close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Налетов Юрий Анатольевич. Регулятивные принципы естественнонаучного знания

код для вставки
1
2
3
4
АННОТАЦИЯ
Выпускная квалификационная работа включает в себя 108 страниц научноисследовательского текста и состоит из введения, двух глав, объединяющих пять
параграфов, заключения и списка литературы.
Ключевые слова: регулятивные принципы естественнонаучного знания,
научная теория, эпистемологический разрыв, унитаризм, паралогичность.
Актуальность исследования. В последние десятилетия философия и
методология науки выявила целую группу эпистемологических и логикометодологических препятствий, ограничивающих корректную трансляцию знания
между
разными
уровнями
теоретических
систем
и
отраслями
естественнонаучного знания. Это привело к распространению идей мозаичности
научного знания, его принципиальной разделенности в предметном и логикометодологическом плане. В данном исследовании указывается, что ключевую
роль в обеспечении единства естественнонаучных теоретических систем играют
паралогические средства (регулятивные принципы, категории, концептуальные
модели и т.д.), тем самым наблюдается расширение «поля» рациональности
современной науки, с включением в ее состав паралогических и иррациональных
элементов.
Объект исследования – система основных регулятивных принципов
естественнонаучного знания.
Предмет исследования – философские и методологические основания
регулятивных принципов естественнонаучного знания.
Основная цель – выявить роль регулятивных принципов в теоретических
системах естественнонаучного знания.
Методы исследования: системный метод, компаративистский подход,
исторический подход, феноменологический метод.
Источниковая база исследования включает 50 работ, из которых 5 на
иностранном языке. Основным источником диссертации стали труды классиков
философской мысли, посвященные исследованию широкого круга проблем
5
теоретизации естественнонаучного знания. К наиболее значимым исследованиям
подобного плана можно отнести труды представителей нео- и постпозитивизма
(К. Попер, И. Лакатос, О. Нейрат, Р. Карнап, Г. Шлезинегер, Рейхенбах, У. Куайн
и др.), а также представителей отечественной философии и методологии науки
(И.В. Кузнецов, С.В. Илларионов, Н.Ф. Овчинников, В.С. Швырев, А.П. Огурцов,
А.Л. Симанов, Г.И. Рузавин и др.). Другая обширная группа источников
представлена исследованиями выдающихся отечественных и зарубежных ученыхестественников, затрагивающих в своих работах проблемы теоретизации
естественнонаучного знания. К данной группе можно отнести исследования В.
Гейзенберга, А. Эйнштейна, Г. Гамова, С.В. Мейена, И.Я. Павлинова и др.
Основные результаты и новизна исследования:
1.
проанализированы основные трудности теоретизации современного
естественнонаучного
знания;
показана
принципиальная
уязвимость
эмпиристского и рационалистского проектов обоснования теоретических систем
естествознания;
2.
выявлена ключевая роль паралогических средств (прежде всего
регулятивных
принципов)
в
обеспечении
единства
естественнонаучных
теоретических систем;
3.
предпринята попытка экспликации системы регулятивных принципов
естественнонаучного знания, а также ее классификация.
Теоретическая
значимость
исследования.
Результаты
и
выводы
выпускной квалификационной работы могут быть использованы для дальнейшего
изучения процессов теоретизации естественнонаучного знания.
Возможность практической реализации. Материалы квалификационной
работы могут быть использованы преподавателями при разработке курсов
«Философия науки», «Естественнонаучная картина мира», «История и философия
науки», читаемых в высших учебных заведениях и в системе послевузовского
образования.
6
СОДЕРЖАНИЕ
Введение………………………………………………………………………….7
Глава 1. Философско-методологические основания
регулятивных принципов естественнонаучного знания……………………..18
1.1. Научное теоретическое знание и современная эпистемология:
от унитаризма и фундаментализма к моделям роста знания ………...……..18
1.2. Регулятивные принципы и проблема единства
естественнонаучного знания………………………………………………..…44
Глава 2. Система регулятивных принципов
естественнонаучного знания…………………………………………………..59
2.1. Мировоззренческо-онтологические принципы
естественнонаучного знания……………………………………………..……59
2.2. Методолого-гносеологические принципы
естественнонаучного знания………………………………………...………...75
2.3. Аксиологические принципы естественнонаучного знания……………..90
Заключение……………………………………………………..……………...101
Список литературы……………………………………………………………105
7
ВВЕДЕНИЕ
Актуальность темы исследования.
Важнейшим итогом развития философии науки ХХ века стал отказ от
фундаменталистской модели построения научного знания и в первую очередь
естествознания. Центральная проблема классической науки, заключающаяся в
поиске
непоколебимого
базиса
научного
знания
(эмпирического
или
логического), была дискредитирована десятилетиями изысканий философов и
методологов разнообразных научных школ и направлений, которые не дали
однозначных позитивных результатов. Позитивистский эмпиристский проект
столкнулся с целым рядом трудноразрешимых (зачастую неразрешимых)
проблем:
начиная
от
классической
проблемы
уязвимости
индуктивного
доказательства, заканчивая проблемой однозначного перевода теоретических
понятий
средствами
языка
наблюдения.
Попытка
построения
естественнонаучного знания на основе формалистического идеала дедуктивноаксиоматической теоретической системы оказалась еще менее реализуемой.
«Геделевские пределы», проблемы логической трансляции знания между разными
уровнями
теоретической
системы,
а
главное
неопределенный
характер
фундаментальных понятий и идей естественнонаучных теорий, все это позволяло
сделать вывод, что естествознание не может быть построено на базе дедуктивноаксиоматической модели подобно математике.
Критика классической фундаменталистской модели науки привела к
постепенному размыванию границ научности. Другим следствием этой критики
стала утрата идеи единства научного знания. Все большее количество
сторонников получают концепции фрагментации или мозаичности научного
знания (Дж. Дюпре на Западе, Н.Т. Костюк в России) [18, 47], предполагающие,
что научное знание является принципиально разделенным как в предметном, так
и в методологическом смысле. Классической идее целостности, системности
научного знания противопоставляется утверждение о «разорванности» (Г.
Башляр) [3], мозаичности науки.
8
В этих условиях в современной методологической науке происходит
переоценка значения элементов, составляющих основание естественнонаучных
теорий. Поскольку научная практика показала, что естественнонаучные теории
далеки от идеалов аксиоматико-дедуктивного знания, и здесь принципиально
неустраним
квалитативный
неопределенности
и
подход
некоторый
(следовательно,
приближенности),
то
интерес
момент
методологических
исследований от аксиом и механизмов формализации сдвинулся к изучению
регулятивных принципов и моделей теоретических систем. Актуальным стал
поиск
таких
методологических
элементов,
составляющих
основание
естественнонаучных теорий, которые были бы способны с одной стороны,
налагать
определенные
ограничения
на
содержание
научного
знания,
позволяющие формулировать однозначные формулировки, а с другой, содержать
в себе некоторое неопределенное, паралогическое начало, обеспечивающее
динамизм,
развитие
научного
знания.
Паралогизм
этих
теоретических
конструктов позволяет преодолеть методологические затруднения и логические
тупики, тем самым обеспечивая не только единство научных теоретических
систем, но и динамизм науки. Очевидно, что главную роль в обеспечении
единства естественнонаучных теоретических систем играют регулятивные
принципы,
выполняющие
нормативную,
регулирующую,
интегрирующую
функции по отношению ко всему массиву высказываний в данной области знания.
На их основе разрабатываются предписания относительно спецификации объекта
исследования, форм и методов исследования, структуры теоретической системы,
критериев и т.д. Таким образом, важнейшей задачей науковедческого знания
является исследование сущности, структуры и механизмов функционирования
регулятивных принципов, широкая реализация данной задачи способно пролить
свет на природу естествознания, а также его значение в жизни человека и
общества.
Степень разработанности темы исследования.
Познавательный
интерес к механизмам и
элементам теоретизации
естественнонаучного знания пробуждается вместе с зарождением самой
9
новоевропейской науки, а именно в период первой научной революции, когда
произошло
становление методологической, концептуальной и
отраслевой
структуры естествознания. Благодаря философско-методологическим изысканиям
Бэкона,
Галилея,
фундаментальных
Декарта,
положений
Ньютона
и
др.,
классического
сформировалась
естествознания:
система
обозначились
четкие методологические принципы научного познания (принципы причинности,
сохранения, повторяемости, наблюдаемости и т.п.), определились методы
познания (анализ и синтез, индукция и дедукция, математизация, эксперимент и
наблюдение). Как известно, Ньютон стремился сформулировать принципы
натуральной философии по образцу математики, в виде Axiomate sive Leges Motus
(аксиомы или законы движения). Однако новое основание естествознания было
сформулировано не в форме аксиом или гипотетических закономерностей,
выраженных объектным языком, а в форме регулятивных принципов. По мнению
Ньютона, аксиомы и гипотетические закономерности могут быть опровергнуты
экспериментом или посредством логико-математического исчисления, в то время
как система принципов трудно разрушима: «принципы могут обобщаться,
несколько изменяться, дополняться, но рушиться полностью они не могут,
поскольку они суть выражения прямого опыта» [4, с. 385]. Так была
сформулирована так называемая «физика принципов», противопоставленная
«физике гипотез» («гипотез не измышляю»). Принципы являлись не столько
прямыми утверждениями об объектах, сколько утверждениями о правилах
оперирования с объектами, а также формирования теоретической системы.
Вышеназванные принципы считались объективными, то есть вытекающими из
самой природы вещей. Колоссальные достижения классического естествознания
являлись постоянным подтверждением истинности и работоспособности системы
его принципов.
Однако
дискуссионным
оставался
вопрос,
что
придает
истинам
теоретического естествознания всеобщий и необходимый характер. Относительно
математического знания большинство исследователей были согласны с тем, что
аподиктическое значение математического знания связано с его априорным
10
характером, а сама априорность понималась в свете учения об аналитической
природе математики, об ее чисто интеллектуальном источнике. И Юм, и Лейбниц
считали,
что
аподиктическая
аналитического
строения
достоверность
математических
математики
суждений.
При
выводится
этом
из
опорой
необходимого и всеобщего значения математического знания оказывался закон
противоречия обычной логики. Но большинство естественнонаучных законов –
это суждения синтетические, их достоверность может вытекать из опыта, а не
только из интеллектуального источника. Благодаря работам Юма, стало
очевидным, что синтетическое суждение, не может претендовать на статус
аподиктического знания, а также не может удостоверить всеобщий характер связи
данного суждения. Как известно, революционный подход И. Канта заключался в
пересмотре роли синтетических суждений. Во-первых, философ показал, что
синтетические суждения присутствуют и в математике, а во-вторых, он вводит в
философию помимо априорных аналитических суждений класс априорных
синтетических суждений. Априорными являются не только аналитические
суждения математики, но и синтетические суждения естествознания, в том числе
связанные
с
чувственностью.
При
этом
априорными
высказывания
естествознания являются не по своему содержанию, а только по своей форме.
Необходимый и всеобщий характер естественнонаучного знания Кант связывал
не только с известными априорными формами чувственности, но и с
регулятивными принципами. Научные принципы, по его мнению, являются
«общими условиями» развертывания научного знания, без которых невозможно
мыслить ни один предмет [16, с. 218-219, 221]. Ярким примером подобных
априорных принципов, обеспечивающих естественнонаучному знанию всеобщий
и необходимый характер, являются принципы классической механики, к таковым
он относил принципы сохранения, равноденствия сил и т.д. [16, с. 40-41] Кант
также признавал фундаментальную значимость принципа причинности.
Кантовская трактовка науки базировалась на монотеоретической установке.
Он
считал,
что
регулятивные
принципы
просты
и
понятны
любому
здравомыслящему человеку. С его точки зрения всеобщий и необходимый
11
характер новоевропейского естествознания и, прежде всего физики Ньютона,
объясняется его укорененностью в неизменных особенностях нашего способа
познания явлений. Известные механизмы априорного знания (формы созерцания,
категории, регулятивные принципы) в значительной степени предопределяют
общие черты единственно возможной истинной научной картины мира, контуры
этой картины, по мнению Канта, впервые были представлены в «Математических
началах» Ньютона. Однако полвека спустя, у многих исследователей появились
сомнения в непогрешимости истин ньютоновской механики и классической
математики. Ключевым здесь стало формирование полевой теории, положений
термодинамики, а также неэвклидовых геометрий. Выяснилось, что принципы
Ньютона и аксиомы Эвклида не являются единственно возможными, кроме того,
гносеологический и исторический анализ показал, что эти максимы совсем не
просты
и
однозначны.
Развитие
естествознания
настоятельно
требовало
пересмотра методологических оснований этой научной области, в том числе и
системы принципов.
Пересмотр системы естественнонаучных принципов осуществлялся в
рамках позитивистской философской программы. Как известно, позитивисты
стремились очистить науку от суждений метафизического характера, к каковым,
безусловно, можно отнести и многие регулятивные принципы. Представители
позитивизма предприняли попытку выхолостить философское содержание
научных
принципов,
представить
их
в
виде
технических
приемов
(операционализм), общепринятых норм деятельности (конвенционализм). Однако
операционалистской трактовке практически не поддаются «онтологические»
принципы, претендующие на описание объективного мира. Кроме того,
позитивисты избегали использования утверждений с квантором существования,
поэтому им пришлось, в конечном счете, исключить «онтологические» принципы
из числа фундаментальных регулятивных принципов. Следует также отметить,
что представители логического позитивизма скептически относились к принципу
причинности: «Вера в причинную связь есть предрассудок» (Л. Витгенштейн). В
отличие от Канта, который принимал принцип причинности, считая причинную
12
связь необходимой формой связи явлений, неопозитивисты квалифицируют
причинность как чисто эмпирическую связь, лишенную необходимости. С их
точки зрения, принцип причинности не является и методологическим принципом,
направляющим научное познание. По существу, единственным принципом,
методологический характер которого признается неопозитивистами в явной
форме, оказывается принцип простоты, имеющий различную интерпретацию.
Однако научная практика показала, что естествознание невозможно построить по
лекалам логического позитивизма. Большинство естественнонаучных законов
построено с применением квантора существования, также неопозитивистская
стандартная модель научной теории оказалась неприменимой в чистом виде в
отношении естественнонаучного знания. Но главное, оказалось что при
построении естественнонаучных теорий невозможно избежать использования тех
самых «метафизических суждений», поскольку большинство основополагающих
понятий и принципов теорий являются в сущности конкретизацией философских
или общенаучных категорий и идей. В последние десятилетия интерес философии
науки
был
обращен
на
философскую
и
даже
культурно-историческую
составляющую естественнонаучных теорий. При этом в качестве важнейшего
элемента философско-методологического основания теорий признаются научные
принципы, выполняющие регулятивную и интегрирующую функцию.
В современной философии науки сложились два подхода к изучению
методологических принципов. В западной
науки
господствует
постпозитивистской методологии
монофундаменталистский
подход.
Специфика
его
заключается в том, что один из принципов рассматривается в качестве
основополагающего, остальные либо вытекают из него, либо оцениваются как
второстепенные, имеющие вспомогательный характер. Так, в концепции К.
Поппера
основным
был
признан
принцип
опровергаемости
(фальсифицируемости), в теории И. Лакатоса принцип пролиферации, в качестве
фундаментального принципа в различных исследованиях выступают принципы
инвариантности, дополнительности и т.д. Безусловно данными исследователями
были достигнуты значительные успехи в области философии и методологии
13
науки.
Вместе
с
односторонность,
тем,
не
«вспомогательных»
для
этих
позволяющая
принципов.
исследований
выявить
Но
все
главное,
характерна
богатство
научные
некоторая
содержания
принципы
не
рассматриваются в качестве взаимосвязанного целого, системы, что не позволяет
выявить всю глубину содержания принципов, поскольку все многообразие
требований принципов раскрывается через постоянное их соотнесение с другими
принципами, с системой принципов в целом.
В отечественной методологии науки превалирует полифундаменталистский
подход к исследованию принципов. Суть его состоит в том, что все
методологические принципы, содержание которых не может быть выведено из
других конструктов, признаются в целом равнозначными. Принципы исследуются
через соотнесения друг с другом, рассматриваются как взаимодействующая
система. Такой подход позволяет существенно углубить понимание содержания
каждого принципа и выявить иногда совершенно неожиданные их аспекты.
Философский и методологический анализ позволяет выявить систему принципов,
которая
выражается
через
содержательную
связь
каждого
принципа
с
остальными. Требования, предъявляемые разными принципами к содержанию и
способу организации научного знания, пересекаются между собой, именно
поэтому оценить действие различных методологических принципов возможно
только в рамках целостной системы. Кроме того, принципы и методы, взятые
отдельно, зачастую противоречат друг другу, но когда они объединены в систему,
подобной ошибки обычно удается избежать.
Если оставить в стороне дидактическое по своей сути изложение данной
проблемы в учебной и справочно-энциклопедической литературе, то можно
отметить
несколько
исследований, в
которых
принципы
естествознания
представлены в качестве некоторой смысловой целостности, системы. Глубокий
анализ
роли
регулятивных
принципов
в
механизмах
теоретизации
естественнонаучного знания представлен в исследованиях Н.Ф. Овчинникова
[30]. Последний предлагает оригинальную классификацию научных принципов,
выделяя принципы: порождающие новое знание (сохранения, симметрии и т.п.),
14
принципы, обеспечивающие связность знания (соответствия, единства), а также
целеполагающие принципы, дающие направление развития знания (объяснения,
простоты, наблюдения). Система естественнонаучных принципов, предложенная
С.В.
Илларионовым
[13],
включает
в
себя
принципы
проверяемости,
опровергаемости, наблюдаемости, простоты, соответствия, инвариантности,
согласованности. При этом, ключевым для этого автора является выделение двух
функций научных принципов – регулятивной и эвристической. По нашему
мнению,
классификация,
предложенная
Н.Ф.
Овчинниковым,
вряд
ли
продуктивна. Дело в том, что функции «порождения», «связности» и
«направленности» свойственны всем научным принципам и для многих
принципов отнесение его к одному из трех классов выглядит искусственным.
Например, принцип объяснения, безусловно, стимулирует к порождению нового
знания
(цепочки
объяснения),
обеспечивает
связность
знания
(строит
объяснительную систему), и очевидно задает направление развития знания.
Определенные упущения обнаруживаются и в системе, предложенной С.В.
Илларионовым. Последний стремится к минимизации количества принципов (у
него их всего семь), но при этом очевидно, что требования проверяемости,
опровергаемости, наблюдаемости хоть и несколько различны, но все они
являются аспектами опытной проверки знания и могут быть объединены в один
принцип. В системе принципов П.С. Дышлевого [11] представлены три типа
принципов: 1) характеризующие объект познания, 2) характеризующие объект
познания вместе со спецификой процесса познания, и 3) характеризующие только
закономерности
процесса
познания.
Свою
систему
естественнонаучных
принципов предложили В.Г. Архипкин и В.П. Тимофеев [1].
Существует также множество исследований, направленных на экспликацию
регулятивных принципов физики. Среди них внимание привлекает исследование
Дж. Шлезингера [49], в котором сформулированы три основополагающих
принципа физики – простоты, микроредукции и связности. Остальные принципы
(причинности, симметрии, верификации, наблюдаемости), автор анализирует в
контесте развертывания содержания первых трех базовых принципов. В
15
отечественной науке на протяжении двух десятилетий был осуществлен
масштабный
проект,
направленный
на
экспликацию
методологических
принципов физики. В данный проект был вовлечен целый коллектив
исследователей (Алексеев И.С., Симанов А.Л., Стригачев А.А., Зотов А.Ф. и др.),
результаты этих изысканий представлены в двух коллективных монографиях,
изданных в 1975 и 1992 годах [28, 37]. Первоначально взаимосвязь принципов
представлялась авторами как цепочечная, от одного наиболее значимого
принципа нить рассуждения движется к следующим принципам, смысл
последующих
принципов
раскрывается
в
контексте
предыдущего.
Так
выстроилась цепь принципов: принцип объяснения – принцип простоты –
принцип наблюдаемости и т.д. В дальнейшем (в монографии 1992 года) была
представлена несколько иная система. Авторы разделили принципы на два класса:
«метафизические»
принципы
с
аксиологическим
или
гносеологическим
основанием, а также методологические принципы с онтологическим основанием.
Первый класс принципов представляют собой систему, направленную на
структурирование принципа объяснения через другие принципы (наблюдаемости,
простоты, толерантности). Регулятивные принципы с онтологическим основанием
раскрываются посредством бинарных позиций, например, соответствие –
относительность, симметрия – сохранение и т.д. При этом в качестве стержневого
рассматривается принцип симметрии.
В целом важнейшим достижением современной методологической науки
является убежденность в системном характере устройства фундаментального ядра
регулятивных принципов. Следовательно, принципы естествознания должны
представлять собой не просто перечень методологических требований, а
замкнутую, взаимосвязанную систему, где каждый методологический принцип
содержательно связан с другими принципами, и может раскрываться посредством
смыслового соотнесения с ними.
Объект исследования – система основных регулятивных принципов
естественнонаучного знания.
16
Предмет исследования – философские и методологические основания
регулятивных принципов естественнонаучного знания.
Основная цель – выявить роль регулятивных принципов в теоретических
системах естественнонаучного знания.
Для достижения поставленной цели потребовалось последовательное
решение следующих задач исследования:
- выявить философско-гносеологические и методологические предпосылки
обращения философской науки к исследованию регулятивных принципов
естествознания;
- проанализировать многообразие подходов к пониманию сущности
регулятивных принципов естествознания;
- выявить основные функции регулятивных принципов в теоретических
системах естественнонаучного знания;
- на основе сравнительного анализа различных науковедческих концепций
попытаться сформулировать широкое представление о системе регулятивных
принципов естественнонаучного знания.
Методология и методы исследования.
Использованы следующие общенаучные методы:
1)
структурный
метод
(естественнонаучные
теории,
регулятивные
принципы понимаются как концептуальные конструкции с взаимосвязанными
уровнями);
2)
методы
описания
и
концептуально-содержательных,
сравнения
философских
(выделение
и
и
сопоставление
формальных
элементов
эволюция
основных
естественнонаучных теорий);
3)
принцип
историзма
(анализируются
естественнонаучных категорий и метафизических моделей мира).
Теоретической основой квалификационной работы являются следующие
научные и философские концепции:
17
– система методологических принципов естествознания и физики (А.
Эйнштейн, Н. Бор, И. В. Кузнецов, А. Л. Симанов, Н. Ф. Овчинников, С.В.
Илларионов, А. А. Печенкин);
–
философско-методологические
концепции
строения
и
развития
естественнонаучной теории (Г. И. Рузавин, В. С. Степин, И. Лакатос, Л. Б.
Баженов).
Теоретическая
значимость
результатов
квалификационной
работы.
Результаты исследования расширяют научные представления о регулятивных
принципах естественнонаучного знания и той роли, которую они играют в
обеспечении концептуального и методологического единства теоретических
систем естествознания, их формирования и развития. На основе сравнительного
анализа различных науковедческих концепций в работе предпринята попытка
экспликации системы регулятивных принципов естественнонаучного знания.
Практическая
Материалы
значимость
квалификационной
результатов
работы
квалификационной
могут
быть
работы.
использованы
преподавателями при разработке курсов по философии, философии науки,
естественнонаучная картина мира, читаемых в высших учебных заведениях и в
системе послевузовского образования. Выводы и положения квалификационной
работы могут найти применение в практике философских и методологических
семинаров, посвященных изучению мировоззренческих, гносеологических и
методологических проблем естественнонаучного знания.
18
ГЛАВА 1. ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ
РЕГУЛЯТИВНЫХ ПРИНЦИПОВ ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНОГО ЗНАНИЯ
1.1. Научное теоретическое знание и современная эпистемология: от унитаризма и
фундаментализма к моделям роста знания
Как известно, задача научного исследования заключается в возведении опыта до
всеобщего, наука стремится довести рассмотрение объекта до уровня его
теоретического объяснения. Обыденное знание просто ищет ответы на вопросы,
практически не задумываясь о сущности и происхождении самих вопросов,
обусловленных здравым смыслом и житейской практикой. В отличие от обыденного или
школьного знания, науке не известны заранее ни ответы, ни вопросы, ни правила
решения исследовательской задачи. Поиск неизвестного сопровождается масштабной
теоретической концептуализацией знания, что предполагает выявление контуров
самого предмета научного изучения, исследовательской проблемы, а также
обусловленного ею методологического аппарата. Другими словами, научное
теоретическое знание – это в высшей степени организованное знание, структурными
элементами, задающими эту организацию и выступающими в качестве средств
концептуализации знания, являются разнообразные теоретические конструкты –
абстрактные объекты, схемы, модели, законы, схемы, гипотезы, типологии,
теории и т.д. Данные теоретические конструкты формируют специфические
отношения между элементами научного знания, подчиняющиеся определенным
правилам
следствия,
что,
в
конечном
счете,
позволяет
первоначально
обрывочному знанию интегрироваться в единую теоретическую систему
(научную теорию, программу). Именно благодаря известным механизмам
теоретизации, научное знание, интегрированное в единую теоретическую
систему, обретает значительную объяснительную, доказательную способность,
предсказательные возможности и колоссальную эвристическую силу.
Следует отметить, что формирование теоретической системы не является
самоцелью научного знания, но служит средством понимания предмета познания,
19
раскрытия его сущности. Дело в том, что в процессе познания объяснительная
функция неотделима от конструктивной. Опираясь на теоретический научный
аппарат, человек входит в определенную систему понятий, конструирует объект
познания, теоретическую схему, формулирует основную проблему теории,
другими словами осознает ее. Тем самым, теоретические средства обеспечивают
процесс понимания научной проблемы, как бы высвечивая процесс объяснения.
Это значит, что некоторая информация обретает научный смысл только в
контексте теоретического знания. Именно в специфических особенностях
формирования, обоснования, построения, опровержения теоретического знания
отражается процесс самоосуществления научного познания в целом.
Научный
теоретический
аппарат
создает
условия
для
самого
воспроизводства предметной области исследования. Причем специфика этого
воспроизводства такова, что несмотря на структурную сложность, иерархичность
научных теоретических систем, предметная область исследования и сам механизм
развертывания теоретических систем обладают способностью к постоянному
устойчивому воспроизводству и развитию. Это связано с тем, что теоретические
конструкты представляют собой автономные, самозаконные, объективные
когнитивные феномены, самоосуществление которых происходит независимо от
субъективных,
ситуативных
или
автономность
теоретических
антропологических
систем
факторов.
определяется
Подобная
самой
природой
теоретического мышления, понимаемого как особый рефлексивный способ
организации духовной жизни, для которого характерно проведение определенной
дистанции между субъектом познания и объектом, формой и содержанием и т.п.
Благодаря
выработке
незаинтересованного
осуществлять
специфических
описания,
вычленение
процедур
рефлексивный
тип
объективно-идеального
объективирующего,
познания
содержания
позволяет
знания
из
безбрежного потока повседневности и личного опыта. Благодаря этой постоянной
рефлексивной
автономный
работе
способ
объективно-идеальное
существования,
содержание
который
знания
подчиняется
обретает
собственным
специфическим законам развития. Рефлексивная направленность мысли на самое
20
себя, способность к внутренней расчлененности является сущностным свойством
теоретического мышления. Именно благодаря этому свойству теоретическое
мышление характеризуется постоянной тенденцией к саморазвитию, внутренней
дифференциации содержания, конкретизации своих определений. Таким образом,
признак системности теоретического знания, проявляющийся в стремлении к
внутренней расчлененности знания, построении и развитии теоретических систем,
является проявлением рефлексивной природы теоретического мышления как
такового.
Итак,
научное
теоретическое
мышление
осуществляется
через
развертывание определенной системы, других форм реализации теоретического
мышления мы не знаем. Постоянная беспокойная рефлексивная работа позволяет
теоретическому знанию все глубже проникать в реальность, двигаться ко все
более полному и всестороннему раскрытию сущности предмета. При этом
обеспечивается этот процесс посредством совершенствования, конкретизации
концептуального и методологического аппарата теоретической системы. Это
значит, что прогресс науки, понимаемый как расширение горизонтов знания и
углубленное проникновение в сущность предмета, идет рука об руку с развитием
теоретического концептуального аппарата науки. Следовательно, уровень
теоретизации тех или иных научных отраслей, то есть степень формализации
знания, развития концептуального аппарата, научного языка, является важнейшим
критерием их зрелости. Видимо растущая теоретизация знания является главным
вектором развития науки, а это значит, что тот путь, который математика прошла
два тысячелетия назад, а физика – в XVII-XVIII веках, обречены пройти и
остальные отрасли естествознания.
Исходя из идеи фундаментальности признака системности для научного
знания, мы можем прийти к выводу, что изучение механизмов, средств
теоретизации позволяет пролить свет на саму природу науки. Неслучайно,
теоретические конструкты, средства и механизмы теоретизации становятся
объектом систематических исследований с середины XIX века, когда научная
мысль, в том числе в области естествознания, стала глубоко рефлексивной.
21
Интерес научного познания был смещен с изучения окружающего мира на самое
научное познание, или правильнее – исследование мира теперь обязательно
сопряжено с глубоким самоанализом научного познания. Именно в этот период
произошло формирование философии науки как самостоятельной отрасли
философского знания, предметом исследования которой являются не только такие
традиционные
для
философии
темы,
как
методы
научного
познания,
представление об истине, но и структура науки, системные формы организации
науки, историческая реконструкция развития науки и т.п.
Следует отметить, что формирование философии науки осуществлялось в
период, когда классическое естествознание (прежде всего, физика) достигает
максимальных результатов в постижении тайн природы. Так, получает свое
концептуальное оформление теория электромагнитного поля, термодинамика,
молекулярно-кинетическая теория, клеточная и эволюционная теории в биологии.
Научная физикалистская картина мира обрела свой законченный вид, включив в
свой состав доселе малопонятные явления электромагнетизма, энергетических и
химических
взаимодействий.
Мышление
классического
естествознания
становится господствующей формой рациональности. Наука обретает статус
важнейшего
вида
человеческой
деятельности,
в
котором
максимальной
актуализации достигает рациональная природа новоевропейского человека. В
сущности, наука превращается в своеобразную квазирелигию, Э. Ренан в
середине века писал по этому поводу: «…наука представляет собой религию. В
будущем лишь наука будет давать символы веры, и она одна сможет дать
человеку разрешение вечных проблем, которого так настоятельно добивается
человеческая природа» [34, с. 76].
Подобная «сакрализация» науки сопровождалась некоторой догматизацией
ее метода. Мышление классического естествознания являлось по своему стилю
унитаристским и фундаменталистским. Унитаризм предполагал, что может быть
только одно истинное описание явления, следовательно, одна истинная теория.
Считалось, что движение научного познания в рамках заданного «отцами
основателями» метода, в конечном счете, приведет к формированию истинного
22
законченного понимания устройства мироздания и места в нем человека.
Фундаментализм – это представление, для которого характерно выделение
некоторого базисного элементарного слоя реальности, по отношению к которому
остальные уровни выступают как вторичные. В гносеологическом смысле
фундаментализм может быть понят двояким образом: во-первых, это – тенденция
выделения некоего привилегированного слоя знания (например, чувственных
представлений), выступающего в качестве «уровня оснований» [27, с. 53]; вовторых, это – стремление выявить некую систему общенаучных методов, которая
может быть использована с равной степенью успеха в различных научных
отраслях. Единство материального мира, казалось, требовало выработки единой
науки, которая позволила бы отразить все многообразие реального мира в
целостной системе научных отраслей, различных в своей предметной ориентации,
но единых в своем теоретико-методологическом основании. Методологический
универсализм стал своеобразным символом веры подавляющего большинства
ученых-естественников.
Под влиянием фундаменталистского стиля мышления в философии науки
относительно понимания природы теоретического знания, научной теории и
механизмов теоретизации сложились два основных направления: эмпиризм и
рационализм. Эмпиризм утверждает, что единственно прочной и безусловной
основой научного знания является эмпирический базис. Теоретическое знание
трактуется как умозрительная конструкция, которая служит для обобщения,
систематизации и более компактного представления данных наблюдения и
эксперимента. Рационализм утверждает не просто независимость теоретического
знания, его логическую невыводимость из данных наблюдения, но показывает,
что
само
развитие
научного
знания
определяется
закономерностями
развертывания концептуального содержания теоретических научных систем
(программ, теорий), которые могут получить (или не получить) подтверждение в
эмпирическом опыте.
В целом мировоззрение ученых-естественников, в отличие, например, от
взглядов математиков, традиционно ориентировалось на идеи философского
23
эмпиризма. Неслучайно господствующим в научном сообществе становится
позитивистская философская программа, опирающаяся на оба вышеназванных
фундаменталистских принципа. Так, основополагающей идеей позитивистской
программы являлось представление об эмпирическом уровне в качестве
фундамента, то есть непосредственного знания, не нуждающегося в обосновании.
Такой подход предполагает идею индуктивного становления и развития теории,
постепенное обобщение путем индукции точно установленных эмпирических
фактов. При этом в качестве едва ли не единственного критерия истинности
теорий утверждались опытные данные (наблюдение, эксперимент).
Казалось, что подобное представление подтверждалось самим ходом
исторического развития естествознания. Учебники по истории физики, химии или
биологии раскрывали картину того, как первоначальные феноменологические
теории, останавливающиеся на фиксации регулярностей, закономерностей
наблюдаемых явлений, постепенно перерастают в грандиозные, многоуровневые
теоретические системы классического естествознания. Однако, прогресс науки,
все
более
глубокое
проникновение
в
материальную
действительность,
сопровождался глубокой рефлексией научной мысли, что, в конечном счете,
привело
к
переоценке
господствующей
в
естествознании
эмпиристской
программы.
Так, позитивистское представление о первичности эмпирического знания
наталкивалось на известное затруднение, связанное с проблемой перехода от
эмпирического к теоретическому уровню научного познания. Данная проблема
трудноразрешима, так как упирается в давно известную задачу логического
оправдания индуктивного перехода, названную А. Уайтхедом «главным
скандалом философии». Опыт разрешения этой проблемы со времен Д. Юма
показал, что невозможно дать эмпирически значимое решение проблемы
логического
оправдания
индукции,
метода
эмпирического
познания,
не
формулируя определенных, априорных по отношению к этому методу,
положений, касающихся области применения правила индукции, не обращаясь к
моментам, внешним познанию, моментам обосновательного плана.
24
Дело в том, что индукция в сущности представляет собой процесс
связывания фактов точным и подходящим понятием. Как справедливо отметил У.
Уэвелл, индукция – это небольшое открытие, заключающееся в подыскании
соответствующего понятия для схватывания в концептуальное единство
множества
фактов,
«характеризуется
явлений.
всегда
Индукция,
вычленением
рассуждает
нового
В.С.
мысленного
Швырев,
содержания,
образованием новых научных абстракций, которые выступают связующим
звеном, объединяющим известные эмпирические данные в цельную и строгую
теоретическую систему» [42, с. 124]. Другими словами, индукция представляет
собой скрытую гипотезу, в ней всегда заложен момент теоретического
предвидения. По словам выдающегося логика и математика С.Г. Хемпеля: «Нет
никаких всеобязывающих «правил индукции», с помощью которых гипотезы... можно
бы выводить механически из эмпирических данных. Переход от данных к теории
требует творческого воображения. Гипотезы... не выводятся из наблюдаемых фактов, а
измышляются с целью их прояснения» [Цит. по 40, с. 195].
Это значит, что эмпирическое знание вовсе не является элементарным,
непосредственным, безусловным, оно всегда содержит в себе существенный
момент теоретического, являясь «теоретически нагруженным». К. Поппер пишет:
«теория по крайней мере, некоторая рудиментальная часть или ожидание – всегда
идет первой… она всегда предшествует наблюдению» [27, с. 63]. Идея
эмпирического опыта как независимой, объективной оценки теории генетически
связана с корреспондентской теорией истины, утверждающей, что истинным
является высказывание, соответствующее объективному положению вещей.
Однако, это утверждение несет в себе элемент тавтологии. Объективным является
то представление, тот опыт, который получен благодаря истинному знанию,
истинной теории. Концептуальный аппарат определяет направленность опыта,
формулировку основного вопроса, проблемы, поэтому опыт дает ответ не на
всякий вопрос, а на определенным образом поставленный вопрос. Истинность
эмпирического суждения оказывается связанной с той функцией, какую оно
25
выполняет в данной теории. По меткому выражению А. Эйнштейна: «лишь
теория решает вопрос о том, как следует наблюдать» [Цит. по 14, с. 52].
В современном естествознании проблема взаимодействия теоретического и
эмпирического знания становится еще более сложной, связь между теорией и
фактами наблюдения проявляется во все более опосредованных формах.
Современные фундаментальные теории (например, в физике) представляют
сложные
иерархичные,
многокомпонентные
теоретические
конструкции,
эмпирическая проверка которых чрезвычайно затруднена, она зависит от методов
эмпирической интерпретации, принципов конкретизации (проблема упрощающих
предпосылок). Более того, получение фактов, подтверждающих определенную
теорию, предполагает использование концептуальных положений других теорий,
зачастую имеющих совершенно иной предмет исследования. Проверочный
эксперимент осуществляется с помощью приборов, последние предполагают
истинность теории, на основе которой они были созданы («приборы – это
замороженные теории»). Например, грандиозный экспериментальный проект Большой
адронный коллайдер настолько насыщен разнообразным инструментарием, что
его
работа
позволяет
одновременно
оценить
не
только
теоретические
утверждения, выдвинутые Дираком или Хиггсом, но и целый ряд положений
близких или далеких по предметному содержанию теоретических систем. Однако,
это не значит, что теоретические положения больше невозможно подтвердить
фактами наблюдения, просто зависимость между теорией и эмпирией является
значительно более сложной и тонкой, чем это казалось в наивном индукционизме.
Связь эта не односторонняя (от фактов к теории), а двусторонняя, эмпирические
факты в значительной степени обусловлены теоретическими положениями,
последние в свою очередь зависят от результатов эмпирических наблюдений,
экспериментов.
Справедливости
эмпиристской
ради
концепции
следует
отметить,
независимой
и
что
несостоятельность
безусловной
эмпирической
проверяемости научных утверждений была обнаружена еще позитивистами и
сформулирована в так называемом «тезисе Дюгема – Куайна». Широкое
26
толкование тезиса заключается в следующем, всегда сохраняется возможность
внесения изменений в теоретическую конструкцию (внесение частных теорий,
гипотез ad hoc), а также в правила эмпирической интерпретации, позволяющие
сохранить логическое согласование теории с любым результатом эксперимента.
Теории,
злоупотребляющие
данным
методом,
громоздкими, они обрастают искусственными
Поппером
«конвенциональными
стратегемами».
становятся
сложными,
ухищрениями, названными
Классическим
примером
подобных научных систем является теория гомоцентрических сфер античной
астрономии. Чтобы согласовать исходную идею строго круговой орбиты планет и
общего центра с данными наблюдения, противоречащими этим идеям, пришлось
вносить массу поправок и дополнений. Для каждой планеты пришлось
разрабатывать собственную теорию вращения, вводить дополнительно 3-4 (и
более) сфер, объясняющих иррациональную траекторию их движения. В
результате, из первоначальной теории, включающей два десятка сфер, за
несколько столетий гомоцентрическая теория разрослась до грандиозной по своей
сложности систему, которая описывала вращение 66 сфер, с дополнительными
учениями об эпицикле, эксцентрике, экванте и т.п. Неудивительно, что всего за
несколько десятилетий гелиоцентрическая система Коперника и Кеплера
вытеснила гомоцентрическую теорию, которая шлифовалась тысячу лет. С точки
зрения эмпирического подтверждения обе теории были равнозначны, так как
удовлетворительно описывали движение небесных тел, более того первоначально
коперниканская
теория
уступала
в
точности
«Альмагесту».
Решающий
эксперимент (маятник Фуко), подтверждающий факт вращения Земли вокруг
своей оси, был осуществлен лишь спустя несколько столетий в XIX веке.
Следовательно, европейские астрономы в выборе основополагающей теории
ориентировались не на эмпирические данные, а на критерий теоретического плана
(простота теории, ее математическое совершенство). Таким образом, тезис
Дюгема – Куайна, да и вся практика развития науки, демонстрируют, что в
выборе теории невозможно ограничиться эмпирическим критерием, существуют
некоторые
закономерности
становления
и
развертывания
теоретических,
27
концептуальных систем, сохраняющие при этом независимость от эмпирического
фактора. Таковым теоретическим критерием в частности является «динамическая
простота» теории (понятие ввел Г. Шлезингер), которая служит орудием в борьбе
против
геропизма,
т.е.
обрастания
теории
вспомогательными
ad
hoc
допущениями.
В своем стремлении сохранить эмпиристский проект неопозитивизм
пытался
преодолеть
апории
индуктивизма,
выдвигая
в
качестве
фундаментального слоя научного познания вместо данных наблюдения уровень
протокольных предложений. При этом постулировалась идея непосредственного
соответствия
реальности
простым
предложениям
языка
наблюдений.
Соответствие реальности протокольным предложениям считалось простым
фактом, не требующим обоснования. Так, по мнению Л. Витгенштейна, слова
характеризуют объекты, а атомарные предложения – «положение дел». Главные
усилия представителей неопозитивизма были направлены на выявление строгих
правил
соответствия
между
языком
наблюдений
и
теоретическими
высказываниями. По их мнению, формулировка подобных правил позволит
сформировать язык науки как упорядоченную, дедуктивную систему, в которой
из элементарных объектов (слова, атомарные предложения) в соответствии со
строгими правилами формируются более сложные семантические конструкции.
Все это позволит рассматривать язык как строго формализованную систему,
подчиненную прозрачной логике исчислении, отражающую при этом внешний
мир. В свете этого функция философии заключается в прояснении понятий и
предложений, правил формирования высказываний, их верификации.
С позиции аналитической философии теоретическое знание, научная теория
превращаются в дескрипцию, систему высказываний, включающую прямое и
косвенное описание фактов. Дескриптивизм предполагает, что существует некий
алгоритм, позволяющий вывести все содержание теоретических понятий из
терминов, относящихся к сфере наблюдения, другими словами, что теоретические
понятия переводимы на термины наблюдения посредством подбора некоторых
эквивалентных определений. Понятия, категории, содержание которых даже
28
опосредованно нельзя вывести из терминов наблюдения, теряют статус научности.
Как
известно,
в
рамках
позитивизма
подобные
понятия
объявлялись
метафизическими и элиминировались из словаря науки. Так, известные физики П.
Дюгем, Э. Мах, В. Оствальд отрицали объективное существование атомов,
молекул и т.п., полагая, что это – теоретические фикции (хотя и полезные в
эвристическом аспекте). С точки зрения Маха, теория – это сокращенное,
систематизированное описание ощущений, явлений, обычно представленное в
формализованном, математическом виде. В свете этого, такие идеализированные
конструкты, как атомы, молекулы, электромагнитные поля, Мах объявляет
«почтенным шабашем ведьм», молекулярно-кинетическую теорию вещества он
назвал «естественнонаучной мифологией» [25, с. 112].
«Лингвистический поворот» позволил переформатировать вопрос о природе
теоретического знания и его соотношении с эмпирией в лингвистическую задачу
выявления правил выведения теоретических предложений из предложений
наблюдения. Однако, как выяснилось, подобное решение заключает в себе ряд
трудностей. Поскольку познание есть одновременно и репрезентация познанного,
то гносеологическая проблематика исчерпывается теорией высказываний.
Постепенно философия отказывается от корреспондентской теории истины,
истинным может быть только утверждающее высказывание, следовательно,
истинность принадлежит идеальной области высказываний, а не предметному
миру. Истинность обнаруживается в логической согласованности высказываний
науки, таким образом, онтологическая проблематика выходит за рамки научного
познания. Так, еще Г. Фреге скептически высказывался о научном статусе
проблемы существования. Научное высказывание указывает лишь на наличие
определенных свойств предметов, а не их существование.
Таким образом,
отсылка к миру предметов или переживаний не имеет научного смысла. Идея
фундаментальности протокольных предложений, в конечном счете, приводит
аналитическую
философию к
невозможности
обращения
к
внеязыковой
реальности, к предметному миру. Апеллирование к сущности, природе вещей,
духовному миру более не имеет научного смысла, поскольку выходит за рамки
29
логической системы протокольных предложений. Вслед за Фреге идею отказа
философии от онтологической проблематики подхватывает и М. Шлик,
утверждающий, что наука не может выйти за грань протокольных предложений.
Это означает, что проблема соответствия содержания протокольных предложений
фактам является по своей сути метафизической, ненаучной. Подлинная
верификация научных высказываний должна состоять в выявлении их взаимного
соответствия и согласования, следуя строгим правилам логического исчисления:
«истинность
предложения
состоит в
его
согласии
с
системой
других
предложений» [Цит. по 31, с. 89-120]. Таким образом, научный поиск практически
полностью замыкается на языковой проблематике.
Однако, научная практика показывала, что взаимное согласование
высказываний (принцип когерентности) не может являться единственным
критерием научной истины, особенно в естествознании. Можно сформулировать
бесконечное
число
согласованных
систем
предложений,
которые
будут
противоречить друг другу. Более того, в отношении языка как замкнутой системы
высказываний, спаянных логическими отношениями, нельзя определить сферу
базисных предложений. Здесь, как в алгебраической системе, любое значение
является результатом некоторого математического преобразования, и все
значения равнозначны, нет привилегированного. Если в раннем творчестве Л.
Витгенштейна и Б. Рассела область атомарных предложений связывала языковую
сферу с чувственным опытом, то отказ от подобной связи делает атомарные
предложения не более обоснованными, чем теоретические высказывания. Как
заметил О. Нейрат, в подобном замкнутом научном языке «нет предложений,
которые можно было бы выделить в качестве “первоначальных”, все его
предложения
являются
первоначальности…,
не
реальными
существует
ни
предложениями
одинаковой
“первоначальных
протокольных
предложений”, ни предложений, “не требующих никакого обоснования”» [29, с.
228].
Итак, аналитическому проекту научного языка как замкнутой системы
взаимосогласованных высказываний не суждено было реализоваться, однако
30
философами
неопозитивистами
была
предпринята
попытка
спасения
эмпиристской программы посредством инструменталистского решения проблемы
соотношения
теоретического
и
эмпирического
знания.
Инструментализм
рассматривал теоретические конструкты и понятия как вычислительные средства,
лингвистические
структуры,
связывающие
различные
утверждения
языка
наблюдений в логическое единство. Так, по мнению Э. Нагеля, теория не является
«обобщенным установлением связей между фактами, подлежащими наблюдению.
Напротив, теория считается правилом или принципом анализа и символического
представления некоторых данных обыденного опыта и, одновременно, инструментом
выведения одних предположений, относящихся к сфере наблюдения, из других» [Цит.
по 40, с. 196]. Теоретические конструкции – это инструменты, предназначенные для
оперирования с предложениями языка наблюдений. Они позволяют упорядочить
факты, и на основании выявленного порядка перейти от фиксации фактов к их
прогнозированию.
Дальнейшим
развитием
инструментализма
является
операционализм П. Бриджмена, который стремился раскрыть смысл теоретических
понятий науки, указывая на ту операцию (измерение, расчет), посредством которой это
понятие вводится в научный оборот. Таким образом, теоретические понятия,
посредством
определения
их
операционных
значений,
соотносились
с
действительностью. Понятно, что операциональная трактовка возможна лишь по
отношению к легко формализуемым теоретическим понятиям таким, как
скорость,
давление
и
т.п.,
в
отношении
фундаментальных
категорий
естествознания, онтологических и методологических принципов операционализм
бессилен.
Другим важным достижением широко трактуемого инструментализма
является
разработанный
Ф.
Рамсеем
метод
элиминации
(устранения)
теоретических терминов. «Метод Рамсея» базируется на идее функциональной
замещаемости теоретических понятий сокращенными функциональными схемами
для описания связи между понятиями языка наблюдений. Рамсей-элиминация
работает в отношении сформированной дедуктивной теоретической конструкции,
позволяет провести ее систематизацию, избегая использования теоретических
31
терминов. Метод Рамсея является выдающимся достижением логики и
методологии науки, однако применение его в реальной научной практике крайне
ограничено. Он применим лишь в отношении уже ставшего, сформированного
знания
и
неприменим
в
период
становления
теории,
ее
открытия.
Переформатирование теории методом Рамсея позволяет оценить логическую
стройность теории, обнаружить ее слабые места, но не подскажет, как развивать
теорию, расширять ее эвристические возможности. В этом обнаруживается
принципиальная слабость инструментализма, его методы работают лишь
ретроспективно, они позволяют оценивать уже действующие теории. Дело в том,
что преобразование теорий с помощью инструменталистских практик приводит к
значительному усложнению организации знания. Оперирование подобными
научными системами для ученого естественника становится трудно выполнимой
задачей. Реально движение знания осуществляется иначе: от гипотезы,
фундаментальной
теоретической
схемы
и
мысленного
эксперимента
к
эмпирической его интерпретации. Разум исследователя на стадии формирования
теории оперирует практически неформализуемыми мысленными моделями,
объектами, ориентируясь посредством онтологических и методологических
принципов, и лишь на заключительной стадии становления теории, когда она
достигает зрелости, формализуются основные положения, и к теории могут быть
применены инструменталистские методы.
Осознание неформализуемости процесса научного творчества привело
неопозитивисов к идее принципиального противопоставления ситуации открытия
и ситуации оправдания. Так, Х. Рейхенбах обосновал разграничение между
контекстом открытия и контекст обоснования. Контекст открытия охватывает все
факторы, влияющие на возникновение идей, в том числе и экстерналистские
факторы, то есть далекие от научного содержания. Стоит ли говорить, что знание в
контексте открытия не может быть подвержено исчерпывающей формализации,
верификации или фальсификации. Все эти методы начинают работать лишь в
отношении статичного знания, достигшего определенной степени структуризации.
Контекст обоснования охватывает традиционно принятые в науке процедуры
32
рационального признания или опровержения теорий [48]. Кстати говоря,
исследования
Рейхенбаха
показали
ограниченность
неопозитивистской
программы, оказалось, что наработанные в неопозитивизме методы вообще
неспособны адекватно описывать движение научного знания, его рост.
Тем самым философская наука, в конечном счете, приходит к осознанию
принципиальной несводимости теоретических понятий к эмпирии. «Не существует способа, с помощью которого можно было бы определять теоретические
понятия в терминах наблюдения» [17, с. 312-313]. Теоретическое знание нельзя
трактовать как результат постепенного, логического, закономерного процесса
индуктивного обобщения фактов наблюдения. Наоборот, эмпирический факт
обретает ценность для науки, если он включает в себя некоторое концептуальное,
теоретическое содержание, позволяющее ему быть средством критической оценки
какой-либо теории или утверждения. При этом теоретический аспект индукции
привносится как бы извне, являясь открытием, его невозможно логически
предугадать, хотя и возможно логически обосновать. Результатом всех этих
исследований
становится
постепенное
свертывание
неопозитивистской
эмпиристской программы. Новое направление – постпозитивизм, как известно,
базировался уже на принципиальном антииндуктивизме. Теоретические понятия
представляют собой не систему логических цепочек связи с предикатами
наблюдения, а автономный теоретический мир («третий мир» по выражению К.
Поппера). Введение теоретических понятий в науку происходит посредством
исходных постулатов и фундаментальных законов данной теоретической
системы. Таким образом, интерес философов науки и методологов смещается с
поиска элементарного слоя знания и редукции к нему теоретических «надстроек»,
к исследованию теоретической структуры научного знания и закономерностей
процесса его роста.
Если теоретические понятия невозможно вывести посредством индукции из
предложений наблюдения, следовательно, они формулируются дедуктивным
путем в ходе экспликации исходных категорий, постулатов, аксиом. Таким
образом,
философская
наука
была
вынуждена
снова
обратиться
к
33
рационалистическому пониманию проблемы соотношения эмпирического и
теоретического знания. Это сопровождалось трансформацией позитивистского
проекта, «миф индуктивизма» (выражение К. Поппера) был развенчан, и в
постпозитивизме восторжествовала рационалистическая линия. Стало очевидно,
что развитие знания нельзя представить как движение от данных наблюдения к
становлению теоретической системы. Теоретическое знание не является
результатом накопления и индуктивного обобщения данных наблюдения, но
реализуется посредством концептуализации знания (формирования предмета
теории, основной проблемы и
т.п.) в рамках определенной теоретической
системы. Фундаменталистский стиль мышления в целом сохранялся, однако
произошло смещение внимания с поиска элементарного слоя знания, к
обоснованию
универсального
масштабной
задачи
виделось
общенаучного
на
пути
метода.
Выполнение
исследования
данной
закономерностей
развертывания теоретического знания как дедуктивной системы, а в качестве
основного ориентира искомого метода рассматривалась аксиоматико-дедуктивная
модель формирования знания.
Интерес к аксиоматической модели был связан с тем, что только подобная
форма организации знания в рамках естественных наук, отвечала требованиям
логической строгости. Действительно, всякое высказывание обретает научный
смысл только внутри определенных смысловых связей и отношений, другими
словами внутри определенной теоретической системы. Последняя, представляет
собой определенную самовоспроизводящуюся целостность, в которой каждый
новый объект, вводимый в систему, обязан согласовываться с уже построенными
теоретическими конструктами. Он не должен вызывать у них таких свойств,
которые были бы несовместимы с уже ранее заданными признаками. Однако,
абстрактные объекты имеют не одинаковый статус, среди положений теории
выделяют такие, по отношению к которым остальные утверждения являются
логически производными, выводятся из них, являются их дополнениями или
уточнениями.
Требование
логической
строгости
предполагает,
что
все
теоретические понятия посредством логического следования должны быть
34
выведены из основополагающих тезисов. Организованная подобным образом
теоретическая целостность представляет собой аксиоматическую систему.
Первоначально образцом аксиоматико-дедуктивной организации знания
являлось математическое знание, которое со времен «Начал» Евклида предстает в
виде строгой систематизированной дедуктивной системы. Постепенно к
подобному идеалу приблизилась и физика, которая прошла долгий путь от
систематизации наблюдений квалитативной физики Аристотеля до грандиозных
теоретических
систем
классической
физики.
Аксиоматическая
модель
организации знания привлекала ученых-естественников, поскольку отвечала
основным требованиям, предъявляемым научному знанию. Во-первых, казалось,
что знание подвергалось полной формализации, все многообразие природы
выражалось в строгом, однозначно трактуемом квантитативном языке (в
основном математическом). Во-вторых, аксиоматическая теоретическая система
не противоречила принципу простоты («неумножению сущностей»), так как все
содержание системы вытекало из ограниченного числа основных положений. И,
в-третьих, аксиоматическая теоретическая система была открыта для развития,
для совершенствования, формулировки новых следствий.
Благодаря работам Д. Гилберта и Д. Пеано, удалось провести стандартную
аксиоматизацию натуральной арифметики, отчасти геометрии, был сформирован
аксиоматический метод в современном его виде. В дальнейшем, создание первой
полной системы математической логики, охватывающей и обобщающей все методы
дедуктивных умозаключений, включая математику, подготовило базу для масштабной
формализации научного знания, казалось, этот процесс захватит и естествознание.
Аналитическая философия распространяла требование о формализации также на
теоретические системы физики и других естественных наук. Предполагалось, что
истинная
теория
должна
базироваться
на
исходных
непротиворечивых,
однозначно трактуемых положениях, которые можно было исчерпывающе
описать в понятиях этой системы. Должны быть точно определены способы
доказательства утверждений в пределах системы, то есть дедуктивные умозаключения,
определяющие отношение следствия между выводом и принятыми посылками. При
35
этом каждый термин, используемый в утверждениях теории, должен быть первичным
(аксиоматизированным) термином, либо термином, который был предварительно
определен с помощью первичных терминов теории (такой термин называют
«вторичным»). Логические связи позволяли бы связать дедуктивной цепочкой
исходные положения и многообразные следствия в стройное теоретическое
единство, таким образом постулировалось взаимоопределяемость терминов.
Независимые термины, содержание которых невозможно определить с помощью
других терминов системы, необходимо элиминировать или свести их использование к
минимуму.
Однако дальнейшие исследования в области логики и методологии науки
показали нежизнеспособность идеи о полной формализации теоретической
системы,
а
также
невозможность
аксиоматизации
и
формализации
естественнонаучного знания.
Первым пал миф о безусловном или априорном характере положений
аксиом.
Долгое
время
аксиомы
по
примеру
евклидовой
геометрии
рассматривались в качестве абсолютно ясных, неоспоримых положений. Однако к
концу XIX века, когда были сформированы неевклидовы геометрии, это мнение
было опровергнуто. Исследования Д. Гилберта показали, что аксиомы выполняют в
математических системах роль неявных определений первичных терминов этих систем (то
есть они ограничивают допустимые способы понимания этих терминов). Поэтому
формальные системы, выводящиеся из различных аксиом, являются равноправными
(при условии, что они внутренне не противоречивы), а при выборе аксиоматики
специалисты должны руководствоваться внешними по отношению к логической
системе критериями. Это означало, что логическая стройность, непротиворечивость
теоретической системы не может являться главным критерием истинности теории,
требуется введение критериев эвристического и практического характера.
Вскоре философская наука вынуждена была отказаться от идеи полной
формализации теоретической системы. В своей знаменитой теореме о полноте К.
Гедель доказал, что в достаточно богатой формализованной системе, обладающей
непротиворечивыми
базовыми
положениями,
всегда
есть
содержательно
36
очевидные высказывания, которые недоказуемы средствами этой системы,
несводимы к ее основным положениям. Полная формализация знаковой системы,
в том числе и математических отраслей, принципиально неосуществима. Это
означает, что полная элиминация независимых терминов из теоретической
системы невозможна, в каждой теоретической системе всегда остается некоторый
неустранимый момент неопределенности.
Важным следствием логических работ Геделя стало утверждение о
несовместимости
двух
основных
требований
для
понятийной
системы:
требований полноты и непротиворечивости исходных положений. Оказалось, что
если исходные положения не противоречат друг другу, то данная понятийная
система не может достичь полноты, так как всегда возможно сформулировать
некоторые следствия, которые будут выразимы на языке данной системы, но не
выводимы из ее положений. Другими словами, достаточно богатая понятийная
система способна полностью вывести из собственных исходных положений
любое знание, выразимое на языке этой системы, если данные положения
включают взаимопротиворечивые утверждения. Таким образом, для того чтобы
исчерпывающе описывать определенную предметную область, теория должна
быть до некоторой степени самопротиворечивой. Следствием геделевской
революции явился отказ от идеи строгой формализованной научной теории. Более
того появилось убеждение, что подобной теории никогда не существовало, это
касается даже величественных теорий классической физики. Здесь неустранимый
момент
неопределенности
был
заложен
в
некоторой
неоднозначности
формулировок основных понятий и категорий физики. Данные понятия
базировались на мировоззренческих установках, зачастую идеологического или
религиозного плана. Стройность формального каркаса теорий классической
физики соседствовала с существованием таких «логических кентавров», как
физический эфир, абсолютное пространство и т.п.
Таким образом, теоретический анализ показывает, что создание аксиоматической
системы в чистом виде, достаточно богатой по своему содержанию, не представляется
возможным. С другой стороны, даже приблизительный анализ исследовательской
37
практики, сложившейся в естествознании, демонстрирует, что теории естественных
наук не могут быть построены по образцу аксиоматизированной, дедуктивной системы,
пусть и с некоторой степенью неопределенности. Это связано с рядом обстоятельств.
Во-первых, теоретические системы естественных наук базируются на определенных
философских предпосылках онтологического, методологического и аксиологического
плана, которые не подвержены окончательной формализации. Данные предпосылки
обычно не осознаются исследователями, но, тем не менее, они являются неотъемлемым
элементом построения теоретической системы. Во-вторых, с точки зрения
формализации проблемным остается процесс эмпирической интерпретации идеальной
модели теории. Формирование теоретической системы сопровождается идеализацией, то
есть построением упрощающей модели действительных зависимостей, не учитывающей
побочных
факторов,
признанных
на
данном
этапе
обобщения
несущественными. Однако развитие теории предполагает обращение ее на новом этапе
к эмпирическим утверждениям или утверждениям менее обобщенного характера, что
требует принятия во внимание принципов конкретизации (отказа от идеализационных,
упрощающих предпосылок), которые зачастую не носят логического характера.
Указанные принципы конкретизации, принимаемые и функционирующие на почве
теории, определяются исследовательской практикой, а не нормами аксиоматикодедуктивного построения.
Здесь формально-логический анализ теории должен быть дополнен генетикоконструктивным, акцентированным на исследовании содержательных моментов
теоретического знания, суть которых нельзя выявить, опираясь лишь на логикодедуктивный метод. Генетико-конструктивный метод построения теоретического
знания является основным для естественных наук. Теории здесь формируются на базе
определенной теоретической модели (мысленного эксперимента), развитие которой
ориентировано действием нескольких основных онтологических и методологических
принципов. Формально-логический аппарат позволяет теории осуществить процесс
развертывания многообразных следствий, а также их оценку, но
бессилен в
содержательной оценке базовых положений, принципов теории, а также основной
модели.
38
Теоретический системы естественных наук носят мозаичный характер, разные
элементы этих систем различаются степенью укомплектованности теоретическими
средствами. Теории включают в себя неформализованное содержательное знание, а также
формализованные блоки. Здесь могут быть задействованы разнообразные методы
обобщения и теоретизации эмпирических данных с использованием как формальных
языков (в первую очередь математики), так и исторически сложившегося определенного
языка науки, позволяющего оперировать неформализуемым содержательным знанием.
Два основных метода построения теоретического знания: генетико-конструктивный и
формальный, являются взаимодополнительными. Первый позволяет исследовать
мысленный эксперимент, корреляцию объектов, объединенных в единую модель, второй
осуществляет операции со знаками теоретического языка в рамках принятого синтаксиса.
При этом во время исследования происходит постоянный переход от одного
метода к другому, от математического формализма к содержательным операциям
с абстрактными объектами, и наоборот. Что позволяет теоретической системе с
одной стороны сохранить логическую стройность, а с другой, – преемственность
в развертывании определенного научного содержания.
Отрицание возможности построения естественнонаучного знания как
строгой формализованной дедуктивной системы, равной в своей логической
стройности
математическому
исчислению,
означало
отказ
от
фундаменталистского рационализма. Теоретическая система особенно в области
естественных наук не может представлять собой самодовлеющую теоретическую
конструкцию, развертывание которой осуществляется по строгим однозначным
законам следования, вне зависимости от содержательного и прагматического
аспектов. Научное познание не является замкнутой на себя бессодержательной
логической «игрой в бисер», оно открыто влиянию разнообразных факторов
нелогического характера. Мы говорим о влиянии не только содержательного и
прагматического аспектов научной теории, но и факторов околонаучного и
ненаучного характера, таких как стиль мышления, мировоззренческие принципы
и все то, что позволяет внести научное знание в широкий контекст жизни
человека.
39
Таким образом, мы вынуждены констатировать, что природа научного
теоретического знания не может получить однозначного объяснения ни в рамках
индуктивного метода эмпиризма, ни благодаря формалистическому идеалу
рационализма. Следовательно, в качестве главных критериев научности той или
иной
теоретической
системы
не
могут
выступать
только
обобщенные
эмпирические данные, а также логическая стройность и непротиворечивость
научной теории. Важную роль играют критерии эвристического и практического
характера. Все это означало постепенный отход научного сообщества от идей
научного фундаментализма. Стало очевидно, что не существует никакого
безусловного
эмпирического
базиса
как
непосредственного
знания,
не
нуждающегося в обосновании, что невозможно индуцировать все содержание
теоретического знания из данных наблюдения. Также наивно предполагать
существование
некоего
чистого
логически
безупречного
универсального
общенаучного метода, базирующегося на идеале аксиоматико-дедуктивной
формы организации знания.
Таким образом, поиск исходного абсолютно надежного пункта знания,
считавшийся со времен Декарта и Бекона важнейшей задачей философии,
современными исследователями стал рассматриваться в качестве задачи
недостижимой и принципиально ошибочной. Поппер отмечает, что «центральной
ошибкой» новоевропейской науки является вовлеченность в «погоню за
достоверностью» (выражение Д. Дьюи), предполагающая выделение абсолютно
надежного базиса знания, что, по мнению Поппера, иллюзия, изобретенная
«полными надежд философами» [27, с. 55]. Научное познание несет в себе
принципиально неустранимый момент иррациональности, неопределенности и
непредсказуемости. Более того, эти моменты неопределенности, которые
классический научный фундаментализм считает случайными и стремится
элиминировать, теперь становятся важнейшим объектом исследования. Они не
только понимаются как необходимые стороны научных теоретических систем, но
и как важнейшие качества, определяющие природу и развитие научного
теоретического знания.
40
Факторы
неопределенности
и
непредсказуемости
научного
знания
проявляются в ключевые моменты трансформации теоретической системы,
появления нового знания. Так, философия науки обратилась к исследованию
развития, роста научного знания. Дело в том, что идея построения науки как
дедуктивной
системы
исчисления,
в
сущности,
отрицает
возможность
формирования принципиального нового научного содержания. Для данной
модели рост научного знания – это формулировка все новых логических
следствий из уже известных положений. Подобное понимание развития науки
предполагает
возможность
предвидения
нового
знания,
которое
строго
логическим образом произрастает из старого. Благодаря исследованиям целой
плеяды историков и философов науки ХХ века, всеобщим стало убеждение о
принципиальной
непредсказуемости
крупномасштабных
трансформаций
научного знания (научных революций), постепенно научное сообщество
отказалось от поиска некой универсальной логики возникновения нового знания.
Так,
по
мнению
рассматривалась
К.
как
Поппера,
«непредсказуемость
характерная
черта
в
принципе
возникновения;
и
как
всегда
мне
представляется…, рост знания должен быть в принципе непредсказуем» [27, с.
57]. И далее: «Если имеется рост знания…, то он не может быть предсказан
научными средствами. Ибо тот, кто мог бы таким образом предсказать сегодня
научными методами наши завтрашние открытия, мог бы сделать это и сегодня;
что означало бы, что существует предел роста знания» (там же). Действительно,
содержание новой теории не может быть выведено из старой путем чисто
аналитических преобразований, поскольку формулировка новой теории по
сравнению со старой сопровождается радикальными преобразованиями в сфере
базовых положений и понятий, методологического аппарата,
концептуальной
модели. В этой связи встает вопрос об условиях сохранения тождества науки как
таковой. Если каждая новая научная революция приводит к радикальному отказу
от фундаментальных положений предыдущих теорий, то можем ли мы вообще
говорить о сохранении преемственности, связи новых и старых теорий в рамках
единой науки (например, физики), или мы имеем дело с полномасштабным
41
зарождением каждый раз новой науки, лишь по традиции сохраняющей общее
название «физика»? Все развитие философии и истории науки за последние
полтора столетия показало, что тождество науки (каждой отдельной отрасли) не
может быть обеспечено формально-методологическим единством науки как
некоей дедуктивной системы. Более того, сейчас вообще вызывает сомнение
возможность сформулировать хотя бы один методологический критерий
научности, который имел бы всеобщее применение без всяких оговорок и
частнонаучных трактовок.
Таким образом, философия в целом отходит от статуарного представления о
науке, свойственного научному унитаризму. В этой модели каждый научный факт
считался окончательным и в неизменном виде навечно фиксировался в научной
традиции. Альтернативой статуарной картине науки стало исследование
механизма роста знания, динамики научного познания. «Я вижу проблему
познания, - пишет по этому поводу К. Поппер, - отличным от моих
предшественников образом. Надежность и оправдание требований к познанию не
является моей проблемой. Моя проблема есть рост знания. В каком смысле мы
можем говорить о росте или прогрессе знания, и как мы можем его осуществить?»
[27, с. 56]. В дальнейшем, благодаря работам Т. Куна, И. Лакатоса и др., стало
очевидным принципиальное значение научных революций как основного
механизма концептуального развития научного знания. Причем выяснилось, что
механизм революций базируется не столько на открытии доселе неизвестных
фактов, сколько на переоценке хорошо известных, и представляет собой
теоретическое переосмысление фактов, введение их в контекст нового
теоретического содержания. Таким образом, эмпирические данные науки не
являются догматическими формулами, но обладают некоторой многозначностью.
С развитием науки, формированием новых подходов и эмпирические данные
меняют свое значение, зачастую на противоположное. В свете новых теорий,
казалось, общеизвестные истины становятся проблематичными, а парадоксальные
явления обретают статус незыблемой научной истины. Следует также отметить,
что если в классической модели развития науки движение познания направленно
42
на поиск достоверного, истинного знания, то теперь, исходя из принципа
фальсификации, достоверным является лишь факт опровержения некоторой
теории, позитивной истинны быть не может, не опровергнутое знание носит лишь
временный, вероятностный характер. По выражению Куна, вектор движения
знания теперь направлен не «к – тому – что – мы – хотим – знать», а «от – того –
что – мы – знаем» [27, с. 76].
Отвергая научный фундаментализм, философия науки смещает основной
вектор исследования с логико-методологической проблематики на историческое
развитие науки, рост знания, а также на ее системно-организационные формы
существования. Теперь в качестве основных условий сохранения тождества
научного знания выступают не универсальный «общенаучный» методологический
каркас, а генетическая преемственность научного знания (включая историкосоциальный и историко-методологический аспекты), а также специфические
формы системной организации научного знания (гипотеза, теория). Только за счет
причастности к специфической форме теоретизации знания и генезису
определенных отраслей знания можно говорить о «научности» той или иной
теоретической системы. Так, например, физика сохраняет свое тождество за счет
единства исторического пути этой научной отрасли и общности уникальных
средств организации научного знания (гипотезы, теории, понятия). Другими
словами для того, чтобы то или иное знание имело отношение к физике, оно
должно быть сформулировано в форме гипотезы или теории, характерной для
физики, а также обладать многочисленными генетическими связями (в том числе
предметного характера) с физическими теориями прошлого, настоящего и
будущего.
Справедливости ради отметим, что акцент на исследовании системной
организации научного знания утвердился в рамках все той же аналитической
философии. Так, еще У. Куайн, опираясь на принцип холизма, высказанный П.
Дюгемом, указывал в своих работах на ошибочность представления некоторых
философов о незыблемости эмпирического базиса науки. Он утверждает, что о
вещах невозможно рассуждать вне определенного теоретического контекста:
43
«даже наши изначальные объекты – тела – уже являются теоретическими» [19].
Куайн исследовал организм науки с позиции холизма, указывая на то, что в науке
те или иные утверждения обретают смысл, обоснование и опровержение, лишь в
качестве элементов целостной теоретической системы. И в дальнейшем интерес к
теории как основной форме системной организации научного знания еще больше
возрос, структурная организация теории, механизмы ее развития становятся
предметом исследования многих философов, методологов и историков науки.
Отказ философии от поиска логически безупречного, универсального
общенаучного метода ставит перед исследователями задачу философского
осмысления основных положений и принципов каждой научной отрасли и
фундаментальной теории. Заниматься наивным некритичным наукотворчеством,
игнорируя тот теоретический багаж, который был наработан философией науки в
последние десятилетия, уже нельзя. Сегодня разработка любой масштабной
научной
теории
должна
подкрепляться
не
только
анализом
логико-
методологической базы исследования, но и сопровождаться глубокой рефлексией
онтологических, мировоззренческих и даже морально-нравственных истоков
данного теоретизирования. Кроме того, философия науки пришла к ясному
пониманию
того,
методологической
что
научное
плоскости,
познание
но
всегда
развертывается
опирается
на
не
только
в
определенные
мировоззренческие установки и суждения обыденно-практического характера.
Все это сопровождалось отказом от классического идеала однозначной
истинности, в пользу ценностей приближенного описания и продуктивности
теорий. С точки зрения системной организации научного знания, актуальным
становится поиск таких теоретических конструктов, которые выполняли бы не
только традиционную регулятивно-методологическую, но и, зачастую, скрытую
философско-мировоззренческую
философов
от
изучения
функцию.
аксиом,
Это
законов
означало
теории,
сдвиг
к
интереса
исследованию
методологических и онтологических принципов и практических установок.
44
1.2. Регулятивные принципы и проблема единства естественнонаучного знания
Важнейшим итогом развития философии науки ХХ века стал отказ от
унитаристской и фундаменталистской модели построения научного знания и в
первую очередь естествознания. Центральная проблема классической науки,
заключающаяся в поиске непоколебимого базиса теории (эмпирического или
логического) была дискредитирована десятилетиями изысканий философов и
методологов разнообразных научных школ и направлений, которые не дали
однозначных позитивных результатов.
Позитивистский
трудноразрешимых
эмпиристский
(а
зачастую
проект
столкнулся
неразрешимых)
с
целым
проблем:
рядом
начиная
от
классической проблемы уязвимости индуктивного доказательства, заканчивая
проблемой однозначного перевода теоретических понятий средствами языка
наблюдения. Попытка построения естественнонаучного знания на основе
формалистического идеала дедуктивно-аксиоматической теоретической системы
оказалась
еще
более
нереализуемой.
«Геделевские
пределы»,
проблемы
логической трансляции знания между разными уровнями теоретической системы,
а главное неопределенный характер фундаментальных понятий и идей
естественнонаучных теорий, все это позволяло сделать вывод, что естествознание
не может быть построено на базе дедуктивно-аксиоматической модели подобно
математике.
Естественнонаучные
теории
содержат
значительный
пласт
неформализуемого знания (понятия, идеализированные объекты, схемы и т.д.),
даже
из
теоретически
квалитативный
аспект,
зрелых
не
естественнонаучных
говоря
уже
о
том,
систем
что
неустраним
целые
отрасли
естественнонаучного знания имеют описательный или полуописательный
характер.
Критика классической фундаменталистской модели науки привела к
постепенному
науковедческого
размыванию
дискурса
границ
были
научности.
элиминированы
В
последние
однозначные
годы
из
критерии
научности (эмпирического или логико-теоретического плана), исследования стали
45
акцентироваться
на
парадигмальные,
исторические
и
социально-
институциональные характеристики науки, тем самым в научное познание в
качестве
неустранимого
элемента
был
привнесен
некоторый
момент
неопределенности и иррациональности. Отказавшись от «логической стройности
и эмпирической строгости» наука утеряла монопольное право на истину. Научное
познание более не претендовало на знание того, что есть «на самом деле», тем
самым оно было поставлено в один ряд с другими формами человеческого
творчества – искусством, религией, идеологией. Достаточно вспомнить позицию
П. Фейрабенда и М. Фуко, которые, являясь представителями различных
философских школ, приходят к общей мысли, трактуя науку как специфическую
форму идеологии, форму господства.
Важным следствием постпозитивистской критики классического идеала
науки стала утрата идеи единства научного знания. Все большее количество
сторонников получают концепции фрагментации или мозаичности научного
знания (Дж. Дюпре на Западе [47], Н.Т. Костюк в России [18]). Научное познание
оказывается
принципиально
разделенным
как
в
предметном,
так
и
в
методологическом смысле. Даже такая теоретически зрелая, и казалось, глубоко
интегрированная научная отрасль как физика, в конечном счете, оказалась
раздробленной на несколько замкнутых концептуальных систем (по В.
Гейзенбергу:
классическая
механика,
термодинамика,
электродинамика
и
специальная теория относительности, квантовая механика) [8]. Более того,
науковедческий анализ обнаруживает «эпистемологические разрывы» не только в
отраслевой структуре естествознания (между отраслями знания, теориями и т.д.),
но и в ткани исторического развития научных систем, то есть в механизме
логической и содержательной преемственности между материнской и дочерней
теориями.
Башляровский
«эпистемологический
разрыв»
обрел
поистине
абсолютный характер, реализуясь как в синхроническом, так и в диахроническом
аспектах бытия науки.
Действительно, с точки зрения современного науковедческого анализа
уязвимыми видятся классические идеи унификации знания, посредством которых
46
обеспечивалось содержательное или логико-методологическое единство научных
систем. В грубом приближении мы можем выделить несколько моделей единства
научного знания, которые опираются на следующие представления: единство
предмета познания, логико-методологическое единство, единство проблемы, а
также единство посредством концептуальной преемственности теоретических
систем.
Суть первой модели заключается в идеи единства науки, опирающейся на
представление о единстве предмета познания, то есть единстве объективного
мира, обладающего однозначными характеристиками. Подобная идея являлась
характерным элементом унитаристского и монотеоретического мировоззрения
классического естествознания. Предполагалось, что наука способна сформировать
единственно верное однозначное всеобъемлющее исчерпывающее описание
реальности, отражающее объективный порядок вещей. Сегодня, наверное, нет
необходимости
доказывать
уязвимость
подобного
наивного
научного
объективизма. Достаточно вспомнить, что еще сто лет назад неклассическая
физика продемонстрировала, что сам процесс вопрошания (экспериментальная
установка) в значительной мере определяет контуры искомого порядка вещей.
Однако, критика наивного научного объективизма не ограничивается
только эпистемологическими следствиями принципа неопределенности, но
опирается также на явление политеоретичности научного знания (длительного
сосуществования двух и более альтернативных теорий). Дело в том, что научная
практика демонстрирует невозможность построения модели, исчерпывающе
описывающей определенный фрагмент реального мира. Модель не может носить
всеобъемлющий характер (иначе она обладала бы бесконечным объемом
информации),
она
описывает
некоторый
фрагмент
реальности
лишь
в
определенном аспекте, игнорируя неисчерпаемую сложность каждой вещи. Это
означает, что любой фрагмент реальности может послужить источником для
построения множества научных моделей. Каждая из этих моделей, обладая
определенными научными критериями, может считаться истинной, причем
данные модели по своему содержанию будут не только отличаться друг от друга,
47
но и противоречить друг другу, а зачастую демонстрировать абсолютную
несоизмеримость. Феномен политеоретичности знания был известен давно,
например, в классической науке существовали эквивалентные описания механики
(Ньютонова,
Гамильтонова
трактовка
механики,
оригинальная
трактовка
механики Герца), эквивалентные описания оптики (корпускулярная и волновая) и
т.д. Но если с позиции классического унитаризма, политеоретизм есть досадный
продукт неразрешенных споров и дискуссий, то с точки зрения философии науки
ХХ века длительное сосуществование нескольких альтернативных теорий –
единственно возможная форма эволюции науки, которая заключается в развитии
и смене теоретических систем через процесс конкурирования, опровержения,
подтверждения.
Таким образом, две и более теории формируют модели, которые с равным
успехом (возможно с разной степенью приближения) могут отображать одни и те
же
наблюдаемые
события.
Так,
современная
философия
науки
рисует
непривычную с точки зрения наивного объективизма картину, в которой научный
разум не просто отображает некое событие, но выполняет конструктивную роль,
активно вторгаясь в процесс конструирования объекта изучения, посредством
спецификации объекта исследования (описания исследовательских процедур и
пр.) и включения его в определенный теоретический контекст. Другими словами,
нет никакого незыблемого самодостаточного порядка вещей как данности, наука
имеет дело с картиной мира, контуры которой формируется исходя из
исследовательских процедур, а также тех задач, которые формулируются
теоретическими системами. При этом, как мы выяснили, на адекватное описание
некоторой вещи могут претендовать несколько теорий, каждая из которых
кардинально
трансформирует
представление
об
этой
вещи,
формируя
собственную модель, собственную картину мира. Таким образом, в определенном
смысле устройство мироздания (дискретное или континуальное, волновое или
корпускулярное, сетевое или статуарно-иерархичное и т.д.) – это продукт теории,
поскольку обретает научное содержание и смысл лишь в контексте той или иной
теоретической системы.
48
Исходя из всего вышеизложенного сегодня крайне уязвимым видится
утверждение о единстве науки, опирающееся на некий изначальный объективный
порядок вещей. Об этом порядке мы узнаем лишь посредством научного разума,
который по самой своей природе не способен давать окончательные ответы,
погружая человеческий дух в рискованное путешествие, чреватое неотвратимыми
ошибками, противоречиями и неопределенностью. При этом представление об
этом «изначальном порядке» стремительно меняется вместе с развитием
исследовательских
процедур
и
формированием
все
более
совершенных
познавательных моделей.
Идея
единства
науки
посредством
утверждения
некоего
строго
обоснованного общенаучного метода оказалась еще более утопичной. Данная
концепция не сработала даже в естествознании, не говоря уже о распространении
этой идеи на область обществоведческих и гуманитарных наук. Формулировка
подобного метода была предпринята в рамках эмпиристской неопозитивистской
программы, а позднее в рационалистской программе постпозитивизма. Выше мы
описали известные непреодолимые затруднения, с которыми столкнулись
эмпиристский и рационалистский проекты. Следует отметить, что также
предпринимались попытки обосновать единство научных систем посредством
общности решаемой проблемы. Так, на примере разных теорий механики можно
продемонстрировать единство решаемых этими теориями научных проблем.
Однако в контексте науковедческого знания ХХ века мы понимаем, что единство
решаемых данными теориями проблем, объясняется тем, что все эти теории
связаны парадигмальной общностью, в рамках которой существует определенное
категориальное, концептуальное и математическое единство. Согласно принципу
несоизмеримости, в рамках иной парадигмы данные проблемы и категории
радикально меняют свое содержание или вообще элиминируются.
Следует отметить, что эпистемологические разрывы, фрагментированность
науки наблюдается не только в структурном, синхроническом, но и в
диахроническом аспектах. Как известно Н. Бор, А. Эйнштейн (вслед за ними и
другие исследователи), считали что в физике сохраняется определенная
49
историческая
концептуальная
преемственность,
имеющая
логическое
истолкование. Идея исторического единства физического знания получила
выражение через принцип соответствия (Н. Бор). Великий датский физик
сформулировал данный принцип в ходе
размышлений над проблемой
согласования классической и неклассической интерпретаций одних и тех же
явлений физики, однако со временем принцип соответствия стал толковаться
более широко как механизм регулирования взаимоотношения между старыми и
новыми теориями. Предполагалось, что новая теория является обобщением
старой, в то время как старая теория является некоторым предельным случаем
новой. В логико-математическом смысле это означало, что переход от новой
теории к старой реализуется в виде предельного перехода, что первоначально
подтверждалось в случае с классической механикой и неклассическими
физическими теориями. Однако со временем и в действии принципа соответствия
обнаружились уязвимые места. Так, важнейшее следствие теоремы П. Эренфеста
заключалось в том, что уравнения квантовой механики были действенны даже для
средних значений физических величин гамильтоновых систем. Это означало, что
квантовое обобщение законов классической механики осуществляется не столько
при помощи предельного перехода, сколько посредством процедуры усреднения.
Таким образом, логическое соотношение старой и новой теории более не
описывалось исключительно в логике обобщения, но имело более сложный,
неоднозначный характер. Что касается концептуальной связи старой и новой
теорий, то здесь обнаруживается факт фундаментального несовпадения базовых
предпосылок (понятий, моделей). Очевидно, что основополагающие понятия,
принципы старой и новой теории не просто не соответствуют друг другу,
зачастую,
они
не
могут
даже
друг
другу
противоречить,
поскольку
фундаментально несоизмеримы, несопоставимы. По мнению того же П.
Фейерабенда, концептуально новая теория приводит к радикальному отказу от
фундаментальных положений предыдущих теорий, это означает в сущности, что
мы имеем дело с полномасштабным зарождением каждый раз новой науки, лишь
по традиции сохраняющей некое общее название.
50
Таким образом, мы можем придти к выводу, что все развитие философии
науки за последние полтора столетия показало, что тождество науки, ее отраслей
(в структурном и историческом плане) не может быть обеспечено однозначно
трактуемым предметным, формально-методологическим или концептуальным
единством. Из научного знания не может быть окончательно элиминирован
некоторый элемент неопределенности и иррациональности, следовательно, поиск
строго обоснованного всеобщего метода науки или однозначно трактуемых
критериев научности – задача из той же области, что и поиск философского камня
или вечного двигателя. Это означает, что структурное и историческое единство
науки базируется на таких теоретических конструктах, которые способны с одной
стороны, налагать определенные ограничения на содержание научного знания,
позволяющие формулировать однозначные формулировки, а с другой, содержать
в себе некоторое неопределенное, паралогическое начало, обеспечивающее
динамизм,
развитие
научного
знания.
Паралогизм
этих
теоретических
конструктов позволяет не только обеспечить динамизм науки, но и преодолеть
методологические затруднения и логические тупики. Очевидно, что ни аксиомы,
ни законы, ни логический аппарат подобную функцию осуществить не могут,
главную роль здесь исполняют регулятивные принципы.
Регулятивные научные принципы – это исходные предпосылки, элементы
оснований теорий, выполняющие нормативную, регулирующую, интегрирующую
функции по отношению ко всему массиву высказываний определенной области
знания. На их основе разрабатываются предписания относительно спецификации
объекта исследования, форм и методов исследования, структуры теоретической
системы, критериев и т.д. Тем самым, принцип задает систему координат
научному познанию, определяет траекторию развития научной теории. Обычно
принципы носят характер правил-запретов, правил-рекомендаций, дающих
достаточно широкий спектр вариантов. Принципы научной теории или отрасли
знания представляют собой целостную систему, регулирующую теоретическую и
научно-практическую деятельность исследователя, и определяющую направление
51
научного поиска. Содержание научного принципа раскрывается в цепочке
концептов: принципы – законы – модели – факты.
Регулятивные принципы невыводимы из иных элементов теоретической
системы. Они, безусловно, связаны с другими принципами посредством
пересечения смыслов, но не дедуцируются из них, в противном случае они
являлись бы законами, гипотезами и т.п. Регулятивные принципы обладают
двойственной природой. С одной стороны, содержание принципов не может быть
выражено формально-логическими средствами, но с другой, – на их основе
строятся
многоступенчатые
логические
конструкции.
Зачастую,
может
показаться, что содержание принципа представляет собой простое эмпирическое
высказывание, но на практике оно обретает методологический смысл, поскольку в
нем имплицитно содержатся предписания методологического плана. Иными
словами, если некоторый принцип сформулирован объектным языком, смысл
этого утверждения не исчерпывается описанием состояния некоторого объекта
или класса объектов, но заключает в себе значительный регулятивный,
методологический потенциал. Таким образом, принцип представляет собой не
понятие или закон, а некоторый способ понимания и интерпретации понятий,
законов и фактов. В контексте принципов те или иные закономерности или факты
обретают специфический смысл, характерный для конкретной теории или
научной отрасли. По меткому выражению В.А. Канке: «Принципы – это не
первые законы, а смысл законов» [15, с. 25]. В свете этого научные принципы
обладают наибольшей объяснительной силой, любое теоретическое положение,
относящееся к законам, моделям, фактам, получает научное объяснение, смысл
лишь на основе принципов. В теоретически зрелых, многоуровневых научных
теориях научное объяснение некоторого положения – это длительный процесс его
интерпретации и соотнесения с требованиями основополагающих принципов.
Регулятивные принципы поддерживают внутреннее концептуальное и
методологическое
единство
как
самой
теоретической
системы
(мезотеоретический уровень), так и ее взаимодействие с другими теориями в
52
рамках
замкнутых
концептуальных
систем
или
научных
отраслей
(метатеоретический уровень).
На мезотеоретическом уровне главная функция регулятивных принципов
заключается в обеспечении смысловой связи предмета теоретической системы с
ее
концептуальными,
логико-методологическими
средствами,
тем
самым
поддерживается единство теоретической системы в целом. Понятно, что только
логико-методологическими средствами не обеспечить тождество теоретической
системы, поскольку данные средства не способны отражать содержательную
специфику концепции, а также обеспечить связь с эмпирическим материалом
(данная связь может носить нетривиальный, паралогический или описательный
характер). В то же время, предмет познания также не может выражать специфику
научной теории, поскольку, как мы выяснили, свое уникальное содержание он
получает лишь в контексте теории, благодаря связи с ее концептуальными и
методологическими средствами. Сами по себе методы и предмет исследования –
бесплодны, продуктивное научное наполнение они обретают лишь посредством
взаимосвязи, которую обеспечивают регулятивные принципы, накладывая
определенные ограничения, границы интервальной ситуации, формулируя цели,
проблемы, а также исходную модель данной концепции.
Факты и закономерности теоретической системы обретают научный смысл,
благодаря некоторому контексту рассмотрения, причем этих контекстов может
быть несколько, положение может быть рассмотрено с нескольких позиций.
Данные контексты или способы понимания задаются научными принципами.
Обычно в теории заложено несколько принципов и на пересечении их смысловых
«перспектив» формулируются законы и модели теории. Ярким примером является
изложение законов сохранения в знаменитом учебнике механики Л.Д. Ландау и
Е.М. Лившица [22]. Вначале рассматриваются принцип наименьшего действия и
формулировки принципа сохранения. Затем рассматриваются однородность
времени, однородность и изотропность пространства. Выражения законов
сохранения получаются как бы на пересечении содержания этих принципов. В
результате формулируются три закона сохранения, сохранения энергии, импульса
53
и момента-импульса, исходя из утверждения принципа наименьшего действия и
вышеназванных трех физических «однородностей».
Поскольку принципы выполняют функцию главных скреп теоретических
систем, то наиболее важные, масштабные изменения в науке (научные
революции) связаны именно с открытием новых принципов. Зачастую, принципы
не «открываются», а просто постулируются: некоторое утверждение частного
характера обретает фундаментальный статус. Так, например, второе положение
термодинамики первоначально представляло собой правило-запрет из области
конструирования паровых машин (невозможность направить всю энергию
тепловой машины в полезную работу). И лишь когда это правило обрело статус
невыводного, фундаментального научного принципа, были заложены основы
новой физической науки, а также оригинальной термодинамикой картины мира,
несводимой к механической.
Та же история произошла и с принципом постоянства скорости света в
вакууме относительно любых инерциальных систем отсчета. Факт этого
постоянства являлся важнейшей проблемой физики конца XIX века. При этом все
попытки дать объяснение этому факту, исходя из принципов классической
физики, оказались безрезультатными. Эйнштейн постулировал этот факт в
качестве фундаментального принципа, что позволило ему сформулировать
специальную теорию относительности. Благодаря этому новому принципу,
произошло не только коренное преобразование содержания физической науки,
изменилась привычная картина мира.
Важнейшей особенностью регулятивных принципов является их несколько
паралогический, неопределенный характер, что позволяет принципам быть
нацеленными на развитие знания, расширение эвристических возможностей
теорий. Именно наличие менее жесткой по сравнению с аксиомами и законами
логической структуры позволяет регулятивным принципам легко переступать
через геделевский барьер и строить достаточно богатые по своему содержанию
теоретические системы. Принципы неопределенности и дополнительности в
квантовой механике являются ярким примером работы регулятивных принципов,
54
позволяющей
классической
преодолеть
модели
логико-методологическую
дедуктивно-номологической
ограниченность
теории.
Принцип
неопределенности позволяет достичь полноты теории за счет введения в нее
вероятностных и статистических методов, тем самым, размывая строгую
детерминированность законов теории. Принцип дополнительности преодолевает
геделевский барьер посредством включения в аксиоматическое ядро теории
противоречивых положений.
Регулятивные принципы, благодаря своей «неопределенности» играют
ключевую роль в начальный момент формирования теоретической системы, а
также в периоды кардинальных изменений теорий.
В период зарождения теоретической системы, разум сталкивается с
трудностями фундаментального плана. Познание движется от непознанного к
познанному, от неопределенного к определенному. Для того, чтобы неизвестное
стало
объектом
исследования,
должна
пройти
предварительная
работа,
позволяющая неизвестному обрести некоторые первоначальные черты. Здесь
обнаруживается древний гносеологический парадокс: объектом познания может
быть то, что уже известно мышлению, но то, что уже дано мышлению не
нуждается в познании, ибо познание должно иметь дело с неизвестным. В
исследовательской
деятельности
этот
парадокс
разрешается
посредством
применения философских и общенаучных понятий и принципов при начальном
формировании контуров научной системы (объекта исследования, научной
проблематики и методологии теории). Научные принципы дают предварительную
характеристику сущего, задавая тем самым познанию в общих чертах его объект и
способы оперирования с ним. Утверждения научных принципов не допускают
строго
формальной
исчерпывающей
формулировки,
принципы
обладают
гибкостью и незавершенностью, поскольку должны быть интерпретированы как
на языке теории, так и на языке философии и наблюдений. Неопределенный
характер научных принципов связан с этой способностью порождать новое
знание, вторгаться в область незнаемого. Это кстати отличает принципы от
аксиом. Аксиоматизация, как мы это выяснили выше, возможна только по
55
отношению к ставшему знанию, к уже сформировавшейся теории, в то время как
принципы работают и с неизведанным, тем самым познание осуществляет
движение от непознанного, через смутно осознанное, к познанному (отчетливо
осознанному).
Неопределенный характер принципов позволяет сохранить динамичность
даже теоретически зрелым научным системам. Дело в том, что научная теория для
того чтобы обладать возможностями роста и развития, должна сохранять в себе
некоторый аспект незавершенности. Полностью определенная теоретическая
система имела бы нулевые эвристические возможности, поскольку включала бы в
себя только утверждения тавтологического характера. В естественнонаучной
теории
именно
регулятивные
принципы,
обладая
значительной
неопределенностью, делают познание неокончательным, незавершенным, тем
самым сохраняя его нацеленность на неизвестное. Однако всегда существует
опасность того, что высокая степень неопределенности может привести к
деградации научной теории, превращению ее в некую натурфилософскую
спекулятивную систему. История науки изобилует такими примерами (теория
физического эфира Д. Стокса, витализм Г. Дриша и т.п.). Чтобы избежать
подобной участи принципы должны включать не только систему правил и
рекомендаций,
но
систему
запретов,
ограничивающие
степень
«неопределенности» познавательного процесса. Тем самым принципы диктуют
направление поиска, хотя бы в плане запретов некоторых направлений пути.
На метатеоретическом уровне регулятивные принципы также выполняют
интегративную роль, объединяя в некое концептуальное и методологическое
единство различные теории, гипотезы, как в синхронистическом (структурном),
так и диахроническом аспектах.
Концептуальный базис той или иной теоретической системы не существует
сам по себе, но всегда встроен в более широкий научный контекст. Так,
большинство регулятивных принципов естествознания представлены (возможно,
в измененном виде) в методологическом ядре конкретных теорий. Общенаучные
принципы
конкретизируются
на
уровне
научных
отраслей
и
теорий,
56
частнонаучные принципы обобщаются и обретают статус общенаучных. Тем
самым, посредством принципов осуществляется связь методологического знания
по вертикали, между общенаучной и частнонаучной методологией. Поэтому,
например, изучение методологических оснований знания о живом предполагает
постоянное движение от данного уровня методологического знания к более
широким пластам методологического знания, а именно к системе принципов
естествознания в целом. Более того, подобное исследование предполагает
регулярное обращение ученых к таким метатеоретическим образованиям, как
научная картина мира, стиль мышления, нормы и идеалы научного исследования.
Таким
образом,
внутритеоретическая
рефлексия
над
основаниями
методологического знания неизбежно сменяется рефлексией, имеющей уже явно
выраженный философско-мировоззренческий характер.
Зачастую научные принципы формулируются посредством конкретизации
для данной исследовательской области некоего философского или общенаучного
положения.
Это
отголосок
того
времени,
когда
философия
являлась
непосредственной методологической базой науки, философские категории,
понятия входили непосредственно в науку как составляющие ее теоретического
фундамента.
Например,
на
протяжении
столетий
в
европейской
науке
господствовали методологические представления, определяемые непосредственно
философской системой Аристотеля. Только во времена Галилея и Ньютона
научные принципы стали рассматриваться самостоятельно в отрыве от
философских. В ходе первой научной революции произошла своеобразная
«методологическая» эмансипация естествознания. Интересно, в современной
науке наблюдается своеобразная «инверсия» этого процесса: статус философских
и общенаучных принципов обретают идеи конкретно-научных теорий, например,
принцип дополнительности, неопределенности, нелинейности и т.п. Все это
является подтверждением того факта, что через систему принципов происходит
постоянная коммуникация философского, общенаучного и специально-научного
знания. Именно посредством принципов философское содержание (конечно,
предварительно «ассимилированное») входит в нормативное содержание теории.
57
Это философское содержание имеет определенную нормативно-регулятивную
форму, которая привносится вместе с этим содержанием в конкретную
теоретическую систему, обуславливая тем самым методологию конкретного
научного исследования, возможное и запрещенное в исследовании. Итак,
благодаря принципам, происходит коммутация конкретного содержания теории с
общенаучным и философским знанием, содержание теории в качестве элемента
входит в определенную научную картину мира, соответствует определенному
научному «стилю мышления».
Следует отметить, что утверждение научного принципа, даже имеющего
«необычное» содержание, переводимо на язык обыденного сознания. Дело в том,
что утверждения научных принципов не формализуемы, вследствие этого
формулировки
принципов
имеют
описательный,
а
зачастую,
наглядно-
описательный характер. В этом проявляется еще одна важная функция
принципов, заключающаяся в том, что посредством принципов осуществляется
связь теории не только с философским знанием, но и с жизненным миром
человека. Благодаря идеографической интерпретации, в утверждениях научных
принципов даже самое сложное и необычное содержание теорий становится
понятным человеку, так сказать обретает человекоразмерность. Наиболее
очевидно эта функция принципов обнаруживается в квантовой механике, здесь
принципы с одной стороны заложили основы философского осмысления
квантово-механических парадоксов, а с другой, обеспечили эмпирическую
интерпретацию физической теории. Абстрактное, сплошь формализованное
содержание теории обрело связь с человеческим практическим опытом, то есть
предстало
в
форме
наглядного
описания
экспериментальных
событий.
Посредством рефлексивной работы принципов парадоксальное содержание
квантовой теории было «ассимилировано» человеческим разумом, стало частью
мировоззрения современного человека.
Таким образом, научные принципы, обладая поистине оборотнической
природой, погружены одновременно в конкретное содержание научных теорий, в
философское знание, а также в жизненный мир человека. Регулятивные принципы
58
интегрируют огромный массив научного и ненаучного знания, встраивая их
содержание в научные системы и обеспечивая тем самым их концептуальное и
методологическое
единство,
а
также
единство
научных
отраслей
и
естественнонаучной картины мира в целом. В связи с этим перспективным
видится
исследование
интегративной
функции
принципов,
выполняют в различных отраслях естественнонаучного знания.
которые
они
59
ГЛАВА 2. СИСТЕМА РЕГУЛЯТИВНЫХ ПРИНЦИПОВ
ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНОГО ЗНАНИЯ
2.1. Мировоззренческо-онтологические принципы естественнонаучного знания
Обращаясь к исследованию системы принципов естествознания, отметим,
что важнейшим достижением отечественной методологической науки является
убежденность в системном характере устройства фундаментального ядра
регулятивных принципов. Следовательно, принципы естествознания должны
представлять собой не просто перечень методологических требований, а
замкнутую, взаимосвязанную систему, где каждый методологический принцип
содержательно связан с другими принципами, и может раскрываться посредством
смыслового соотнесения с ними.
Значительные перспективы имеет разделение научных принципов на классы
в соответствие с их основной направленностью. При этом выделяют принципы,
имеющие: 1) мировоззренческо-онтологическое основание, 2) методологогносеологическое, а также 3) аксиологическое.
Таким образом, среди регулятивных принципов, составляющих ядро
теоретической системы, выделяются те принципы, которые направлены на
освоение объективного материала знания, включение его в теоретическую
систему, а также те, посредством которых осуществляется саморефлексия теории,
связь с другими теориями, а также выбор между конкурирующими теориями. На
основании этих функциональных различий принято выделять онтологические
принципы, обеспечивающие обращение теории на объект, систематизацию
материала, а также методолого-гносеологические, обеспечивающие обращение на
саму теорию, ее организацию и становление. Можно сказать, что онтологические
принципы
характеризуют
свойства
выбранного
фрагмента
реальности
максимально отстранено от процесса формирования самой теоретической
системы (например, принцип инерции, постоянства скорости света и т.д.).
Методолого-гносеологические принципы в большей степени ориентированы на
60
отражение самого процесса познания и формирование теоретической системы.
Аксиологические принципы нацелены на осмысление процесса познания с точки
зрения набора ценностей. Данные принципы позволяют соотнести научное
познание с человеком, обеспечивая некую человекоразмерность науки.
Следует отметить, что деление принципов на данные категории носит
достаточно условный характер. Так, нельзя окончательно противопоставлять
онтологический и методологический аспекты познания. Принцип, в отличие от
других теоретических конструктов, всегда содержит в себе некоторый момент
рефлексии методолого-гносеологического плана, что связано с его регулятивной
функцией. «На само деле, - пишет по этому поводу В.С. Швырев, - так
называемые онтологические, то есть обобщенные содержательные представления,
всегда
являлись
необходимым
компонентом
методологического
подхода,
рассмотрения знания как результата познавательной деятельности» [41, с. 214215]. Действительно, все регулятивные принципы включают в себя методологогносеологическое содержание, многие при этом включают и онтологический
аспект. Вместе с тем, большинство исследователей сходятся во мнении, что
подобное деление научных принципов является продуктивным. При этом, в
сущности, мы можем называть те или иные принципы онтологическими или
методолого-гносеологическими, только «по преимуществу». Если в содержании
принципа превалирует предметное значение, то мы называем такие принципы
онтологическими, относящимися к предмету. Если же преобладает операционнотеоретическое обоснование познания и структуры теоретической системы, то мы
говорим о методолого-гносеологических принципах.
Мировоззренческо-онтологические принципы ориентированы на раскрытие
основополагающих
свойств
предметной
области,
содержание
принципов
обусловлено спецификой предмета исследования, отражающего определенные
фрагменты
реального
мира.
Посредством
онтологических
принципов
осуществляется сложный процесс формирования научного объекта, включающий
спецификацию предмета исследования, содержательное описание общих свойств
исследуемого объекта, очерчивание исследовательских процедур и операций с
61
ним. В содержании онтологических принципов имплицитно заложены истоки
основной модели теории и главной идеи.
Важнейшей составляющей онтологических принципов является условие
конструктивности, которое запрещает «апелляцию к бесконечности», реализация
этого требования осуществляется посредством определения интервальной
ситуации, то есть очерчивания некоторой области, в рамках которой проводится
исследование. Утверждения теории будут иметь научный смысл только в рамках
определенной интервальной ситуации.
Как известно в рамках позитивистской программы была предпринята
попытка отказаться от онтологических принципов научного познания. С точки
зрения данного философского течения, проблема существования не имеет
научного смысла, поскольку наука обязана отвечать на вопрос «как», а не «что».
Даже в более поздний период, в постпозитивизме, эта идея сохраняла свое
влияние. Так Поппер считал, что научное знание может быть выражено либо в
единичных терминах, либо в предложениях с квантором всеобщности. Это
объяснялось тем, что предложения с квантором всеобщности фальсифицируемы,
но
не
верифицируемы,
с
другой
стороны,
предложения
с
квантором
существования верифицируемы, но не фальсифицируемы. Конечно, наука и,
прежде
всего,
естествознание
не
смогла
отказаться
от
предложений
существования, без которых возможно существование только области чистой
логики. Большая часть естественнонаучных законов, включая законы Ньютона и
начала
термодинамики,
существования.
Однако
были
в
сформулированы
неклассическом
в
форме
естествознании
предложений
разделение
онтологической и методологической части исследования уже не выглядит
однозначным. Открытия квантовой механики показали, что само описание
объекта исследования должно сопровождаться описанием исследовательских
процедур,
а
также
определенной
логико-методологической
рефлексией.
«Поскольку в случае элементарных частиц речь идет о самых последних
основополагающих структурах материи, то не удивительно, что формулировка
законов природы, определяющих эти структуры, может исходить только из очень
62
общих предпосылок, о которых трудно даже решить, содержат они высказывания
об эмпирических свойствах мира, о формах нашего мышления или о языке, на
котором мы пытаемся понять мир» (В. Гейзенберг) [Цит. по 10, с. 20]. Таким
образом, мы можем одновременно утверждать, что содержание онтологических
принципов отражает специфику объекта, как и то, что онтологические принципы
сами задают онтологию исследуемого объекта, определяя его свойства, а также
исследовательские процедуры.
Итак, формируя контуры объекта исследования, онтологические принципы
обеспечивают исследованию предметное единство. В рамках соответствующего
направления или теории данные принципы констатируют онтологический статус
идеальных
объектов
и
конструктов,
указывают
на
предпочтительные
познавательные модели. Преемственность научного направления (школы) в
первую очередь обеспечивается общностью разделяемых его представителями
онтологических
принципов
и
базовой
модели.
И
наоборот,
наиболее
ожесточенные научные дискуссии – это споры, имеющие мировоззренческоонтологический характер. Вспомним классические споры картезианцев и
последователей Ньютона. Картезианцы исходили из идеи механического единства
всего
материального
мира,
они
отрицали
полумагический
принцип
дальнодействия, пытаясь дать объяснение в рамках теории толчка явлениям
гравитации и электромагнетизма. Мировоззренческой предпосылкой физики
Ньютона являлось убежденность в повсеместном присутствии Бога, посредством
абсолютного пространства как некоего «божественного чувствилища». В рамках
подобной религиозной картины мира представление о «магнитообразующей»
силе Вселенной, выглядело уместным. Другим примером является дискуссия
между А. Эйнштейном и Н. Бором, касающаяся вопроса о предмете физической
науки. Если для Эйнштейна предмет физики ограничивается областью силовых
взаимодействий, то Бор включает в него и различные формы корреляций.
Поэтому, то, что для Эйнштейна казалось парадоксом (например, реакция
Эйнштейна-Подольского),
явлением.
для
Бора
являлось
совершенно
естественным
63
Следует отметить, что научные принципы обладают не одинаковым
статусом, среди них выделяются такие, которые не только играют роль
фундаментальных констант научного познания, но и создают условия для
формулировки новых принципов. Это так называемые «принципы общего
значения»
(И.Я.
Павлинов
[32])
или
«порождающие
принципы»
(Н.Ф.
Овчинников [30]). По мнению Н.Ф. Овчинникова, данные принципы обладают
способностью порождать специальные принципы, имеющие более узкое
применение. Однако фундаментальные научные принципы не могут выводиться
из других элементов научной теоретической системы. Поэтому, по нашему
мнению, правильнее было бы говорить не о процессе «порождения» новых
принципов, а о конкретизации данного принципа в различных областях
естествознания и в разнообразных аспектах естественнонаучного исследования. К
таким порождающим принципам естествознания можно отнести принцип
сохранения,
симметрии,
проверяемости.
Например,
принцип
сохранения
конкретизируется в принцип инерции и сохранения движения (в механике), в
принцип сохранения энергии (в термодинамике) и т.д.
Среди
онтологических
«порождающего»
выступает
принципов
принцип
естествознания
симметрии
(или
в
качестве
инвариантности).
Содержание принципа инвариантности состоит в утверждении, что некоторые
характеристики изучаемой системы остаются неизменными при изменении
условий, параметров, то есть понятие инвариантности содержит в себя идею
соотношения, симметрии. В математическом смысле принцип инвариантности
(симметрии)
ведет
«к
идее
инвариантности
некоторой
конфигурации
относительно определенной группы преобразований (группы автоморфизмов)» [5,
с. 33]. Нет нужды объяснять, что симметрия известна еще со времен античности.
Принцип симметрии позволяет постигать мир через привнесение в него идеи
порядка,
сходства:
согласованности
для
частей,
статичных
для
систем
динамических
–
это
систем
идея
соразмерности,
это
согласованность
изменений и неизменности, идея ритма и т.п. Современная наука знает множество
форм
симметрии:
поворотная
симметрия,
переносная
(трансляционная),
64
зеркальная, перестановочная, симметрия подобия и т.д. В живой природе
существуют свои виды симметрии: симметрия «верха и низа», билатеральная
симметрия. Всем известна идея «хиральной чистоты» органических молекул: в
состав живого вещества входят только правые или только левые молекулы
одноного типа. Важнейшим типом симметрии, используемым в естествознании, и
прежде всего при изучении живого, является симметрия самоподобия, которая
обнаруживается во фрактальной геометрии. Фракталы обладают свойством
самоподобия: при изменении масштаба их конфигурация существенно не
изменяется. Это возможно, если малый фрагмент фрактала подобен большему и
структуре в целом. В этом смысле фрактал является своеобразным структурным
воплощением идей всеединства. Фрактальная логика реализуется в строении
кровеносной системы, легких, ветвей деревьев и т.д.
Существуют также и симметрии физических законов. Физические законы
неизменны, инвариантны относительно переносам в пространстве, поворотам в
пространстве (это обусловлено однородностью пространства), по отношению
переносам во времени (однородность времени). Физические закономерности не
изменяются при перестановке двух совершенно одинаковых элементарных частиц
(перестановочная симметрия).
Еще большую значимость принцип инвариантности (симметрии) приобрел с
конца 1920-х, когда в физике широкое использование получили теоретикогрупповые методы. Благодаря работам Г. Вейля, Ю. Вигнера, Ф. Петера, Э. Нетер
была сформулирована общая теория представлений групп преобразований, а
также ее физическое приложение. Физический аспект теории представлений
групп состоит в использовании соображений симметрии при интерпретации
физических законов. В результате этого, требование инвариантности стало
рассматриваться как ядро, вокруг которого должны группироваться все остальные
физические закономерности или элементы теории. Физическая интерпретация
теоремы Э. Нетер позволила выявить глубокую связь понятия симметрии
(инвариантности) с идеей сохранения. Если система демонстрирует свойства
симметрии, то есть существуют параметры системы, неизменяющиеся в ходе
65
некоторых преобразований, следовательно, здесь проявляет свое действие
определенный закон сохранения. Другими словами, всегда должно быть
соответствие типа симметрии и некоторого закона сохранения. Например, закон
сохранения импульса есть следствие однородности пространства, а закон
сохранения энергии – следствие однородности времени. «Законы сохранения,
действуя в самых различных областях и в различных конкретных ситуациях,
выражают то общее для всех ситуаций, что в конечном счете связано с
соответствующими принципами симметрии» [1, c. 62]. Действительно, симметрия
выражает
идею
сохранения,
неизменности
неких
свойств,
параметров
относительно операций симметрии, и в этом смысле содержательно связана с
принципом сохранения.
Таким
образом,
принцип
симметрии
является
наиболее
важным
регулятивным принципом современного естествознания, он пронизывает все
отрасли естественнонаучного знания, лежит в основании различных физических,
биологических и даже космологических теорий. Данный принцип не просто
содержательно
связан
со
всеми
другими
онтологическими
принципами
естествознания, но выступает в отношении этих регулятивов в качестве
«порождающего» принципа. Это проявляется в способности идей симметрии
выступать в качестве понятий, способных прояснять содержание остальных
онтологических принципов. Мы можем выстроить эту порождающую цепь
онтологических
принципов
естествознания:
принцип
инвариантности
(симметрии) – принцип сохранения – принцип причинности – принцип
относительности.
Принцип сохранения появился вместе с наукой, он указывает на
существование неких неизменных сущностей, элементов, параметров, на
преемственность в мире. В классической механике идея сохранения была
преобразована
в
принцип
инерции.
Вскоре
были
сформулированы
соответствующие конкретные законы: законы сохранения энергии, массы,
импульса, момента импульса, электрического заряда и т.п.
66
Н.Ф. Овчинников сформировал целую иерархию принципов сохранения. По
степени общности он разделил их на общие и частные. К первому классу
относятся принципы, которые соответствуют известным сегодня классам
физических взаимодействий: принципы сохранения движения (энергии, импульса,
момента импульса), электрического заряда, унитарности и т.п. Ко второму классу
можно отнести принципы с ограниченным действием, допускающие нарушения в
определенных ситуациях: принципы сохранения изоспина, четности, странности и
др. Поскольку между сохранением и симметрией существует фундаментальная
связь, законы сохранения можно также классифицировать в зависимости от того
вида симметрии, который проявляется в содержании данного закона сохранения.
Подобные классификации предложены в работах Н.Ф. Овчинникова и др.
Принцип симметрии связан также и с принципами причинности и
относительности.
Причинность есть определенная форма упорядочения явлений, событий в
пространстве и времени, выражающаяся в наличии некоторой необходимой связи
между отдельными явлениями, состояниями в процессе движения материи. Суть
причинной связи состоит в том, что всякий раз действие причины (того что
приводит к изменениям) порождает следствия (изменения которые возникают при
наличии причины).
Учение о всеобщей причинной материальной связи
и обусловленности
явлений сформировалось еще в античности. Демокрит считал, что все
происходящие в природе взаимодействия имеют необходимый характер, во всем
действует
извечная
каузальная
предопределенность.
Подобным
образом
трактуемая причинность легла в основу классического естествознания. Все
развитие классического естествознания происходило под знаком однозначной
причинности,
позволяющей,
исчерпывающего
знания
по
мнению
исходного
П.
состояния
Лапласа,
на
Вселенной
основании
однозначно
предсказывать все ее будущие состояния.
Как известно развитие квантовой механики значительно обогатило
представление о причинности. Принцип неопределенности не только разрушил
67
убеждение ученых о господстве однозначной причинности в природе, но и даже
привел к появлению индетерминистских идей. Для корректного описания явлений
в микромире, пришлось расширить представление о причинности. Своеобразие
квантово-механической интерпретации причинности состоит в том, что даже при
неизменных условиях она может давать лишь вероятность исхода отдельных
испытаний, но довольно точно предсказывать распределение исходов при
большом числе однотипных испытаний. Другими словами в микромире
причинность выражается не через динамические, а через статистические
закономерности.
Принцип
причинности
взаимосвязан
как
с
принципом
симметрии
(инвариантности). Принцип причинности есть форма упорядочения явлений, он
накладывает определенные ограничения на все, что происходит в мире. Причина
и следствие представляют собой систему, они существуют в единстве, в строгом
соотношении, поскольку связаны друг с другом необходимым образом.
Причинность
определяет
внутреннее
отношение
между
явлениями,
она
устанавливает некоторые пределы (инварианты) влияния двух событий друг на
друга, устанавливая между ними устойчивые отношения симметрии. Благодаря
причинности человек обнаруживает определенную регулярность, повторяемость
явлений, временную последовательность возникновения тех или иных событий.
Связь между идеей причинности и сохранения была обнаружена уже в
рассуждениях Ньютона. Причину великий физик понимал как силу, которая
порождает движение и побуждающая к изменениям состояния любого
материального объекта. Тем самым, в трактовке Ньютона, «закон инерции,
гласящий, что без действия силы состояние тела не меняется, - это фактически
закон сохранения причинности» [37, с. 125]. Причинную трактовку имеют и
другие законы механики. Равенство (или соответствие) между приложенной
силой как причинной и изменением движения как следствия, безусловно, может
быть
интерпретировано
с
позиции
законов
сохранения.
Взаимная
обусловленность действия и противодействия, причем причина (действие) и
68
противодействие (следствие) здесь могут меняться местами, может трактоваться
как с точки зрения принципа симметрии, так и сохранения.
Нет необходимости детально объяснять связь принципа относительности и
симметрии. В сущности принцип относительности может трактоваться как
конкретизация принципа симметрии в классической механике и специальной
теории относительности. Принцип относительности говорит об инвариантности
(сохранении) физических законов, параметров относительно определенных
преобразований. В классической механике принцип относительности действует
«относительно» преобразования Галилея, в специальной теории относительности
– преобразований Лоренца. Существует также связь принципа относительности
через идею сохранения законов, параметров и с принципом сохранения. Связь эта
понимается в плане того, что принцип относительности говорит о сохранении,
неизменности некоторых параметров системы при ее преобразовании, а также
сохранении физических законов и констант. Вообще всякая относительность
требует определения некоторых постоянных отношений в изменении, то есть
сохранения в изменяющемся, что обнаруживает тесную связь принципа
относительности с идеями симметрии и сохранения.
Н. Бор принцип дополнительности также связывал с идеей симметрии. В
принципе дополнительности присутствует своеобразная аналогия единства
противоположностей (изменения и сохранения), что безусловно является
определенной формой симметрии. Кроме того, принцип дополнительности может
трактоваться как конкретизация идей относительности в квантовой механике,
например в толковании принципа дополнительности В.А. Фоком.
Представленная выше система онтологических принципов естествознания
носит в целом предварительный характер, здесь безусловно возможны
дополнения и уточнения. Принципиальным является идея глубокой взаимосвязи
требований принципов, их содержательной соотнесенности.
Данная система принципов ограничивается лишь изучением наиболее
значимых онтологических принципов, способных к «порождению» новых
регулятивов, а также способных специфическим образом отображать содержание
69
друг друга. Эта способность отображения демонстрирует содержательную связь
между
принципами,
что
подтверждает
идею
концептуального
и
методологического единства естественнонаучного знания.
Гносеолого-методологические принципы имеют регулятивное значение,
они являются координирующим фактором исследования, направляющие его к
намеченной цели. Если онтологические принципы обеспечивают предметное
единство теорий, то гносеолого-методологические принципы обеспечивают их
методологическое единство. Гносеолого-методологические принципы можно
условно
разделить
на
два
типа.
Принципы
первого
типа
регулируют
взаимодействие эмпирического и теоретического знания, наиболее значимыми
среди них являются принципы проверяемости, наглядности, верификации,
фальсификации.
Принципы
второго
типа
(принципы
«связности»,
Н.Ф.
Овчинников) [30] направлены на обеспечение логической и концептуальной
стройности теоретической системы, к принципам данного типа можно отнести
принципы
простоты,
системности,
соответствия,
дополнительности,
неопределенности.
Принципы проверяемости, наглядности, верификации и фальсификации
накладывают определенные требования на естественнонаучное знание, это
требование заключается в наличии обязательной связи между теоретическим и
эмпирическим уровнями научного знания. Следствия любой естественнонаучной
теории должны получать эмпирическую интерпретацию, которая может лечь в
основу ее эмпирической проверки. Данные принципы образует важнейший
критерий демаркации естественнонаучного знания как от математического и
гуманитарного знания, так и различного рода ненаучных форм теоретизирования.
В качестве доминирующего, «порождающего» принципа здесь выступает
принцип проверяемости, остальные принципы можно рассматривать как разные
стороны или аспекты процедуры проверки, как конкретизации обобщенного
принципа проверяемости.
Требования
принципа
проверяемости
просты:
положения
естественнонаучной теории должны подтверждаться путем их соотнесения с
70
опытом. Идея проверяемости теории известна науке со времен Аристотеля, но
статус фундаментального регулятива она обрела только в период формирования
классического естествознания. Однако исследователями был обнаружен ряд
затруднений при реализации этого принципа. Проблема заключалась в
свойственной для эмпиризма тенденции к определенной абсолютизации
эмпирического уровня знания и отождествления его с реальностью как таковой.
При сведении теоретического знания к эмпирическому возникают известные
трудности с ограниченностью индуктивного метода, несводимости к эмпирии
теоретических понятий и т.д. Также здесь можно вспомнить проблему
несимметричности трансляции истинности и ложности от посылок к следствиям и
наоборот. Истинность передается только от посылок к следствиям, но не
передается от следствий к посылкам. Другим нетривиальным аспектом
применения принципа проверяемости является выше озвученный тезис ДюгемаКуайна, который гласит, что любую теорию можно согласовать с опытными
данными за счет введения дополнительных гипотез.
С точки зрения современной философии науки, эмпирические данные – это
не реальность, но система осмысленных результатов наблюдений, экспериментов,
истолкованных с определенных теоретических позиций. Эмпирический факт
имеет
концептуальную
наполненность.
Лишь
теория
открывает
нам
эмпирический факт, сам по себе голый опыт для науки значения не имеет.
«Можно наблюдать данное явление или нет, - говорил А. Эйнштейн, - зависит от
вашей теории. Именно теория должна установить, что можно наблюдать, а что
нельзя» [19, с. 303]. В этом аспекте проблема неполноты индукции теряет свою
остроту. Теория играет активную роль, она формирует регулятивы, которые
определяют деятельность по проверке, а также процедуры. Следовательно,
принцип проверяемости накладывает ограничения не столько на опыт, сколько на
восприятие и оценку опыта теорией, в конечном счете, на внутреннюю структуру
теорий.
Дело в том, что степень проверяемости теории связана с эмпирической
содержательностью
научной
теории.
Для
сложной
теории,
имеющей
71
многоуровневую структуру, эмпирическая проверка – это очень трудная задача.
Путь от теоретических положений к фактам длительный, многоступенчатый,
эмпирическая
интерпретация
этих
положений
требует
формулировки
упрощающих посылок и т.п. Чем сложнее теория, чем большее ее объем, тем
меньше ее эмпирическое содержание. В простых (двухступенчатых) теориях
больше эмпирических следствий, в них больше эмпирических запретов, они
больше говорят о мире опыта. Например, теории Ампера или Фарадея легко
проверяемы, поскольку представляют в сущности обобщение результатов опытов
(воздействие магнита на проводник, явление электромагнитной индукции). В то
время как для проверки физических гипотез Г. Гамова (Большой взрыв) или П.
Дирака (позитронная теория) понадобились десятилетия изысканий.
В «простых» теориях содержательные возможности их проверки более
определенны, поэтому принцип проверяемости накладывает ограничения на
сложность теории. В сущности, в данном аспекте, его требования схожи с
требованиями принципа простоты: при построении теории он требует отбирать
более определенные гипотезы, которые легче подлежат процедуре проверки. Как
мы это выяснили выше, формирование сложных, многоступенчатых теорий
связано с экспансивной тенденцией теории (максимизации общности), а также
ростом объяснительной силы теории. Таким образом, требования принципа
проверяемости, а также максимизации общности – разнонаправлены. Экспансия
теории ведет к расширению ее объема, к надстраиванию новых ступеней в ее
структуру, что расширяет объяснительные возможности теории, поскольку
объяснение тех или иных фактов происходит за счет обращения к сущностям
третьего и четвертого порядков. Но при этом степень проверяемости теории, в
том числе и ее опровергаемости, сужается. Абсолютизация каждой из этих
разнонаправленных тенденций ведет к гибели науки. Абсолютизация первой
тенденции ведет к желанию создать очередную «теорию всего», которая в
сущности превращается в метафизическую систему. В свою очередь, если
следовать лишь принципу проверяемости и наблюдаемости, то наука превратится
в сугубо описательную деятельность в стиле Маха и Авенариуса. Безусловно, в
72
данном случае необходимо соблюдать некоторый баланс, причем критерием его
могут быть прагматическими: эвристические возможности теории, возможности
роста и т.п.
Конкретизацией
принципа
проверяемости
является
принцип
наблюдаемости. Суть его состоит в требовании исключения или минимизации из
теории ненаблюдаемых гипотетических сущностей. Наблюдаемыми признаются
объекты, которые поддаются фиксации или измерению, существующими на
данный момент средствами. Следует отметить, что в науке наблюдаемость может
трактоваться по-разному. Для Маха наблюдаемые объекты – это видимые
объекты, данные нам в непосредственном ощущении. Г. Башляр наблюдаемость
трактует иначе, для него наблюдаемость тождественна измеримости объекта.
Измерение – это сопоставление явления с неким внешним по отношению к нему
эталонным объектом (линейка, весы и т.п.). Очевидно, что данная процедура
предполагает определенную теоретическую подоплеку, некоторое представление
о мере весов, математическое знание и т.д. Таким образом, для Башляра
наблюдаемость – это не характеристика объекта сама по себе, а его свойство
только в контексте конкретной исследовательской процедуры, другими словами
это – свойство которое обретает та или иная вещь или величина в рамках теории.
В зависимости от трактовки понятия наблюдаемости существует сильная и слабая
формулировка принципа наблюдаемости.
Сильная формулировка отсылает нас к эмпириокритицизму, а также
работам В. Оствальда и др. С точки зрения данной формулировки научная теория
должна строиться только на основе наблюдаемых величин, любые понятия, не
допускающие
прямой
эмпирической
интерпретации,
должны
быть
элиминированы из науки. Большую популярность эта крайняя формулировка
принципа наблюдаемости получила в физике двадцатых годов ХХ века, в это
время сторонниками данной идеи были В. Гейзенберг, Г. Гамов и даже А.
Эйнштейн. Тогда многим казалось, что прогресс естествознания заключается в
постепенном отказе от метафизических, гипотетических понятий, так теория
относительности сделала ненужным понятие физического эфира, квантовая
73
механика отказалась от гипотетических представлений о механическом движении
электрона и т.п. Г. Гамов пишет: «Начало принципиальной наблюдаемости гласит:
при построении физической теории можно пользоваться лишь величинами,
принципиально наблюдаемыми. Если в теории обнаруживается присутствие
принципиально ненаблюдаемой величины, то теория должна быть перестроена на
новых началах так, чтобы в новом виде она не содержала этой величины» [7, с.
388]. Особую популярность в этом контексте приобрели идеи операционализма,
где формулировалось требование операционального определения всех без
исключения понятий, входящих в состав научной теории.
С точки зрения
принципа наблюдаемости это значит, что содержание понятий теории, в конечном
счете, должны сводиться к некоторой измерительной процедуре или конкретному
параметру. Так, П. Бриджтен писал, что вообще «физическое понятие синонимично
соответствующему классу операций» и, характеризуя, например, понятие длины,
говорил, что оно «включает в себя ровно столько, сколько включает ряд операций, с
помощью которых длина определяется» [45, р.5].
Однако
дальнейшее
развитие
науки
показало,
что
отказаться
от
теоретических, ненаблюдаемых (т.н. пустых) понятий невозможно. Например,
волновая функция Шредингера ψ является такой ненаблюдаемой величиной, без
которой невозможно сформировать квантово-механическую картину мира.
Постепенно в науке восторжествовала умеренная формулировка принципа
наблюдаемости, которая требует наличия некоторого соответствия между
теоретическими положениями и экспериментальными фактами. Так, по мнению
Р. Фейнмана и А. Эйнштейна, научная теория может включать в себя понятия,
имеющие непосредственную или косвенную эмпирическую интерпретацию, а
также ненаблюдаемые понятия но при условии, что следствия этой теории могут
получить эмпирическую проверку. В этом смысле данное требование созвучно
требованиям обобщенного принципа проверяемости. Дальнейшее развитие науки
показало жизненность умеренной формулировки принципа наблюдаемости.
Теории нейтрино (В. Паули) и позитрона (П. Дирака) были построены с
использованием в высшей степени гипотетичных понятий, но со временем эти
74
абстрактные конструкции обрели онтологический смысл и эмпирическое
подтверждение.
Кроме того, анализ истории науки показывает, что прогресс вовсе не
характеризуется однозначной тенденцией отказа от гипотетических понятий.
Развитие науки сопровождается не только отказом от гипотетических понятий, но
и формулировкой новых, необходимых для обеспечения работоспособности
новой
теории.
В
этом
смысле
принцип
наблюдаемости
говорит
не
непосредственно об отношении теории и опыта, а скорее об отношении двух
теорий. Этот критерий может быть решающим при сопоставлении двух теорий,
приоритет при этом, конечно, должен отдаваться теории предполагающей
возможность замены гипотетических понятий наблюдаемыми.
Принципы верификации и фальсификации являются конкретизацией
принципа проверяемости в аспектах подтверждаемости или опровергаемости
теории. Рассмотрение их в качестве отдельных принципов связано с тем, что
каждый
из
них
обладает
своей
спецификой.
Принцип
верификации
рассматривается в качестве важнейшего критерия демаркации науки от
ненаучных форм знания еще со времен формирования позитивистской научной
программы. Однако применение принципа подтверждаемости имеет некоторые
ограничения. Во-первых, подтверждение некоторого утверждения не может быть
абсолютным, поскольку всегда остается определенная вероятность столкнуться с
опытом, опровергающим данное утверждение. Во-вторых, требования логики
демонстрируют, что правильность следствий не гарантирует правильность
исходных положений. Истинность передается от посылок к следствиям, но не от
следствий к посылкам, это накладывает логические затруднения на процедуру
эмпирической проверки теорий. Все эти обстоятельства послужили основанием
для Поппера выбрать в качестве основного критерия научности принцип
фальсификации (опровергаемости). Дело в том, что ложность следствий строго
гарантирует ложность исходных посылок. Это значит, что подтверждение всегда
носит относительный характер, тогда как опровержение является абсолютным.
Однако непосредственной фальсификации могут быть подвержены только
75
изолированные эмпирические факты, в то время как абстрактные гипотезы и
научные теории могут быть подвержены эмпирической проверке только
посредством сложного процесса эмпирической интерпретации следствий теории
(введения упрощающих посылок, дополнительных эмпирических моделей и
гипотез и т.п.). Возникающие в процессе проверки акты фальсификации
(несовпадения теории и опыта) в
принципе могут быть разрешены путем
внесения в структуру проверяемой теории соответствующих корректировок,
вспомогательных гипотез. Это затруднение (тезис Дюгема-Куайна), по мнению И.
Лакатоса, может быть преодолено с помощью некоторого расширения понимания
принципа фальсификации. «Утонченный фальсификационизм» утверждает, что
научная теория не может быть непосредственно опровергнута опытом,
окончательный отказ от данной теории возможен только при появлении
альтернативной теории, не подверженной фальсификации. При этом для
разрешения затруднений, связанных с тезисом Дюгема-Куайна, обязательным
становится обращение к принципу простоты и соответствия. Таким образом,
принцип фальсификации, как и обобщенный принцип проверяемости, не могут
самостоятельно оценить изолированную теорию, окончательная методологически
оправданная
оценка
теории
возможна
лишь
при
ее
сопоставлении
с
альтернативными теориями с привлечением принципов «связности» (простоты,
системности, неопределенности).
2.2. Методолого-гносеологические принципы естественнонаучного знания
Принципы «связности» направлены на обеспечение синтеза многообразного
знания в теоретическое единство. Эти принципы выполняют интегративную,
конструктивную и нормализующую функции. Справедливости ради отметим, что
на выполнение данных функций в той или иной мере направлены все
регулятивные принципы, но принципы «связности» выполняют эти функции по
преимуществу. Данные принципы зачастую могут иметь онтологический смысл,
касаться вопросов взаимоотношения теоретического и эмпирического знания, но
76
в первую очередь они формулируют определенные логико-методологические
требования к теоретическому знанию, к процессам формирования теоретической
системы, ее генезиса и выбора между конкурирующими научными системами. К
наиболее значимым, «порождающим» принципам связности можно отнести
принципы простоты, согласованности (системности) и неопределенности.
Принцип простоты, экономии (парсимонии
– от англ. parsimony;
бережливость, экономность) известен еще с XIV века как «бритва Оккама», он
направлен
против
произвольного
умножения
гипотетических
сущностей,
следовательно, усложнения научного объяснения и теоретической системы.
Принцип простоты имеет онтологический, гносеологический и эвристический
смыслы. В период формирования классического естествознания простота
научного объяснения воспринималась как непосредственное отражение простоты
самой природы, в чем естествоиспытатели были интуитивно убеждены. Так
сформировалось онтологическое понимание принципа простоты. Ньютон в своих
математических началах писал: «По этому поводу философы утверждают, что природа
ничего не делает напрасно, но было бы напрасным совершать многим то, что может
быть сделано меньшим. Природа проста и не роскошествует излишними причинами
вещей» [Цит. по 4, с. 386]. Лаплас писал, что исследователи изыскивают «ту прекрасную простоту, которая пленяет нас в средствах, употребляемых природой»
[Цит. по 2, с. 125]. Основатель волновой оптики О. Френель отмечал, что природа
стремится «сделать многое малым или через малое; это – принцип... который
совершенствование
физических
наук
подкрепляет
непрестанно
новыми
доказательствами» [Цит. по 2, с. 125].
Современная наука отказалась от наивно-реалистического онтологического
понимания простоты, теперь принцип простоты трактуется как гносеологический
принцип, а также эвристический критерий выбора между конкурирующими
теориями. Идея простоты не вызывает сомнений хотя бы в том тривиальном
смысле, что без некоторых упрощающих процедур научное познание было бы не
осуществимо. Упрощение (посредством формализации, абстрагирования и т.п.)
является условием воспроизведения исследуемого объекта в рамках научной
77
теории. Очевидно, что теория, которая давала бы просто полную запись всех
явлений, имела бы нулевую научную ценность. «Ценность теории заключается,
очевидно, в ее свойстве быть более простой, чем простая регистрация
наблюдений» [39, с. 515].
Другим важным аспектом упрощения является требование минимизации
исходных постулатов, лежащих в основании теории. Наука стремиться строить
такие теоретические системы, которые могли бы исходя из минимального числа
оснований и не прибегая к произвольным допущениям ad hос, объяснить наиболее
широкий
круг
явлений.
Без
рассматриваемой
тенденции
осуществление
объяснительной функции науки было бы затруднительным, поскольку тенденция к
упрощению заложена в самой сути объяснительной функции науки, которая
заключается в том, что многообразие неизвестного наука стремится свести к
единству познанного. Однако механизм этого сведения, преобразования знания
может оказаться довольно сложным. Простота, в смысле минимизации исходных
постулатов и отсутствия независимых утверждений, оказывается обусловленной
сложностью теории, в смысле необходимости построения длинной логической
цепочки, ведущей от нескольких фундаментальных постулатов к максимально
широкому кругу явлений. Чем абстрактнее и многослойнее теория, тем эта
цепочка длиннее и объяснительные возможности теории шире. Теории,
обладающие значительной «эпистемологической глубиной» (М. Бунге [46, р. 11]),
сохраняют простоту своих постулатов посредством усложнения механизмов
преобразования
знания.
Другими
словами,
принципиальная
простота
обеспечивается за счет возрастания формальной сложности теории. Эту
диалектику
взаимообусловленности
простоты
и
сложности
научной
теории
проницательно отметили А. Эйнштейн и Л. Инфельд, объясняя программу
создания общей теории относительности: «Новые трудности, возникающие в
процессе развития науки, вынуждают нашу теорию становиться все более и более
абстрактной... К логической цепи, связывающей теорию и наблюдение,
прибавляются новые звенья. Чтобы очистить путь, ведущий от теории к
эксперименту, от ненужных и искусственных допущений, чтобы охватить все
78
более обширную область фактов, мы должны делать цепь все длиннее и длиннее.
Чем проще и фундаментальнее становятся наши допущения, тем сложнее
математическое орудие нашего рассуждения; путь от теории к наблюдению
становится длиннее, тоньше и сложнее. Хотя это и звучит парадоксально, но мы
можем сказать: современная физика проще, чем старая физика, и поэтому она
кажется более трудной и запутанной» [44, с. 492-493].
Принципиальная простота теории и ее формальная сложность соотнесены друг с
другом посредством сложнейшего логического механизма согласования, отвечающего
критериям непротиворечивости, стройности и т.д. Теоретически зрелая теория
осуществляет постоянную работу по согласованию принципиальной простоты теории с
ее формальной сложностью, при этом ключом к данному согласованию является
системная организация теории, включающая механизмы преобразования знания,
иерархию логических уровней теории и т.д. Таким образом, реализация требований
принципа простоты оказывается неразрывно связанной с реализацией требований
принципа системности (согласованности).
Немаловажным является выше отмеченный факт сопряжения принципа
простоты также с требованиями принципа проверяемости. Эмпирическое
содержание теории зависит от простоты ее положений и следствий, которая
выражается
в
том
числе
в
степени
определенности,
информативности
высказываний теории. Поппер: «Когда нашей целью является знание, простые
высказывания следует ценить выше менее простых, потому что они сообщают
нам больше, потому что больше их эмпирическое содержание и потому что они
лучше проверяемы» [33, с. 188]. Согласно принципу простоты, при построении
теории должны отбираться более определенные утверждения, такие утверждения
более информативны, «ибо информация всегда связана с ограничением поля
ожидаемого» (Н.Ф. Овчинников [30, с. 188]).
Эвристический аспект принципа простоты состоит в том, что требования
простоты рассматриваются в качестве основного вектора развития знания, а также
критерия при выборе между конкурирующими теориями.
79
Ф. Шлезингер разработал концепцию «динамической простоты», суть ее в
том, что простота понимается как тенденция развития теорий и естествознания в
целом. В процессе развития теории могут появляться противоречивые факты,
которые могут приводить к изменению теории по разным направлениям. Теория
может обрастать искусственными, произвольными допущениями, никак не
связанными
с
ее
положениями
или
пойти
по
пути
концептуального
совершенствования, преобразования системы постулатов, сохраняя возможности
упрощения. Таким образом, по мнению Ф. Шлезингера, простота должна
пониматься не статично, только применительно к данной ситуации, а динамично,
как критерий для сравнения на определенном отрезке времени. Для оценки теории
необходима определенная временная перспектива, позволяющая оценить ее
эвристические возможности. Так, модель мира, предложенная Клавдием
Птолемеем,
не
содержала
возможностей
упрощения.
Для
каждого
противоречащей ей факта приходилось создавать собственную динамическую
систему, включающую эксцентрики, эпициклы, экванты и т.п. В то время как
модель Николая Коперника, благодаря принципиальной простоте, имела
значительные возможности дальнейшего развития и объяснительную мощь.
Здесь
мы
видим,
что
эвристический
смысл
принципа
простоты
содержательно связан с принципом соответствия, поскольку формулирует
требования
для
сопоставления
теорий
как
в
синхроническом,
так
и
диахроническом аспектах. Более того, в методологической науке существует
подход, позволяющий интерпретировать принцип соответствия с позиции
требований упрощения. Известный математик Э.Т. Уиттекер предложил
нетривиальное
понимание
развития
научного
знания
с
точки
зрения
предложенного им «принципа невозможности». Согласно этому принципу, любая
научная
закономерность
представляет
собой
некоторую
определенность,
ограничение сложности, предполагающую также систему запретов, то есть
утверждений о принципиальной невозможности тех или иных явлений или
операций. Так, первый и второй закон термодинамики могут трактоваться в
качестве запретов на существование вечных двигателей первого и второго рода.
80
«Утверждения или теории говорят нам тем больше, чем больше они запрещают»
(К. Поппер) [Цит. по 30, с. 122]. В этом смысле прогресс науки, развитие
формально сложных теорий, сопровождается возрастанием определенности
данных теорий, ограничения и упрощения их базовых постулатов и уточнения
характеристик объекта. Так, специальная теория относительности, несмотря на
невероятное многообразие ее следствий, имеет всего несколько исходных
постулатов в отличие от одиннадцати постулатов электродинамики Х. Лоренца.
Кроме того, она имеет более определенный характер нежели механика Ньютона,
поскольку в ней определена скорость света, а следовательно, предельная скорость
физического взаимодействия, также дана строгая, а не интуитивная как у
Ньютона,
формулировка
понятию
одновременности,
что
делает
теорию
относительности более определенной и строгой теоретической системой.
Подобное понимание развития науки близко к идее вечного приближения Г.
Башляра, прогресс науки здесь предстает как вечный процесс уточнения,
ограничения лишнего, возрастания определенности познания. А как иначе, если
«определить – значит ограничить» (Б. Спиноза).
Требования другого принципа связности – принципа согласованности
(системности) заложены в самом содержании понятия научного знания.
Человеческое
знание
упорядоченностью,
в
целом
научное
характеризуется
знание
в
этом
плане
организованностью
в
высшей
и
степени
систематическое знание. В определенном смысле понятие «системности»
синонимично понятию «научности». Системность научного знания, научных
теорий определяется самой структурой научного объяснения, обоснования. Даже
самое простое объяснение имеет как минимум двучленную структуру: эксплананс
(объясняющее) и экспланандум (объясняемое). В реальности научное познание
стремится связать многообразное неизвестное посредством теоретической
интерпретации или отношений выводимости с ограниченным определенными
рамками
известным,
имеющим
теоретическое
содержание
(законы,
основополагающие положения). В результате структура научного объяснения, как
и
структура
научной
теории,
становиться
гораздо
более
сложной,
81
предполагающей разнообразные тонкие механизмы согласования, построенные на
основе логико-математического знания.
Рассуждая о требованиях принципа системности, согласованности по
отношению к научной теории, можно выделить три аспекта: «внешнюю»
согласованность теории с эмпирией, «внутреннюю» согласованность теории
внутри самой себя и «метатеоретическую» согласованность с другими теориями.
Смысл первого аспекта принципа системности (согласования) заключается
в требовании согласованности содержания теории с опытными данными. В
сущности требования принципа системности (согласования) в данном случае
тождественны требованиям принципа проверяемости, по крайней мере, в аспекте
подтверждаемости.
«Внутренняя»
согласованность
теоретической
системы
предполагает
построение теории в таком виде, чтобы избежать противоречивых суждений.
Построение
теории,
осуществление
процедур
обоснования
становится
нереализуемой задачей, если в теории допускается выведение некоторого
положения и одновременно его отрицание. В данном случае принцип
непротиворечивости
является
конкретизацией
принципа
системности
(согласования). Однако данный принцип имеет свои ограничения, связанные с
логическими
следствиями
геделевской
теоремы
о
неполноте,
которые
заключаются в утверждении о несовместимости двух основных требований для
понятийной системы: требований полноты и непротиворечивости исходных
положений. Следовательно, полностью избежать формулировки противоречивых
суждений в рамках одной теоретической системы, достаточно богатой по своему
содержанию, вряд ли удастся. Количество подобных суждений следует
минимизировать.
Еще одним важным моментом содержания принципа согласованности
относительно внутренней структуры теории является требование, запрещающее
вводить в теорию произвольные допущения ad hoc, другими словами,
запрещающее «умножать сущности». Это связано с тем, что независимые ad hoc
гипотезы трудно согласовать друг с другом в рамках единой теоретической
82
системы.
Очевидно,
что
данная
интерпретация
принципа
согласования
(системности) повторяет одно из требований принципа простоты.
Наибольший интерес в философии науки представляют требования
принципа
согласованности
в
отношении
взаимодействия
теорий
(метатеоретический аспект). В физике как наиболее зрелой науке эти требования
были сформулированы довольно давно. Если говорить о теориях близких по
своему содержанию, то при их согласовании выдвигается требование единства
интерпретации физического смысла величин, входящих в содержание этих
теорий.
Другое
требование
касается
необходимости
«согласованности
трансформационных (теоретико-групповых) свойств одинаковых физических
величин, входящих в разные теории. В частности, если в разные теории включены
пространство и время, то трансформационные свойства этих теорий относительно
преобразования пространства и времени должны быть согласованы» (С.В.
Илларионов [13, с. 203]).
В контексте метатеоретического аспекта принципа согласования важнейшей
становится проблема эквивалентных описаний. Эта проблема возникает в период
формирования неэвклидовых геометрий, и касалась вопроса использования
любой
геометрии
для
описания
пространственно-временных
явлений
(геохронометрический конвенционализм). Эквивалентные теории в физике
описывают одни и те же явления, имеющие один и тот же физический смысл, но в
рамках различных формализмов. Те же законы механики могут быть описаны
средствами как ньютоновской механики, так и механики У. Гамильтона, а также
нетривиальной интерпретации механики в работах Г. Герца.
Глубокий анализ проблемы эквивалентных описаний был дан в работах Р.
Фейнмана и Ф. Дайсона, которые пришли к выводу, что эквивалентными те или
иные теории могут считаться только в рамках определенной локальной области.
При этом данные теории сразу теряют свою эквивалентность при обобщении их
на новую более широкую область. Так, оказалось, что разные интерпретации
классической механики (ньютоновская, гамильтонова) становятся существенно
неэквивалентными при их обобщении на область квантовой механики. «Если
83
формализмы Гамильтона-Якоби и Гамильтона были обобщены соответственно
Шредингером в волновую форму квантовой механики и Гейзенбергом в
матричную ее форму, то элементарная ньютоновская форма классической
механики вряд ли вообще допускает подобный способ обобщения» [13, с. 399].
Таким
образом,
выяснилось,
что
эквивалентность
теорий
носит
не
всеобъемлющий, а локальный характер. Кроме того, была установлена
гносеологическая значимость эквивалентных теорий. Во-первых, наличие
различных способов описания одного и того же объекта исследования
демонстрирует высокий уровень теоретической зрелости отрасли, поскольку
предполагает высокий уровень формализации теории и ее значительную
эпистемологическую глубину. Во-вторых, существование эквивалентных форм
описания имеет большую эвристическую ценность, ибо оно подготавливает
основу для дальнейшего развития науки, показывая степень подготовленности
данной теоретической системы или научной отрасли к дальнейшим обобщениям.
Важным результатом этих изысканий стал рост интереса исследователей к
проблемам
согласования
между
различными
теоретическими
способами
воспроизведения одной и той же реальности. В ходе размышлений над проблемой
согласования классической и неклассической интерпретаций одних и тех же
явлений физики Нильсом Бором был сформулирован принцип соответствия,
который, в сущности, явился конкретизацией метатеоретического аспекта
принципа согласования в сфере регулирования взаимоотношения между старыми
и новыми теориями. Обычное его понимание состоит в том, что новая теория
является обобщением старой, в то время как старая теория является некоторым
предельным случаем новой, и переход от новой теории к старой реализуется в
виде предельного перехода. Так, «для больших квантовых чисел, частота
излучения, испускаемая атомом при переходе из одного состояния в другое,
асимптотически совпадает с одной из частот, ожидаемых по классической
теории» [1, с. 49]. То есть в пределе при h стремящейся к нулю следствия
квантовой теории соответствуют результатам классической.
84
Однако, применение принципа соответствия ограничивается действием
принципа
несоизмеримости.
Т.
Кун
ввел
в
научный
оборот
принцип
несоизмеримости, чтобы указать факт фундаментального несовпадения базовых
предпосылок (понятий, моделей) фундаментальных теорий. «Базальные» идеи,
понятия фундаментальных теорий не просто не соответствуют друг другу,
зачастую,
они
не
могут
даже
друг
другу
противоречить,
поскольку
фундаментально несоизмеримы, несопоставимы. Данное обстоятельство, как
указывает И.В. Кузнецов, ограничивает действие принципа соответствия только
сферой законов теорий и их следствий. В первую очередь принцип соответствия
распространяется на действие фундаментальных уравнений теорий, в рамках
которых возможно осуществление предельного перехода [21].
Исследования
показали,
что
принцип
соответствия
максимально
эффективен в сфере максимально формализованного знания, то есть в
математических науках. Здесь он конкретизируется в принцип «перманентности»
(Г. Хенкель), который регулирует общий ход развития математического знания.
Новые математические теории появляются в ходе повышение степени общности
знания. Так, исторически первая область вещественных чисел была обобщена в
сферу натуральных чисел, та в свою очередь в сферу действительных чисел и т.п.
При
этом,
безусловно,
сохраняются
возможности
перехода
из
одной
математической области в другую. Однако в естествознании подобной
однозначности в трактовке принципа соответствия достичь не удалось. Так,
важнейшее следствие теоремы П. Эренфеста заключалось в том, что уравнения
квантовой механики были действенны даже для средних значений физических
величин гамильтоновых систем. Это означало, что квантовое обобщение законов
классической механики осуществляется не только при помощи предельного
перехода, но и посредством процедуры усреднения. Результаты данных
исследований привели к поиску новых формулировок принципа соответствия, не
ограниченных описанием предельного перехода.
По мнению С.В. Илларионова [13], более продуктивной является
интерпретация принципа соответствия в духе уже упоминавшегося принципа
85
«невозможности» Э. Уиттекера. Научная теория воспринимается здесь как
система ограничений, поскольку и определения и законы в информационном
смысле – это ограничения, запреты. Следовательно, переход от старой теории к
новой осуществляется через введение новых ограничений при сохранении
действенности старых, хотя возможна несколько иная интерпретация старых
ограничений. При этом обратный переход от новой теории к старой происходит
посредством отмены новых ограничений. Это касается и интерпретации законов,
фундаментальных уравнений. Таким образом, принцип соответствия здесь более
не отождествляется с механизмом предельного перехода, а трактуется более
широко. Подобная трактовка принципа соответствия фиксирует внимание на
сохранении генетической связи между старой и новой теориями, поскольку
фундаментальный компонент старой теории не элиминируется, а сохраняется, к
нему добавляются новые фундаментальные ограничения. Тем самым, старая
теория не отвергается полностью, значительная часть ее ядра включается в
структуру новой теории. Именно благодаря этому сохраняется возможность
обратного перехода от новой теории к старой, например неклассической
интерпретации классических законов. Такая трактовка принципа соответствия
позволяет существенно расширить сферу его эффективного использования.
Специфической формой конкретизации принципа согласованности в
контексте
регулирования
межтеоретических
связей
является
принцип
дополнительности. Н. Бор пришел к концепции дополнительности в ходе
осмысления разнообразных следствий принципа соответствия. Ученый пришел к
выводу, что отказаться от классических понятий в физике окончательно не
удастся, поскольку экспериментальная установка базируется на классических
представлениях, выработанных в результате осмысления повседневного опыта.
Оставаясь в рамках формализмов, мы можем не задействовать классические
понятия, но при осуществлении экспериментальных процедур избежать этого
невозможно. Тем самым физика столкнулась с методологическим или даже
мировоззренческим противоречием, выходом из которого казался принцип
дополнительности. Узкая трактовка принципа дополнительности констатирует
86
невозможность полного описания квантового явления с помощью классических
представлений,
описание
осуществляется
только
при
наличии
двух
дополнительных по отношению друг к другу систем понятий. Данные системы с
классической точки зрения являются взаимоисключающими, при этом одной
системы для полного описания микрообъекта недостаточно, лишь вместе,
дополняя друг друга, эти системы понятий дают исчерпывающее описание
квантового объекта. «Противоположности не противоречивы, а дополнительны»
(афоризм Н. Бора).
Со временем, принцип дополнительности был экстраполирован и на другие
области науки, а именно биологию, психологию и даже гуманитарные науки,
везде, где фигурируют взаимоисключающие описания одного объекта с позиции
различных
понятийных
систем.
Например,
психофизический
дуализм,
дополнительность биологического и физико-химического описания и т.п.
Действие принципа дополнительности стало распространяться на традиционные
бинарные категории разум – инстинкт, свобода – необходимость и т.д.,
фактически многими философами данный принцип был отождествлен с
диалектическим принципом единства и борьбы противоположности.
Дискуссии о содержании принципов соответствия и дополнительности в
известной
мере
многогранности
недостаточность
способствовали
предмета
обогащению
исследования.
монотеоретического
Они
подхода
научных
показали
к
представлений
о
принципиальную
познанию
природы.
Исследование, претендующее на полноту, должно формулировать различные
способы описания и воспроизведения одного и того же фрагмента реальности.
При этом взаимоотношения между этими описаниями не обязательно должны
быть
взаимоисключающими,
но
обязательно
«дополнительными».
Фундаментальным обобщением принципа дополнительности, соответствия,
проблемы эквивалентных описаний стало формирование в последние десятилетия
концепции «модельного познания».
Появление концепции модельного познания было связано с отказом науки
от претензий на построение единственной подлинной конструкции природы.
87
Фундаменталистская мечта о формулировке некоей окончательной единственно
истинной теории разбилась об «острые углы» квантовых парадоксов и
релятивистских эффектов. Открытия в физике ХХ века изменили саму научную
онтологию. Реальность, объект сами по себе, вне исследовательских процедур –
это
непознаваемая
«вещь
в
себе».
Некоторую
определенность
объект
исследования обретает в ходе взаимодействия с субъектом познания (прибором,
измерительной ситуацией). «Следовательно, - пишет Г. Башляр, - опыт входит в
состав определения бытия» [Цит. по 6, с. 53]. Другими словами, исследователь
имеет дело не с самой реальностью, а с ее отображением в модели, причем данное
отображение не является пассивным отражением, слепком с «оригинала», но
является результатом активной конструктивной деятельности исследователя.
Однако подобных модельных отображений, имеющих научный смысл, с одного и
того же фрагмента реальности может быть бесконечное множество. Поскольку
«структура научного знания не вытекает из данных наблюдения» [50, р. 54], то
одни и те же эмпирические факты могут иметь разнообразнейшее толкование в
науке. Вообще эмпирическое подтверждение здесь интерпретируется не в
терминах трансляции истинности от посылок к заключениям и обратно, а на
«языке» моделирования. Эмпирическая адекватность теории не означает перенос
истинных характеристик с оригинала (наблюдаемого явления) на ее отображение,
модель, но представляет собой установление между этими группами положения
изоморфизма или гомоморфизма. Из эмпирической адекватности не следует
истинность теории, но следует то, что модели и другие структуры теории
приближены
по
своему
строению
и
функционированию
к
объектам
действительности.
Все это означает, что современное познание носит модельный характер,
объект исследования познается в той мере, в какой адекватна (приближена) этому
объекту модель, разработанная и изучаемая субъектом. Формирование модели
(теории, гипотезы) представляет собой процесс «сжатия», редукции бесконечного
количества информации об объекте до некоторой ограниченной совокупности
утверждений, параметров, достаточных в контексте конкретного исследования.
88
Реальность редуцируется до некоторой интервальной ситуации, обеспечивающей
выполнение
требований
конструктивности.
Способов
редукции
данного
фрагмента реальности до модели множество, следовательно, много и модельных
отображений. Выбор той или иной модели определяется конкретными задачами
исследования, критериями исследовательской программы, научного стиля
мышления и т.п. Проявление элементов «модельного познания» было характерно
и классической науке, оно, например, проявлялось в проблеме эквивалентных
описаний, но с точки зрения современной методологии, модельность познания,
политеоретичность вовсе не является аномалией развития науки, но являются
проявлением
фундаментальной
многогранности
объекта
познания,
многофакторности процесса познания, а также активной конструктивной роли
субъекта познания.
Формирование концепции «модельного познания» знаменовало собой
постепенный отказ от классического ограничения основ мира однозначными,
самоочевидными сущностями, квантовая механика показала, что подобные
сущности всегда дополнительны (частица и волна, непрерывное и дискретное и
т.п.). Следовательно, познание мира должно всегда предполагать некоторую
неопределенность, двусмысленность в основании научного описания. В связи с
этим,
огромное
гносеологическое
значение
приобретает
принцип
неопределенности как в его естественнонаучном, так и общефилософском
смысле.
Существует тривиальное понимание неопределенности, связанное с
констатацией
невозможности
построения
знания,
которое
абсолютно
исчерпывающе описывало бы реальность. Очевидно, что реальность богаче
нашего знания о ней, следовательно, в знании всегда содержится элемент
неопределенности, недосказанности. Однако в современной философии науки
принцип
неопределенности
обретает
особый
эпистемологический,
методологический смысл, связанный с целым комплексом идей, включающих и
новые познавательные ориентации.
89
Физический принцип неопределенности, сформулированный в 1927 г. В.
Гейзенбергом, утверждает, что у частицы не могут быть одновременно точно
измерены положение и скорость (импульс), другими словами, принцип
неопределенности указывает на некий теоретический предел ограничивающий
точность измерения некоторых величин. Фактически принцип неопределенности
постулировал формирование новой картины мира, в которой Вселенная
существует не в детерминистичной форме, а скорее как набор вероятностей или
возможностей. Например, картина (распределение вероятности) произведенная
миллионами фотонов, дифрагирующими через щель, может быть вычислена при
помощи квантовой механики, при этом точный путь каждого электрона не может
быть предсказан в принципе никаким методом. В дальнейшем, некоторые
трактовки принципа неопределенности были экстраполированы на другие
области естествознания, а также в психологию и гуманитарную науку.
Некоторым
следствием
физического
принципа
неопределенности
становится идея примата отношений над статуарным бытием, субстанцией.
Вместо «онтологии вещей» постулируется онтология бессубстанциональных
отношений, подвижностей. Если в классической механике вещи представляют
собой дискретное распределение масс, то в неклассической физике вещь может
быть и частицей и волной, и массой и энергией (явление дефекта масс). Что есть
вещь, определяется в контексте ее отношений с окружением, в том числе с
прибором
экспериментатора.
политеоретическим,
Такая
онтология
неоднозначным,
делает
процесс
приближенным,
из
познания
которого
неопределенность не может быть элиминирована никакими средствами.
Принцип неопределенности в некоторой степени связан с принципом
согласования (системности). Дело в том, что неопределенность в первую очередь
обусловлена невозможностью охватить мир в рамках единой системы понятий.
Понятийные
системы
принципиального
замкнуты,
характера,
между
порожденные
ними
существуют
различиями
не
разрывы
только
методологического, но и онтологического плана. «Эпистемологические разрывы»,
по мнению Г. Башляра, являются важнейшим аспектом познавательной
90
деятельности. Они очерчивают принципиальную границу применимости теории,
за которой начинается область неопределенности. Вообще понятие разрыва
является столь же необходимым для понимания науки, как и понятие системы или
согласования. Сама потребность нечто согласовать предполагает разделенность
познавательной сферы, наличие эпистемологических разрывов, требующих
согласования,
приводят
к
восстановления
фундаментальной
целостности.
Эпистемологические
фрагментации
физической
разрывы
реальности,
ее
смыслового рассогласования, роста неопределенности. В свете этого, как
показывает Башляр, основная задача научного познания состоит в построении
отношений между этими фрагментами, связывание и согласование их в некое
единое
целое.
Изолированная
идея
носит
характер
субъективности,
односторонности. Научная объективность обретается через сопоставление,
согласование идей, объект исследования – это всегда некая целостность,
перспектива идей. Таким образом, наличие разрывов порождает момент
рассогласования знания, его неопределенность, который стимулирует вновь
процедуру согласования. Следовательно, здесь обнаруживается нетривиальная
связь принципа согласования (системности) и неопределенности, более того,
моменты
неопределенности
и
согласования
демонстрируют
явную
взаимообусловленность в рамках единого диалектического по своей сути
процесса развития науки.
2.3. Аксиологические принципы естественнонаучного знания
Помимо
онтологических
и
гносеолого-методологических
принципов,
имеющих очевидный когнитивный смысл, в философии науки выделяют также и
аксиологические принципы (ценности) науки, которые привносят в научное
познание элементы ценностных ориентаций, являющихся формой проявления
некоторой социокультурной обусловленности познания. Понимание науки
исключительно как абстрактной системы знания грешит односторонностью, оно
должно
быть
дополнено
деятельностным
аспектом
научного
познания,
91
исследование которого возможно посредством обращение к аксиологическим
факторам (принципам, ценностям). Субъектом научной деятельности является
человек, все существование которого
обладает выраженной ценностной
нагруженностью. При этом основная роль ценностей заключатся в отражении
отношения субъекта деятельности к результатам своей деятельности, их
значимости,
смысла.
Следовательно,
аксиологический
анализ
является
необходимым звеном в процессе исследования любой деятельности человека, в
том числе и научной, поисковой. Ценности в данном случае позволяют
исследовать научное знание в контексте его соотнесения с миром человека и
общества, то есть в контексте особого человеческого типа значимости предметов
и
явлений.
Аксиологические
принципы
(ценности)
науки
затрагивают
мотивационную сферу человека, играя роль посредника между человеком и
наукой, они связывают воедино мир ценностей и теоретических истин.
Как
известно
в
традиции
классической
рациональности
наука
рассматривалась как сугубо автономная сфера деятельности, совершенно
свободная от влияния религиозных убеждений, субъективных вкусов и
предпочтений, а также нравственных ценностей. Со времен Д. Юма в науке
закрепилась
идея
строгого
разграничения
фактуальных
и
оценочных
высказываний. Фактуальные высказывания имеют когнитивное (научное)
содержание, оценочные указывают на моральную и общественную значимость
того или иного явления. При этом, определение значимости осуществляется в
опоре на авторитеты (религиозные, моральные), а не на рациональные доводы
науки.
Отчасти
эта
идея
была
подкреплена
кантовским
разделением
теоретического и практического разума. В дальнейшем данная идея была
закреплена в позитивистской научной программе, в которой научный статус
приписывался лишь проверяемому (позитивному) знанию, остальное – область
метафизики.
На
фундаментальности
этапе
неопозитивизма
нейтрального
языка
восторжествовала
наблюдений,
концепция
предполагающая
решительное отмежевание от этики, которая не может быть построена по образцу
верифицируемого знания. Таким образом, в науке, особенно в естествознании,
92
сложилось убеждение, что научное знание – это строго фактуальное знание,
объективность которого обеспечивается за счет постоянной элиминации из его
содержания ценностных суждений, субъективных предпочтений, фактически
всего сугубо человеческого содержания. Парадоксальным образом, сила науки
возрастала за счет масштабного процесса ее дегуманизации.
Однако, начиная с 60-70 гг. ХХ века, в связи с крахом неопозитивистской
научной программы, пересмотру подвергся и безличностно объективированный
идеал науки. Философское осмысление реального опыта функционирования
науки в ХХ веке, привело к отказу от позиции игнорирования когнитивных
ценностей и к обращению к проблеме соотнесения внутринаучных и социальных
ценностей. Так, даже поверхностный социологический анализ показывает, что
наука представляет собой несомненную ценность с общественной точки зрения.
Ценностью является научная рациональность, позволяющая увидеть мир в
упорядоченном, законосообразном виде. Ценностью является объективность и
сама научная истина. Наука не свободна от ценностных ориентаций, как
остроумно заметил Поппер, сама позиция «безоценочности», нейтральности
науки является типичным оценочным суждением. «Дело не только в том, –
рассуждает Поппер, – что объективность и свобода от ценностей практически
недостижимы для отдельного ученого, а в том, что объективность и свобода от
ценностей – сами по себе ценность. А поскольку свобода от ценностей сама есть
ценность, требование безусловной свободы от ценностей парадоксально» [43, с.
307]. По мнению С. Тулмина, оценочный момент неустраним из научного
познания, особенно из его высших рефлексивных форм. «В самом центре этики и
философии науки лежит общая проблема – проблема оценки… В каждой из этих
сфер – моральной и интеллектуальной – мы можем поставить вопрос о стандартах
и критериях, определяющих оценочные суждения, и о влиянии этих “критериев”
на реальную силу и следствия оценок» [38, с. 170].
Таким образом, в философии науки вопрос о «безоценочности» научного
познания был переформатирован в вопрос о том, что есть внутринаучные
ценности, без которых невозможно функционирование науки, а что есть
93
вненаучные ценности, в отношении которых требуется избирательный подход.
Дело в том, что перенесение в науку всего комплекса нравственных и социальных
ценностей, разрушает ее относительно автономный статус, превращая ее или в
чисто историко-культурный феномен (в стиле О. Шпенглера), или в некую
идеологическую конструкцию (П. Фейерабенд).
Ряд исследователей (Х. Лэйси, А.А. Ивин) к научным ценностям относят и
чисто когнитивные факторы («когнитивные ценности» в терминологии Х. Лэйси),
выполняющие регулятивную и ориентационную функции [24]. В качестве
когнитивных
ценностей
(доказательность,
рассматриваются
простота,
нормы
объективность,
и
идеалы
проверяемость
и
науки
т.п.),
обеспечивающие единообразность процессам развертывания научного знания,
осуществления объяснительной и предсказательной функции знания, а также
отбор теорий. Очевидно, что данные когнитивные ценности фактически
тождественны регулятивным и методологическим принципам, поскольку они
выполняют те же функции. Более того, А.А. Ивин в качестве внутренних
когнитивных ценностей рассматривает и определения теории, и даже ее законы. К
внешним ценностям он относит «образцы и нормы научности», среди которых
выделяет принципы соответствия, инвариантности, дополнительности и т.д. [12]
Таким образом, ценностным статусом здесь обладают почти все элементы
научной теории. По нашему мнению, непродуктивно обозначать понятием
«ценности» чисто когнитивные факторы научного познания. Многие принципы и
нормы
(например,
простоты,
инвариантности)
обусловлены
спецификой
системной организации научного знания, то есть вытекают из самой логики
развертывания научного знания, и поэтому не нуждаются в ценностном
«подкреплении». Вне человека и без человека понятие ценности существовать не
может, поэтому более целесообразно в качестве ценностей науки рассматривать
факторы, опосредующие связь между наукой и исследователем, наукой и
обществом. Ценности, безусловно, могут иметь и когнитивное значение, но все
же главная их задача обеспечивать мотивацию поступков и деятельности
человека, в данном случае исследовательской, поисковой деятельности. Исходя
94
из подобного понимания научных ценностей, мы можем выделить три вида
научных ценностей (или аксиологических принципов). Первый тип принципов
(«внутренние») регулирует взаимодействие научного знания и субъекта познания,
исследователя.
Второй
тип
принципов
(«научно-институциональные»)
формулирует нормы взаимодействия внутри научного сообщества (трансляции
знания, его оценки и т.д.). Третий тип аксиологических научных принципов
(«внешние») направлен на философское осмысление многоаспектной проблемы
взаимоотношения науки и общества. Научно-институциональные и внешние
аксиологические принципы выходят за рамки нашего исследования, поскольку
раскрывают не столько когнитивные, сколько социальные факторы развития
науки, являясь предметом исследования социологии науки.
Внутренние
многофакторную
аксиологические
картину
принципы
взаимодействия
раскрывают
научного
знания
и
сложную
субъекта,
исследователя. Специфика данных принципов заключается в том, что они имеют
одновременно когнитивное и ценностное измерение. Они с одной стороны пусть
и опосредованно влияют на ход формирования научных систем, а с другой –
способствуют мотивации научной деятельности субъекта.
Так, со времен зарождения теоретической установки, а значит и науки в целом,
основополагающим этическим принципом для ученого является признание
абсолютной ценности истины. Поиск объективных знаний о мире, то есть истины,
является главной целью научного исследования. Таким образом, истина как
объективно-истинное знание является фундаментальной ценностью научного
познания, причем как в когнитивном, так и социальном смысле. Современная
наука отказалась от фундаменталистской и монотеоретической трактовки понятия
истины. Истинная научная теория не представляет собой окончательное,
исчерпывающее отражение некоторого фрагмента реальности. Концепция
модельного познания вообще отрицает принципиальную возможность построения
единственно истинной теории. Корректных в научном смысле описаний того или
иного объекта может быть множество, однако эти описания могут обладать
различной степенью плодотворности, эвристичности. Вообще, как мы выяснили
95
это выше, статичная оценка теории затруднительна, потенциал теории может
быть оценен только в аспекте ее эволюции, развития. Теория стремится к
«максимизации
общности»
знания,
то
есть
распространению
своего
теоретического ядра на новые области познания. В ходе этого процесса теория
обретает все более сложную концептуальную структуру, а значит наращивает
свои объяснительные и предсказательные возможности. Таким образом,
содержание
знания
зрелых
научных
теорий
характеризуется
некоторой
динамичностью, поэтому в современной философии науки истина трактуется
посредством образа горизонта. Истинность научного знания раскрывается в
постоянном расширении содержания знания, расширения горизонта, вечного
приближения к объекту исследования. Другими словами истинность теории не
определяется
исключительно
теоретических
критериев,
посредством
она
известных
понимается
эмпирических
динамически,
и
следовательно,
оценивается в процессе роста объяснительных и предсказательных возможностей
теории.
Исходя
из
идеи
динамического
понимания
истины,
важнейшим
аксиологическим принципом научного познания является принцип открытости
знания, то есть его способности к улучшению. Этот принцип исходит из идеи
принципиальной незавершенности любой научной системы, его открытости для
улучшений
и
исправлений.
Как
пишет
Г.
Башляр,
«фундаментальную
незаконченность познания, вот что мы принимаем за постулат эпистемологии»
[Цит. по 6, с. 29]. При этом новое знание не перечеркивает старое, а соотносится с
ним посредством механизмов соответствия. Таким образом, идея открытости
знания связана с ценностью истинности, а также принципом соответствия.
В контексте идей роста знания очевидную ценность обретает новое знание.
Появление новых, имеющих научный смысл, нетавтологичных следствий теории,
приводит
к
росту
проверяемости
теории
(в
аспекте
верификации
и
фальсификации), а также ее объяснительных возможностей. В содержании
данного
принципа
раскрываются
эвристические
возможности
теории,
способность генерирования новых смыслов. В связи с этим, научная деятельность
96
является
принципиально
инновационной,
в
отличии,
например,
от
образовательной деятельности, направленной на трансляцию некой традиции,
авторитета. Следует отметить, что признание безусловной ценности нового
знания не означает принципиального отказа от достижений старых теорий.
Значимость научной традиции является условием сохранения преемственности
научного знания, в конечном счете, тождественности научного организма.
Другим значимым аксиологическим принципом науки является принцип
критичности («организованный скептицизм» по Р. Мертону), содержание
которого раскрывает суть научной, да и философской рациональности, в отличие,
например, от религии и мифологии. Требования принципа критичности
указывают на то, что в науке никакое утверждение не может приниматься слепо
на веру без процедур критического анализа, оценки. При этом, как указывает К.
Поппер, критическая установка должна проявляться в позиции исследователя не
столько по отношению к чужим идеям, сколько по отношению к собственной
теории. Это означает, что исследователь при оценке собственной теории должен,
прежде всего, проверять следствия, потенциально ведущие к фальсификации
теории, и лишь затем следствия, имеющие потенциал подтверждаемости. В
целом, принцип фальсификации, да и обобщенный принцип проверяемости,
является
некоторой
конкретизацией
принципа
критичности
в
сфере
взаимодействия теоретического и эмпирического познания. Интересно, что идею
критической рациональности Поппер переносил и в область политики, считая, что
важнейшим условием демократии является возможность публичной критики
политических доктрин и программ. Таким образом, он формулирует свой проект
«открытого общества», как реализации критической установки в области
общественного устройства.
Интересно, что талантливый русский биолог С.В. Мейен в своих работах в
отношении взаимодействия исследователя и теории формулирует требование,
казалось бы, противоположное принципу критичности [26]. Он говорит о том, что
важнейшим условием подлинно научной оценки теории является сочувственное
отношение к ее содержанию. Сочувственное понимание позволяет исследователю
97
глубоко проникнуть в проблематику теории. Эта мотивация близка к состоянию
сопереживания другому человеку, когда субъект воспринимает чужие проблемы,
трудности как свои. Следует отметить, что кажущее противоречие требований
принципа
сочувственного
отношения
и
принципа
критичности
носит
поверхностный характер. Во-первых, принцип сочувствия распространяет свое
действие на чужие теории, в то время как принцип критичности, в первую
очередь, на собственные. Во-вторых, подлинно научная критика теории
возможна, когда исследователь осознал суть данной теоретической системы,
проникся идеями теории, ее проблемами, что собственно и предполагает
сочувственное
сочувственного
понимание
положений
понимания
теории.
накладывает
В
сущности,
ограничение
на
принцип
безудержное
критиканство, примерами которого изобилует история науки и культуры в целом.
Например, критический настрой К. Негели в отношении открытий Г. Менделя
задержал развитие генетики на десятилетия, можно вспомнить и хрестоматийное
«Пастернака не читал, но его творчество осуждаю».
Среди внутренних аксиологических принципов познания, необходимо
также отметить ценности, вошедшие в систему научных ценностей Х. Лэйси, а
также в «этос науки» Р. Мертона. В этот перечень входят принципы
универсализма, незаинтересованности, беспристрастности, нейтральности и
автономности. Данные принципы накладывают ограничения на влияние
субъективных и социальных факторов на процесс научной деятельности.
Принцип универсальности указывает на то, что наиболее значимым в науке
является знание, имеющее всеобщий, объективный характер. Однако следует
заметить, что если в классической науке универсальность знания в первую
очередь достигалась средствами изоляции субъекта от познаваемого им объекта и
средств
познания,
то
в
неклассическом
естествознании
понимание
универсальности и объективности изменилось. Абсолютно объективного знания в
классическом его понимании быть не может, субъект не может считаться
«внешним»,
неустранимый
нейтральным
элемент
по
отношению
субъективности.
В
к
модели,
свете
знание
этого
включает
объективность,
98
универсальность
знания
понимается
как
интерсубъективность,
которая
достигается посредством повторяемости фиксирующих процедур (измерение,
наблюдение) в разнообразных аспектах и с позиции различных точек зрения.
Содержание
нейтральности
принципов
практически
незаинтересованности,
тождественны,
беспристрастности
требования
этих
и
принципов
ориентируют исследователя на максимальную элиминацию из научного дискурса
ценностных утверждений. Таким образом, данные принципы направляют
исследователя на осуществление норм объективности и универсальности
научного знания.
Принцип
автономности
науки
требует,
чтобы
исследовательская
деятельность максимально ориентировалась на внутринаучные нормы и идеалы,
ограничивая тем самым воздействие вненаучных факторов. Очевидно, что
классическая рациональность утверждала идею абсолютной автономии науки, что
предполагало радикальную элиминацию социально обусловленных суждений из
науки. Современная философия науки далека от подобного радикализма. Более
того, в современных исследованиях подчеркивается значительная позитивная
эвристическая
пронизывает
роль
все
аксиологических
уровни
научного
норм
и
познания:
регулятивов.
эмпирическую
Аксиология
проверку,
теоретические и методологические рассуждения. «Аксиология, методология и
фактуальные утверждения с неизбежностью переплетаются в отношениях
взаимной зависимости» [23, с. 226].
Все это предъявляет новые требования к научной рефлексии, которая
должна быть направлена не только на гармонизацию научных, когнитивных норм
и идеалов, но и на синхронизацию, сопоставление с внутринаучными, а также
вненаучными ценностями. Данная работа необходима для того, чтобы, во-первых,
определить круг ценностей, без которых функционирование науки невозможно, а
во-вторых, выявить возможность деструктивного влияния ненаучных ценностей,
факторов на исследовательскую деятельность. Современная философия науки, по
мнению К. Поппера, должна заменить «требование свободы от ценностей
требованием признать, что в число задач научной критики входит указывать на
99
смешение ценностей и отделять чисто научные проблемы ценностей… от
вненаучных проблем» [43, с. 307]. Сегодня философия науки находится только в
начале этого исследовательского проекта, для его реализации необходима
кооперация не только между философами и историками науки, но и между
философами и культурологами, поскольку речь идет об анализе сложнейших
механизмов с одной стороны социокультурной институциализации научных норм
и принципов, а с другой, – процесса обретения когнитивного и эвристического
смысла ненаучными ценностями и идеалами.
Итак, в заключении представим систему регулятивных принципов
естественнонаучного знания в виде таблицы, где с помощью стрелок указаны
смысловые связи между регулятивными принципами.
Мировоззренческоонтологические принципы
естествознания
Принцип симметрии или
инвариантности
(порождающий принцип)
↓
Принцип сохранения
↓
Принцип причинности
↓
Принцип относительности
Методологогносеологические принципы
естествознания
Методологические
принципы, регулирующие
взаимодействие
эмпирического и
теоретического знания
Принцип проверяемости
(порождающий принцип)
↓
Принцип наблюдаемости
↓
Принцип эмпирической
подтверждаемости знания
↓
Принцип эмпирической
опровергаемости знания
Методологогносеологические принципы
«связности»
Принцип простоты
↓
Принцип системности
↓
Принцип соответствия
↓
Принцип дополнительности
↓
Принцип неопределенности
Аксиологические принципы
естествознания
Принцип ценности истины
↓
Принцип открытости
научного знания
↓
Принцип ценности нового
знания
↓
Принцип критичности
↓
Принцип сочувственного
понимания
Принцип универсализма
↓
Принцип
незаинтересованности
↓
Принцип автономности
100
Представленный выше перечень регулятивных принципов естествознания
не является абсолютно завершенной системой, тем более что это противоречит
требованиям принципа открытости и критичности знания. Данная система
принципов носит скорее предварительный характер. Более того, по нашему
мнению, на современном уровне развития методологической науки вряд ли
возможно создать удовлетворяющий большинство исследователей перечень
естественнонаучных принципов. Однако работа по прояснению их необходима,
поскольку она имеет не только методологическое значение, но и значительные
эвристические возможности.
Конечно,
существует
еще
десятки
регулятивных
принципов,
сформулированных исследователями для различных специальных отраслей
естествознания (принцип дискретности, экстремальные принципы и т.д.). Однако
эти принципы в большинстве случаев являются конкретизацией вышеназванных
принципов, или имеют узкую направленность, что ограничивает их применение
рамками конкретных отраслей. В рамках конкретных естественнонаучных
отраслей большинство данных принципов повторяется, но при этом сама
структура взаимоотношений между регулятивными принципами в рамках тех или
иных научных систем всегда уникальна.
101
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Исследования, выполненные в квалификационной работе, посвящены
задачам выявления философско-методологических оснований регулятивных
принципов естественнонаучного знания. Общая цель заключалась в том, чтобы
выявить
роль
регулятивных
принципов
в
теоретических
системах
естественнонаучного знания.
Перечислим общие итоги исследования.
1. Обращение философской и методологической науки к регулятивным
принципам
естествознания
связано
с
кризисом
классического
фундаменталистского подхода к построению научного знания. Уязвимыми
оказались не только эмпиристский (неопозитивистский) и рационалистский
(постпозитивистский)
проекты
обоснования
естествознания,
учеными-
методологами были выявлены определенные границы применимости стандартной
модели научной теории в области эмпирических наук.
Так, философия наука постепенно отказалась от центральной проблемы
классического
рационализма,
заключающейся
в
поиске
надежного
непоколебимого базиса теории (логического и эмпирического), исследования
были направлены на изучение роста и развития знания. В этих условиях
актуальным становится поиск таких теоретических конструктов, которые
выполняли бы роль регулятора в развитии знания, и очерчивали путь к искомой
«правдоподобности»
теорий.
Очевидно,
что
подобную
регулятивно-
методологическую функцию не могут осуществлять аксиомы или формализуемые
постулаты, поскольку их действие ограниченно «геделевскими пределами» и в
целом лишь областью формализуемого знания. Современная методологическая
наука утверждает, что ключевую роль в обеспечении единства и развития
естественнонаучного знания выполняют регулятивные принципы, определяя
систему
запретов,
ориентации
являются
научного
поиска,
средствами
самокорректировки,
обеспечивающими
предметной
рациональный
процесс
движения знания. В этой связи в философской науке в последние десятилетия
102
обозначился интерес к выявлению системы методологических принципов для
различных научных отраслей, и в первую очередь естествознания.
2. В современной методологической литературе существует некоторая
неопределенность понятия регулятивный или методологический принцип. Общим
местом
является
утверждение
о
фундаментальном
характере
данного
теоретического конструкта, однако его специфика, отличие от аксиом или
основных категорий теоретических систем остается зачастую невыявленной.
В отличие от аксиом регулятивные принципы не предписывают строго
однозначный способ познания. Они представляют собой не систему жестко
сформулированных норм или формализованных приемов, а ряд правилрекомендаций или правил-запретов, дающих достаточный спектр альтернативных
возможностей. Даже если принцип представляет собой понятие или высказывание
сформулированное
объектным
языком,
смысл
этого
утверждения
не
исчерпывается описанием состояния некоторого объекта, но заключает в себе
значительный регулятивный, методологический потенциал. Таким образом,
принцип представляет собой не понятие, аксиому или закон, а некоторый способ
понимания и интерпретации понятий, законов и фактов. В контексте принципов
те или иные закономерности или факты обретают специфический смысл,
характерный для конкретной теории или научной отрасли.
Регулятивные научные принципы – это исходные предпосылки, элементы
оснований теорий, выполняющие нормативную, регулирующую, интегрирующую
функции по отношению ко всему массиву высказываний определенной области
знания. На их основе разрабатываются предписания относительно спецификации
объекта исследования, форм и методов исследования, структуры теоретической
системы, критериев и т.д. Тем самым, принцип задает систему координат
научному познанию, определяет траекторию развития научной теории.
3. Регулятивные принципы поддерживают внутреннее концептуальное и
методологическое
единство
как
самой
теоретической
системы
(мезотеоретический уровень), так и ее взаимодействие с другими теориями в
103
рамках
замкнутых
концептуальных
систем
или
научных
отраслей
(метатеоретический уровень).
На мезотеоретическом уровне в зависимости от направленности своего
действия
выделяют
аксиологические
онтологические,
принципы.
методолого-гносеологические
Онтологические
принципы
и
формулируют
предписания относительно спецификации объекта исследования, а также
смысловой связи предмета теоретической системы с ее концептуальными и
логико-методологическими
средствами.
Если
онтологические
принципы
обеспечивают предметное единство теорий, то методолого-гносеологические
принципы
обеспечивают
их
методологическое
единство.
Методолого-
гносеологические принципы регулируют взаимодействие эмпирического и
теоретического знания (принципы проверяемости, наблюдаемости, верификации),
а также направлены на обеспечение логической и концептуальной стройности
теоретической системы, к принципам данного типа можно отнести принципы
простоты, системности, соответствия, дополнительности, неопределенности.
Аксиологические принципы нацелены на осмысление процесса познания с точки
зрения набора ценностей. Данные принципы позволяют соотнести научное
познание с миром человека, обеспечивая некую человекоразмерность науки.
На метатеоретическом уровне через систему принципов происходит
постоянная связь философского, общенаучного и специально-научного знания.
Благодаря регулятивным принципам, происходит коммутация конкретного
содержания теории с общенаучным и философским знанием, содержание теории в
качестве элемента входит в определенную научную картину мира, соответствует
определенному научному «стилю мышления».
Благодаря тому, что большинство утверждений регулятивных принципов
имеют описательный или наглядно-описательный характер, их содержание
переводимо на язык обыденного познания. В этом проявляется еще одна важная
функция принципов, заключающаяся в том, что посредством принципов
осуществляется связь теории с жизненным миром человека. Благодаря
идеографической интерпретации, в утверждениях научных принципов даже самое
104
сложное и необычное содержание теорий становится понятным человеку. Таким
образом, регулятивные принципы погружены одновременно в конкретное
содержание научных теорий, в философское знание, а также в жизненный мир
человека. Тем самым, регулятивные принципы выполняют интегрирующую
функцию по отношению к огромному массиву научного и ненаучного знания,
встраивая содержание научных теорий в универсальную картину мира.
4.
Регулятивные
принципы
научной
теории
или
отрасли
знания
представляют собой целостную систему, регулирующую теоретическую и
научно-практическую деятельность исследователя, и определяющую направление
научного поиска.
Регулятивные принципы естествознания представляют собой не просто
перечень методологических требований, а замкнутую, взаимосвязанную систему,
где каждый методологический принцип содержательно связан с другими
принципами, и может раскрываться посредством смыслового соотнесения с ними.
Данная
связь
носит
зачастую
паралогический
характер:
принципы
конкретизируются, обобщаются посредством других принципов, раскрывают свое
содержание в напряженном диалоге между собой. Регулятивные принципы всегда
отсылают
к
другим
принципам,
следовательно,
представляют
собой
взаимосвязанную, смысловую целостность. Подобная целостность за счет
внутренних разнообразных, разноаспектных смысловых связей обеспечивает
единство научных теоретических систем, отраслей и естествознания в целом.
Таким образом, система естественнонаучных принципов определяет характер
господствующего на данный момент стиля мышления и общие контуры научной
картины мира, кроме того, эти абстракции встроены в общекультурную
«матрицу», слагающуюся из господствующих в данную эпоху мировоззренческих
установок, ценностных предпочтений, категорий и т.д.
105
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Архипкин В.Г., Тимофеев В.П. Естественнонаучная картина мира. –
Красноярск: КГУ, 2002. – 320 с.
2. Баженов Л.Б. Строение и функции естественнонаучной теории. – М.: Наука,
1978. – 232 с.
3. Башляр Г. Новый рационализм. – М.: Прогресс, 1987. – 376 с.
4. Вавилов С.И. Собр. соч. Т. 3. – М.: АН СССР, 1956. – 881 с.
5. Вейль Г. Симметрия. – М.: Изд-во ЛКИ, 2007. – 192 с.
6. Визгин В.П. Философия науки Г. Башляра. – М.: Центр гуманитарных
инициатив, 2013. – 288 с.
7. Гамов Г. Н. Начало принципиальной наблюдаемости в современной
физике // Успехи физических наук. 1927. Т. VII. - С. 387-391.
8. Гейзенберг В. Понятие замкнутой теории в современной естественной
науке // Гейзенберг В. Избранные философские работы. – СПб.: Наука, 2006. – С.
123-128.
19. Гейзенберг В. Теория, критика, философия // Успехи физических наук.
1970. Т. 102. Вып. 2. – С. 298-312.
10. Грязнов Б.С. Логика, рациональность, творчество. – М.: УРСС, 2002. –
256 с.
11.
Дышлевый
П.С.
О
фундаментальных
понятиях
и
принципах
современной физики // Проблемы истории и методологии научного познания. –
М.: Наука, 1974. – С. 256-267.
12. Ивин А.А. Современная философия науки. – М.: Высшая школа, 2005. –
592 с.
13. Илларионов С.В. Теория познания и философия науки. – М.: РОССПЭН,
2007. – 535 с.
106
14. Каннегиссер К.Х., Лоренц В. Методологический анализ метода и теории
в естественнонаучном познании // Проблемы методологии в современном
теоретическом естествознании. – Киев: изд-во КГУ, 1987. – С. 42-67.
15. Канке В.А. Методология научного познания. – М.: Омега-Л, 2014. – 255
с.
16. Кант И. Критика чистого разума. – М.: Мысль, 1994. – 592 с.
17. Карнап Р. Философские основания физики. Введение в философию
науки. – М.: Прогресс, 1971. – 390 с.
18. Костюк Н.Т. Методологический анализ единства политеоретических и
синтетических тенденций в развитии современного естествознания // Проблемы
методологии в современном теоретическом естествознании. – Киев: изд-во КГУ,
1987. – С. 68-80.
19. Куайн У. Вещи и их место в теориях: [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: http://gtmarket.ru/laboratory/expertize/4742.
20. Кузнецов В.И. Диалектика развития химии. – М.: Наука, 1973. – 328 с.
21. Кузнецов И.В. Принцип соответствия в современной физике и его
философское значение. – М.: Гостехиздат, 1948. – 116 с.
22. Ландау Л.Д., Лившица Е.М. Теоретическая физика. Т. 1. Механика. – М.:
Наука, 1988. – 216 с.
23. Лаудан Л. Наука и ценности // Современная философия науки. – М.:
Логос, 2006. – С. 295-342.
24. Лэйси Х. Свободна ли наука от ценностей? Ценности и научное
понимание. – М.: Логос, 2008. – 359 с.
25. Мах Э. Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования.
М., 1908.
26. Мейн С.В. Принцип сочувствия. Размышления об этике и научном
познании. – М.: ГЕОС, 2006. – 212 с.
27. Метлов В.И. Основания научного знания как проблема философии и
методологии науки. – М.: Высшая школа, 1987. – 143 с.
28. Методологические принципы физики. – М.: Наука, 1975. – 512 с.
107
29. Нейрат О. Протокольные предложения // Эпистемология и философия
науки. – 2005. № 4, т. VII. – С. 226-234.
30. Овчинников Н.Ф. Принципы теоретизации знания. – М.: ИФ РАН, 1996.
– 215 с.
31.
Огурцов
А.П.
Исследовательская
программа
М.
Шлика:
от
феноменализма к пробабилизму // Огурцов А.П. Философия науки: двадцатый
век. В 3 частях. Ч. 1. – СПб.: Мир, 2011. – С. 89-120.
32. Павлинов И.Я. Введение в современную филогенетику. – М.: КМК,
2005. – 391 с.
33. Поппер К. Логика и рост научного знания. – М.: Прогресс, 1983. – 606 с.
34. Ренан Э. Будущее науки в 2 т. Т. 1. Киев, 1902.
35. Рузавин Г.И. Научная теория: логико-методологический анализ. – М.:
Мысль, 1978. – 244 с.
36.
Симанов
А.Л
Опыт
разработки системы
методологических
принципов естественнонаучного познания // Философия науки. 2001. № 2.
37. Симанов А.Л., Стригачев А.А. Методологические принципы физики:
общее и особенное. – Новосибирск: Наука, 1992. – 222 с.
38. Тулмин С. Концептуальные революции в науке // Структура и развитие
науки. – М.: Прогресс, 1978. – С. 170-190.
39. Франк Ф. Философия науки. – М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. – 544 с.
40. Хулл З. Научная теория, ее познавательный статус и функция //
Философия и методология науки. – СПб.: Университет, 2003. – С. 185-203.
41. Швырев В.С. Диалектическая традиция исследования конструктивных
процессов
мышления
и
современная
методология
науки
//
Проблемы
материалистической диалектики как теории познания. – М.: Наука, 1979. – С. 184239.
42. Швырев В.С. Теоретическое и эмпирическое в научном познании. – М.:
Наука, 1978. – 383 с.
43. Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер
и его критики. – М.: УРСС, 2000. – 464 с.
108
44. Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Т. 4. – М.: Наука, 1967. – 600 с.
45. Bridgtnen P. W. The Logic of Modern Physics. N. Y., 1927.
46. Bunge M. Myth of Simplicity. N. Y., 1963.
47. Dupre J. The Disorder of Things. Metaphysical Foundations of the Disunity
of Science. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.
48. Reichenbach Н. Experience and Prediction. University of Chicago, Chicago,
1949.
49. Schlesinger G. Method in the physical sciences. L., 1963.
50. Van Fraassen В. С. The Scientific image. Oxford, 1980.
109
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа