восприятии современников, в частности, «чудесной», возможно, и по своему необычайному
долгожительству. Косвенно не это же обстоятельство может указывать и летописное предание о смерти Олега от коня. В нем ведь повествуется, что
Олег Вещий обратился к волхву с вопросом «от чего ему умереть». Такой
81
вопрос более уместен для сознания старого, очень старого, человека, который близость своей смерти ощущает более остро и насущно, чем люди молодые или средних лет, время кончины для которых мыслится еще во временном отдалении. Более того – если действительно Олег Вещий прожил 100 лет
или близко к этой цифре в соответствии с предсказанием, то на пороге этой
даты он и проявил существенное беспокойство, задавая вопрос кудеснику –
«от чего мне умереть» (ибо то, что я должен умереть, я знаю, мой возрастной
предел наступил). Итак, мы можем, допустить, что Олег Вещий жил в пределах 850 – 945 гг.
82
Глава 3.
Олег Вещий в древнерусских былинах.
1.Летописный Олег Вещий и былинный Вольга-Волх.
Олег Вещий оказался, пожалуй, самым древним персонажем русских
былин. Содержания этих былин, в центре внимания которых находился Олег
Вещий, отражает сущность представлений, осевших в русской народной памяти с древнейших времен и сохранившихся в ней до новых времен.
Самые древние русские предания нашли свое отражение и сохранились
в текстах былин о Вольге или Волхе Всеславьевиче. Оба имени применяется,
по существу, к одному и тому же персонажу, поскольку в разных интерпретациях, но в былинах даются одни и те же характеристики и Вольге и Волху
и они совершают одни и те же действия-подвиги. Поэтому исследователи
давным-давно идентифицировали былинных носителей этих свойств как одно и то же лицо.
Нет также необходимости проводить специальный анализ этих имен,
их этимологию. В Повести временных лет и других русских летописях имя
Вольга, Вольг является разночтением имени Олег и Ольг (Олг). Имя же Волх
бесспорно является упрощенным и просторечным вариантом слова «волхв»,
т.е. кудесник, провидец, умеющий творить чудеса. От слова «волхв», как известно, в русском языке глагол «волховать», слово «волхование» и «волшебство», т.е. действие, производимое «волхвом». Поэтому в былинах имя
«Волх», по существу, по своему происхождению не является собственным
именем, но лишь указанием на «профессиональные» или природночудодейственные свойства личности. Вполне можно считать бесспорным,
что в этих древнейших по происхождению былинах речь идет «Вольгеволхве», или об «Олеге-волхве», т.е. об Олеге, обладающем даром волхва –
способным творить волшебство (волховать), пророчествовать. Иными слова-
83
ми речь могла идти лишь об Олеге Вещем, великом князе русском, жившем
во второй половине IX – начале X вв.
2.Необычное рождение Олега-Вольги-Волха Всеславьевича.
В былинах Вольга имеет отчество Буславлевич145, Святославгович146,
Святославович147, а Волх – Всеславьевич148. Однако и мать Волха, княжнакнягиня Марфа, тоже имеет отчество Всеславьевна. Все это свидетельствует
о том, что для сказителей и для народной памяти эти различия в отчествах не
имели никакого значения. Это были отголоски имен древних русских князей
с именами Святослав, Всеслав или известного в преданиях богатыряновгородца Василия Буслаева. Следует заметить, что даже в «книжной» традиции XVI в. уже Московского государства путали имена Святослав и Всеслав, в частности в имени исторического князя Святослава Игоревича, именуя его Всеславом Игоревичем149.
Отчество «Всеславьевич» имя «Волх» исследователи, обычно, связывают с именем еще одного древнерусского князя-волхва – с именем полоцкого князя Всеслава Брячиславича, который, вместе с Олегом Вещим, оказался
частью своеобразного двойного исторического прообраза былинного ВольгиВолха.
«В лето 6552 (1044), - сообщает автор Повести временных лет. …Умре Брячислав, сын Изяславль, внук Володимерь, отець Всеславль, и
Всеслав, сын его, бысть ему язвенно на главе его, рекоша бо волсви матери
его: «Се язвенно навяжи на нь, да носить е до живота своего», еже носить
Всеслав и до сего дне на собе; сего ради немилостив есть на кровопролитье»150.
Былины. Т. 1. //Былины в 2-х томах. М., 1958. С. 14-18.
Там же, с. 318-322.
147
Там же, с. 323-328.
148
Там же, с. 8.
149
Сказание о князьях Владимирских // Хрестоматия по древнерусской литературе. М., 1955. С. 226.
150
ПВЛ. С. 67-68.
145
146
84
Этот отрывок из Повести временных лет переводится так: «…Умер
Брячислав, сын Изяслава, внук Владимира, отец Всеслава (имеется в виду,
конечно, Брячислав), и Всеслав, сын его, сел на столе его, мать же родила его
от волхования. Когда мать родила его, на голове его оказалось язвенно, и
сказали волхвы матери его: «Это язвенно навяжи на него, пусть носит его до
смерти». И носит его на себе Всеслав и до сего дня; оттого и не милостив на
кровопролитие»151. Сначала отмечу основные летописные сведения о полоцком князе Всеславе Брячиславиче.
В Повести временных лет указывается дата смерти Всеслава Брячиславича – 1101 год: «Преставися Всеслав, полоцкий князь, месяца априля в 14
день, в 9 час дне, в среду», - сообщается в Повести временных лет152. Дата
рождения Всеслава в Повести временных лет не указывается, но впервые он
упоминается в 1044 году, в связи со смертью своего отца Брячислава Изяславича, в цитированном выше сообщении. В последующие годы, вплоть до
1060-го, Всеслав на страницах русских летописей не упоминается: видимо,
ко времени смерти своего отца князя Брячислава Изяславича в 1044 г. Всеслав был малолетним.
Вторично, как вполне взрослый человек Всеслав, в следующий раз,
упоминается в Повести временных лет уже в 1060 г. «В семь же лете, - сообщает летописец, - Изяслав, и Святослав, и Всеволод, и Всеслав совокупиша
вои бещислены и поидоша на коних и в лодьях, бещислено множьство, на
торкы»153.
Отец Всеслава, полоцкий князь Брячислав Изяславич родился ок. 997
г., но, судя по тому, что в 1044 г. его единственный сын-наследник Всеслав,
будучи малолетним, т.е. до 15 лет (по меркам того времени), очевидно, был
поздним ребенком, родившимся (судя по данным расчетам) не ранее 1029 г.,
когда отцу было уже около 35 лет. В таком случае, Всеслав умер в 1101 г. в
Там же, с. 205.
Там же, с. 117.
153
Там же, с. 71.
151
152
85
возрасте 72 лет. Для тех времен это уже очень старый человек. Обычно долголетних князей летописцы отмечали. Так или иначе, вряд ли Всеслав родился ранее 1029 г.
Но, скорее всего, он родился позже, иначе трудно представить, что
свою активную деятельность Всеслав начал лишь в 30-летнем возрасте в
1060 г., поскольку свидетельства Повести временных лет указывают на то,
что он был весьма активным князем. В любом случае, слухи о рождении Всеслава от волхования его матери, от каких-то ее колдовских действий с помощью волхвов, являются косвенным свидетельством тому, что в княжеской
семье долгое время не было детей, не было наследника. Поэтому-то княгиня
и прибегла к помощи колдовства. В связи с указанными обстоятельствами,
конечно же, вспоминаются обстоятельства рождения нормандского герцога
Роберта Дьявола. Он также родился после того, как герцогиня, долго не
имевшая наследник, обратилась к самому Дьяволу, который и способствовал
появлению на свет сына, будущего герцога Роберта, получившего прозвание
«Дьявол»154.
Для сравнения следует отметить былинные обстоятельства рождения
Волха Всеславьевича.
«По саду, саду по зеленому ходила, гуляла
Молода княжна Марфа Всеславьевна;
Она с каменю скочила на лютого на змея.
Обвивается лютый змей около чебота зелен сафьян,
Около чулочика шелкова, хоботом бьет по белу стегну.
А втапоры княгиня понос понесла,
А понос понесла и дитя родила.
А и на небе просвети светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Как бы молоды Волх Всеславьевич»155.
Получается, что, фактически, отцом Волха Всеславьевича является
«змей». Если ориентироваться на сказанное выше Г.С. Лебедевым, в образе
Змея в предании о смерти Олега Вещего является древнеславянский бог Велес, а это означает, что отцом Волха Всеславьевича является этот самый бог
154
155
Жизнь Роберта Дьявола // Великие некроманты и обыкновенные чародеи. СПб., 2004. С. 136-137.
Былины. Т. 1. С. 8.
86
Велес. Однако, как отмечалось уже выше, если Змей это Перун, то отцом
Олега Вещего было это божество, бог-громовержец, бог войны и воинов.
По мнению А.Н. Афанасьева, опирающемуся на цитированный выше
отрывок из былины, «родился могучий богатырь Волх; во время его рождения сотряслася земля, всколебалося море, как при рождении громовника
(молнии) из недр тучи, - трясутся облачные горы и шумят дождевые потоки.
В связи со сказанным, я думаю, можно пересказать и новгородское предание
о происхождении названия реки Волхов. А.Н. Афанасьев так его излагает:
«Волх или Волхов был лютый чародей (волхв – колдун, кудесник); в образе
крокодила поселился он в реке, которая получила от него получила и свое
прозвание, и залегал в ней водный путь; всех, кто не поклонялся ему, чародей
топил и пожирал; суеверный народ почитал его за бога и называл Перуном и
Громом. Что касается упоминаний о крокодиле, то эта подробность объясняется литературным подновлением: крокодил заступает здесь место чудовищного змея (дракона), залегающего источники и реки»156. Если соединить все
предания и тексты былин с летописными сказаниями, то может возникнуть
предположение, что в Вещем Олеге древнерусские жители видели само воплощение Перуна-Змея – Волха- Волхва-Вольгу: Олег Вещий родился от
Змея-Перуна и потому обладает таким чудесным даром провидения.
Древнейшему сказанию о происхождении богатыря-громовника от
змея придана была впоследствии историческая окраска, и в самом богатыре
этом стали видеть вещего Олега»157. Интересно для сравнения предание о
том, что Александр Македонский будто родился от огромной змеи, которую
часто находили в спальне его матери158. Подобное же предание связано и с
рождением первого римского императора Октавиана Августа159.
Указанные обстоятельства перекликаются с древнескандинавскими
преданиями «Саги о Вёльсунгах», в которой главный герой тоже оказался
А.Н. Афанасьев Указ. соч. С. 294.
Там же, с. 389.
158
Там же.
159
Там же.
156
157
87
потомком бога Одина-Велси (одно из имен Одина)160. Вполне логичным является, в связи со сказанным, и предположение о «божественном происхождении» Олега Вещего (судя по смыслу его скандинавского, по происхождению, имени «Хельги», т.е. «священный», «божественный», «чудесный»). Божественное происхождение правителя, особенно какого-нибудь выдающегося – это типичный мотив в фольклорных произведениях разных народов.
Так или иначе, но «змей» или «змея» органично связаны с самой сущностью Олега-Вольги-Волха Всеславича, с его природой, с его рождением.
3.Князь-оборотень.
Однако вполне достоверно было отражение имени Олега Вещего в его
природных свойствах, представленных в былинах о Вольге-Волхе. ОлегВольга-Волх – вещий-оборотень.
«Втапоры поучился Волх ко премудростям, - говорится в былине о
«Волхе Всеславьевиче». –
А в первой мудрости учился –
Обвертываться ясным соколом;
Ко другой-то мудрости учился он, Волх, Обвертываться серым волком;
Ко третьей-то мудрости учился Волх –
Обвертываться гнедым туром золотые рога»161.
В былине о «Вольге» указываются те же самые «мудрости», которые
освоил Олег-Вольга-Волх.
«Повернулся Вольга сударь Буславлевич,
Повернулся он левом-зверем,
Поскочил по сырой земли по темну лесу,
Заворачивал куниц, лисиц,
И диких зверей черных соболей,
И белых поскакучих заячков
И малых горностаюшков»162.
«Повернулся Вольга сударь Буславлевич
Науй-птицей,
Полетел по подоблачью,
Заворачивал гусей, лебедей, ясных соколей
И малую птицу ту пташицу»163.
Сага о Вёльсунгах //Мировое древо Иггдрасиль. Сага о Вельсунгах. М., 2002. С. 270.
Былины. Т. 1. С. 9.
162
Там же, с. 15.
160
161
88
«Повернулся Вольга сударь Буславлевич
Рыбой щученькой
И побежал по синю морю,
Заворачивал рыбу семжинку, белужинку,
Щученьку, плотиченьку,
Дорогую рыбу осетринку»164.
Былинное повествование о способности Вольги превращаться в различных
животных, в частности в самую грозную речную рыбу на Руси, в щуку, невольно вызывает ассоциацию с новгородским преданием о Волхе-крокодиле,
залегающем на дне р. Волхов.
В былинах о «Микуле и Вольге», сюжетный акцент в которых делался
на другом, на состязании крестьянина Микулы и князя Вольги, тем не менее,
говорится о тех же премудростях, которыми владел Вольга.
«Стал Вольга растеть-матереть;
Похотелось Вольге много мудрости:
Щукой-рыбой ходить ему в глубоких морях,
Птицей-соколом летать под оболоки,
Серым волком рыскать по чистым полям»165.
В народных представлениях иными причинами, как провидческим даром, обусловленным божественным происхождением и оборотничеством,
объяснить удачи и успехи Олега Вещего объяснить было трудно. А летописные предания обращают внимание на эти удивительные успехи князяоборотня.
«В лето 6390 (882), - повествует автор Повести временных лет, - поиде
Олег, …И придоста к горам х киевьским, и уведа Олег, яко Осколд и Дир
княжита, и похорони вои в лодьях, а другие назади остави, а сам приде, нося
Игоря детьска. И приплу под Угорьское, похоронив вои своя, и присла ко Асколду и Дирови, глаголя, яко «Гость есмь, и идем в Греки от Олга и от Игоря
княжича. Да придета к нам с родом своим». Асколд же и Дир придоста, и
выскакаша вси прочии из лодья, и рече Олег Асколду и Дирови: «Вы неста
князя, ни рода княжа, но аз есмь роду княжа», и вынесоша Игоря: «А се есть
Там же, с. 16.
Там же.
165
Там же, с. 318, 323.
163
164
89
сын Рюриков». И убиша Асколда и Дира, и несоша на гору, и погребоша и на
горе, еже ся ныне зоветь Угорское, кде ныне Олъмин двор…»166.
Интересно, что в «Саге о Вёльсунгах» один из потомков ранее упоминавшегося Сиги, сына Одина, Сигмунд со своим сыном Синфьетли, обернувшись в волчьи шкуры, обрели свойства оборотней. А затем у этого конунга Сигмунда родился сын, которого назвали Хельги (по-славянски – Олег)167.
Трудно сказать, оказала ли эта сага влияние на получение Олегом своего
имени (Хельги) или нет, но, во всяком случае, этот персонаж в древнескандинавском фольклоре был весьма популярен.
4.Олег-Вольга-Волх и поход на Царьград.
Обязательной характеристикой былинной деятельности Вольги-Волха
является его поход на Царьград с использованием всех своих «премудростей».
«И скажет Вольга сударь Буславлевич:
«Дружина моя добрая, хоробрая!
…Кого бы нам послать во Турец-землю,
Проведати про думу про царскую,
И что царь думы думает,
И думает ли ехать на святую Русь?..»168
«…И буде долго нам ждать,
А видно, уже Вольге самому пойти».
Повернулся Вольга сударь Буславлевич
Малою птицею пташицей,
Полетел он по подоблачью,
И будет скоро во той земли турецкоей,
Будет у сантала у турецкого169
В былине о «Волхе» вместо царства Турецкого говорится о «славном
царстве Индейском»170. Но в обоих случаях – это некая чудесная восточная
страна, могущественное восточное государство. Именно таковым, могущественным, богатым и чудесным восточным царством представлялась в IX –
XII вв. на Руси Византийская империя. Разумеется, к XV – XVI вв., когда
ПВЛ. С. 14.
Сага о Вёльсунгах. С. 292-299.
168
Былины. Т. 1. С. 16-17.
169
Там же.
170
Там же, с. 8-12.
166
167
90
начали складываться тексты былин, дошедших до нас, в народе давнымдавно были утрачены даже те скудные представления о Византийской империи. Поэтому «Греческое» ли, «Турецкое» ли, «Индейское» ли царство, в
фольклорном представлении не имели практических различий. Все это – была некая таинственная, чудесная и могущественная восточная страна, к которой были устремлены были мечты и страхи древнерусского населения. Этой
был некий «Царьград» - «город Царей» и «Царь городов». Сказание о походе
Олега Вещего на Царьград потому и имеет полуфольклорное содержание,
пронизанное чудесами, которое творил этот князь-кудесник. Вообще можно
разделить летописные сообщения о походе Олега Вещего на Царьград на две
части: «историческую» и «фольклорную». Так, в Повести временных лет дается следующее описание похода Олега Вещего на Царьград.
«В лето 6415 (907), - записано в ней, - иде Олег на Грекы, Игоря оставив Киеве, поя же множество варяг, и словен, и чюдь, и словене, и кривичи, и
мерю, и древляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и
дулебы, и тиверци, яже суть толковины: си вси звахуся от грек Великая
скуфь. И с сими со всеми поиде Олег на конех и на кораблех, и бе числом кораблей 2000. И прииде к Царюграду; и греци замкоша Суд, а град затвориша.
И выиде Олег на брег, и воевати нача, и много убийства сотвори около града
греком, и разбиша многы полаты, и пожгоша церкви. А их же имаху пленникы, овех посекаху, другиа же мучаху, иные же растреляху, а другыя в море
вметаху, и ина многа зла творяху русь греком, елико же ратнии творять» 171.
Это историческая часть описания похода. Далее идет, «фольклорная» часть
описания.
«И повеле Олег воем своим колеса изделати и воставляти на колеса корабля. И бывшю покосну ветру, въспяша и парусы с поля и идяше к граду. И
видевше греци и убояшася, и реша выславше ко Олгови: «Не погубляй града,
имем ся по дань, яко же хощеши». И устави Олег воя, и вынесоша ему браш-
171
ПВЛ. С. 17.
91
но и вино, и не приа его; бе бо устроено с отравою. И убояшася греци, и реша: «Несть се Олег, но святый Дмитрей, послан на ны от бога». И заповеда
Олег дань даяти на 2000 корабль, по 12 гривен на человек, а в корабли по 40
мужь». Далее в летописи дается краткий и вольный пересказ содержания
мирного договора. Завершается это сообщение о походе 907 г. следующими
строчками: «И рече Олег: «Исшийте парусы паволочиты руси, а словеном
кропиньныя», и бысть тако. И повеси щит свой в вратех показуа победу, и
поиде от Царяграда. И вспяша русь парусы паволочиты, а словене кропиньны, и раздра а ветр: и реша словени: «Имемся своими толстинами, не
даны суть словеном пре паволочиты». И приде Олег к Киеву, неся злато, и
паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье. И прозваша Олга – вещий: бяху бо людие погани и невеигласи»172.
В Новгородской первой летописи «историческая» часть похода князя
Олега описывется так: «В лето 6430 (922). – Иде Олегъ на Грекы и прииде къ
Цесарюграду; и Грецы замкоша Съсуд, а град затвориша. И вылезе Олегъ, и
повеле изъвълещи коробля на брегъ, и повоева около града, и много убииство
створиша Грекомъ, и разбиша многы полаты и церкви. И повеле Олегъ воемъ
своимъ колеса изделати и въставити корабля на колеса. …Прииде Олегъ къ
Кыеву и ко Игорю, несыи злато и паволокы и вино и овощь»173.
В Никоновской летописи «историческая» часть описание похода начинается, как и в Повести временных лет (и в Новгородской первой летописи) и
датируется тоже 907 годом. Однако после фразы «И придоша к Царюграду,
греци же замкоша Суды и град затвориша» написано, как и Новгородской
первой летописи: «И выйде Олег из корабля, и повеле извлещи корабля на
брег и повоева около града, и много убийство сотвори греком, и разбиша
многы полаты и церкви пожгоша; и яже имяху пленныки, овых посекаху, а
другыа мучаху, иныа расстреляху, а другыа в море вметаху, и ина меогаа
творяху Греком Русь, елико же ратнии творят». Далее, уже в «фольклорной»
172
173
ПВЛ. С. 17.
Новгородская первая летопись. С. 108-109.
92
части рассказа о походе повествуется также, как и в Повести временных
лет174.
В византийских и других иностранных источниках поход русов на
Константинополь в 907 г. нигде не упоминается, как и русский князь Олег.
Красочное описание этого похода и «Олеговых хитростей» содержится лишь
в русской летописи и явно представляет собой предание, легенду, историческую песню, во всяком случае, носит скорее фольклорное происхождение, а
не запись хрониста. Исследователи уже обращали внимание на это. Таким
образом, во-первых, некоторые склонны считать само событие не имевшим
места в реальности. Если отбросить всякого рода чудеса, эпические и «героические» подробности сказания о походе князя Олега на Константинополь,
то по существу его содержание вполне вписывается в греческий рассказ о
злодеяниях русов, которые они творили в окрестностях Константинополя в
941 г. «Иде Олегъ на Грекы, - сообщает летописец, - и прииде къ Цесарюграду; и Грецы замкоша Съсуд, а град затвориша. И вылезе Олегъ, и повеле
изъвълещи коробля на брегъ, и повоева около града, и много убииство створиша Грекомъ, и разбиша многы полаты и церкви». Для сравнения процитирую фрагмент из византийской хроники «Продолжателя Феофана».
«Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: сообщает «продолжатель Феофана», - предали огню побережье Стена (т.е.
Босфора), а из пленных одних распинали не кресте, других вколачивали в
землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из
священнического сословия они связывали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов». Иными словами, прежде чем русские корабли подверглись атаке «греческим огнем», они
находились под Константинополем. Причем были они там долгое время. Да и
в Повести временных лет, в пересказе греческого первоисточника сообщается, что русы «придоша, и приплуша и почаша воевати Вифиньскиа страны, и
174
Патриаршая или Никоновская летопись //ПСРЛ. Т. 9. М., 2000. С. 18.
93
воеваху по Понту до Ираглиа (Гераклеи) и до фафлогоньски земли, и всю
страну Никомидийскую попленивше, и Суд весь пожьгоша»175. Получается,
что автор Повести временных лет, фактически, воспользовался византийским
текстом с описанием похода на Царьград князя Игоря в 941 г. (поскольку
оригинального древнерусского описания не было) и, немного сократив этот
текст, поместил в описание похода на Царьград Олега Вещего. Иными словами, «историческая» часть описания царьградского похода Олега Вещего в
распоряжении летописца не было, ни византийского текста, ни оригинального древнерусского текста. Все остальное в описании этого похода относится,
скорее всего, к каким-то преданиям «былинного характера» и, возможно, не
относившимся именно к походу Олега на Царьград. К сказанному следует
добавить, что в тексте Олегова договора с Византией 911 г. нет и намека на
его военные действия против Византии и Царьграда. Для сравнения приведем
соответствующие тексты договоров с Византией князя Игоря (944 г.) и Олега
(911 г.).
В договоре Игоря записано: «обновити ветхий мир, ненавидящего
добра и враждолюбца дьявола разоренный от мног лет, и утвердити любовь
межю греки и Русью»176. В Олеговом договоре 911 года цель договора и его
мотивация другие: «удержати и известити такую любовь, бывшую межи хрестьяны и Русью многажды, право судихом, не точью просто словесем, и писанием и клятвою твердою»177. Получается, что договор должен письменно
зафиксировать правила взаимоотношений Руси и Византии, которые нарушались из-за неясности устности прежних договоренностей. Речь идет не о возобновлении мирных отношений между Византией и Русью, а о сохранении,
«удержании» любви, постоянно («многажды», многократно) бывшей между
византийцами и руссами. Ни о каких вооруженных действиях ни со стороны
византийцев, ни со стороны руссов речи не идет.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 2. Византийские источники. М., 2010. С. 179-181.
ПВЛ. С. 23.
177
Там же, с. 18.
175
176
94
В летописном сказании о походе на Царьград князя Олега Вещего в 907
г.
присутствует
момент
символического
овладения
русским
князем
«Царьградом» - он повесил свой щит на ворота города. Для древнерусского
язычника щит, как один из главных видов оружия, символизирующих достоинство и идентичность воина-руса. В договорах Руси с Византией в качестве
самой страшной кары за нарушение договора со стороны Руси значится, что
русы «не ущатятся щиты своя», т.е. их щиты обратятся против них. Щит –
это органичная часть самого воина, символ его физической безопасности,
нравственного достоинства, его чести (как и у других первобытных народов,
у тех же древних греков). И если Олег Вещий вешает свой щит на ворота
Царьграда, то этот жест символизирует власть русского князя над византийской столицей, над главным Городом, над «Римом», над Царем городов –
власть над миром (в тогдашнем понимании его масштабов древнерусским
человеком).
Однако свой щит на ворота Царьграда Олег Вещий мог повесить не
только в знак своего успеха, но и символизируя свою гарантию мира между
Русью и Византией, как бы даруя Царьграду свою личную защиту.
Таким образом, исследование сведений о русском князе Олеге Вещем
позволяет, при подведении итогов считать, что князь Олег Вещий был князем-жрецом. В столкновении двух религиозно-мифологических традиций
Приладожья – «дружинной», скорее всего, варяжской, и местной, славняскоземледельческой, в мифологизированной форме представавшей как противоборство бога-громовержца Перуна (скандинавского Тора) и бога-Велеса, князь-жрец Олег Вещий в местных преданиях был поражен богом ВелесомЗмеем.
Мифологизация личности Олега Вещего, в силу его личностных сакрально-магических свойств влекла за собой и легендирование и мифологизацию его победоносного похода на Константинополь-Царьград. Поход Вещего Олега на Царьград в 907 г. не представляется исторически достоверным, в силу отсутствия каких-либо свидетельств о нем зарубежных, прежде
95
всего, византийских современников. Столь же сомнителен и договор Олега
Вещего с Византией в 907 г. Был лишь один исторически достоверный договор его с Византией в 911 г., который не был связан с победоносным походом
Олега на Царьград.
5.Олег Вещий и былинный Илья Муромец.
Былинная традиция, усвоившая предания об Олеге Вещем и заложившая их в былины о Вольге-Волхе Всеславьевиче, по мнению некоторых исследователей, сохранила предания об Олеге Вещем и в цикле былин о самом
популярном древнерусском былинном персонаже – в Илье Муромце. Существует мнение (Халанский), что Олег Вещий стал прообразом, пожалуй, самого популярного былинного богатыря Ильи Муромца. Халанский считал
(не без оснований), что в X в. на Руси имя Олег еще произносилось близко к
исходному скандинавскому Хельги – «Хельг» или «Эльг», «Элг». Во всяком
случае, во время визита княгини Ольги в Константинополь в 957 г., византийский император Константин VII Багрянородный называет ее «архонтисса
росов Эльга»178. Этим именем, очевидно, княгиня представлялась императору. Иными словами, она сама себя так называла. Без сомнения, аналогичным
образом, и князь Олег именовал себя Эльг или Элг или даже ближе к оригиналу – Хелг, Хелги. Такое произношение, такая первоначальная, оригинально-скандинавская форма имени Олег или Ольг осталась в хазарских преданиях, нашедших отражение в тексте так называемого «Кембриджского документа», в котором рассказывается о походе «царя руссов по имени ХлгуХелгу-Халгу» на хазарские владения в районе Керчи и Тмутаракани в начале
40-х гг. X в.179 И в данном случае, суть вопроса не спорах, какого русского
князя хазары (в этом документе) называют «Хлгу», а в том, что для них это
собственное имя превратилось в титул русских князей (подобно тому, как
собственное имя Карла Великого, «Карл, Каролус-рекс» превратилось в славянских языках в титул «король» по отношению к западноевропейским,
Приемы киевской княгини Ольги в Константинополе императором Константином VII Багрянородным
//Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб., 2000. С. 360.
179
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 3. Восточные источники. С. 181-184.
178
96
франкским правителям). Затем, к XI в. оно стало произноситься как «Олг»,
«Ольг», и лишь позднее – «Олег». В контексте этих рассуждений и предположений весьма вероятен переход от «Эльг» или «Эльга» в Илья, особенно,
после принятия христианства на Руси. Для русского человека, со временем
почти позабывшего это «великокняжеское древнескандинавское имя» ХелгиОлег, более привычным было христианско-православное имя Илья. При этом
немаловажно заметить – Илья-пророк. Не сказалось ли здесь наложение сказаний о христианском Илье-пророке на древнерусские языческие предания
об Олеге Вещем, об Олеге-пророке, Эльге-пророке, вещуне. Такие метаморфозы весьма вероятны. В то же время, общеизвестно, что с Ильей-пророком
отождествили дохристианского языческого Перуна. А Олег Вещий, как полагают, поклонялся Перуну, как богу-громовержцу, богу огня и богу воинов.
В контексте исследуемого вопроса уместно сослаться на свидетельство
Новгородской первой летописи (младшего извода), отсутствующее в Повести
временных лет, указывающее на то, что, когда князь Ярослав Владимирович
(Мудрый) отправился в на великое княжение в Киев из Новгорода, а это произошло в 1019 г., то «посади в Новегороде Коснятина Добрыница. И родися у
Ярослава сын Илья, и посади в Новегороде, и умре. И потом разгневася Ярослав на Коснятина, и заточи и; а сына своего Володимира посади в Новегороде»180. Сообщение это интересно тем, что в нем упоминается самый старший сын Ярослава Мудрого по имени Илья. Этот великий князь, долгое время проведший в Новгороде (с 1010 по 1019 гг.), был хорошо знаком с местными преданиями, в том числе и об Олеге Вещем, похороненном в Ладоге.
Поэтому он и назвал своего старшего сына в честь Олега Вещего – «ИльяЭльга». Олег Вещий был чрезвычайно популярен в великокняжеском семействе: княгиня Ольга, видимо, получила свое (скорее всего, второе) имя в
честь него, младший сын Святослава Игоревича также получил имя Олег.
Что касается прозвания Ильи Муромца, то «Муромец» первоначально
звучало как «Мурманец» или «нурманец», т.е. «норманн». Лишь позднее
180
Новгородская первая летопись. Рязань, 2001. С. 161.
97
«мурманец» превратилось в более знакомое для русского знания и уха – «муромец», т.е. выходец из Мурома.
Итак, осевший в глубинах народной памяти и в летописных преданиях
образ Олега Вещего, в былинной традиции сохранил наиболее сильные впечатления о себе как чрезвычайной, уникальной, чудесной личности. Он –
князь-волхв, кудесник, оборотень, что обусловлено его чудесным рождением,
генетически связанным с хтоническими силами, со Змеем. Его происхождение и объясняет его необычные, чудодейственные свойства. Но Олег Вещий
– князь-воин, богатырь – Илья Муромец. И это отчасти отразилось и в
древнескандинавских преданиях об Орваре-Одде.
98
З а к л ю ч е н и е.
В заключении выпускной квалификационной работы отмечу основные
результаты проведенного мною исследования вопросов и проблем означенной в заголовке темы.
А.С. Пушкин, традиционно воспринимаемый как великий русский поэт, писатель, меньше публицист, никогда не рассматривался как выдающийся
русский историк. Пушкин был одарен чувством истории от природы. Он был
одаренным и, по своему, уникальным историком. Его исторические интересы
были чрезвычайно многообразными, однако внимание его было привлечено,
конечно же, к важнейшим, судьбоносным событиям и личностям российской
и мировой истории – Петру Великому, Карлу XII, Борису Годунову, Наполеону, Кутузову, Барклаю де Толли, Вещему Олегу, Святославу. В сфере его
внимания оказались ключевые, поворотные моменты российской и мировой
истории – зарождение русской государственности, Полтавское сражение,
Отечественная война 1812 года, Смутное время.
Для исторического метода Пушкина характерно весьма органичное сочетание романтического вычленения и внимания к выдающимся личностям,
их характерам, с стремлением к беспощадному объективному реализму. При
этом исторические личности привлекали Пушкина, несомненно, преимущественно их глубинными, человеческими, а не государственными, качествами.
Для пушкинского восприятия и осмысления Истории характерен исориософский подход, образно-выразительной квинтэссенцией такого подхода
для Пушкина являлся Наполеон – двуединый смысл которого органично сочетал «исторического» и «легендарного» Наполеона, генетически обусловившего историческое величие России.
99
Важнейшим моментом в становлении Пушкина как историка было появление в свет «Истории Государства Российского» Карамзина. Это было
началом «открытия» для Пушкина и его мировоззрения истории Древней Руси. Из этого «открытия» вышли «Вещий Олег» и «Борис Годунов». Эти два
момента древней русской истории особенно впечатлили Пушкина. Познакомившись с ними уже по летописям и другим источникам, он остался недовольным тем, почему Карамзин не остановил более пристального внимания
на древнейшем, домонгольском периоде истории Древней Руси. Но в то же
время, Пушкин по достоинству оценил самые удачные из книг «Истории»
Карамзина, посвященные эпохе Ивана Грозного и Бориса Годунова.
Первоначальное знакомство с древнейшим периодом российской государственности у Пушкина произошло после чтения 1-го тома «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзина. Домонгольский, в частности и в
особенности, дохристианский, полусказочный период древнерусской истории с самого начала оказался наиболее привлекательным для Пушкина.
Сюжет о смерти Вещего Олега от своего коня первоначально был вычитан Пушкиным также у Карамзина. Однако победительным фактором,
толкнувшим поэта к написанию «Песни о Вещем Олеге» было появление в
печати «думы» Рылеева «Олег Вещий». С одной стороны, это была несомненная некоторая ревность к тому, что Рылеев раньше него, Пушкина обратился к столь привлекательным историческим сюжетам. Но главным образом, Пушкин был раздражен отсутствием подлинного чувства историзма в
поэтическом изображении Рылеевым Вещего Олега, первой знаменитой и
прославившейся древнерусской личности. В то же время, именно Вещий
Олег оказался и остался и далее для Пушкина основной «знаковой фигурой»
Древней Руси и ее истории.
Сопоставление текстов стихотворений Пушкина и Рылеева с летописными преданиями показывает, что оба поэта в целом достаточно верно передают основной фактический материал, изложенный в преданиях. Однако поэтическое изображение Олега Вещего данное Рылеевым, лишено духа исто-
100
рии Древней Руси. В то же время, Пушкин допустивший вольно или невольно и некоторый анахронизм в изложении события, свою, отличную от летописной, интерпретацию поведения Вещего Олега в отношении коня, а следовательно, и характер личности князя, в основном, принципиально оказался
предельно историчен в передаче эпохи и самого Вещего Олега.
Трактовка личности Вещего Олега передана Пушкиным именно через
его отношение к коню. И в этой трактовке Пушкин занял осознанно свою,
отчасти романтически окрашенную позицию, преднамеренно отходя от летописной. Следует отметить, однако, что позиция эта, отличная от текста летописи, также была предопределена тем, что Пушкин первоначально вычитал
этот сюжет у Карамзина, а затем уже познакомился с ним в Повести временных лет. В тексте же Карамзина переданные летописью особенности отношения князя к коню отсутствуют. Поэтому можно полагать, что и в данном
случае Пушкин противоречит тексту летописного предания неосознанно, по
незнанию этого текста.
Единственный источник, с достоверностью указывающий на князя
Олега Вещего как реального исторического персонажа – это договор князя
Олега с византийскими императорами от 2 сентября 911 г. Однако имеющиеся о нем летописные сведения представляют собой преимущественно мифологизированные предания, записанные в Повести временных лет в том виде,
в каком они сложились к началу XII в. в киевском Приднепровье и в Приладожье.
Исследование сведений о русском князе Олеге Вещем, особенно в летописном предании о его смерти, позволяет некоторым историкам считать,
что князь Олег Вещий был князем-жрецом. В столкновении двух религиозномифологических традиций Приладожья – «дружинной», скорее всего, варяжской, и местной, славянско-земледельческой, в мифологизированной форме
представавшей как противоборство бога-громовержца Перуна (скандинавского Тора) и бога-Велеса, - князь-жрец Олег Вещий в местных преданиях
был поражен богом Велесом-Змеем. Однако вывод о том, что Олег Вещий –
101
это князь-жрец опирается на анализ преимущественно археологического материала Приладожья, в преданиях которого отсутствуют рассказы о гибели
князя от своего коня. Они имеют Приднепровскую генетику.
БИБЛИОГРАФИЯ.
Источники.
1.Архангелогородский летописец. ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982.
2.Вульф А.Н. Воспоминания об А.С. Пушкине //Пушкин в воспоминаниях
современников. М., 2005.
3.Вяземский П.А. Воспоминания об А.С. Пушкине //Пушкин в воспоминаниях современников. М., 2005.
4.Древнейший Киевский свод 1039 года в редакции 1073 года //Шахматов
А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001.
5.Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999.
6.«Иоакимова летопись». //Татищев В.Н. История Российская. М., 1962. Т. 1.
7.Ипатьевская летопись //Полное собрание русских летописей. Т. 2. М., 2001.
8.«Кембриджский документ» //Древняя Русь в свете зарубежных источников.
М., 1999.
9.Липранди И.П. Воспоминания об А.С. Пушкине //Пушкин в воспоминаниях
современников. М., 2005.
10.Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 9. М., 2000.
11.Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Рязань,
2001.
12.Повесть временных лет. СПб., 2007.
13.Пушкин А.С. Возражение критикам «Полтавы» // Пушкин А.С. Полное
собрание сочинений в шести томах. Т. 5. М., 1947.
14.Пушкин А.С. История Петра I //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 7.
М., 2006.
15.Пушкин А.С. Медный всадник //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 4.
Поэмы. Сказки. М., 2005.
102
16.Пушкин А.С. Моя родословная //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 3.
М., 2005.
17.Пушкин А.С. Пир Петра Великого //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т.
3. М., 2005.
18.Пушкин А.С. Письма. Т. 1-3. М., 2006.
19.Пушкин А.С. Полтава //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 4. М., 2005.
20.Пушкин А.С. Стансы //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 2. М., 2005.
21.Пушкин А.С. Стихотворения //Пушкин А.С. Собрание сочинений. Т. 1,2.
М., 2005.
22.Рылеев К.Ф. Сочинения. Л., 1987.
23.Хрестоматия по древней русской литературе. М., 1955.
24.Языков Н.М. Сочинения. М., 1990.
Монографии, статьи.
22.Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. М., 1984.
33.Бартольд В.В. Арабские известия о русах //Бартольд В.В. Сочинения. М.,
1963. Т. 2. Ч. 2.
34.Вернадский Г.В. История России. Древняя Русь. Тверь-Москва, 1997.
35.Вернадский Г.В. История России. Киевская Русь. Тверь-Москва, 1996.
36.Галкина Е.С. Тайны русского каганата. М., 2002.
38.Горский А.А. Государство или конгломерат конунгов? Русь в первой половине 10 века. //Вопросы истории. 1999. № 8.
39.Горский А.А. Русское Средневековье. М., 2009.
40.Греков Б.Д. Киевская Русь. //Греков Б.Д. Избранные труды. М., 1959. Т. 2.
41.Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М., 1989.
42.Гуревич А.Я. Походы викингов. М., 1966.
44.Долгов В.В. Быт и нравы Древней Руси. Миры повседневности XI – XIII
вв. М., 2007.
45.Долгов В.В. Очерки истории общественного сознания Древней Руси XI –
XIII веков. Ижевск, 1999.
46.Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1988. Кн. 1.
103
48.Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. //Ключевский В.О. Сочинения: в 9-ти томах. М., 1987. Т. 1.
49.Кожинов В. История Руси. Современный взгляд. М., 1997.
50.Коковцов П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932.
51.Королев А.С. Загадки первых русских князей. М., 2002.
52.Королев А.С. История междукняжеских отношений на Руси в 40-е – 70-е
годы X века. М., 2000.
54.Кузьмин А.Г. Начало Руси. М., 2003.
57.Лебедев Г. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005.
58.Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб,
2000.
38.Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. Л., 1982.
63.Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1993. Т. 1.
65.Минаков С.Т. Историософские аспекты русского религиозного ммировоззрения //Проблемы российского самосознания. М., 2007. С. 186-189.
66.Минакова Э.А. Князь Игорь Старый и «Игорева Русь». Орел, 2004.
67.Минакова Э.А. Игоревичи и Царьград в контексте древнерусской историософии XI в. Орел, 2013.
68.Никитин А.Л. Основания русской истории. М., 2001.
69.Новосельцев А.П. Образование Древнерусского государства и первый его
правитель. //Вопросы истории. 1991. № 2-3.
71.Петрунин Ю.Ю. Призрак Царьграда. Неразрешимые задачи в русской и
европейской культуре. М., 2006.
77.Петрухин В.Я. «Русь и вси языци. Аспекты исторических взаимосвязей:
Историко-археологические очерки. М., 2011.
78.Петрухин В.Я. Русь в IX – X веках. От призвания варягов до выбора веры.
М., 2013.
72.Петрухин В.Я. Начало этнокультерной истории Руси IX – XI веков. Смоленск, 1995.
104
75.Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. М., 1993.
76.Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей. М., 2001.
77.Пчелов Е.В. Рюриковичи. История династии. 1000 лет одного рода. М.,
2002.
79.Романов Б.А. Люди и нравы Древней Руси. М.-Л., 1966.
80.Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.
81.Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII – XIII вв. М., 1993.
82.Рыбаков Б.А. Первые века русской истории. М., 1964.
83.Рыбаков Б.А. Рождение Руси. М., 2003.
85.Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси IX – первой половины X в. М.,
1980.
86.Сахаров А.Н. Дипломатия Святослава. М., 1982.
87.Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. М., 2003.
88.Скрынников Р.Г. Войны Древней Руси. //Вопросы истории. 1995. № 11-12.
89.Скрынников Р.Г. Древняя Русь. Летописные мифы и действительность.
//Вопросы истории. 1997. № 8.
90.Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Тома 1-2.
//Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1988. Кн. 1.
91.Татищев В.Н. История Российская. М., 1962. Т. 1.; М., 1963. Т. 2.
54.Тургенев И.С. Собрание сочинений. Т. 11. М., 1956.
55.Тыркова-Вильямс А.В. Пушкин. Т. 1-2. М., 2006.
92.Фроянов И.Я. Древняя Русь. М-СПб., 1995.
56.Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М., 1999. 319 с.
94.Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001.
60.Щеголев П.Е. Дуэль и смерть Пушкина. М., 1987.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа