close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Вестов Фаст 2015 мон.

код для вставки
Правовое государство: теоретическое проектирование и современная политическая практика.
ФГБОУ ВПО «Саратовский государственный университет им. Н.Г.
Чернышевского »
Вестов Федор Александрович
Фаст Ольга Федоровна
Правовое государство: теоретическое
проектирование и современная политическая
практика.
Москва 2015
УДК 321(470+570) 01
ББК 66.0
В 38
Ф.А. Вестов, О.Ф. Фаст.
.
Правовое государство: теоретическое проектирование и
современная политическая практика: монография / под ред.
Н.И. Шестова.-Москва: Из-во Проспект, 2015.- 256 с.
Результаты работы позволяют уточнить сложившиеся теоретические
представления о месте и роли правового государства
в современном
политическом процессе России и сформировать новый ракурс его анализа, а
также научно обосновать ряд методических рекомендаций, имеющих
значение для совершенствования коммуникативности в сфере практической
политики.
Материалы могут быть использованы государственными органами,
политическими партиями и общественными организациями, при анализе и
разработке программ и направлений своей деятельности. Собранные в
процессе исследования материалы могут быть использованы при разработке
курсов по политологии, политической истории, политической теории,
политической социологии, теории государства и права, иных отраслей права,
различных спецкурсов для бакалавров, магистров и аспирантов.
Содержание
Введение
3
Раздел 1. Правовое государство как проблема XXI века
6
Раздел 2. Генезис противоречий в политико-правовых представлениях
о правовых основах государства
26
Раздел 3. Синтез представлений о правовом государстве в теориях
Нового времени
57
Раздел 4. Концептуализация представлений о власти и политикоправовых условиях её функционирования в правовом государстве
72
Раздел 5. Правовое государство как индикатор особости политических
процессов в истории России
108
Раздел 6. Экспериментирование с институтами и принципами правового
государства в условиях глобализации
137
РАЗДЕЛ 7. Правовое государство в процессах модернизации социально политических систем
167
Раздел 8. Концептуализация представлений о роли нормативнорегулятивных и силовых структур в функционировании правового
государства
178
Раздел 9. Место силовых структур и их функциональность в политикоправовой системе современной России
192
Раздел 10. Гражданский контроль над силовыми структурами правового
государства в условиях модернизации
216
Раздел 11. Опыт социальной рефлексии по проблемам государственной
политики в современной России
259
Раздел 12. Личность гражданина в процессе становления правового
государства
Заключение
282
310
Введение
Что происходит сегодня с правовым государством? С одной стороны,
как идея гармоничных отношений гражданина и государства на твердой
почве совершенных законов, правовое государство сегодня определяет
течение и цель политических процессов в цивилизованном мире. Ради
достижения этой цели многие страны, и Россия в их числе, жертвуют многим
из своего исторического опыта, материальных и культурных ресурсов,
достижениями социальной политики ради осуществления ускоренных
модернизаций. Идея правового государства, вместе с идеей гражданского
общества, в определенном смысле заменила большинству развитых
современных обществ прежние классические идеологии. Консерватизм,
либерализм и социализм, другие классические идеологии делили и делят
общества и государства на постоянно противоборствующие политические
лагеря. Они привносят многочисленные культурные расколы в сами
социальные структуры. В противовес этому идея правового государства и
практические шаги в направлении его создания действительно объединили
сегодня многие государства и народы в их совместном движении к более
разумному мироустройству. И сегодня идея правового государства,
доставшаяся современникам в виде многовекового интеллектуального и
практически-политического
опыта
многих
десятков
и
даже
сотен
предшествующих поколений, является одной из наиболее конструктивных
идей, обеспечивающих прогресс человечества. Это идея и исторический
опыт, ставшие цивилизационной ценностью.
С другой стороны, как никакая другая ценность, как идея и как
практическая политика, как администрирование, правоотношения, как
система социально-элитарных и внутриэлитарных коммуникаций, правовое
государство сегодня оказалось под давлением общего кризиса традиционных
политических ценностей в Старом и Новом Свете. Если государство нужно
лишь для того, чтобы распределять бюджетные средства между бизнесом,
трудящимися и теми многочисленными слоями населения в развитых
странах, которые существуют на социальные пособия, то является ли оно
ценностью? Если правовое государство не находит со своими гражданами
общего
языка
на
почве
закона
и
для
защиты
от
террористов,
активизирующегося криминала и других многочисленных внутренних угроз
идет на расширение полномочий своих силовых структур, является ли оно
той же ценностью, что прежде? Если государство, прежде занимавшее
ключевые позиции во всей системе внутренних и внешних социальных
коммуникаций, сегодня делает шаги в направлении превращения в
«электронное государство», если оно проявляет готовность стать
одним
из
многочисленных
информационных
игроков
коммуникаций,
то
в
пространстве
может
ли
претендовать на особое отношение граждан к своим
оно
лишь
современных
по-прежнему
полномочиям и
интересам? Все это вопросы, на которые не даст окончательного ответа ни
одна научная книга. Ответ, скоро, или не очень, даст сам политический
процесс. Но, формат научного исследования позволяет поставить эти
проблемы и предложить читателю поразмышлять над тем, какими
последствиями для цивилизации уже сегодня оборачиваются такого рода
сомнения, рождающиеся и растущие в головах современных граждан. Когда
мы сегодня провозглашаем своей целью движение всей политики, культуры,
права в направлении создания правового государства, то мы имеем в виду ту
же самую цель, которую ставили перед собой и своими современниками
великие политические мыслители и правоведы сто или двести лет тому
назад? Или же сегодня, участвуя в различных модернизациях, реформах,
революциях и даже гражданских войнах под знаменем «правового
государства», мы на самом деле имеем в виду уже нечто совсем иное,
наполняем известное нам понятие иным смыслом?
Раздел 1. Правовое государство как проблема XXI века
Это не праздные вопросы. Два столетия, прошедшие после появления
концепции правового государства, показали чрезвычайную конфликтность и
противоречивость опыта приложения этой концепции к политической
практике и многообразие рисков, вытекающих из этого. С одной стороны,
никогда прежде в истории, государственные институты не достигали того
структурного и функционального совершенства, которое они приобрели в
эти два столетия. С другой стороны, совершенство это достигалось
посредством многих политических потрясений самых разных масштабов и
даже ценой гибели многих государств. Этим же противоречием отмечена и
современность: для одних стран и народов вступление на путь строительства
правового государства оборачивается быстрым прогрессом, для других –
социально-политической катастрофой. Эта катастрофическая тенденция
особенно ярко проявила себя на постсоветском пространстве. Оказалось, что
бывшие советские граждане, чья политическая культура базировалась на
твердой уверенности в способности государства решить любые проблемы,
переоценили готовность новых демократических элит жить и действовать по
правилам правового государства.
Завышенные ожидания граждан
их
разочарование от несостоявшегося перехода политической и правовой жизни
в новое качество породили масштабные гражданские конфликты в
Таджикистане, Киргизии, Узбекистане. В Молдавии и в Украине затяжной
конфликт интересов граждан и государственных элит привел к тому, что,
фактически, начался распад государства1. Катастрофический сценарий едва
не стал реальностью и для благополучной Европы. Осенью 2014 г. о своем
"Сегодня Приднестровье - пороховая бочка с зажженным фитилем": обзор СМИ
Приднестровья / http://www.regnum.ru/news/polit/1577142.html 18.11.2014; Распад Украины
неизбежен, считают участники круглого стола. Одна Родина. Информационноаналитическое издание. 27.06.2014. / http://odnarodyna.com.ua/content/raspad-ukrainyneizbezhen-schitayut-uchastniki-kruglogo-stola-video 18.11.2014.
1
желании выйти из состава Соединенного Королевства заявила устами своих
тогдашних руководителей Шотландия. Референдум не дал сторонникам
автономии
большинства,
но
британская
государственность,
веками
служившая для континентальных европейцев своеобразным эталоном
правильной организации политической и административной жизни, в какойто момент оказалась перед реальной угрозой распада2. Осенью того же года
националистические партии Каталонии потребовали от правительства
Испании санкционировать проведение референдума
по вопросу о
дальнейшем пребывании Каталонии в составе королевства3. И в этот раз
сохранить целостность государства удалось с огромным трудом. В сытой и
благополучной Европе всплески сепаратистских настроений будут, вероятно,
иметь продолжение в ближайшее десятилетие. Экономический кризис,
поразивший многие страны мира в первое десятилетие XXI века, дал таким
сепаратистским настроениям граждан ощутимый толчок. Но, сепаратистские
настроения захватили и те слои населения, которые кризис не довел до
последней черты. В рядах сепаратистов оказались все те, кто усомнился в
способности существующих государственных институтов при помощи
законов защищать интересы населения, а не действовать в ущерб им.
Своеобразным проявлением сепаратизма на уровне высших эшелонов власти
можно считать постоянные конфликты между руководством Объединенного
Королевства и руководством Евросоюза4. Сложной выглядит региональная
политика турецких властей5.
Шотландия
подводит
первые
итоги
референдума
/
http://ria.ru/world/20140919/1024719116.html#14163148782333&message=resize&relto=regist
er&action=addClass&value=registration. 18.11.2014
3
Референдум референдуму рознь: как в Европе стремящиеся к независимости
территории решают этот вопрос / http://ruposters.ru/archives/9282 18.11.2014.
4
Великобритания
собирается
покинуть
Евросоюз
/
http://www.posprikaz.ru/2013/01/velikobritaniya-sobiraetsya-pokinut-evrosoyuz/
18.11.2014;
Александр Кокшаров. Обострение островного синдрома. «Эксперт» №47 (924) 17 ноя
2014 / http://expert.ru/expert/2014/47/obostrenie-ostrovnogo-sindroma/ 18.11.2014.
5
Турция
и
"курдский
вопрос"
/
http://www.newsru.com/background/07dec2004/kurds.html 18.11.2014.
2
Эти процессы
начались в современном мире по следам Второй
Мировой войны и их результатом стало формирование и последующий
распад двуполярной системы мировой политики, стержнем которой
выступали
национальные
государства
со
стабильной
территорией,
стабильными традициями общественной и правовой жизни, стабильными
геополитическими интересами. Распад этой системы оживил интерес
современных исследователей к вопросу о том, является ли причиной
противоречивых результатов политики государственного строительства сама
концепция
правового
государства
в
ее
исторически
сложившемся,
преимущественно либеральном, обличье, либо причина кроется не в
недостатках теории, а в неправильном ее приложении к практике, в
недостаточно глубоком понимании именно политических аспектов ее смысла
в сфере коммуникативности
личности, общества, государства. Один из
авторов интернет–газеты «Завтра» высказал недавно мысль, которая в разных
вариациях многократно озвучена консервативной публицистикой: « Мы мало
верим в законы, но очень сильно – в справедливость. Юридическая
формалистика нас не прельщает. Идея правового государства (государство,
которое само себя ограничивает законами, которые само же и издаёт) – не
русская идея. Вообще, жизнь по писанным законам и формальным
предписаниям – это не по-русски. Жизнь «по понятиям», т.е. в сущности по
обычному праву – для нас более органична»6. Это довольно типичная для
современной российской публицистики позиция: основывать глобальные
умозаключения на личных впечатлениях и ощущениях. Но, как и у всякого
публицистического суждения, у этого есть смысл. Обществу и публицистам,
как выразителям общественного мнения, современная наука действительно
предложила гораздо больше материала для впечатлений и ощущений, чем
для строго логичного анализа.
Татьяна Воеводина. Социализм как феодализм. Газета «Завтра». 18 ноября 2014
http://zavtra.ru/content/view/sotsializm-kak-feodalizm/ 18.11.2014
6
На протяжении указанного исторического периода, несмотря на
различные подходы к пониманию природы и функций государства у
представителей разных наук и разных идеологических направлений,
осмысление перспективы политики государственного строительства, так или
иначе, было соотнесено с концепцией правового государства. Даже в
советской модели, наиболее альтернативной классическому пониманию
правового государства, на место «буржуазного» права в ряду регуляторов
отношений между гражданами и государством предполагалось внедрить
более «справедливые» нормы социалистического права. Полемика о
перспективах мирового развития, которая особенно активизировалась в связи
с распадом СССР и социалистического лагеря в целом, в той или иной
степени также была связана с проблемами правового государства. В этом
смысле на протяжении длительного исторического времени сама идея, что
государство может и должно ограничивать себя в своих проявлениях
нормами права и с позиции права строить свои отношения с обществом, была
ли эта идея объектом критики, либо апологетики, она выполняла
консолидирующую
функцию
в
отношении
политической
мысли,
формировала общий вектор ее развития. Для политической мысли единым
было понимание, что правовым государство становится только в результате
собственных активных усилий в этом направлении и при условии
творческого подхода к выбору лучших стратегий развития.
Концепт
«Конец
истории»,
провозглашенный
«западными»
интеллектуалами-либералами в начале 90-х гг. прошлого столетия, нарушил
баланс теоретических позиций, традиционно сложившихся в обсуждении
проблематики правового государства. Этот концепт лишал государство
активной политической субъектности в выборе способов превращения в
правовое государство. Он подразумевал неизбежность следования всех стран,
освободившихся от тоталитаризма и авторитаризма, по пути внедрения в
политическую практику либеральных принципов и ценностей, которые
находят свое институциализированное воплощение в концепции правового
государства. Тем самым и либеральная теория правового государства,
оказывалась искусственно увязана с решением задач государственного
строительства в тех странах, политическим традициям которых европейский
либерализм не был органичен. В свете этого актуальным выглядит вопрос о
возможности для самой теории правового государства, в нынешних ее,
преимущественно правовых очертаниях, выполнять прежнюю функцию
центра
притяжения
интереса
различных
наук
к
проблематике
государственной политики.
Актуален и вопрос о том, насколько способна концепция правового
государства в этом своем преимущественно юридическом и либеральном
обличье быть ориентиром для практической политики, внутренней и
международной. В 90-е гг. прошлого века, когда закончилась «холодная
война» и постсоветские элиты в Европе и Азии взяли курс на формирование
основ
правовой
государственности
на
постсоветском
пространстве,
перспектива юридического понимания концепции правового государства
выглядела оптимистично. От стран, вставших на путь демократизации, как
казалось тогда, требовалось всего лишь следовать готовым политическим
рецептам, пересмотреть нормативную базу государственной политики,
начиная с Конституции, и заканчивая, условно говоря, природоохранным
законодательством.
Однако
практика
оказалась
намного
сложнее
и
противоречивее. Противоречивым и зависимым от традиций и текущих
политических и экономических интересов элит оказался смысл, который
новые политические элиты были заинтересованы вложить в само понятие
«правовое государство». Существенные поправки в истолкование принципов
и норм правового государства привнесло традиционное и сохранившееся
сегодня
доминирование
в
ряду
государственных
институтов
на
постсоветском пространстве различных «силовых» структур. Явочным
порядком в политике стало складываться новое, отличное от либерального,
понимание того, что есть правовое государство, соотношение которого с
«классическим» (либеральным) нуждается в изучении. Причем, именно с
позиции политической науки, способной увидеть за такого рода изменениями
смысла движение политических интересов элит и общественных групп.
Для
международной
политики
либеральная
версия
концепции
«правового государства» также стала проблемным ориентиром. Развитие
«третьего мира», несмотря на масштабную информационную, правовую,
экономическую
и
военную
поддержку
сторонников
борьбы
против
авторитарных режимов, не привело к установлению в них стабильных
демократических систем и к формированию основ правовых государств. В
политической практике государства и общества в странах «третьего мира»
при решении политических и большинства других вопросов отчетливо
наблюдается тенденция к ориентации на традиции и обычаи, а не на законы,
не на Конституции. Практика показала, что конституционного закрепления
основ правового государства недостаточно для их реального воплощения в
политическую жизнь. Иных ориентиров политического прогресса, однако, в
концепции «правового государства» исторически заложено не было, что
сегодня стимулирует в среде ученых и политиков дискуссии о возможном
конце демократической традиции в политике как таковой.
В этой связи возникает целый ряд конкретных вопросов, требующих
своего концептуального осмысления.
Актуальной выглядит постановка вопроса о том, насколько далеко,
действуя в границах «юридического» ракурса, продвинулась европейская и
российская политическая мысль в понимании правового государства как
ресурса прогресса. Исследователи постоянно обращаются к трудам классиков
политической и правовой мысли, характеризуя потенциал развития, который
заключен в институтах правового государства. Но есть ли в мире
современной политики реальный контекст для воплощения этого потенциала
в жизнь? Не убеждает ли нас классическое наследие политической мысли в
том, что успех идеи правового государства в истории обеспечивался как раз
тем, что каждое время вырабатывало свое видение этого сюжета и
привносило в общую копилку представлений о правовом государстве свой
вклад? Каков может быть вклад в эту копилку современной политической
науки, в том числе, отечественной? Ответ на этот вопрос представляется
актуальным и сточки зрения потребностей развития самой отечественной
политической науки, приобретения ею веса и влияния в деле управления
общественно-политическими
процессами.
Проблема
достижения
системности наших научных представлений о правовом государстве7
выглядит, таким образом, как проблема приобретения отечественной
политической наукой новых возможностей развития, разработки новых
методологий и существенного расширения предметного поля исследований.
Проблема формирования и развития правового государства остается
одним из приоритетных направлений политического развития современной
России, но его системная и завершенная реализация невозможна также без
соответствующей корректировки места и роли в жизни государства и
общества армии, органов внутренних дел, специальных служб. Это делает
важным для практической политики и государственного администрирования
изучение и обобщение опыта взаимодействия государства и общества с
силовыми структурами в зарубежных государствах, в различных периодах
российской государственности, а также обращение к опыту теоретического
осмысления проблемы места и роли силовых структур в осуществлении
государственной власти и политической жизни общества.
Таким
образом,
существует
объективная
потребность
в
концептуальном и системном именно политологическом осмыслении
проблем правового государства, т.к. традиционный юридический ракурс
оказался ограниченным в своем нормативном идеально-типическом его
понимании, который не позволяет зачастую ответить на вопросы о причинах
противоречивого функционирования в реальной политической практике
такой казалось бы многократно выверенной и логически непротиворечивой
нормативной модели.
Вестов Ф.А. Системный подход к построению правового государства в
России/Известия Саратовского Университета. Серия Экономика. Управление. Право,
выпуск 2, 2012 Том 12 с.99-103..
7
Надо отметить, что в отечественной и зарубежной политико-правовой
наукой накоплен значительный объем теоретических и научно-практических
исследований и материалов по различным аспектам политико-правовых
оснований демократического
правового государства как с точки зрения
осуществления государственной власти, так и с контексте взаимоотношений
с обществом и отдельными социальными институтами.
Проблемы политико-правового развития современных политических
систем
продолжают
волновать
и
многих
современных
западных
исследователей8. Особенный интерес представляют труды немецкой школы9,
в рамках которой наиболее фундаментально разработаны принципы
функционирования правового государства в современных условиях как
социального государства, рассмотрены особенности реализации прав и
свобод человека в постиндустриальном обществе. Думается, именно
немецкий опыт поствоенной институциализации правового и социального
государства
представляет
собой
наиболее
адекватную
модель,
использование которой возможно и полезно не в качестве образца для
Жакке Ж.-П. Конституционное право и политические институты: Учеб. пособие /
Пер. с фр. М., 2002; Фукуяма Ф. Сильное государство: Управление и мировой порядок в
XXI веке [Текст] / Ф. Фукуяма. – М: ACT: ACT МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2006.—220 с;
Хомский Н. Государство будущего / Ноам Хомский. — М.: Альпина нон-фикшн, 2012. —
104 с.
9
Grimm D. Die Zukunft der Verfassung // Staatswissenschaften und Staatspraxis. I.
1990; Grimm D. Der Staat in der kontinentäleuropa tradition, in: ers., Recht und Staat der
bürgerlichen Geselschaft, Frankfurt/ M 1987; Habermas J. Die Einbeziehung des Anderen. 1996;
Hoffe O. Kathegorische Rechtprinzipien. Ein Kontrapunkt der Moderne. Frankfurt/M. 1990;
Höffe O. Die Tauschgerechtigkeit als Muster für Staatsaufgaben?, in Grimm, D. (Hrsg.).
Staatsaufgaben, Baden- Baden 1991, Abschn 1; Kriele Die demokratische Weltrevolution.
Warum sich die Freiheit durchsetzen wird. Serie Piper. Nr. 486. 1987. 2; Staatsorganisation und
Staatsfunktion im Wandel. Basel/Frankfurt. 1982; Kriele. Befreiung und politische Aufklärung –
Pladoyer für die Würde des Menschen, 2. Aufl. Freiburg 1986. § 12; Schmücker, R. Hering, R.
Identität und Nation. Über eine vermeintliche Zukunftsfrage der Deutschen, in:
Rechtsphilosophische Hefte 3, 1993. 33 – 50; Баумгартнер Х. Свобода и человеческое
достоинство как цели государства // Политическая философия в Германии. Сб. ст. Изензее
Й. И др. Пер. с нем. Мироновой Д., Погорельской С. М.: Современные тетради. 2005. С.
15-22; Депенхоер О. Гражданская ответственность в демократическом конституционном
государстве // Там же. С. 360-379; Керстинг В. Справедливость распределения или
политическая солидарность? О трудностях философского обоснования социального
государства // Там же. С. 190-209; Кринес Г. Права человека и разделение властей // Там
же.
С. 32-42; Хубер Э.Р. Правовое и социальное государство в современном
индустриальном обществе // Там же. С. 166-189.
8
внедрения, а качестве наиболее близкого примера для концептуального
осмысления и выработки собственной стратегии развития российского
государства.
Большой вклад в разработку основ идеи правового государства внесли
и отечественные классики политико-правовой мысли дореволюционного и
советского периодов Б.А. Кистяковский, Ф.Ф. Кокошин, Н.М. Коркунов,
С.А. Котляревский,
В.И. Ленин,
С.А. Муромцев,
П.И. Новгородцев,
Г.В. Плеханов, С.Л. Франк, М.Д. Шаргородский, Г.Ф. Шершеневич и др.10.
Их наследие и сегодня продолжает привлекать внимание исследователей
различных проблем конституционализма и правового государства11. Для
нашей работы принципиально значимыми стали отправные принципы
правовой
государственности,
которые
дореволюционные
мыслители
См.: Кистяковский Б.А. Государство правовое и социалистическое // Вопросы
философии. 1990. № 6; Кистяковский Б.А. Социальные науки и право. М., 1984;
Кистяковский Б.А.
Сущность
государственной
власти.
Ярославль, 1913;
Кистяковский Б.А. Философия и социология права / Сост., примеч., указ. В.В. Сапова.
СПб.: РХГИ, 1999; Кокошкин Ф.Ф. Лекции по общему государственному праву. Изд. 2-е.
М., 1912; Коркунов Н.М. Русское государственное право. Изд. 6-е. СПб., 1908. Т. 1;
Котляревский С.А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915;
Ленин В.И. Очередные задачи советской власти // Ленин В.И. Полн.собр.соч. Т.36;
Ленин В.И. Полное собрание соч., 5 изд. Т. 33, 37; Ленин В.И. Речь на 1 Всероссийском
съезде работников просвещения и социалистической культуры 31 июля 1919 г. //
Ленин В.И. Полн.собр.соч. Т. 39; Ленин В.И. Экономическое содержание народничества и
критика его в книге Г. Струве // Ленин В.И. Полн.собр.соч Т.1; Лосев А.Ф. История
античной эстетики (Высокая классика). М., 1974; Лосев А.Ф. История античной эстетики
(Ранняя классика). М., 1963; Лосев А.Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ.
Платон. М., 1969; Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. Т. 1. М., 1930;
Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Исторические типы
государства и права. М., 1971; Муромцев С. Определение и основное разделение права.
М., 1879; Муромцев С. Что такое догма права? М., 1885; Новгородцев П.И. Кризис
современного правосознания. М., 1909; Новгородцев П.И. Лекции по истории философии
права. М.: Высшая школа, 1914; Франк С.Л. Духовные основы общества. Введение в
социальную философию // Русское зарубежье. Из истории социальной и правовой мысли.
М., 1991; Франк С.Л. Планомерность и спонтанность в общественной жизни. (Государство
и гражданское общество) // Русская философия права / Авт.сост.: А.П. Альбов,
Д.В. Масленников, М.В. Сальников. СПб.: Алетея, 1999; Шаргородский М.Д. Избранные
труды. СПб., 2004; Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. М., 1910; Шершеневич Г.Ф.
Общая теория права. Т. 1. Вып. 1. М., 1995; и др.
11
Валицкий А. Нравственность и право в теориях русских либералов начала XX в. /
А. Валицкий // Вопросы философии, 1991. - № 8. - С.30 - 38.; Марченя П.П. Держава и
право в русском сознании // Философия хозяйства. – 2006. – № 1. – С. 138–144; Раев М.
Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в Российской империи [Raeff
Marc. Understanding the imperial Russia]. – London, 1990. – 304 с
10
формулировали на основе учета социально-политических и социальноэкономических реалий России, обусловленных совокупностью особенностей
ее исторического развития. Несмотря на то, что ситуация в современной
России существенно изменилась, многие специфические обстоятельства
продолжают быть актуальными и сегодня. Именно на их основе
формировалась
рабочая
гипотеза
и
системная
концепция
данного
исследования.
Отдельно можно выделить направление, в рамках которого политикоправовые
аспекты
формирования
демократического
государства
рассматриваются исследователями конституционализма в постсоветской
России12. Доминирование юридического ракурса среди представителей
данного направления13, на наш взгляд, свидетельствует о том, что в
политической науке проблематика
качестве
самодостаточной
конституционализма не выделена
проблемы,
а
ее
отдельные
в
аспекты,
рассматриваются политологами в процессе исследований особенностей
Боер В.М., Городинец Ф.М., Янгол Н.Г. Правовое государство. Идея, концепция,
реальность. СПб., 1996; Зорькин В.Д. Тезисы о правовой реформе в России // Очерки
Конституционной Экономики. 23 октября 2009 года /Ответственный редактор Г.А.
Гаджиев. М.: Издательство «Юстицинформ», 2009; Бондарь Н.С. Философия российского
конституционализма: в контексте теории и практики конституционного правосудия //
Философия права XXI столетия через призму конституционализма и конституционной
экономики. / Пред. Миронов В.В., Солонин Ю.Н., М.: Летний сад, 2010; Суменков С.Ю.
Принципы права и исключения в праве: аспекты соотношения // Государство и право.
2009. №5; Конституция как символ эпохи: В 2 т. / Под ред. С. А. Авакьяна. М., 2004;
Конституция Российской Федерации: Стабильность и развитие общества / Отв. ред. Б. Н.
Топорнин. М. 2004; Кравец И.А. Формирование российского конституционализма
(проблемы теории и практики). М.; Новосибирск, 2002; Лукьянова Е. А. Российская
государственность и конституционное законодательство в России (1917—1993). М., 1999;
Чиркин В. Е. Конституция: Российская модель. М., 2004; Пряхина Т. М. Конституционная
доктрина современной России: Автореф. дис...… д-ра юрид. наук. Саратов, 2004; Скурко
Е.В. Принципы права в современном нормативном правопонимании. М.: Юрлитинформ,
2008..
13
Марченко М.Н. Проблемы теории государства и права. М.: ТК Велби; Изд.-во
Проспект, 2008; Медведев Д.А. Россия: становление правового государства: выступления,
статьи, документы. В 3 т. – М.: Юрид. лит. 2010; Нерсесянц В.С. Конституционная модель
российской правовой государственности: опыт прошлого, проблемы и перспективы //
Правовое государство, личность, законность. М., 1997; Нерсесянц В.С. Общая теория
права и государства. М.: НОРМА – ИНФРА. М, 1999; Осейчук В.И. Конституционные
основы строительства демократического правового социального государства в России:
Монография. – Тюмень: ТГУ, 2006; Теория государства и права / Под ред.
М.Н. Марченко. М.: Зерцало, 2004;.
12
политической системы современной России, ее политического режима, с
учетом специфики институционального дизайна.
Среди тех исследователей, которые работают на стыке правоведения и
политической науки особо можно выделить Н.М. Казанцева14. В его трудах
проблемы становления правового государства в постсоветской России
рассматриваются,
прежде
всего,
в
контексте
эффективности
его
функционирования с точки зрения управления общественными процессами.
В целом, данное направление развивается достаточно представительно и
включает в себя исследования самых различных аспектов правового
государства – от транспарентности публичного управления и до особой роли
российского государства в модернизационных процессах15.
Проблема политической модернизации занимает важнейшее место в
качестве самодостаточного предмета в исследованиях представителей самых
различных наук16. Вместе с тем, анализ данных работ показывает, что среди
Казанцев Н.М. Идеология права государству или идеология государства праву? //
Общественные науки и современность. 2010. №1. С. 42-50. Казанцев, Н.М.
Государствообразующим институтом у нас является коррупция // Проблемы современного
государственного управления в России. Материалы научного семинара. Вып. 9(30).
Европейская и российская модели государственного управления: сравнительный анализ.
— М.: Научный эксперт, 2010. С. 75-80. Казанцев, Н.М. Публично-правовое
регулирование государственной службы: институционно-функциональный анализ. М.:
РАГС, 1999; .
15
Андрианов В. Государственное управление: мировой опыт и российские реалии
// Общество и экономика. 2001. № 11-12. С.117-129; Герменчук, В.В. Пространство власти
и управления. Монография / В.В. Герменчук. – Мн.: 2008; Завалев А. Государство и
модернизация российского общества // Власть. 2012. №3. .26-27; Ивонин М.Ю., Ивонин
Ю.П.
Прозрачное государство: Проблема транспарентности государственного
управления. – Новосибирск: НГУЭУ, 2; Мельвиль А.Ю., Стукал Д.К., Миронюк М.Г.
Траектории режимных трансформаций и типы государственной состоятельности // Полис.
2012. №2; Михеев В.А. Российская государственность в контексте социальнополитической мысли России // Власть. 2012. № 2; Нечаев Д.Н. ФРГ: от «государства
партий» к «государству общественных объединений»? // Полис.. 2012. №2; Тихомиров
Ю.А. О модернизации государства // Журнал российского права, 2004. № 4.
16
Бадовский Д. Модернизация и демократия // Демократия: перезагрузка смыслов.
— М. 2010; Бусыгина И. М. , Филиппов М. Г. Политическая модернизация в России как
условие роста ее международного влияния // Полис. 2010. №5;
Володин А.Г.
Современные теории модернизации: кризис парадигмы// Политическая наука. 2003. № 2;
Володин А.Г. Гражданское общество и модернизация в России (Истоки и современная
проблематика)// Полис. 2000 . № 3.Гавров С. Н. Модернизация России: постимперский
транзит. М., 2010.Гаджиев К. С. Вестернизация или особый путь модернизации? // Полис.
2008.№4; Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. М.:
14
проблем и противоречий процесса модернизации, с которыми регулярно
сталкивается Россия на протяжении своей истории, авторы уделяют
внимание, прежде всего, социокультурным, идеологическим, социальноэкономическим факторам17. Тем самым, на наш взгляд, недооценивается
роль правового государства не только в решении модернизационных задач,
но и, в том числе, в качестве важнейшего института политической
социализации
и
инструмента
целенаправленного
формирования
политической и правовой культуры большинства населения.
По мнению одних авторов, российское государство на протяжении всей
истории доказало свою неспособность последовательно и глубоко провести
необходимые модернизационные преобразования и весьма скептически
оценивают модель модернизации, реализуемой в современных условиях,
констатируя, что государственная власть весьма расплывчато представляет
себе характер необходимых модернизационных усилий, а осуществляемые
ОГИ. 1998; Вишневский А.Г. Модернизация и контрмодернизация: чья возьмет?//
Общественные науки и современность.2004. №. 1. Кива А.В. Многоликость российской
модернизации // Общественные науки и современность. 2011. № 1. С. 42-51; Кричевский
Н.А., Смирнов С.Н. Государство и модернизация: механизмы интеграции // Модернизация
России: условия, предпосылки, шансы. Сборник статей и материалов. Выпуск 2 / Под ред.
В.Л. Иноземцева. – Москва, Центр исследований постиндустриального общества, 2009. С.
101-176; Кульпин Э.С. Альтернативы российской модернизации или реставрация Мэйдзи
по-русски // Полис. 2009. №5; Межуев Б.В. Перспективы политической модернизации
России // Полис. 2010. № 6. С. 6-22; Модернизация российского общества и государства и
ее рефлексия в политической науке: материалы «круглого стола». Саратов: Саратовский
государственный
социально-экономический
университет.
2009;
Модернизация
современного общества: проблемы, пути развития и перспективы: материалы I
Международной научно-практической конференции. В 2 частях. (Часть 1) - Ставрополь:
Центр научного знания «Логос», 2011; Столбов М. Государственная модернизация или
модернизация государства? 24 февраля 2011 г. [Эл. ресурс]. URL:http://www.mgimo.ru;
17
Ильин М.В. Идеальная модель политической модернизации и пределы ее
применимости. М., 2000. Каспэ С.И. Империя и модернизация: Общая модель и
российская специфика. М., 2001. Красильщиков В.А. Вдогонку за прошедшим веком:
Развитие России в XX веке с точки зрения мировых модернизаций. М., 1998. Межуев Б. В.
Перспективы политической модернизации России// Полис. 2010.№6. Мартьянов В. С.
Один Модерн или «множество»? // Полис. 2010.№6. Наумова Н.Ф. Рецидивирующая
модернизация в России: беда, вина, ресурс человечества? М., 1999. Пантин В.И., Лапкин
В.В. Волны политической модернизации в истории России. К обсуждению гипотезы //
Полис. 1998. № 2. Пантин В.И. Волны и циклы социального развития: Цивилизационная
динамика и процессы модернизации. М., 2004; и др.
государственным аппаратом действия, как минимум, демонстрируют
противоречивость сигналов, посылаемых обществу18.
Более убедительной представляется позиция авторов, утверждающих
необходимость укрепления роли правового государства в модернизационном
процессе современной России19. Вполне обоснованными выглядят аргументы
о том, что без сильного и активного участия государства в этом процессе
проблематично надеяться на раскрытие модернизационного потенциала
весьма слабо структурированного российского
общества, пережившего
недавно
системы
радикальную
трансформацию
всей
ценностей
и
ориентаций. На наш взгляд, именно правовое государство должно выполнить
роль
системообразующего
значительной
степени
начала
зависит
преобразований,
нормативное
от
которого
закрепление
в
реальных
возможностей для подключения к данным процессам российских граждан.
Без
создания
эффективного
необходимых
участия
в
правовых
процессах
предпосылок
и
гарантий
модернизации,
на
наш
их
взгляд,
невозможно раскрытие модернизационного потенциала общества в целом.
Среди современных работ важное место занимают исследования
различных проблем взаимодействия правового государства и гражданского
общества в постсоветской России20. Большинство из авторов констатируют
См., напр.: Лебедева Н.Н., Туманянц К.А. Препятствия модернизации в
современной России // Общественные науки и современность. 2012. №1. С.25;
Ворожейкина Т.Е. Государство и общество в России: исчерпание государствоцентричной
матрицы развития // Полис. 2002. № 4; Гайдар Е. Т. Власть и собственность: Смуты и
институты. Государство и эволюция. – СПб.: Норма, 2009; Рябушкина В.А. Современные
квазидемократии // Полития. 2008. №. 4 (51).
19
См., напр.: Завалев А. Государство и модернизация российского общества //
Власть. 2012. №3. С.26; Кива А.В. Многоликость российской модернизации //
Общественные науки и современность. 2011. № 1. С. 49; Властная идейная
трансформация: Исторический опыт и типология: монография / В.Э. Багдасарян, С.С.
Сулакшин, под общей редакцией В.И. Якунина.— М.: Научный эксперт, 2011;
20
Публичное пространство, гражданское общество и власть: опыт развития и
взаимодействия. / Редкол.: А.Ю.Сунгуров (отв. ред.) и др. - М.: Российская ассоциация
политической науки; РОССПЭН, 2008; Проблема взаимодействия гражданского общества,
государства и бизнеса: опыт России и Германии. Коллективная монография. Ростов н/Д:
Изд –во СКАГС. 2012; Коэн Д. Л., Арато Э. Гражданское общество и политическая
теория. М.: Весь Мир, 2003; Шмидт Д. Какое гражданское общество существует в России?
// Pro et Contra. 2006. N 1; Воробьёв С. Гражданское общество и модернизация России //
18
взаимозависимость и взаимообусловленность процессов их становления в
современной России. Однако в определении причин существующих в данной
области противоречий позиции ученых расходятся. Значительная часть
исследователей основные
гражданского
общества
причины недостаточного уровня развития
в
современной
России
видят
в
области
социокультурных особенностей большинства населения, склонного к
традиционалистскому поведению и патерналистскому пониманию роли
государства в общественном развитии21.
Данные проблемы активно изучаются представителями Саратовской
научной школы22.
Власть. 2009. № 4. С. 18-21; Петухов В.В. Гражданское общество и гражданское участие
// Мониторинг общественного мнения. 2012. №1(107) январь-февраль. С. 23-26.; Левашов
В. К. Гражданское общество и демократическое государство в России // Социс. 2006. № 1.
21
Ахиезер и др. Модернизация в России и конфликт ценностей. М., (ИФРАН),
1993; Ашкеров А. Интеллектуалы и модернизация. — М. 2010; Бочаров В.В. Правовой
нигилизм и неписаный закон (постановка проблемы) // Российское общество в
современных цивилизационных процессах / Под ред. В.В. Козловского, Р. Г.
Браславского. СПб.: Интерсоцис, 2010; Гавров С.Н. Социокультурная традиция и
модернизация российского общества. М.: МГУКИ, 2002; Дискин И. Кризис…. И все же
модернизация! М. Изд-во «Европа». 2009;
22
Опыт взаимодействия власти, гражданского общества и бизнеса в российских регионах.
Монография/ Под ред. Проф. Г.Н. Комковой. Саратов: Изд-во «Саратовский источник». 2010;
Концептуальная модель взаимодействия власти, гражданского общества и бизнеса в условиях
российского региона. Монография/ Под ред. Проф. Г.Н. Комковой. Саратов: Изд-во «Саратовский
источник». 2011;
Власть, общество и бизнес в регионе: перспективы эффективного
взаимодействия. Монография / Под ред. Проф. Г.Н. Комковой. Саратов: Издательство:
«Саратовский источник». 2012; Участие граждан в управлении делами государства: проблемы
правового регулирования и реализации в условиях модернизации России. Матер. междунар.
Конституционного Форума (10 дек.2010 г. Саратов) Выпуск 2. Сборник научных статей. Саратов:
Изд-во «Саратовский источник». 2010; Публичная власть: проблемы реализации и
ответственности. [Н.И. Матузов, А.В. Малько, В.Г. Кабышев и др.] под. Ред. Н.И. Матузова, О.И.
Цыбулевской. Саратов: Изд-во ГОУ ВПО»Саратовская государственная академия права». 2011;
Вилков А.А. Политическое управление и гражданское общество в современной России // Известия
Саратовского университета. Серия Социология. Политология. Выпуск 4. 2010. Т. 10 . С.62-70; Вестов
Ф.А. Политика формирования правового государства: противоречия и перспективы. Монография.
Саратов: Изд-во СГУ, 2012; Вестов Ф.А. Правовое государство, власть и личность: историкополитический и правовой аспекты.- Саратов: «Саратовский источник», 2010; Вестов Ф.А., Петров
Д.Е. Силовые структуры в политической жизни правового государства: власть и гражданский
контроль.- Саратов: «Саратовский источник». 2011; Фаст О.Ф.Правовое регулирование перевозок
грузов автомобильным транспортом: монография/ О.Ф.Фаст.-Саратов: Изд-во Сарат. Ун-та, 2010.
с.51-69; Фаст О.Ф. Особенности договорных отношений перевозки грузов автомобильным
транспортом в условиях становления правового государства России.Саратов: Издательство
«Саратовский источник». 2013.с.39-89: Петров Д.Е. Политическая ресурсность силовых
Для понимания общей направленности изучения проблематики
правового государства важное значение имеют также работы, связанные с
анализом места и роли силовых структур в политической системе
современной России. Обусловлено это тем, что определенные тенденции
укрепления «вертикали власти», которые обозначились в российском
политическом процессе в 2000-е гг., вызывают вполне резонные опасения о
возможностях
авторитарного,
антидемократического
использования
расширяющегося потенциала силовых структур.
Среди монографий и статей, в которых разрабатываются общие
вопросы политического влияния силовых структур, можно выделить работы
Н.Ю. Даниловой, Л.Д Гудкова, А.А. Кокошина, Н.В. Нарыкова и др.23 Эти
исследователи
занимаются
проблемами
институциональных
и
функциональных характеристик силовых структур, их взаимоотношений с
другими
политическими
институтами,
их
влияния
на
параметры
политического режима. Данные работы позволяют получить общие
представления о месте и роли «силовиков» в политической системе
общества.
Обособленную группу образуют работы, в том или ином виде
раскрывающую
проблематику
реформирования
силовых
структур,
корректировки как функционального, так и политического измерения их
деятельности24. Анализ этой группы работ способствует выявлению
структур современной России.- Саратов: Издательство «Саратовский источник», 2013. и
др.
См.: Бабанов А.А. Силовые структуры в системе политической власти правового
государства (на примере армии и правоохранительных органов). Волгоград, 2004;
Гудков Л. Армия как институциональный образец // Негативная идентичность. М., 2003;
Данилова Н.Ю. Армии и общество: принципы взаимодействия. СПб., 2007; Кокошин А.А.
Армия и политика. М., 1995; Нарыков Н.В. Политический режим и армия. М., 1997;
Гуськов Ю. Гражданское общество и армия в условиях современной демократии //
Безопасность Евразии: Security & Eurasia. 2006. № 1. C. 38-47; Шабардин П.М. Армия в
современной политической борьбе. М., 1988; и др.
24
См.: Самойлов В.И. Реформирование военной организации российского
общества: функциональный подход // Вестник Московского университета. Сер. 18. 2006.
№ 1. С. 3-23; Храмчихин А. Военное строительство в России // Знамя. 2005. № 12. С. 161174; и др.
23
политического в реформах сектора безопасности и оценки влияния
последних на место и роль силовых структур в политической системе
общества.
Активно проблематика политического участия силовых структур
разрабатывается и в западной политической науке. Известны, как работы,
которые раскрывают общие вопросы политической роли «силовиков»25, так и
исследования, в которых созданные теоретические схемы, связанные с
сектором безопасности26, находят своё приложение к политическим реалиям
иностранных государств27. Стоит выделить зарубежные исследования,
посвящённые силовым структурами и их политическим характеристикам в
нашей стране, в том числе и в историческом контексте28. Обращение к этой
группе научно-практических исследований и материалов позволяет увидеть
новые
аспекты
рассмотрения
политической
роли
«силовиков»,
познакомиться с точкой зрения западных специалистов на специфику
российского политического процесса в измерении сектора безопасности.
В рамках проблематики правового государства и гражданского
контроля над силовыми структурами
следовало бы выделить работы,
посвящённые изучению вопросов представительства «силовиков» в органах
государственной власти современной России. К ним относятся исследования,
характеризующие
общую
ситуацию
с
присутствием
«силовиков»
в
См.: Huntington S. (1957) The Soldier and the State: The Theory and Politics of CivilMilitary Relations. Cambridge: Belknap Press of Harvard Univ. Press.; Janowitz M. (1960) The
Professional Soldier: A Social and Political Portrait, Illinois: Free Press of Glencoe; Feaver P.
(1996). The Civil-Military Problematic: Huntington, Janowitz, and the Question of Civilian
Control // Armed Forces and Society. Vol. 23. № 2..
26
Сектор безопасности – более популярная на Западе терминологическая
альтернатива «силовым структурам». См.: Caparini M. Security sector reform and NATO and
EU enlargement // SIPRI Yearbook 2002. Oxford, 2003; Greene O. Security Sector Reform,
Conflict Prevention and Regional Perspectives. A Discussion Paper for Whitehall Policy
Seminar on Security Sector Reform (London, 9 January 2003) // Journal of Security Sector
Management. March 2003. Vol. 1. № 1.
27
См.: Sarvas S. (1999). Professional Soldiers and Politics: A Case of Central and
Eastern Europe // Armed Forces and Society. Vol. 26. № 1 Fall 1999.
28
См.: Odom W. (1998). The Collapse of the Soviet Military. New Haven, London: Yale
Univ. Press. 1998; Colton T. (1979) Commissars, Commanders, and Civilian Authority: the
Structure of Soviet Military Politics. Harvard.: Harvard University Press.
25
отечественной
политике
(например,
работы
О.В. Крыштановской,
О.В. Гаман-Голутвиной, В.Э. Абелинскайте и др.), так и исследования, в той
или иной степени связанные с изучением представительства «силовиков» в
определённых
органах
государственной
власти,
прежде
всего,
в
парламенте29.
В целом, большинство современных исследователей признают, что
правовое государство, являясь наиболее реальным типом политической
организации общества, выступает «своего рода ориентиром, своеобразным
эталоном и одновременно стратегической целью развития многих стран»30. В
то же время, как мы ранее уже подчеркивали в указанных выше работах31,
построение правового государства – это сложный и многогранный процесс,
обусловленный, прежде всего, противоречивостью этого социального
образования, для анализа которого недостаточно традиционно используемого
«юридического ракурса».
Не случайно, что в последние годы многие исследователи пытаются
рассматривать современное государство через призму системного подхода32.
С одной стороны, системный подход имеет исключительно важное
прикладное значение, поскольку позволяет «вскрыть внутреннее единство»
такого сложного социального образования как правовое государство,
29
См.: Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М., 2005; Крыштановская О. Кадры:
Люди Путина // Российская газета. 2003. 30 июня; Крыштановская О. Режим Путина: либеральная
милитократия? // Pro and Contra. Том 7. 2002. № 4. C. 51-58; Жего М. Путинская милитократия:
власть «органов» // Le Temp. 2008. 6 марта; Абелинскайте В.Э. Россия: от олигархии к
милитократии // Без темы. 2007. № 3. С. 50-54; Гаман-Голутвина О.В. Государственная дума ФС РФ
1993–2003 гг.: эволюция персонального состава. // Власть. 2006. № 4. С. 27-34; Петров Д.Е.
Политическая ресурсность силовых структур современной России.- Саратов:
Издательство «Саратовский источник», 2013.С.201 и др.
30
См.: Осейчук В.И. Конституционные основы строительства демократического
правового социального государства в России: Монография. – Тюмень: ТГУ, 2006. С. 18.
31
См.: Вестов Ф.А. Правовое государство, власть и личность… Вестов Ф.А.,
Петров Д.Е. Силовые структуры в политической жизни правового государства…
32
См. напр.: Тихомиров Ю.А. О модернизации государства // Журнал российского права, 2004. №
4. С. 5; Осейчук В.И. Указ. соч. С. 19-20; ВЕСТОВ Ф. А. Фаст О.Ф. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД В
ОПРЕДЕЛЕНИИ КОММУНИКАТИВНОСТИ ЛИЧНОСТИИ ПРАВОВОГО ГОСУДАРСТВА //
ИНФОРМАЦИОННАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ РЕГИОНОВ Издательство: Саратовский государственный
социально-экономический университет (Саратов)- 2014. - №1 (14). - С. 83-88
«органическую взаимосвязь и гармоническое взаимодействие частей, его
составляющих»33. Как подчеркивал В.Н. Садовский, «системное мышление
достигло уже такого уровня развития, что в принципе оно способно
справляться с социальными проблемами»34. Однако с другой стороны,
системный подход отличается многообразием позиций исследователей
системы, их неоднозначностью, противоречивостью и низкой прикладной
эффективностью. Все это в совокупности требует анализа и осмысления, в
противном случае, системный подход может стать пустой исследовательской
формой,
наполняемой
в
процессе
познания
правового
государства
конкретным содержанием35.
Поэтому нами особое внимание уделено системному подходу. Данный
подход и понятие системы достаточно активно разрабатывались еще в
советский период. По определению В.Н. Садовского, система представляет
собой качественно определенную совокупность «взаимосвязей и элементов,
образующих единое целое, способное к взаимодействию с условиями своего
существования»36. В.Н. Сагатовский определял систему как
множество
функциональных
элементов
и
отношений
«конечное
между
ними,
выделяемое из среды в соответствии с определенной целью в рамках
определенного временного интервала»37.
Для нашего исследования особенно интересен подход П.К. Анохина,
который акцент делал на значении системообразующего фактора, выделив в
качестве такового фокусированный полезный результат. Исходя из этого, он
определил систему как комплекс избирательно вовлеченных компонентов
(элементов), у которых взаимодействие и взаимоотношения принимают
характер взаимосодействия на получение фокусированного полезного
Керимов Д.А. Философские проблемы права. - М: Мысль, 1972. С. 274.
Садовский В.Н. Смена парадигм системного мышления // Системные
исследования. Ежегодник 1992-1994. - М., 1996. С. 77.
35
См.: Тарасов Н.Н. Метод и методологический подход в правоведении (попытка
проблемного анализа) // Правоведение, 2001. № 1. С. 31-50.
36
Садовский В.Н. Основание общей теории систем. М., 1974. С. 23.
37
Сагатовский В.Н. Опыт построения категориального аппарата системного
подхода // Философские науки. 1976. № 3. С. 69.
33
34
результата. При таком подходе результат является компонентом (элементом)
системы, составляет ее органическую часть, оказывающую решающее
влияние, как на ход формирования системы, так и на все ее последующие
реорганизации38. Это позволяет экстраполировать данный подход на
различные
области
предметных
исследований,
делая
его
более
результативным и эффективным.
Данная проблематика продолжает привлекать внимание и современных
исследователей. Например, А.И. Уемов определил систему как множество
«объектов,
на
котором
реализуется
определенное
отношение
с
фиксированными свойствами»; «множество объектов, которые обладают
заранее определенными свойствами и фиксированными между ними
отношениями»39. Особенно актуальным для нашего исследования является
обоснование нелинейного понимания системного подхода к политике. Р.Ф.
Матвеев определяет политическую систему «как множество и некоторое
единство элементов – структур и институтов, - относительно независимых и
относительно связанных друг с другом, - которые находятся в постоянном и
неопределенном
движении
в
разных
направлениях
и
с
разными
скоростями»40. В этом случае свойства общественно-политических систем не
могут анализироваться и прогнозироваться с помощью детерминистских и
линейных подходов. А.С. Ахременко отмечает, что отличительной чертой
политического анализа является «необходимость работать с разноплановой,
разнокачественной информацией». Обусловлено это тем, что политическая
система относится к «системам высшего порядка. Ее поведение определяется
38
Анохин П.К. Очерки по физиологии функциональных систем. - М., 1975. С. 34.; Вестов
Ф.А. Политика формирования правового государства: противоречия и перспективы. Монография.
Саратов: Изд-во СГУ, 2012.; Вестов Ф.А. Системный подход к построению правового государства в
России / Известие саратовского университета Новая серия. Серия Экономика. Управление. Право,
выпуск 2 научный журнал 2012 Том 12.; Фаст О.Ф. Особенности договорных отношений перевозки
грузов автомобильным транспортом в условиях становления правового государства России.
Саратов: Издательство «Саратовский источник». 2013.
Уемов А.И. Л. фон Берталанфи и параметрическая общая теория систем //
Системный подход в современной науке. - М.: Прогресс-Традиция. 2004; Он же.
Системный подход и общая теория систем. М., 1978. С. 117.
40
Матвеев Р.Ф. Методология политического анализа. Саратов: Издательский центр
«Наука». 2008. С. 16.
39
взаимодействием множества переменных и факторов, обладающим сложной
структурой как внутренних связей между ее элементами, так и внешних
связей системы и среды»41.
Системный подход позволяет всю деятельность системы правового
государства и
все возможные изменения, вызванные ею к жизни,
представить, прежде всего, в терминах реального социально-политического
результата,
а
не
только
в
контексте
соответствия/несоответствия
нормативной модели. Такая методологическая установка подчеркивает
решающую роль рассматриваемого института в поведении всей социальной
системы
в
целом
взаимозависимость
и
позволяет
построения
проанализировать
гражданского
и
общества
объяснить
и
правового
государства в современной России. Кроме того, такой подход дает
возможность не только изучать специфику теоретического осмысления
коммуникативности между властью, обществом и личностью, но и
способствовать концептуализации реальных процессов всей совокупности
межсубъектных и субъектно-объектных отношений, которые образуются
между
государственной
властью
и
формирующимся
гражданским
обществом, а также личностью в современной России в систему правового
государства с фокусированным полезным результатом.
Так на сегодняшний день складывается конфигурация предметного
поля
исследований
по
проблематике
правового
государства
и
методологические предпочтения исследователей. С одной стороны, это
предметное поле выглядит достаточно устойчивым. В исследовательском
сообществе, несомненно, достигнуто взаимопонимание по ключевым
позициям и смыслам, которыми оперируют ученые, когда говорят о
правовом государстве, о его нынешнем состоянии и перспективах. С другой
стороны, то, как в научном сообществе обсуждаются проблемы правового
государства, выдает стремление исследователей уйти в обсуждении этих
Ахременко А.С. Политический анализ и прогнозирование. Учебное пособие. М.
Гардарики. 2006. С. 14-15.
41
проблем от нормативности, говорить о правовом государстве как возможном
и желательном направлении, в котором будут развиваться правоотношения,
администрирование, культурные и информационные коммуникации в
будущем глобальном мире и в отдельных сегментах этого мира. Правовое
государство для современных исследователей перестало быть высокой целью
развития, оно стало, скорее, выглядеть, как высокая технология развития.
Представляется, что это не случайная трансформация исследовательского
ракурса. В значительной степени то, как исследователи определяют для себя
круг задач, подлежащих решению, как они видят оптимальные пути решения
этих задач, все это является результатом исторически длительного
творческого процесса. Процесса поисков лучшими умами мировой науки
выхода из противоречий, в которые теорию правового государства постоянно
повергала конкуренция национально-государственных научных «школ» и
национально-государственного
политического,
административного
и
правового опыта. Можно сказать, что современные научные подходы к
проблематике правового государства аккумулировали эти противоречия,
придали им статус нормы, от которой отталкивается любое современное
исследование по проблематике правового государства. По этой причине
необходимо представить себе, как эта норма возникла и почему современная
наука не готова отказаться от ее практического использования в качестве
ориентира исследовательской работы.
Раздел 2. Генезис противоречий в политико-правовых
представлениях о правовых основах государства
Сам термин «правовое государство» (Rechtsstaat) возник и утвердился в
немецкой юридической литературе в первой трети XIX в. в трудах
К.Т. Велькера, Р. фон Моля и др.42, а в дальнейшем получил широкое
распространение, но исторические корни его идеи уходят в древность.
Именно в этот период, – указывает В.С. Нерсесянц, – «начинаются поиски
принципов,
форм
и
конструкций
для
установления
надлежащих
взаимосвязей, взаимозависимостей и согласованного взаимодействия права и
власти»43. Аристотель44, Ульпиан45, Гай46, Антифонт47, Цицерон48, Аврелий
Августин49, Калликла50, Сократ51, Шан Ян52, Исократ53 и др. древние
философы так или иначе подходили к идее правового государства.
Различные аспекты античного влияния на последующую теорию
правового государства, по словам В.С. Нерсесянца, «группируются вокруг
тематики
правового
опосредования
и
оформления
политических
отношений». Эта тематика, – пишет он далее, – включает в себя, прежде
всего, такие аспекты, как справедливость устройства полиса (античного
города-государства), его власти и его законов, разумное распределение
полномочий
между
различными
органами
государства,
различение
правильных и неправильных форм правления, определяющая роль закона в
полисной
42
жизни
при
определении
взаимоотношений
государства
и
См.: Welcker К.Т. Die letzten Griinde von Recht, Staat und Strafe. Giesen, 1813.
S. 25, 71.
Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1997. С. 94.
См.: Аристотель. Политика // Соч. в 4-х тт. Т.4. М., 1984. С. 591-604.
45
См.: Дигесты Юстиниана. М., 1996. С. 23-25.
46
См.: Гай. О праве гражданском и естественном // Институции. Кн. 1-4. М., 1997.
43
44
С. 17.
См.: Антифонт. О правде // Антология мировой правовой мысли. В 5 тт. Рук.
научного проекта Г.Ю. Семигин. М., 1999. Т. I. С. 137.
48
См.: Цицерон. О законах // Диалоги. О государстве. О законах. М., 1966. С. 102114; 133-134.
49
См.: Августин. О граде божием // Антология мировой правовой мысли.
Т.II. С.197.
50
См.: Платон. Горгий // Соч. в 3-х тт. Т. 1. М., 1968. С. 307-308.
51
Там же. С. 313-314.
52
См.: Шан цзюнь шу // Древнекитайская философия. Собр. текстов в 2-х тт. Т. 2.
М., 1973. С. 213.
53
См.: Исократ. Ареопагитик // Антология мировой правовой мысли. Т. I. С. 175177.
47
гражданина,
значение
законности
как
критерия
классификации
и
характеристики различных форм правления и т.д.»54.
Тем самым уже в глубокой древности идея справедливого государства
обосновывалась на базе рационального использования правовых норм, в
результате
которых
возможно
такое
политическое
оформление
общественной жизни людей, при которой «право благодаря признанию и
поддержке публичной власти становится общеобязательным законом, а
публично-властная сила (с её возможностями насилия и т.д.), признающая
право, упорядоченная и, следовательно, ограниченная и оправданная им
одновременно,
–
справедливой
(т.е.
соответствующей
праву)
государственной властью»55.
Уже в древнегреческой мифологии мы находим возводимую к богам
идею «справедливого устройства полисной жизни людей». Например, Гомер
(VIII-VII вв. до н. э.) в своих поэмах «противопоставляет справедливость
(дике)
как
принцип
общения
силе
и
насилию
в
человеческих
взаимоотношениях». А Гесиод (VIII-VII вв. до н. э.) «восхваляет Эвномию
(Благозаконие), которая, согласно мифу, является сестрой Дике и дочерью
верховного и совершенного бога Зевса и богини Фемиды (персонификации
вечного естественно-божественного порядка). Эвномия (Благозаконие) тем
самым олицетворяет божественное по своим истокам начало законности в
общественном устройстве, глубинную внутреннюю связь законности и
полисного порядка». Несколько позже «слово «эвномия» (благозаконие)
заметно десакрализировалось и стало одним из ключевых понятий для
характеристики
полисного
правления,
основанного
на
хороших,
справедливых законах»56.
Основополагающее значение господства законов в полисных делах
подчеркивал один из «семи мудрецов» Древней Греции – Солон (ок. 640Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства. М.: НОРМА – ИНФРА.
М, 1999. С. 288.
55
Там же.
56
Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства… С. 288.
54
560 гг. до н. э.). Солон был выдающимся афинским политическим деятелем,
законодателем, мыслителем и поэтом. Будучи избранным в 594 г. до н. э. на
должность архонта, Солон «провел ряд принципиальных социальноэкономических и политических реформ: в соответствии с величиной
земельного дохода разделил всех свободных граждан на четыре разряда,
определив для каждого набор прав и обязанностей; запретил обращать в
рабство за долги и ограничил ссудный процент; ввел земельный максимум и
разрешил свободное завещание имущества в случае отсутствия прямых
наследников». Во время пребывания Солона на должности архонта
«народное собрание Афин превратилось в полномочный государственный
орган, а аристократический Ареопаг потерял своё былое влияние. В
результате
реформ
в
Афинах
установилась
умеренная
(цензовая)
демократия»57.
Солон считал соблюдение законов существенной отличительной
чертой благоустроенного полиса. Глубокой политико-правовой мудростью
отмечен Солоном афоризм «Ничего сверх меры», который тоже был записан
на храме в Дельфах. Именно с законодательных реформ Солона, по оценке
Аристотеля, в Афинах «началась демократия»58. По своему существу
конституционное
законодательство
Солона
было
пронизано
идеей
компромисса правопритязаний борющихся сторон, интересов знати и демоса,
имущих и неимущих. Кроме того, представляет интерес положение Солона о
том, что свои реформы он провел с помощью «власти закона», соединив силу
с правом59. Помимо глубокой характеристики власти закона как сочетания
силы с правом,
Солон одним из первых обосновал идею о том, что
преобразования в государстве следует проводить именно легальным путем,
на основе официального и всеобщего закона.
Антология мировой правовой мысли. В 5 тт. Т. 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. фонд; руководитель науч. проекта Г. Ю. Семигин. М.:
Мысль, 1999. С. 116-117.
58
Аристотель. Афинская демократия. М., 1996. С. 41.
59
Там же. С. 17.
57
Таким образом, идея о правовом государстве древних была направлена
против представлений о том, что сила рождает право. Справедливость, право,
закон
древние
греки
считали
божественными
установлениями,
необходимыми атрибутами космических и земных порядков, антиподами
насилия, произвола, хаоса. Такое отношение к законам было в гражданской
присяге, которую приносили молодые жители Афин при достижении
совершеннолетия60.
Далее
развитие
древнегреческой
политико-правовой
мысли
происходило в рамках углубления светских, теоретических воззрений о
взаимосвязях права и государства, о формах и механизме правового
опосредования политико-властных отношений61. Представителем этого
направления
был
древнегреческий
Пифагор
мыслитель,
Самосский
религиозный
(ок. 570-500 гг.
и
политический
до
н. э.),
деятель,
основатель пифагореизма62.
Пифагор и его сторонники – пифагорейцы выступили с идеей
необходимости
преобразования
общественных
и
политико-правовых
порядков на философских (разумных) основах. Их мысль легла в основу
целого
ряда
последующих
представлений
об
определяющей
роли
философского разума и истинного знания для установления идеального строя
и совершенного правления. Данные идеи обозначили контуры политического
осмысления общественного устройства для многих выдающихся мыслителей
последующей истории человечества.
Наглядными примерами подобных
представлений могут служить, в частности, сократовское положение о
правлении знающих, платоновский проект идеального строя во главе с
философами, кантовские категорические императивы философского разума о
нормах долженствования в сфере морали, права, государства, гегелевская
Аристотель. Афинская демократия…. С. 42.
Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства… С. 289.
62
См.: Дынник М.А. Очерк истории философии классической Греции. М., 1936.
Гл. 2; Лосев А.Ф. История античной эстетики. М., 1963. С. 263-315; Haase R. Geschichte
des harmonikalen Pythagoreismus. W., 1969; Vogel C. J. De Pythagoras and early
Pythagoreanism. Assen, 1966.
60
61
концепция тождества разумного и действительного (включая разумность
права и государства). Многие из данных идей продолжают быть предметом
для дискуссий политологов, правоведов и философов в контексте их
актуальности и применимости в современных условиях.
Пифагорейцы выступали за полис, где господствуют справедливые
законы. Эту идею развивал и основоположник диалектики, представитель
ионийской школы Гераклит (ок. 554-483 гг. до н. э.), который по своим
политическим
взглядам
был
приверженцем
аристократии
(«власти
лучших»)63. Он развивал идею божественного, разумного и справедливого
полиса и закона, их необходимую взаимосвязь. По его словам, «народ
должен сражаться за закон, как за свои стены»64.
«Как
«общее
дело»
членов
полиса»
трактовал
государство
древнегреческий философ-материалист, один из первых представителей
атомизма Демокрит (ок. 460-370 гг. до н. э.)65. Он считал искусство
управления государством (полисом) «наивысшим из искусств»66. Демокрит
отвергал деспотическую власть и выступал за демократический полис со
свободой граждан. «Бедность в демократии, – писал он, – настолько же
предпочтительнее так называемого благополучия, насколько свобода лучше
рабства»67.
В V-IV вв. до н. э. софисты, в отличие от своих предшественников,
стали уделять заметное внимание месту и роли индивида в политической
жизни. Соответственно на первый план вышла проблематика субъективных
начал в политике, естественных прав человека в их соотношении с полисным
законодательством, социальной трактовки власти и закона как форм
Антология мировой правовой мысли. В 5 тт. Т. 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта Г. Ю. Семигин. С. 119.
64
Материалисты Древней Греции. М., 1955. С. 45.
65
См.: Маковельский А.О. Древнегреческие атомисты. Баку, 1946. С. 209-365;
Лурье С.Я. Демокрит. М., 1970; Тимошенко В.Е. Материализм Демокрита. М., 1959;
Асмус В.Ф. Демокрит. М., 1960; Лосев А.Ф. История античной эстетики (ранняя
классика). М., 1963. С. 428-500; Natorp P. Forschungen zur Geschichte des
Erkenntnisproblems im Altertum. B., 1884. S. 164-208.
66
Материалисты Древней Греции... С. 168.
67
Там же.
63
выражения интересов различных слоев и групп общества. Так, например,
Протагор (ок. 480-410 гг. до н. э.) придерживался демократических взглядов,
которые основывались на учении о справедливости как всеобщем свойстве и
гражданстве, как всеобщем качестве жителей того или иного государства
(полиса). В «Диалоге» Платона Протагор (320 d – 322 d)68 «в споре с
Сократом утверждает, что добродетели и искусству государственной жизни
можно научиться, что способность быть хорошим гражданином свойственна
всем людям и лежит в основе политической организации общества. Это
учение,
признанное
первым
в
античной
философии
обоснованием
демократического государственного устройства, Протагор излагает в виде
мифа о творении, находя эту форму подачи наиболее убедительной и
соответствующей предмету: добродетель и способность к общежитию –
исконные
онтологические
рациональными
качества
рассуждениями
о
человека.
Миф
воспитательной
и
дополняется
и
исправительной
функции закона и государства»69.
Иначе развивали идею господства законов в полисе Сократ и Платон.
Говоря об учении Сократа (470-399 гг. до н. э.), следует указать, что он не
оставил после себя ни одного письменного сочинения. Произведения его
учеников, Платона и Ксенофонта, единственные источники, из которых мы
можем узнать о том, как, с кем и о чём вел Сократ свои знаменитые диалоги.
Его постоянными оппонентами были софисты, в отличие от которых Сократ
стремился найти «источник твёрдых и надежных знаний, следуя которому
люди могли бы с равным успехом решать проблемы как в общественной, так
и в своей частной жизни. Резкая критика общественно-правовых устоев
Афин сочеталась у Сократа с пониманием необходимости соблюдать законы
своего отечества, даже если последнее часто оказывается несправедливым по
См.: Платон. Собр. соч. в 4-х тт. / Пер. Вл.С. Соловьева. Т. 1. М.: Мысль, 1990.
С. 430-433.
69
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин... С. 132.
68
отношению к своим лучшим гражданам»70. «Государство, в котором
граждане наиболее повинуются законам, и в мирное время благоденствует, и
на войне неодолимо»71, – говорил Сократ.
Сократ, будучи сторонником демократии и законности, в полемике с
Калликлом, согласно Платону, доказывал иное – что природе больше
соответствует
равенство
и
соблюдение
законов,
установленных
большинством. В беседе с Калликлом Сократ получил его согласие на то, что
сильный, лучший и могущественный в контексте их спора одно и то же, и что
воля и установления сильнейшего соответствуют природе. Затем он
рассуждал следующим образом. Большинство по природе сильнее одного,
значит установления большинства – установление сильнейшего, а значит и
лучшего, прекрасного. И если большинство считает, что справедливость –
это равенство, а не превосходство, то, следовательно, это и соответствует
природе. По Сократу, демократические законы соответствуют природе, они
справедливы и должны лежать в основе деятельности государства72.
Дальнейший диалог Калликла и Сократа показывает, что по Калликлу
«нередко один разумный сильнее многих тысяч безрассудных, и ему
надлежит править, а им повиноваться, и властитель должен стоять выше
своих подвластных». Разумные – это те, «кто разумен в государственных
делах – знает, как управлять государством – и не только разумен, но и
мужествен: что задумает, способен исполнить и не останавливается на
полпути
из-за
душевной
расслабленности»73.
«Установления
такого
правителя государства справедливы, соответствуют природе и должны
соблюдаться, его воля должна составлять основу и государства, и законов»74.
70
71
Там же. С. 140.
Ксенофонт. Сократические сочинения / Пер. С.И. Соболевского. СПб., 1993.
С. 163.
Платон. Горгий // Платон. Соч. в 3-х тт. Т. 1. М., 1968. С. 313-314.
Там же. С. 315, 317.
74
Ударцев С.Ф. Правовое государство: смысловые грани доктрины (из истории
философии права) // Научные труды «Адилет» (Алматы). 2001. № 1(9). С. 9.
72
73
Платон (427-347 гг. до н. э.), внес значительный вклад в разработку
правовых понятий равенства и справедливости. Около 407 г. до н. э. он
познакомился с Сократом и стал одним из его самых восторженных
учеников. Почти все его сочинения написаны в форме диалогов (беседу в
большей части ведёт Сократ), язык и композиция которых отличаются
высокими художественными достоинствами.
Достижения
Платона
не
могут
заслонить
те
неприемлемые
практические рекомендации, к которым философ пришел под конец жизни,
конструируя в диалогах «Государство» и «Законы» идеальное государство и
идеальное законодательство. Последовательное приложение идеализма к
социальным и политическим отношениям представляет людей лишенными
собственной воли и не способными в массе самостоятельно достичь
разумности и совершенства: только искусственное и принудительное
подчинение страстей разуму и воле обладающих разумом философовправителей позволяет построить справедливое общество. Тоталитаристский
и бесчеловечный проект Платона, оставаясь свидетельством реальных
трудностей познания природы права и государства, исходит из благих
намерений и строится на фундаментальном и правовом, по сути, учении о
власти закона и принципе формального равенства как условиях реализации
индивидуальных и общественных интересов75.
Платон принципиально противопоставил друг другу два вида
государства: первый – где всё зависит от правителей, второй – где и над
правителями стоят законы. «Я вижу близкую гибель того государства, –
писал Платон, – где закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью.
Там же, где закон – владыка над правителями, а они – его рабы, я усматриваю
Антология мировой правовой мысли. В 5 тт. Т. 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин…
С. 147.
75
спасение государства и все блага, какие только могут даровать государствам
боги»76.
Государство, по Платону, должны составлять три сословия: философы,
которые на основании созерцания идей управляют всем государством;
воины, основная цель которых охранять государство от внутренних и
внешних врагов, и работники, т. е. крестьяне и ремесленники, которые
поддерживают государство материально, доставляя ему жизненные ресурсы.
Платон выделял три основные формы правления – монархию, аристократию
и демократию. Каждая из них, в свою очередь, делится на две формы.
Монархия может быть законной (царь) или насильственной (тиран);
аристократия может быть владычеством лучших или худших (олигархия);
демократия может быть законной или беззаконной, насильственной. Все
шесть форм государственной власти Платон подверг резкой критике,
выдвинув утопический идеал государственного и общественного устройства.
По Платону, цари должны философствовать, а философы царствовать,
причём таковыми могут быть только немногие созерцатели истины.
Разработав подробную теорию обществ и личного воспитания философов и
воинов, Платон не относил её к «работникам». Платон проповедовал
уничтожение
частной
собственности,
общность
жён
и
детей,
государственную регулируемость браков, общественное воспитание детей,
которые не должны знать своих родителей77. Утопию Платона в
«Государстве» К. Маркс характеризовал как «...афинскую идеализацию
египетского кастового строя»78.
Нельзя конечно отождествлять платоновское государство законности с
правовым государством. Однако, по мнению В.С. Нерсесянца, наряду с
Антология мировой правовой мысли. В 5 тт. Т. 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин….
С. 147,149.
77
См.: Асмус В.Ф. История античной философии. М., 1965. Гл. 4; Асмус В.Ф.
Платон. М., 1969; Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. Т. 1. М., 1930;
Лосев А.Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969; Лосев А. Ф.
История античной эстетики (Высокая классика). М., 1974; и др.
78
Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2 изд. Т. 23. С. 379.
76
различиями между ними есть и определенное сходство: говоря о законах,
Платон в духе своих естественно-правовых воззрений имел в виду не всякое
обязательное установление власти, а лишь разумные и справедливые
общеобязательные правила, «определения разума». Такому закону, да и
самому государству присуще «выражение и защита ими общего интереса».
По Платону, «нет ни закона, ни государства, ни справедливости, а имеет
место лишь злоупотребление этими понятиями в условиях насилия,
политических распрей и господства интересов узкой группы лиц»79.
Концепцию правления разумных законов с естественно-правовых
позиций обосновывал Аристотель80 (384-322 гг. до н. э.), которого по праву
можно считать одним из величайших философов в мировой истории. Он внёс
значительный вклад в развитие политической науки и в создание общей
теории права. Именно Аристотелю принадлежит учение о правовой
справедливости как равенстве и о естественном основании права как
равенства в обмене. Основанные на математических выкладках, восходящих
к пифагорейцам, и на обобщениях торговой и судебной практики в
современном мыслителю афинском полисе, эти глубочайшие соображения
оказались созвучны римскому праву и утвердившимся в нем понятиям81.
«Итак, – пишет Аристотель, – кто требует, чтобы властвовал закон, повидимому, требует, чтобы властвовало только божество и разум, а кто
требует, чтобы властвовал человек, привносит в это и животное начало, ибо
страстность есть нечто животное и гнев совращает с истинного пути
правителей, хотя бы они были и наилучшими людьми; напротив, закон – это
свободный от безотчетных позывов разум»82. На его взгляд, законы способны
хорошо регулировать отношения и поддерживать порядок в относительно
Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства… С. 291.
См.: Кечекьян С.Ф. Учение Аристотеля о государстве и праве. М.-Л., 1947.
81
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин…
С. 151-152.
82
Аристотель. Политика. Афинская полития / Предисл. Е.И. Темнова. М.: Мысль,
1997. С. 126.
79
80
небольшом государстве при относительно небольшом количестве населения.
При превышении меры поддержание порядка становится не делом закона, а
«делом
божественной
силы,
которая
скрепляет
единство
и
этой
вселенной…»83. «Это ясно и на основании логических соображений: ведь
закон есть некий порядок; благозаконие, несомненно, есть хороший порядок;
а чрезмерно большое количество не допускает порядка», – писал Аристотель,
возможно, имея в виду и империю своего ученика – А. Македонского84.
Мысли
Аристотеля
носят
правовой
характер
в
силу
своей
политичности. «Прежде чем определить государство, Аристотель сначала
определяет гражданина, потому что возникновение государства он связывает
с инстинктивным стремлением людей к общению»85.
Аристотель различал три хорошие и три дурные формы управления
государством. Хорошими он считал формы, при которых исключена
возможность корыстного использования власти, а сама власть служит всему
обществу; это – монархия, аристократия и «полития» (власть среднего
класса), основанная на смешении олигархии и демократии. Напротив,
дурными, как бы выродившимися видами этих форм, Аристотель считал
тиранию, чистую олигархию и крайнюю демократию. По его словам,
«… только те государственные устройства, которые имеют в виду общую
пользу, являются, согласно со строгой справедливостью, правильными;
имеющие же в виду только благо правящих – все ошибочны и представляют
собой отклонения от правильных: они основаны на началах господства, а
государство
есть
общение
свободных
людей»86.
«Наилучшим
государственным строем, – подчеркивает Аристотель, – должно признать
такой,
организация
которого
дает
возможность
всякому
человеку
благоденствовать и жить счастливо»87. В другом месте он заметил:
Аристотель. Политика // Соч. в 4-х тт. Т. 4. М., 1984. С. 597.
Там же.
85
Темнов Е.И. Аристотель и начало политической науки // Аристотель. Политика.
Афинская полития / Предисл. Е.И. Темнова... С. 30.
86
Аристотель. Политика. Афинская полития / Предисл. Е.И. Темнова... С. 105.
87
Аристотель. Политика // Соч. в 4-х тт. Т. 4. С. 591.
83
84
«Законодатель должен стремиться увидеть государство, тот или иной род
людей и вообще всякое иное общение людей, наслаждающимися благой
жизнью и возможным для них счастьем»88.
Говоря о наилучшем государственном строе, Аристотель замечает, вопервых, что «государственное устройство означает то же, что и порядок
государственного управления, последнее же олицетворяется верховной
властью в государстве, и верховная власть непременно находится в руках
либо одного, либо немногих, либо большинства. И когда один ли человек,
или немногие, или большинство правят, руководясь общественной пользой,
естественно,
такие
виды
государственного
устройства
являются
правильными, а те, при которых имеются в виду выгоды либо одного лица,
либо немногих, либо большинства, являются отклонениями. Ведь нужно
признать одно из двух: либо люди, участвующие в государственном
общении, не граждане, либо они все должны быть причастны к общей
пользе»89. Во-вторых, по Аристотелю, наилучший государственный строй
«не может возникнуть без соответствующих внешних условий»90. Он
рассматривает целый комплекс таких условий. Например, к таким условиям
он относит, прежде всего, «вопросы о количестве граждан государства и
размере его территории, считая, что они должны быть умеренными». Будучи
выразителем полисной идеологии, Аристотель был противником больших
государственных образований. Теория государства Аристотеля опиралась на
огромный изученный им и собранный в его школе фактический материал о
греческих городах-государствах. «Пределом территории государства, – он
считал, – должна быть территория, которую легко можно защищать». Также
к внешним условиям образования наилучшего государства Аристотель
относил условия «экономического, военного, географического характера,
определяющие
пределы
возможного
существования
совершенного
Там же. С. 593.
Аристотель. Политика. Афинская полития / Предисл. Е.И. Темнова. С. 105.
90
Аристотель. Политика // Соч. в 4-х тт. Т. 4. С. 596.
88
89
государства и его законов»91. Конечно Аристотель понимал, что особенности
условий жизни людей в разных странах, различные государственные
устройства требуют специфических законов92. «Разным государствам
соответствуют различные законы. Существует внутренняя связь между
конкретными законами и государствами. И, следовательно, имеются
определенные пределы соответствия, нормы, гармонии между ними»93.
Аристотель подвергает обоснованной критике коммунистический
проект идеального государства Платона, в частности, за его гипотетическое
«монолитное» единство», которое, «по Аристотелю, недостижимо в
принципе, ибо лишь индивид есть «социальный атом» - неделимая частица, а
государство есть некая множественность, составная сложность разнородных
в своей основе элементов»94.
Аристотель, в противоположность Платону, утверждает, что «общность
владения,
учрежденная
в
коммуне,
совсем
не
уничтожает
основу
общественного раскола, а, наоборот, многократно её усиливает. Естественно
присущий человеку эгоизм, попечение о семье, забота прежде о своем,
нежели общем, – объективная реальность государственного бытия».
Коммунистический, утопический проект Платона, отрицающий семью и
частную
собственность,
лишает
необходимой
побудительной
силы
политическую активность человека95.
Не соглашаясь со своим учителем Платоном в вопросах социальной
стратификации,
её
критериев
и
механизма
действия,
Аристотель
придерживается позиции, что «общественные классы не суть произвольное
деление государства, отталкивающегося от свойств души человека, а
закономерно возникающий результат общественного расслоения»96.
Ударцев С.Ф. Указ. соч. С. 7.
Аристотель. Политика // Соч. в 4-х тт. Т. 4. С. 604.
93
Ударцев С.Ф. Указ. соч. С. 7.
94
Темнов Е.И. Аристотель и начало политической науки // Аристотель. Политика.
Афинская полития / Предисл. Е.И. Темнова. С. 27.
95
Там же.
96
Темнов Е.И. Аристотель и начало политической науки // Аристотель Политика.
Афинская полития / Предисл. Е.И. Темнова... С. 27.
91
92
Таким образом, Аристотель одним из первых обосновал правовую
концепцию государства на базе общности и предметно-смыслового единства
политических
и
правовых
форм
общественного
устройства,
противопоставляемого деспотизму.
В целом, учение Аристотеля, которого К. Маркс назвал вершиной
древнегреческой философии97, оказало громадное влияние на последующее
развитие философской мысли. По оценке современных исследователей,
«знакомство с сочинениями Аристотеля, полностью изданными в середине
I в. до н. э., привело римского юриста Лабеона и его приверженцев к
теоретической переоценке многих концептов и конструкций действовавшего
права. Новое рождение и практическое воплощение в римской контрактной
системе не было последней демонстрацией истинности и жизненности идей
Стагирита. Аристотелевское учение о праве и равенстве, об уравнивающей и
распределяющей справедливости, о произвольном и непроизвольном обмене
как содержании права пережило и его создателя, и его адептов и стало
топосом европейской культуры. «Воздавай каждому свое!» – этот тезис
становится знаменем всех либеральных теорий и общим принципом
правопонимания на все времена»98.
О правовом вопросе в государственном устройстве говорил один из
величайших греческих ораторов, классик ораторского искусства, основатель
и преподаватель в первой ораторской школе в Афинах (с 391 г.), сторонник
демократии и независимости Афин Исократ (436-338 гг. до н. э.). Из около
60-ти речей Исократа до нас дошла 21 речь. Некоторые речи были созданы в
хвалебном жанре энкомиев и были предназначены к произнесению в
народном собрании по актуальным политическим вопросам. Одной из таких
речей является «Ареопагитик» (принятая датировка – 357 г.), в которой
Исократ призывает вернуть Ареопагу прежние полномочия и восстановить
Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 27.
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин. С. 151152.
97
98
демократию в её первоначальном виде. Осуждая олигархию и восхваляя
демократию, оратор в действительности критикует отдельные элементы
исторически
существовавшей
демократии
и
превозносит
известные
олигархические институты в государственном устройстве Афин99. «Цель,
которую я преследую, – говорил он, – легко понять также из следующего: в
большинстве речей, мной произнесенных, вы найдете осуждение олигархии и
тирании; я одобряю равноправие и демократию, но не любую, а лишь хорошо
организованную, созданную не как попало, но на справедливой и разумной
основе…. Я знаю, что созданием такой политии наши предки далеко
превзошли всех других. И лакедемоняне наилучшим образом управляют
своей
страной
потому,
что
они
как
раз
и
являются
наиболее
демократичными. И при избрании должностных лиц, и в повседневной
жизни, и во всех остальных занятиях мы можем видеть, что равенство в
правах и обязанностях у них имеет гораздо большее значение, чем у других.
Олигархия ведет борьбу именно с этими установлениями, которыми
постоянно пользуется хорошо организованная демократия… Если бы мы
захотели к тому же исследовать историю самых знаменитых и великих из
других народов, – продолжает Исократ свою речь, – мы нашли бы, что
демократические формы правления более полезны, чем олигархические. Если
бы мы сравнили даже наш всеми порицаемый государственный строй не со
старой демократией, которую я описал, но с правлением Тридцати, каждый,
несомненно, признал бы его божественным… Даже если кто-нибудь
упрекнет меня в том, что я выхожу за пределы моей темы, я всё же хочу, в
целях разъяснения, рассказать, насколько наш строй превосходит правление
Тридцати. И пусть никто не подумает, будто я слишком тщательно исследую
ошибки нашей демократии, замалчивая всё, что было в ней хорошего и
значительного»100. Это не подмена понятий и не риторический прием:
Исократ проводит принципиальное различение правового и неправового в
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. … С. 170-171.
Исаева В.И. Античная Греция в зеркале риторики. Исократ
К.М. Колобовой. М., 1994. С. 211.
99
100
/
Пер.
государственном устройстве, называя искомое правовое начало «истинной
демократией». Это учение так же, как и рассуждение об уравнивающей и
распределяющей
справедливости,
предвосхищает
последующие,
аналитически более совершенные изыскания Аристотеля в области права101.
Большой вклад в осмысление правовых основ государственного
устройства внес крупнейший римский оратор, политик и философ
Цицерон Марк Туллий (106 – 43 гг. до н. э.). Его труды оказали решающее
воздействие
на
всю
римскую
политическую
и
правовую
мысли.
Последующие поколения мыслителей и практиков опирались на его
достижения и зачастую непосредственно отправлялись от положений,
установленных Цицероном в римском государствоведении и правоведении.
В эпоху кризиса римской республики и на закате своей личной
политической карьеры Цицерон приходит к важным обобщениям принципов
политического и правового развития, которые считает необходимым
предложить современникам в качестве руководства, призванного показать
превосходство римской политической культуры над греческой не только на
практике, но и в теории и идеологии. Цицерон пишет трактаты «О
республике» и «О законах» в диалоговой форме, чем недвусмысленно ставит
себя и свой вклад в политическую теорию в один ряд с Платоном.
То же самое следует сказать и о тематике сочинений. Трактат «О
законах» не был завершен, но критика греческих правовых теорий,
представленная в нём, всеобъемлюща и распространяется на все крупные
фигуры античной правовой мысли. Высокий авторитет, риторика, широкий
научный кругозор, практический опыт в области политики – все эти качества
поставили
учение
Цицерона
в
особое
положение.
Соображения,
направленные на оправдание римского республиканского устройства – в
оппозиции к угрозе охлократии и нарождающимся авторитарным формам
правления, – были генерализированы как учение о государстве вообще. В
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и
Восточные цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта
Г.Ю. Семигин. С. 171.
101
последующем отождествлялось civitas с государством, res publica с
республикой, приходя к новому, более широкому и абстрактному, чем могла
породить римская историческая практика, пониманию этих политических
явлений.
«Этот
широкий
подход,
воплотившийся
в
сочинении
Августина Блаженного «De civitate Dei» («О граде (государстве) Божием»),
сказался на развитии всей европейской политической мысли. Учение о
естественном праве, представленное в первой книге диалога «О законах»,
получило развитие уже в трудах римских юристов, став надолго одним из
фундаментов европейской правовой культуры»102.
Диалог «О государстве» написан Цицероном в 57-54 гг. до н. э.
Действие разворачивается в 129 г. до н. э. на усадьбе крупнейшего
политического
деятеля
эпохи,
увлеченного
приверженца
стоицизма
Сципиона Младшего. Участники беседы – друзья Сципиона, его «кружок»
(grex Scipionis) – образованнейшие люди своего времени, светочи римской
культуры. С ними Цицерон связывает политический и идеологический
расцвет римской республики. В их уста он вкладывает суждения, призванные
пользоваться высочайшим авторитетом среди его современников103.
«…Итак, государство, – говорит Сципион, – есть достояние народа, а
народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было
образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в
вопросах права и общностью интересов. Первой причиной для такого
соединения людей является не столько их слабость, сколько, так сказать,
врожденная потребность жить вместе. Ибо человек не склонен к
обособленному существованию и уединенному скитанию, но создан для того,
чтобы даже при изобилии всего необходимого не (...) [удаляться от подобных
себе]»104.
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и
Восточные цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта
Г.Ю. Семигин. С. 219-220.
103
Там же. С. 220.
104
Марк Туллий Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах / Пер.
В.О. Горенштейна. М., 1966. С. 22.
102
«…Всякий народ, – продолжает Сципион, – представляющий собой
такое
объединение
многих
людей,…
всякая
гражданская
община,
являющаяся народным установлением, всякое государство, которое, как я
сказал, есть народное достояние, должны, чтобы быть долговечными,
управляться, так сказать, советом, а совет этот должен исходить прежде всего
из той причины, которая породила гражданскую общину… Осуществление
их следует поручать либо одному человеку, либо нескольким выборным, или
же его должно на себя брать множество людей, то есть все граждане. И вот,
когда верховная власть находится в руках у одного человека, мы называем
этого одного царем, а такое государственное устройство – царской властью.
Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская
община управляется волей оптиматов. Народной же … является такая
община, в которой все находится в руках народа. И каждый из трех видов
государства – если только сохраняется та связь, которая впервые накрепко
объединила людей ввиду их общего участия в создании государства, –
правда, не совершенен, … не наилучший, но он все же терпим, хотя один из
них может быть лучше другого. Ибо положение и справедливого и мудрого
царя, и избранных, то есть первенствующих, граждан, и даже народа
(впрочем, последнее менее всего заслуживает одобрения) все же, – если
только этому не препятствуют несправедливые поступки или страсти, – повидимому, может быть вполне прочным»105.
«…Я знаю, что таково твоё мнение, – говорит в ответ Лелий, – Ибо я
часто слыхал это от тебя. И всё же, если это тебе не в тягость, я хотел бы
узнать, какой из этих трех видов государственного устройства ты находишь
наилучшим…»106.
«… И каждое государство таково, – отвечает Сципион, – каковы
характер и воля того, кто им правит. Поэтому только в таком государстве, где
власть народа наибольшая, может обитать свобода; ведь приятнее, чем она,
Марк Туллий Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах / Пер.
В.О. Горенштейна. С. 22-23.
106
Там же. С. 25.
105
не может быть ничего, и она, если она не равна для всех, уже и не свобода.
Но как может она быть равной для всех, уж не говорю – при царской власти,
когда рабство даже не прикрыто и не вызывает сомнений, но и в таких
государствах, где на словах свободны все? Граждане, правда, подают голоса,
предоставляют империй и магистратуры, их по очереди обходят, добиваясь
избрания, на их рассмотрение вносят предложения, но ведь они дают то, что
должны были бы давать даже против своего желания, и они сами лишены
того, чего от них добиваются другие; ведь они лишены империя, права
участия в совете по делам государства, права участия в судах, где заседают
отобранные судьи, лишены всего того, что зависит от древности и богатства
рода … Если закон есть связующее звено гражданского общества, а право,
установленное законом, одинаково для всех, то на каком праве может
держаться общество граждан, когда их положение не одинаково? И в самом
деле, если люди не согласны уравнять имущество, если умы всех людей не
могут быть одинаковы, то, во всяком случае, права граждан одного и того же
государства должны быть одинаковы. Да и что такое государство, как не
общий правопорядок? ...»107.
Следует заметить, что диалог был известен в эпоху Возрождения и в
Новое время по цитатам позднеантичных авторов. Лишь в 1822 г. кардинал
Анджело Май опубликовал текст найденного им в Ватиканской библиотеке
палимпсеста, содержавшего книги I и II трактата (с лакунами), а также
фрагменты книг III-VI. Он же включил в текст цитаты, дошедшие
в сочинениях других авторов108.
Диалог Цицерона «О законах» непосредственно примыкает к трактату
«О государстве». Он был начат в 52 г. до н. э., однако остался
незавершенным. В качестве участников диалога выступают сам Марк Туллий
Цицерон, его брат Квинт и друг Аттик. Первая книга диалога знаменита
Там же.
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и
Восточные цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта
Г.Ю. Семигин. С. 220.
107
108
развитием стоического учения о естественном праве. Цицерон обосновывает
самоценность права и справедливости, выступая против утилитарных
трактовок справедливости; доказывает, что принцип права коренится в
природе человека и право не может вытекать из закона - явления
искусственного,
поэтому
подлинный
закон,
как
и
право,
должен
соответствовать требованиям природы, иначе говоря он должен быть
правовым109.
«… Ученейшие мужи, – говорит Марк Квинту, – признали нужным
исходить из понятия закона, и они, пожалуй, правы – при условии, что закон,
как они же определяют его, есть заложенный в природе высший разум,
велящий нам совершать то, что совершать следует, и запрещающий
противоположное. Этот же разум, когда он укрепился в мыслях человека и
усовершенствовался, и есть закон… Поэтому принято считать, что мудрость
есть закон, смысл которого в том, что он велит поступать правильно, а совершать преступления запрещает. Полагают, что отсюда и греческое название
«номос», так как закон «уделяет» каждому то, что каждому положено, а наше
название «lex», по моему мнению, происходит от слова legere [выбирать].
Ибо, если греки вкладывают в понятие закона понятие справедливости, то мы
вкладываем понятие выбора; но закону все же свойственно и то, и другое.
Если эти рассуждения правильны…, то возникновение права следует
выводить из понятия закона. Ибо закон есть сила природы, он – ум и
сознание мудрого человека, он – мерило права и бесправия. Но так как весь
наш язык основан на представлениях народа, то там время от времени
придется говорить так, как говорит народ, и называть законом (как это делает
чернь) те положения, которые в писаном виде определяют то, что находят
нужным, – либо приказывая, либо запрещая.
Будем же при обосновании права исходить из того высшего закона,
который, будучи общим для всех веков, возник раньше, чем какой бы то ни
109
Там же. С. 232.
было писаный закон, вернее, раньше, чем какое-либо государство вообще
было основано»110.
«… Это будет более правильно, – соглашается Квинт, – и более
разумно ввиду особенностей нашей беседы»111.
«… То, чего ты ждешь, Квинт, – заключает Марк, – и есть предмет
нашего рассуждения. О, если бы это было мне по силам! Но дело обстоит,
конечно, так: коль скоро «закон» должен исправлять пороки, а в доблестях
наставлять, то из него следует выводить правила жизни. Таким образом,
матерью всех благ становится мудрость, от любви к которой и произошло
греческое слово «философия», а философия – самый благодетельный, самый
щедрый, самый лучший дар бессмертных богов, принесенный ими человеку.
Ведь это она одна научила нас как всем другим делам, так и самому
трудному – познать самих себя; смысл и значение этого наставления так
велики, что его считали изречением не человека, а дельфийского бога»112.
Таким образом, политический идеал Цицерона – это смешанное
государственное устройство, сочетающее элементы монархии, аристократии
и демократии. Образцом такого государства он считал Римскую республику,
поддерживаемое «согласием сословий», «единомыслием всех достойных», то
есть таким блоком сенатского и всаднического сословий против демократии
и претендентов на монархическую власть. Человеческий идеал Цицерона –
это «первый человек республики», «умиротворитель», «блюститель и
попечитель» в эпохи кризисов, сочетающий в себе греческую философскую
теорию и римскую политическую (ораторскую) практику. Образцом такого
деятеля мыслитель считал себя. Его философский идеал – соединение
теоретического скептицизма, не знающего истины, допускающего лишь
вероятность, с практическим стоицизмом, неукоснительно следующим
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и
Восточные цивилизации.Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта
Г.Ю. Семигин. С. 233-234.
111
Там же. С. 234.
112
Марк Туллий Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах / Пер.
В.О. Горенштейна. С. 107.
110
нравственному долгу, совпадающему с общественным благом и мировым
законом113.
По-своему излагал мысли о правовом государстве крупный римский
писатель и государственный деятель, сторонник Юлия Цезаря Гай
Саллюстий Крисп (86-35 гг. до н. э.). Среди первых политических сочинений
Саллюстия – два письма к Цезарю, написанные в жанре увещевательных
посланий. Но значение этого сочинения выходит за рамки заявленной
формы: оно является самостоятельным сочинением по вопросам философии
права и государства. «Политическая программа, изложенная в письмах к
Цезарю, исходит из предпочтения диктатуры одного олигархии, власти
немногих, и по направленности созвучна целям самого Цезаря, врага
оптиматов». С этой позиции, «Саллюстий лишь усиливает те доводы,
которыми уже руководствовался номинальный адресат его послания.
Олигархия, как порождение алчности, упадка нравов, олицетворяет
неправовое начало в государственном устройстве. Вера в умелого и
справедливого
правителя,
способного
обуздать
беспорядки,
персонализируется в личности Цезаря и оказывается продуктом самого
жанра увещевания (suasorium)». Аналогична «критика стяжательства,
поразившего
римское
общество
после
победы
над
Карфагеном
и
превращения Рима в ведущую державу Средиземноморья, никак не
согласуется с поведением самого автора, который в свою бытность
проконсулом в Африке (45 г. до н. э.)» заимел «огромное состояние»,
используя не совсем правовые методы. «Риторические и идеалистические
элементы
в
письмах
Саллюстия
являются
необходимыми
формами
выражения подлинного стремления к свободе римского народа, которое и
составляет основное содержание этих текстов». По сути «единоличная форма
правления,
отрицающая
олигархию,
выступает
у
Саллюстия
концентрированным выражением права и справедливости в публичной
См.: Утченко С.Л. Цицерон и его время. М., 1972; Цицерон. Сб. статей / Под ред.
Ф. Петровского. М., 1958; Цицерон. 2000 лет со дня смерти. Сб. статей. М., 1959;
Буассье Г. Цицерон и его друзья / Пер. с франц. М., 1914.
113
сфере, поиском которого была озабочена римская интеллигенция эпохи
гражданских войн»114.
На наш взгляд, те предложения Саллюстия к Цезарю о реформе
государства, которые содержатся в его письмах, являются весомым вкладом
в развитие учения о государственном устройстве. Также ценны для нас и два
небольших сочинения: «О заговоре Катилины» (ок. 43 или 41 гг. до н. э.) и
«Югуртинская война» (ок. 41 или 39-36 гг. до н. э.). От последнего сочинения
Саллюстия – «Историй» (в 5 книгах), написанного в 36-35 гг. до н. э. и
охватывавшего
события
78-66 гг.
до
н. э.,
сохранились
небольшие
фрагменты. В своих произведениях, отличающихся живостью изложения,
прекрасно выписанными характерами героев и художественным мастерством
рассказа, Саллюстий дал яркую картину упадка римского общества,
нравственного разложения нобилитета и неспособности сената управлять
государством115.
«Самое мое сильное желание, – убеждает Саллюстий Цезаря, – любым
способом и как можно скорее помочь государству… Свобода мне дороже
славы, и я настоятельно прошу тебя, прославленного полководца, покорителя
галльских племен, не допускай, чтобы величайшая и непобедимая держава
римского народа приходила в упадок от дряхлости и распалась из-за
внутренних раздоров»116.
«То, что я счел необходимым для государства, – пишет Саллюстий
Цезарю о государственном устройстве, – …я изложил по возможности
кратко…, в меру своих сил я высказался и помог тебе. Мне остается
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т 1. Античный мир и Восточные
цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта Г.Ю. Семигин. С. 258259.
115
См.: Гай Саллюстий Крисп. Полн. собр. соч. / Пер. и объяснения В. Рудакова.
СПб., 1894; Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер. В.О. Горенштейна. М., 1981; Гай
Саллюстий Крисп. Заговор Катилины, Югуртинская война / Пер. Н.Б. Гольденвейзера.
М., 1916; Утченк С.Л. Идейно-политическая борьба в Риме накануне падения
Республики. М., 1952.
116
Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер. В.О. Горенштейна. С. 135.
114
пожелать, чтобы бессмертные боги одобрили решение, какое ты примешь, и
позволили тебе достичь успехов»117.
В классический период (I-III вв.) о государственном устройстве
говорил
прирожденный
аристократ,
племянник
Плиния
Старшего,
усыновленный им впоследствии, политический деятель при императорах
Домициане, Нерве и особенно Траяне (98-117 гг.), консул 100 г., наместник
императора в Вифинии Плиний Младший (Секунд) (61/62-111/113 гг.). Он
получил
образование
у
знаменитого
ритора
Квитилиана
и
был
практикующим адвокатом. Прославился своими «Письмами» – специально
обработанным литературным произведением эпистолярного жанра, живым
свидетельством
эпохи.
Правовые
взгляды
Плиния
выражают
идеи
стоической философии в приложении к реальности императорского Рима.
Знаменитый панегирик Траяну – это хвалебная речь, произнесенная
1 сентября 100 г. по поводу вступления Плиния в должность консула.
Впоследствии она подверглась специальной литературной обработке и
сознательно распространялась автором как программный политический
трактат118.
«Мягкое» правление Траяна в сравнении с деспотизмом Домициана
(82-96 гг.) воспринималось интеллектуалами как воцарение закона и
справедливости. В речи подчеркнуто типичное для знати преувеличенное
внимание к публичной власти и управлению, в которых видится основа
общественной жизни. В этом ряду и возвеличение гражданского долга, и
восприятие общественных обязанностей, в том числе от правления
публичных должностей, как формы тяжелого, но необходимого служения
обществу со стороны выдающихся людей. С этих позиций даётся и оценка
положения
императора,
который
органично
вписался
в
систему
государственных институтов, поставив себя в зависимость от равного для
Там же. С. 141.
Антология мировой правовой мысли. В 5-ти тт. Т. 1. Античный мир и
Восточные цивилизации. Нац. общ. – науч. Фонд. Руководитель науч. проекта
Г.Ю. Семигин. С. 270-271.
117
118
всех закона и став примером гражданственности для других должностных
лиц119.
Ярким представителем классического периода был император Римской
империи в 161-180 гг., сторонник учения «о государстве с равными для всех
законами, управляемом согласно равенству и равноправию всех, и царстве,
превыше всего чтущем свободу подданных» Марк Аврелий Антонин (121180 гг.). Правление Марка Аврелия считалось в римской исторической
традиции «золотым веком», а сам император – идеальным правителем120.
Подобно Антонину Пию, Марк Аврелий опирался на сенаторское сословие и
во внутренней политике стремился к упорядочению законодательства и
бюрократического аппарата.
Будучи
последователем
стоической
школы,
Марк
Аврелий
в
философском сочинении «Наедине с собой» выражал стремление к
моральному
самоусовершенствованию
и
неверие
в
возможность
совершенствования политического строя. «Если духовное у нас общее, –
указывал он, – то и разум, которым мы умны, у нас общий. А раз так, то и тот
разум общий, который велит делать что-либо или не делать; а раз так, то и
закон
общий;
раз
так,
мы
граждане;
раз
так,
причастны
некой
государственности; раз так, мир есть как бы город. Ибо какой, скажи, иной
общей государственности причастен весь человеческий род? Это оттуда, из
этого общего города, идет само духовное, разумное и законное начало –
откуда же ещё? Что во мне землисто – от земли какой-нибудь уделено мне,
влажное – от другого начала, душевное – из некоего источника, а горячее и
огненное – из собственного источника (ведь ничто не происходит из ничего,
как и не уходит в ничто); так и духовное идет же откуда-то121. ...У разумных
существ государственность, дружба, дома, собрания и даже во времена войн
Там же. С. 271. Также см.: Соколов В.С. Плиний Младший. М., 1956; Письма
Плиния Младшего / Пер. В.С. Соколова. М., 1984. С. 214, 252-253, 262, 267, 268.
120
Там же.
121
Марк Аврелий Антонин. Размышления / Пер. А.Ю. Гаврилова. Л., 1985. С. 17.
119
договоры и перемирия122. …Как ты сам, один из составляющих гражданскую
совокупность, так и всякое твоё деяние пусть входит в состав гражданской
жизни. А если какое-нибудь твоё деяние не соотнесено – непосредственно
или отдаленно – с общественным назначением, то оно, значит, разрывает
жизнь и не даёт ей быть единой; оно мятежно как тот из народа, кто в меру
своих сил отступает от общего лада123. …Справедливо, – это благородно и
без обиняков высказывая правду и поступая по закону и по достоинству»124.
В целом, обзор политической мысли в античный период дает
представление о том, каким образом зародились, развивались и укреплялись
идеи о правилах общественного устройства, основанных на рационально
обоснованных принципах формального равенства, равной меры свободы,
признания и защиты не только общегосударственных, но и индивидуальных
интересов.
Впоследствии идеи и теоретические конструкции античных авторов в
отношении правовой государственности получили свое дальнейшее развитие
в творчестве мыслителей европейского средневековья. Одним из таких был
средневековый
философ
и
теолог,
систематизатор
ортодоксальной
схоластики, основатель томизма; монах-доминиканец Фома Аквинский
(1225-1274 гг.)125. Основные его труды: «Сумма теологии», «Сумма
философии», «Сумма против язычников», «О правлении государей»126. С
христианских позиций Фома Аквинский развивал ряд политико-правовых
идей античных авторов и, прежде всего, Аристотеля (о политической
природе человека, о политической форме правления и т.д.) и римских
юристов (о естественно-правовой справедливости и т.д.). Так, в своем
Там же. С. 50.
Там же. С. 52.
124
Там же. С. 62.
125
См.: Бронзов А.А. Аристотель и Фома Аквинский в отношении к их учению о
нравственности. Спб., 1884; Боргош Ю. Фома Аквинский / Пер. с польск., 2 изд.М., 1975;
Гараджа В. И. Проблемы веры и знания в томизме // Вопросы философии, 1963. № 9;
Мaritain J. Le docteur Angelique. P., 1930; Chesterton G. K. St. Thomas Aquinas. N. Y., 1956.
126
Философия / Под ред. В.Н. Лавриненко. 3-е изд., исп. и доп. М.: Юристъ, 2007.
С. 59.
122
123
сочинении «О правлении государей» Фома Аквинский рассуждает о
происхождении
государства,
многообразных
формах
правления,
достоинствах и недостатках той или иной формы, о наилучшей форме
правления, о праве подданных на восстание против несправедливой власти, о
тираноубийстве и, наконец, о соотношении церковной и светской власти.
Автор много внимания уделяет вопросам этики127.
Появление в 1260 г. «Политики» Аристотеля в латинском переводе
Вильгельма из Мёрбека оказало огромное влияние на создание трактата «О
правлении государей». Так, отдельные положения этого произведения,
немаловажные для политического учения Фомы Аквинского, текстуально
почти совпадают с соответствующими местами «Политики». Наиболее
важным моментом является восприятие рецепции Аристотеля в вопросе о
происхождении государства. Государство, по Фоме Аквинскому, возникло в
результате природной необходимости, так как человек от природы существо
общественное и политическое, поскольку он существо разумное – это почти
дословное воспроизведение формулы Аристотеля. Однако, автор трактата «О
правлении государей» вносит в эту формулу новое содержание: государство,
как и природа, и все сущее берёт свое начало от Бога. Но созданная Богом
природа обладает некоторой автономией и творческими свойствами, и
такими же свойствами обладает созданное природой государство. Это
отличает
учение
Фомы
Аквинского
о
государстве
от
традиции
последователей Августина, рассматривавших каждое явление природы и
общества как результат непосредственного вмешательства божественного
провидения. Именно Аристотель дал толчок к появлению взгляда Фомы
Аквинского на государство как на естественный институт. Кроме того,
учение Аристотеля отражено в рассуждениях Фомы Аквинского о формах
правления, справедливых или несправедливых, в зависимости от цели,
которую ставит перед собой правитель. К справедливым формам относятся
127
См.: Антология мировой философии. Т. 1. М., 1969. С. 823-862.
монархия, аристократия и полития, к несправедливым – тирания, олигархия и
демократия128.
Фома Аквинский обращается к основной проблеме своего времени –
соотношению церковной и светской власти – проблеме, обусловленной
растущим контрастом между теократической программой римской курии и
гегемонической тенденцией новых монархических национальных государств.
В духе античных авторов Фома Аквинский противопоставляет монархию (и
абсолютную, и политическую) тирании и признает право народа (с согласия
церкви) на насильственное свержение тиранической власти. В этом
признаваемом Фомой Аквинским (правда, с определенными церковнорелигиозными оговорками и условиями) праве народа на восстание против
тирании присутствует (хотя и в теологически приглушенной форме) идея
народного суверенитета129. X. Либешютц, анализируя трактат «О правлении
государей», указывает, что он написан, как «Зерцало», то есть наставление
или проповедь для несовершеннолетнего короля Кипра Уго II Лузиньяна,
одного из французских королей крестовых походов130.
Наряду с Фомой Аквинским о возникновении государства говорил
итальянский
политический
мыслитель,
идеолог
городской
верхушки
Марсилий Падуанский (1275—1343 гг.)131. В 1324 г. Марсилий Падуанский
написал трактат «Защитник мира», который был опубликован лишь в
1522 г.132. В этом трактате мыслитель опирался на представление Аристотеля
о соотношении материи и формы, оперируя данным представлением для
того, чтобы описать типы человеческого общежития. То есть в государстве
(одном из типов такого общежития) Марсилий Подуанский различал
См.: Антология мировой философии. Т. 1. С. 823-862; Аристотель. Политика.
Афинская полития / Предисл. Е.И. Темнова. С. 35-268.
129
Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства… С. 299.
130
Liebeschiitz H. Mittelalter und Antike in Staatstheorie und Gesellschaftslehre des
heiligen Thomas von Aquino //Archiv fur Kulturgeschichte. 1979. Bd 61. Hf. 1. S. 35-68.
131
См.: Енько А.Г. «Defensor pacis» Марсилия Падуанского // Вестник МГУ.
История, 1964. № 2.
132
См.: Енько А.Г. «Defensor pacis» Марсилия Падуанского // Вестник МГУ.
История, 1964. № 2.
128
материю (людей, консолидирующихся в политическое сообщество) и форму
(законы, превращающие это политическое сообщество в целостный живой
организм). При этом он выдвинул собственную идею возникновения
государства в результате общественного договора. Выступив против
притязаний папства на светскую власть, Марсилий Падуанский утверждал,
что светская власть выше духовной. Наилучшей формой государства он
считал монархию (с раздельной законодательной и исполнительной
властью), государь которой ограничен учреждением сословного характера,
избирается народом и может быть лишён им власти. По его словам,
государство – это идеальное гражданское общество, «постоянный союз,
благодаря которому человек достигает самодовлеющей жизни»133.
За смелую критику папства и открытую поддержку императора
Людовика IV Баварского в его борьбе с папой Иоанном XXII Марсилий
Падуанский был в 1327 г. отлучен от церкви134.
В целом, рассмотрение генезиса представлений о политико-правовых
основаниях государственной
власти в истории политической мысли
позволяет констатировать, что в период античности и средневековья
постепенно выкристаллизовывались и концептуально оформлялись основные
аргументы правового ограничения государственной власти. В этот период
впервые была обоснована
необходимость
разделения властей, были
концептуализированы идеи неотчуждаемых естественных прав человека,
обоснована возможность участия народа в устранении тиранической власти,
рассмотрены возможные механизмы представительства интересов различных
слоев населения в политике и формы контроля за деятельностью власти.
Длительный период развития взглядов на природу власти, государства и
роли
права в этой сфере было обусловлено коммуникативными
возможностями
развитости
общества.
Однако
это
были
лишь
История политических и правовых учений. Средние века и Возрождение.
М., 1986. С. 47.
134
См.: Енько А.Г. «Defensor pacis» Марсилия Падуанского // Вестник МГУ.
История, 1964. № 2.
133
гносеологические
предпосылки,
без
которых
было
невозможно
окончательное завершение теоретического оформления концепции правого
государства, как всестороннего обоснования внутренне
согласованной и
логически непротиворечивой системы взглядов. Такой системный подход
получил концептуальное оформление лишь в Новое время.
Если собрать воедино всю эту россыпь ярких плодов античной и
средневековой мысли, все эти суждения великих мыслителей о совершенном
устройстве государственного порядка, то будет видно, что нет никакой
целостности в понимании мыслителями предмета разговора. Предметное
поле фрагментировано в соответствии с тем конкретным политическим и
правовым опытом конкретного государства, порядок функционирования
которого
мыслитель
определял
как
совершенный,
либо,
напротив,
несовершенный. На этом этапе в головах исследователей складывалось
впечатление от наблюдаемой ими активности государственных институтов и
возникало стремление соотнести эту активность с господствующими
моральными,
религиозными,
общественной
жизни.
Они
естественно-правовыми
наблюдали
государство
установками
как
процесс
коммуникации различных субъектов (включая Божественное Провидение)
политики по поводу легитимности, или не легитимности этих установок. Как
и любой коммуникативный процесс, правовое государство в этом смысле
должно было оставлять разные, часто противоречивые впечатления от своего
бытия в мире политики Впечатление преимущественно субъективное и в
силу этого разнящееся в пространстве и времени. Только в Новое время в
этом потоке субъективных впечатлений от того, как функционирую разные
государственные механизмы, выкристаллизовалось глубокое убеждение
политических
теоретиков,
что
государственная
жизнь
должна
быть
приведена в стройный порядок посредством законов. В этот исторический
период стало обнаруживаться понимание мыслителями того, какова
объективная основа связи государственной власти и власти законов, каковы
объективные возможности современных им обществ оптимизировать эту
связь с пользой для своих интересов.
Раздел 3. Синтез представлений о правовом государстве в теориях
Нового времени
Доктрина правового государства, сформировавшаяся в Новое время,
стала результатом теоретического осмысления не только внутренней, но и
внешней деятельности государств в условиях формирующейся национальногосударственной
системы
международных
отношений.
Важными
предпосылками формирования доктрины правового государства стали
концепции договорного происхождения государства, разделения властей и
неотчуждаемых прав и свобод человека, отраженные в трудах Дж. Локка135,
Ж.Ж. Руссо136 и Ш.Л. Монтескье137.
Английский
философ-просветитель
и
политический
мыслитель
Дж. Локк свои социально-политические взгляды изложил в «Двух трактатах
о
государственном
опровержению
правлении»
(1690 г.).
феодально-патриархальных
Первый
взглядов
трактат посвящен
Р. Филмера
на
божественное право абсолютной королевской власти, второй - содержит
теорию конституционной парламентарной монархии, по существу являясь
оправданием
и
обоснованием
социально-политического
строя,
утвердившегося в Англии после переворота 1688-89 гг. Неизбежность
института государственной власти Дж. Локк рисует с позиций теории
естественного
права
и
общественного
договора.
В
отличие
от
абсолютистской теории государства Т. Гоббса, по Дж. Локку, правительству
См.: Локк Дж. Избранные философские произведения. Т. 1-2. М., 1960;
Философия / Под ред. В.Н. Лавриненко. 3-е изд., исп. и доп. М.: Юристъ, 2007. С. 83.
136
См.: Руссо Жан Жак. Об общественном договоре. Трактаты. М., 1998. С. 228.
137
См.: Монтескье Ш.Л. Избр. произв. М., 1955; Монтескье Ш.Л. Дух законов.
СПб, 1900; Монтескье Ш.Л. О духе законов. Избр. Произведения. М., 1966.
135
передаётся только некоторая часть «естественных прав» (отправление
правосудия, внешних сношений и т. п.) ради эффективной защиты всех
остальных – свободы слова, веры и прежде всего собственности. Чтобы
предотвратить злоупотребления в государстве законодательная власть
должна
быть
отделена
от
исполнительной
(включая
судебную)
и
«федеративной» (внешних сношений), причём само правительство должно
подчиняться закону. Народ остаётся безусловным сувереном и имеет право
не поддерживать и даже ниспровергнуть безответственное правительство138.
Французский философ-просветитель, писатель и композитор Жан-Жак
Руссо
–
наиболее
сентиментализма,
влиятельный
последнего
и
представитель
наиболее
французского
революционного
этапа
Просвещения. В трактате «Об общественном договоре» (1762) он рисует
картину идеального общества, максимально приближенного к природе. В
общественном состоянии суверенной свободой обладает не личность, а
государство, возникшее на основе добровольного соглашения, договора, а
люди пользуются свободой лишь как полноправные члены государства.
Государство законности он называет республикой. Не важно, по Руссо, каким
по форме правления является государство – монархией, аристократией или
демократией. Если они подчиняются общей воле, совпадающей с законом,
если правительство является «законосообразным», то все названные
государства, даже монархию, Руссо признает республикой139.
Теория
общественного
радикально-демократический
договора
характер.
приобретает
Условием
у
Ж.-Ж. Руссо
свободы
является
равенство и не только политическое, но и имущественное; его обязано
охранять государство, не допуская поляризации богатства и нищеты.
Мелкую собственность, основанную на личном труде, Ж.-Ж. Руссо считает
незыблемой основой общества, не менее священной, чем свобода. Ж.Ж. Руссо критикует систему английского парламентаризма, отстаивает идею
138
139
См.: Локк Дж. Сочинения. В 3-х тт. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 137-405.
См.: Руссо Жан Жак. Указ. соч. С. 228.
народного суверенитета, народовластия и, опираясь на опыт античного
полиса и швейцарских кантонов, выступает за принцип прямой демократии,
где законы непосредственно принимаются собранием всех граждан.
Ориентация на создание мельчайших государственных образований, как и
идея равенства мелкой крестьянской и ремесленной собственности, была
утопична, противоречила объективным тенденциям исторического развития,
но эта мечта о равенстве выражала социальные чаяния народных масс
(прежде всего крестьянства) и вдохновляла якобинцев в период Великой
французской революции140.
Ж.-Ж. Руссо отстаивает идею о неотъемлемых (неотчуждаемых) правах
и свободах человека. При общественном договоре в целях реализации общих
интересов и обеспечения общей безопасности человек как бы поручал,
передавал государству и его органам часть принадлежащих ему прав и
свобод, а государство превращалось в носителя и защитника определенных
прав своих подданных. В то же время часть своих прав человек не передавал
никому, они признавались неотделимыми от человека как их единственного
субъекта и носителя. Эти права оказывались правовыми границами
деятельности государства. Требование их защиты государством и его
самоограничение как бы включалось в общественный договор141.
Таким образом, государство, в результате общественного договора и
восприятия в порядке представительства и гарантии части переданных ему
прав граждан, а также недоступности для него другой части прав и свобод
граждан, оказывалось в концепции Ж.-Ж. Руссо носителем определенных
элементов правового начала. В последующем, права и свободы человека и
гражданина становятся существенным ценностным и содержательным
компонентом
теории
правового
государства
и
правовой
системы
современной человеческой цивилизации в целом, все более детально и
авторитетно закрепляются не только в рамках отдельных государств, но и в
140
141
См.: Верцман И.Е. Жан-Жак Руссо. М., 1958.
См.: Ударцев С.Ф. Указ. соч. С. 16.
международно-правовых актах. Для обеспечения их соблюдения постепенно
формируются международные надгосударственные институты.
Французский просветитель, правовед, философ и писатель Шарль Луи
де Секонда Монтескье свои представления о государственно-правовых
идеалах наиболее ярко выразил в книге «О духе законов» (1748 г., рус. пер.
1900 г.).
Это
энциклопедический
труд,
основанный
на
широком
использовании сравнительного и сравнительно-исторического методов.
Монтескье придавал большое значение в формировании позитивного права и
форм правления государства географическим факторам (особенно климату).
Жаркий климат, считал он, порождает лень и страсти, убивает гражданские
доблести
и
является
причиной
деспотического
правления.
Однако,
важнейшее значение Монтескье придавал политическим факторам и, прежде
всего, – форме правления. Основной темой книги «О духе законов» и
являлась проблема разумного государственного строя и его организация.
Исходя
из
античных
политических
теорий,
Монтескье
различал 3
правильные формы правления (демократия, аристократия и монархия) и 1
неправильную (деспотия)142.
Считая наилучшей формой правления монархию, Монтескье в качестве
средства, способного предотвратить трансформацию монархии в деспотию и
обеспечить политическую свободу, полагал принцип разделения властей, а
также федеративную форму государственного устройства. Монтескье сыграл
значительную роль в истории Франции, в развитии мировой общественной
мысли как критик королевского деспотизма и идеолог конституционной
монархии. В целом же политическая программа Монтескье – это программа
компромисса между буржуазией и дворянством на условиях совместного
участия в осуществлении государственной власти.
Взгляды Ж.-Ж. Руссо, Дж. Локка и Ш.Л. Монтескье сыграли важную
роль в концептуализации правового государства. Однако целостное
См.: Монтескье Ш.Л. О духе законов / Сост., пер. и коммент. А.В. Матешук.
М.: Мысль, 1999.
142
интеллектуальное обоснование учения о правовом государстве представлено
в трудах И. Канта143. Он понимал государство «(civitas)» как «объединение
множества людей, подчиненных правовым законам»144. Государство, по его
мнению, – это правовая организация, не что иное, как организационное и
материальное выражение и средство обеспечения правил правомерного
поведения, совокупность средств, институтов, обеспечивающих правовое
регулирование. В природе государства ничего другого нет. Если появляется
что-то ещё, то это – случайное. Природа государства – правовая145.
Таким образом, И. Кант вплотную подошел к понятию правового
государства. Но сам термин «правовое государство» (Rechtsstaat) впервые
появился в первой трети XIX в. в трудах К.Т. Велькера146, Р. Фон Моля147,
Ф.Ю. Шталя148, Г. Еллинека149 и др. Так, например, в своей работе «Наука о
полиции согласно принципам правового государства», опубликованной в
1832 г., Р. Фон Моль признавал правовую государственность характерной
для высшей стадии государственного развития, связывал её с приоритетной
защитой прав и свобод всех и каждого государством и наличием системы
государственной организации, обеспечивающей достижение этой высшей
цели. Моль обосновывал, что реализация данной цели должна основываться
на закреплении в конституции прав и свобод граждан, на обеспечении
механизма судебной защиты индивида150.
По мнению Ф.Ю. Шталя, государство посредством права «должно
точно определить и твердо гарантировать направление и границы своей
Кант И. К вечному миру // Кант И. Идея всеобщей истории во всемирногражданском плане. К вечн
iлет», 1999. С. 84; Кант И.
Метафизика нравов в двух частях // Соч. в 6-ти тт. Т. 4. Ч. 2. М., 1965. С. 231, 233.
144
Кант И. Метафизика нравов в двух частях. С. 231, 233.
145
Там же.
146
См.: Welcher K.T. Die Ietzten Grunde von Recht Staat und Strafe Ciesen. 1813.
S. 25, 71.
147
См.: Mohl R. Die Polizeiwissensenschaft nach den Grundsatzen des Rechtsstaatts.
Bd. 1-2.Tubingen. 1832-1833.
148
Ледях И.А. Теория правового государства // Из истории политических учений.
М., 1976. С. 164.
149
См.: Еллинек Г. Общее учение о государстве. 2-е изд. СПб., 1908. С. 265-267.
150
Ледях И.А. Указ. соч. С. 164.
143
деятельности, равно как и пространство свободы своих граждан; оно должно
в силу нравственной идеи государства... не вторгаться в то, что относится к
сфере права. Это и есть понятие правового государства»151.
Интересен взгляд на правовое государство немецкого государствоведа,
представителя юридического позитивизма Георга Еллинека. Он впервые
поставил вопрос о соотношении государства и права. По его мнению,
государство и право возникают одновременно и развиваются параллельно.
Г. Еллинек попытался сблизить «между собой два различных воззрения на
природу и характер взаимоотношения государства и права»152. По его словам,
постановка вопроса о взаимоотношении государства и права в плане
первичности или вторичности их возникновения «страдает существенной
внутренней неясностью». Она предполагает «развитое понятие государства
как нечто само собою разумеющееся и затемняет таким образом всю
проблему». Ибо если понимать под государством «политическое общение
современных народов», то следует сделать вывод о том, что «право, без
сомнения, существовало и до него». Но если определять государство как
«высший в данную эпоху, основанный на власти союз», то ответ получится
совершенно иной. Одно только стоит вне спора, заключает он, что «право
есть исключительно социальная функция и поэтому всегда предполагает человеческое общение». Даже по теории естественного права, «исходившего от
изолированного человека», право возникает лишь в человеческом обществе.
При этом жизнь любого человеческого общества с неизбежностью
предполагает как наличие определенной организации, так и существование
определенного государственного образования, под которым подразумевается
не только и даже не столько современное общество и государство, сколько
раннее человеческое сообщество. В нём, по мнению Г. Еллинека, всегда
одновременно с правом возникало и существовало «эмбриональное
Там же.
См.: Марченко М.Н. Проблемы теории государства и права. М.: ТК Велби; Изд.во Проспект, 2008. С. 272.
151
152
государственное образование» и никогда не отмечалось существование так
называемого «догосударственного права»153.
Идея Г. Еллинека нашла продолжение, прежде всего, в работах
Х. Кельзена и Г. Радбруха. Так, Х. Кельзен утверждал, что не следует
задаваться вопросом о приоритетности права или государства, поскольку оба
– одно и то же. Для юристов государство существует постольку, поскольку
оно выражает себя в законе – не как общественная сила, не как исторически
сложившаяся структура, а как порождение и совокупность его законов. Уже
само слово «законодательство» (Gesetzgebung), как и все слова с этим
окончанием, означает процесс как его результат, воление и намерение
одновременно. Если мы усматриваем в законодательстве содержание
определенного «воления», то оно представляет собой для нас право. А если
мы
видим
в
нём
персонифицируется
воление
как
определенного
государство.
Как
содержания,
упорядочивающая
то
оно
система
законодательства – государство, а как приведенная в определенный порядок
– право. Государство – это право, осуществляющее нормотворческую
деятельность; право – это государство как компетенция, действующая в
соответствии с установленными нормами. И право, и государство, хотя и
отличаются друг от друга, но не разделимы154.
По
этому
поводу
Г. Радбрух
писал:
«Теория
идентичности»
Х. Кельзена «имеет дефинитивно-аналитическое значение, но никак не
философско-правовое и политическое содержание». Она не решает проблемы
«связанности государства собственным правом…, а просто снимается, так
как констатация того, что государство – это право, столь же мало подходит
для
признания
полицейского
государства, как
и
утверждения, что
неправомерно действующее государство – уже не государство». Это
153
154
Еллинек Г. Указ. соч. С. 266.
См.: Kelsen. Allgemeine Staatslehre. Berlin, 1925. S. 91 – 100.
«характерно лишь для взглядов, согласно которым каждое государство
априорно рассматривается как правовое»155.
По мнению Г. Радбруха, проблему соотношения государства и права не
решает и учение Г. Еллинека о самоограничении государства собственным
правом. «При… самоограничении государства собственным правом, –
утверждает Г. Радбрух, – ограничивающее и подлежащее ограничению в себе
самом – различны. Государство, как подлежащее ограничению, представляет
собой собственную правовую действительность, а как ограничивающее –
суть собственного права. Подлежащим ограничению государство является
именно в том смысле, в котором только и ставится вопрос, ибо в качестве
ограничивающей
сущности
государство
как
понятие
собственной
действительности представляет собой сам правопорядок. Это позволяет нам
увидеть в том, что касается поставленного вопроса, нисколько его не
упрощая, какая норма, не относящаяся к государству, подчиняет его праву.
Учение о «нормативности фактического» Г. Еллинека не решает проблему, а
лишь выхолащивает её. Дело в том, что не имеет большого значения,
ограничивает ли себя государство согласно воззрениям определенной эпохи
посредством
собственного
абстрактного
волеизъявления
или
нет.
«Нормативность фактического» – парадокс. Только из сущего никогда не
может возникнуть должного. Такой факт, как воззрение определенной эпохи,
может стать нормативным лишь в том случае, если какая-либо норма придала
ему эту нормативность»156.
Конечно, стоит согласиться с Г. Радбрухом в том, что теория
идентичности Х. Кельзена и учение Г. Еллинека о самоограничении
государства собственным правом не решают проблемы соотношения
государства и права. Однако заслугой Г. Еллинека является то, что он стал
родоначальником важной дискуссии, которая не обошла и русских
правоведов.
155
Ратбрух Г. Философия права / Пер. с нем. М.: Международ. отношения, 2004.
156
Радбрух Г. Указ. соч. С. 201-202.
С. 199.
Для России, чье политическое устройство и общественная жизнь в силу
целого ряда объективных факторов (таких, как геополитическое положение,
суровый
климат,
многонациональный
состав
населения,
большая
протяженность границ и т.д.) базировались на деспотизме и крепостничестве,
по мнению исследователей, правовой опыт Европы был одновременно и
притягивающим, и пугающим. Со времени вступления страны на путь
догоняющей модернизации проблемы права, так или иначе увязанные с
индивидуальной
свободой,
без
которой
невозможно
раскрепощение
творческой активности каждого отдельного человека и модернизационного
потенциала нации в целом, находились в центре российского социальнополитического дискурса. И даже обсуждение отвлеченных философских
идей о соотношении разума и Святого духа христианства, права и моральнонравственных ценностей, индивидуализма и соборности и т.д., в своем
практически значимом «сухом остатке» сводилось к вопросам о том,
необходимо ли, возможно ли в принципе, и если да, то на каких условиях,
создание в России того политико-правового контекста, который мог бы
обеспечить социальную инфраструктуру для модернизационных процессов157.
В юридической науке, писал Г.Ф. Шершеневич, сложилось два
диаметрально противоположных мнения по вопросу о том, что является
первичным, а что – вторичным, государство или право158. Согласно первому
воззрению, государство исторически и генетически предшествует праву.
Норма права всегда есть не что иное, как требование государства.
Государство, являясь источникам права, очевидно, само не может быть
обусловлено правом, «государственная власть оказывается над правом, а не
под правом. Государство есть явление первичное, право – вторичное».
Сторонники второй точки зрения утверждают, что право по отношению к
государству первично. Их позиция, по мнению Г.Ф. Шершеневича, состоит в
следующем: государственная власть по своей природе носит правовой
Лапаева В. В. Типы правопонимания: правовая теория и практика: Монография.
М.: Российская академия правосудия. 2012. С. 299-300.
158
Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Т. 1. Вып. 1. М., 1995. С. 252-255.
157
характер. «В основе государственной власти лежит не факт, а право.
Государство не может быть источником права, потому что оно само вытекает
из права. Над государством находится право», которое изначально его
ограничивает и сдерживает»159. Несмотря на то, что «на защиту теории
первенства права» становится все большее число ученых – юристов –
теоретиков
и
практиков,
замечает
Г.Ф. Шершеневич,
это
«два
противоположных миросозерцания в области обществоведения»160.
На наш взгляд, в обоих случаях нет оснований утверждать о наличии
правового
государства.
Нельзя
не
согласиться
в
этом
вопросе
с
аргументацией М.Н. Марченко: «Если государство по своей природе
первично, а право – вторично, если государство – это всё или почти всё, а
право – ничто по сравнению с государством или почти ничто, «то можно с
полной
уверенностью
практических
говорить
последствий
о
возможности
подобного
видения
наступления
государства,
таких
которые
неизбежно будут связаны с тоталитаризмом, авторитаризмом или иным
такого рода «измом». Если же «возобладает принцип приоритетности права
перед государством и его отдельными органами», то в этом случае «можно
будет говорить» не о правовом, а лишь «близко стоящем к нему
государстве»161.
Несколько по-иному трактовали правовое государство русские ученые,
взгляды которых формировались под воздействием работ С.А. Муромцева162.
В его трудах была последовательно изложена стройная социально-научная
теория права, ставшая основой общепризнанной концепции российского
либерализма конца XIX – начала ХХ вв.
Одним из известных представителей
такого либерального подхода
стал профессор Киевского университета Б.А. Кистяковский, который
Там же. С. 252.
Там же.
161
Марченко М.Н. Указ. соч. С. 371-372.
162
См.: Муромцев С. Определение и основное разделение права. М., 1879;
Муромцев С. Что такое догма права? М., 1885.
159
160
определял правовое государство как «правовую организацию народа»163.
Соглашаясь с близостью понятий «правовое» и «конституционное»
государство, Б.А. Кистяковский уточнял, что «правовое государство есть
вполне и последовательно развитое конституционное государство»164.
Основными предпосылками правового государства, Б.А. Кистяковский
считал неотъемлемые права и свободы человека. В числе таких прав и свобод
он выделял, в частности, свободу совести, культов, слова устного и
печатного, общения, свободу союзов и собраний, передвижения, право на
доброе и незапятнанное имя, на неприкосновенность личности и т.д.
Благодаря неотъемлемым правам и неприкосновенности личности, –
указывал
Б.А. Кистяковский,
–
в
правовом
(или
конституционном)
государстве государственная власть не только ограничена, но и «строго
подзаконна»165.
Оппонентами данной концепции выступали сторонники естественного
права. Например, С.А. Котляревский
в полемике с Б.А. Кистяковским
утверждал, что правовое государство, в конечном счете – это определенный
«уклон,
устремление»,
деятельности.
В
выраженное
разные
в
исторические
государственном
периоды
уже
строении
и
существовали
государства, в которых проявлялось это качество, в том числе, например, в
феодальном обществе166. «Можно ставить вопрос только о различном
проникновении права или правовых принципов в различные типы
государства, говорил в ответ Б.А. Кистяковский, – а отнюдь не самого
правового государства или его принципов»167. Подобные позиции о правовом
Кистяковский Б.А. Сущность государственной власти. Ярославль, 1913. С. 6.
Кистяковский Б.А.Философия и социология права. СПб., 1999. С. 328.
165
См.: Кистяковский Б.А. Государство правовое и социалистическое // Вопросы
философии. 1990. № 6. С. 147, 145.
166
См.: Котляревский С.А. Власть и право. Проблема правового государства.
М., 1915. С. 120, 188, 207, 350 и др.
167
См.: Кистяковский Б.А. Философия и социология права. С. 327.
163
164
государстве отстаивали и другие представители естественного права –
П.И. Новгородцев168, И.А. Ильин169 и др.
В целом, оценивая подход к правовому государству, который сложился
на Западе и в России, нельзя не согласиться с тем, что западная традиция
сформировалась, прежде всего, благодаря заложенной в ее фундамент
человекоцентристской античной традиции правопонимания. «В России же
понимание права как формы индивидуальной свободы, всегда встречало
сильную
оппозицию
со
стороны
системоцентристской
православно-
византийской духовной традиции, в рамках которой право трактовалось как
некая доминирующая над человеком форма духовного единения людей на
базе правды-справедливости, божественной благодати, христианской этики и
т.д. Западный подход к праву как к способу упорядочения общественной
жизни
на
основе
индивидуальной
свободы
изначально
был
чужд
российскому менталитету»170.
Например,
сторонники
марксистской
школы
противопоставляли
буржуазному правовому государству социалистическое, утверждая, что
только оно может рассматриваться правовым, т.к. защищает интересы не
господствующего класса, а большинства населения в лице трудящихся.. Тем
не менее, как справедливо отмечают исследователи, теория и практика
социалистического государства противоречили друг другу: «Закрепляя,
например, в Конституции СССР 1936 г. за советскими гражданами широкий
круг прав и свобод, государственная власть действовала совершенно поиному, практически. Политические репрессии конца 30-х годов, ссылки,
незаконные осуждения тысяч невинных людей свидетельствуют о глубоком
противоречии
социалистической
государственно-правовой
теории
и
См.: Новгородцев П.О задачах русской интеллигенции // Из глубины. Сб. статей
о русской революции. М., 1990. С. 209.
169
См.: Ильин И.А. Учение о правосознании // Родина и мы. Смоленск, 1995.
С. 341.
170
Лапаева В. В. Типы правопонимания: правовая теория и практика: Монография.
М.: Российская академия правосудия. 2012. С. 300.
168
практики»171. При этом заметим, что теория социалистического правового
государства как государства, прежде всего, соблюдения социалистического
законодательства, служила, прежде всего, апологии политического режима.
Не случайно, что уже в период «перестройки» был взят курс на радикальное
реформирование политико-правовой системы СССР172.
Последующие радикальные преобразования всех сфер общественной
жизни существенно изменили понимание сути правового государства. В
качестве ориентира было избрано его признанное в мире понимание как
определенного идеального типа современной государственности, которая
характеризуется полным внутренним и внешним суверенитетом, законной
монополией на использование силы, сдержками и противовесами, которые
ограничивают политическое правление и власть173.
Например, В.С. Нерсесянц определяет правовое государство как
правовую (то есть основанную на принципе формального равенства)
организацию «публичной власти свободных индивидов»174. Ценностный
смысл этой идеи состоит в создании системы государственно-правовых
отношений, обеспечивающей приоритет права во всех сферах общественной
жизни175. Однако политическая практика воплощения данных правовых норм
в постсоветской России оказалась очень сложной и
противоречивой.
Выяснению причин и последствий такой ситуации с теорией и практикой
правового государства в современной России будут посвящены следующие
разделы.
В рамках данного раздела, учитывая очевидную взаимосвязь трактовок
правового государства с правопониманием,
можно констатировать, что
основные линии исторической эволюции концептуального осмысления
Теория государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. М.: Зерцало, 2004. С. 75
См.: Ударцев С.Ф. Указ. соч. С. 40.
173
Governance without a State? Policies and Politics in Areas of Limited Statehood / T.
Risse (ed.). – N. Y. : Columbia UP, 2010.
174
Нерсесянц В.С. Теория права и государства. М, 2001. С. 30.
175
См.: Нерсесянц В.С. Конституционная модель российской правовой
государственности: опыт прошлого, проблемы и перспективы // Правовое государство,
личность, законность. М., 1997. С. 13.
171
172
правопонимания закладывали и основы соответствующего теоретического
понимания «юридической» трактовки правового государства. Основной
признак такого государства заключается в том, что в нём власти положены
известные
границы,
Общепризнанным
то
стало
есть
власть
утверждение,
ограничена
что
и
подзаконна.
обязательным
признаком
правового государства выступает его важнейшее свойство, проявляющееся в
том, что и органы власти, и сам правовой порядок организуется при помощи
народа и под его контролем.
Данные основы восприятия государственности были закреплены на
международном уровне в Конвенции прав и обязанностей государства,
подписанной еще в 1933 г. Фактически государственность в своем
теоретическом виде воспринимается как позитивная правовая теория,
сформированная для разведения собственно правового и политического
компонентов учреждения государства176. Из такой трактовки вытекало и
понимание функциональности правового государства, которое, с одной
стороны,
выступало
существующих
рассматривалось
определенной
государственных
как
калькой
устройств,
важнейший
для
а,
инструмент,
с
оценки
реально
другой
стороны,
воплощающий
в
общественную практику, заложенные функции по обеспечению прав и
свобод граждан.
Было обосновано, что правовое государство является наиболее
оптимальным типом государственного бытия, т.к. создает те условия, при
которых возможна гармония между общественным целым и личностью. В
правовом государстве государственная индивидуальность не подавляет
индивидуальность отдельного лица, а, наоборот, в каждом человеке
представлена и воплощена определенная культурная цель как нечто
жизненное и личное.
Однако такое нормативное, идеально-типическое понимание правового
государства не всегда находит свое реальное функциональное воплощение
176
Montevideo Convention on the Rights and Duties of States, 165 L.N.T.S. 19 (1933).
даже в том случае, если его основные принципы и ценности находят свое
конституционное закрепление. Обусловлено это тем, что «юридический»
ракурс и соответствующая трактовка правового государства не учитывают
всей сложности внутренних и внешних факторов, которые влияют на
институциональный дизайн и реальные параметры функционирования
каждого конкретного государства.
В принципе, они и не должны учитывать всего многообразия реалий
жизни различных государств. Юридические представления о природе
правового
государства
изначально
формировались
с
прицелом
на
необходимый синтез конкретных суждений и оценок, высказываемых
мыслителями в разное время и по разным поводам. А синтез был необходим,
поскольку необходимо было (по условиям философской парадигмы Нового
времени, признававшей право на существование только того, что «разумно»,
«объективно» и «закономерно») найти разумное обоснование самому факту
существования
государства
как
такового.
Обоснование
разумности
существования государства не меньшее, чем обоснование разумности
существования законов.
В условиях, когда левая политическая мысль
активно работала над доказательством того, что государство никогда не
сможет стать лучше, чем оно есть в данный момент и его можно только
уничтожить,
либеральная
и
консервативная
политическая
мысль
сосредоточили свои усилия на синтезе аргументов в пользу того, что
правовое государство отличается от ранее известных исторических форм
государственной организации именно своей способностью откликаться на
меняющиеся запросы к нему социальных структур. Откликаться при помощи
законов и действий, основанных на них. В этом смысле, стремление
политической мысли к синтезу критериев, по которым определяется факт
существования
или
отсутствия
правового
государства,
к
выработке
устойчивого дискурса обсуждения проблемы правового государства, вполне
понятно. Другой вопрос – насколько реализовалось это стремление, является
ли нынешняя модель правового государства, помогающая нам сегодня
понять
суть
этого
цивилизационного
феномена,
в
полном
смысле
сиснтетической.? Или имеет место лишь имитация синтеза, а на деле сегодня,
как и на протяжении всего Нового времени, наука продолжает оперировать
некоей квази-моделью правового государства, не отвечающей нашим
потребностям в понимании этого феномена?.
Раздел 4. Концептуализация представлений о власти и политикоправовых условиях ее функционирования в правовом государстве
Вопрос о сущности власти и государственной власти, пронизывающей
собой всю социальную жизнь, вот уже более 200 лет пытаются решить
многие
обществоведы, политологи, философы, социологи, культурологи,
государствоведы и юристы. Для нашего исследования важнейшее значение
имеет выявление генезиса представлений о месте и роли власти в системе
правового
государства.
Ещё
основатель
юридической
школы
государственного права Ц.Ф. Гербер утверждал, что «государственное право
есть учение о государственной власти»177. Даже сам термин «правовое
государство», появившийся в первой трети XIX века178, стал отправной
точкой для обсуждения роли власти в таком государстве. Не случайно, что
А.С. Алексеев, исследующий юридическую природу государства и власти,
рассматривал их через призму не личного, а общественного господства179.
Для того, чтобы понять феномен власти в правовом государстве,
прежде всего, следует рассмотреть власть как таковую, как силу, способную
организовать, интегрировать, управлять, как средство для достижения
177
Gerber C.F. Grundruge eines Systems des Deutschen Stautsrechts. 2 Auft. Les pzig.
1869. S. 3.
178
См.: Welcher K.T. Die Ietzten Grunde von Recht Staat und Strafe Ciesen. 1813. S. 25,
71; Mohl R. Die Polizeiwissensenschaft nach den Grundsatzen des Rechtsstaatts. Bd. 12.Tubingen. 1832-1833.
179
Алексеев А.С. К учению о юридической природе государства и государственной
власти. М., 1894. С. 32; Алексеев А.С. К вопросу о юридической природе власти монарха
в конституционном государстве. Ярославль, 1910. С. 39.
поставленных обществом целей и решения важнейших общественных
проблем.
Как справедливо отметили А. Тулеев и Ю. Сыроватский, сила власти
настолько велика, что она «завораживает и пугает, притягивает и
отталкивает,
награждает
и
наказывает,
несет
добро
и
жестокость,
справедливость и попирание прав, вызывает восторг и ненависть»180. Её даже
сравнивают с божественным провидением.
Определить понятие власти не просто. На сложность проблемы
указывают многие авторы. А М. Фуко говорил о власти как о великом
неизвестном181. Не случайно, один из крупнейших специалистов по
проблемам социальной власти Т. Бол, отмечал, что «власть – слово, которое
слышишь повсюду. Мы часто пользуемся им, не особенно задумываясь над
его смыслом. Однако при ближайшем рассмотрении содержание этого
понятия оказывается особенно проблематичным»182.
На то, что власть
является одним из наиболее дебатируемых и оспариваемых понятий,
указывают и современные российские политологи. Более того, трудности
концептуализации власти и отсутствие согласия в её понимании и породили
сомнения в необходимости такого понятия, в его научной полезности и
пригодности для проведения исследований социальной практики. В этой
связи,
некоторые
авторы
считают
понятие
власти
настолько
неопределенным, что предлагают от него «отказаться, или, по крайней мере,
всячески избегать»183. На наш взгляд, это неправомерный подход и в рамках
нашего
исследования
представляется
важным
проследить
эволюцию
трактовок власти и государственной власти в контексте становления
представлений о правовом государстве.
Без такого анализа невозможно
Тулеев А., Сыровацкий Ю. Власть в руках человека и человек… в руках власти.
Новосибирск, 1993. С. 5.
181
Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи,
выступления и интервью. М.: Праксис, 2002. С. 74.
182
Болл Т. Власть // Полис. 1993. № 5. С. 36.
183
См.: Ледяев В.Г. Власть: концептуальный анализ. М.: РОССПЭН, 2001. С. 10.
180
обосновать системный подход к пониманию сущности и функциональности
власти в правовом государстве применительно к современной России.
Еще английский философ, родоначальник английского материализма
Ф. Бэкон, учение которого сложилось в атмосфере общего научного и
культурного подъема стран Европы, ставших на путь капиталистического
развития, освобождения науки от схоластических пут церковной догматики,
считал, что истинная власть заключается в познании, в науке. Знаменитая
идея Ф. Бэкона, согласно которой «знание есть сила», подчеркивает, что
наука – это средство достижения власти, прежде всего власти над природой,
но не только над ней. По его мнению, наука развивает и приумножает
благосостояние и богатство общества и отдельных лиц, «но власть науки
намного выше, чем власть над волей, хотя бы и свободной и ничем не
связанной. Ведь она господствует над рассудком, верой и даже над самим
разумом, который является важнейшей частью души и управляет самой
волей. Ведь на земле, конечно, нет никакой иной силы, кроме науки и знания,
которая бы могла утвердить свою верховную власть над духом и душами
людей, над их мыслями и представлениями, над их волей и верой...
справедливое и законное господство над умами людей, упроченное самой
очевидностью и сладостной рекомендаций истины, конечно же, скорее всего,
может быть уподоблено божественному могуществу»184. Ф. Бэкон считал, что
«два человеческих стремления – к знанию и могуществу – поистине
совпадают в одном и том же»185.
В целом, Ф. Бэкон был убежден, что
истинная власть заключается в знании, которое способно дать человеку
божественное могущество, сделать его не мнимым богом, как лжепророки, а
Богом истинным.
Ф. Бэкон
создал
концепцию
государственной
власти,
исходным
импульсом которой стала гуманистическая идея могущественного и
просвещенного правителя как гаранта поддержания здоровья в политическом
184
185
Rossi P. Fr. Bacone. Della magia alla scienza. Bari. 1957. S. 135.
Там же. С. 79.
теле, каким представлялось Ф. Бэкону государство. Переведенная на язык
политических трактатов, эта идея превращалась в идею сотрудничества
королевской власти с советом. «Хотя все короли именуются земными
богами, – замечал Ф. Бэкон, – они бренны, как и люди; они могут быть
детьми, стариками, больными, рассеянными». Государи не могут видеть всё
своими глазами, слышать всё своими ушами и, следовательно, должны
прибегать к содействию совета186.
Будучи мыслителем и политиком, Ф. Бэкон рассуждал о сильном
государстве и сильном правителе, имея в виду не какое-то отвлеченное
государство, а свою страну – Англию. Его концепция была лишена
абстрактного философствования, она исходила из исторической реальности.
Идея сильной власти буквально пронизывала всю концепцию Ф. Бэкона. Он
был категорически негативно настроен ко всему, что могло угрожать
государственному могуществу – сепаратизм феодальной знати, народные
восстания или религиозные распри. И напротив, все - что, по его мнению,
могло упрочить государственное могущество, находило в его лице
решительного сторонника187.
Иной подход к пониманию сущности власти и государственной власти
предложил последователь Ф. Бекона, английский философ – материалист
Т. Гоббс188. Делая акцент на важности методологии в научном познании, он
понимал власть как средство достичь Блага в будущем. Т. Гоббс считал, что
сама жизнь есть вечное и неустанное стремление к власти, прекращающееся
лишь со смертью. Он
отвергал известный тезис Аристотеля о том, что
человек есть общественное животное и не может жить вне общения,
утверждая, что люди не испытывают никакого удовольствия от жизни в
обществе. По его мнению, заставить людей жить вместе и в мире друг с
другом способна только верховная власть, держащая всех в подчинении:
Bacon F. The Works... Vol. I. New York, 1968. Р. 438.
См.: Карев В.М. Фрэнсис Бэкон: Политическая биография // Новая и новейшая
история, 1980. № 3-4.
188
См.: Быховский Б.Э. Психофизическое учение Т. Гоббса // Вестник
Комакадемии. 1928. № 26 (2); Ческис А.А. Томас Гоббс. М., 1929.
186
187
«пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они
находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в
состоянии войны всех против всех»189. Такое функциональное понимание
государственной власти, как объективно необходимой для сдерживания
проявлений порочной природы человека, было мало связано с естественной
концепцией прав и свобод человека. «Левиафан» и возникал, по Гоббсу, в
результате отказа людей от части своих естественных прав в пользу
государства для контроля
над хаотично проявляющейся человеческой
стихией и управления на основе закона.
Т. Гоббс понимает государство как инструмент для достижения мира и
безопасности.
безопасности190.
Цель
государства
«Государство,
–
мыслитель
видит
пишет
–
он,
есть
в
обеспечении
единое
лицо,
ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора
между собой огромное множество людей, с тем, чтобы это лицо могло
использовать силу и средства всех их так, как сочтёт необходимым для их
мира и общей защиты»191. Такой вывод он делает исходя из следующих
соображений. Люди от природы «любят свободу и господство над другими».
Между тем, забота человека «о самосохранении и о более благоприятной
жизни, то есть о безопасности заставляет их накладывать на себя узы, живя в
государстве. Им необходимо прийти к согласию, которое строится на
соглашении и общей власти (соглашение без власти, без меча – лишь слова,
которые не в силах гарантировать человеку безопасность). Общая власть
способна
защищать
людей
от
вторжений
чужеземцев
и
от
несправедливостей, причиняемых друг другу. Но для этого она должна быть
единой, сосредоточенной в руках одного субъекта (индивидуального или
коллективного). Единство власти заключается не только в том, что она
персонифицируется в едином субъекте, но и в том, что общая власть как бы
Гоббс Т. Левиафан. М., 2001. С. 87.
См.: Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского // Гоббс Т. Сочинения: В 2-х тт. М.: Мысль, 1991. Т. 2. С. 128.
191
Там же. С. 132.
189
190
учреждается каждым человеком»192. «Иначе говоря, для установления общей
власти необходимо, чтобы люди назначили одного человека или собрание
людей, которые явились бы их представителями; чтобы каждый человек
считал себя доверителем в отношении всего, что носитель общего лица будет
делать сам или заставит делать других в целях сохранения общего мира и
безопасности, и признал себя ответственным за это; чтобы каждый подчинил
свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица. Это больше
чем согласие или единодушие. Это реальное единство, воплощенное в одном
лице посредством соглашения, заключенного каждым человеком с каждым
другим таким образом, как если бы каждый человек сказал другому: я
уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое
право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передашь
ему свое право и санкционируешь все его действия. Если это совершилось, то
множество людей, объединенное таким образом в одном лице, называется
государством»193.
Для достижения верховной власти Т. Гоббс видит два пути. «Один –
это физическая сила, например, когда кто-нибудь заставляет своих детей
подчиниться своей власти под угрозой погубить их в случае отказа или когда
путем войны подчиняют своей воле врагов, даруя им на этом условии жизнь.
Второй – это добровольное соглашение людей подчиниться человеку или
собранию людей в надежде, что этот человек или это собрание сумеет
защитить их против всех других. Такое государство может быть названо
политическим
государством,
или
государством,
основанным
на
установлении, а государство, основанное первым путем,- государством,
основанным на приобретении»194.
Зотова Л.В. Безопасность народа и государства как главная политическая
ценность в учении Томаса Гоббса // Вестник Российского университета дружбы народов.
Сер.: Политология. 2003. № 4. С. 58-59.
193
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского. С. 131-132.
194
Там же. С. 132.
192
Как замечает Л.В. Зотова, «в истории политической мысли Гоббс,
наряду с Локком и Руссо, является представителем так называемой
договорной теории происхождения государства». Тем не менее, «у Гоббса мы
не найдем напрямую словосочетания «договорная теория происхождения
государства», но вместе с тем эту теорию он развивает, когда говорит о
«договоре по согласованию»195.
Употребляя термин «политическое государство», или «государство,
основанное на установлении», Т. Гоббс начинает разговор о правах,
образующих сущность верховной власти и одновременно являющихся её
признаками. Он представляет двенадцать установлений, являющихся
признаками верховной власти в политическом государстве. Так, во-первых,
размышляет Т. Гоббс, в таком государстве «подданные не могут изменять
форму правления». Он объясняет это следующим образом. «Так как народ
заключает соглашение, то следует» понимать, «что он не обязался какимлибо предыдущим соглашением к чему-нибудь противоречащему данному
соглашению. Следовательно, те, кто уже установил государство и таким
образом обязался соглашением признавать как свои действия и суждения
одного, неправомерны без его разрешения заключать между собой новое
соглашение, в силу которого они были бы обязаны подчиняться в чем-либо
другому человеку»196.
Во-вторых,
по
словам
Т. Гоббса, в
политическом государстве
«верховная власть не может быть потеряна» в силу следующих причин.
Поскольку, указывает Т. Гоббс, «право представлять всех участвовавших в
соглашении дано тому, кого делают сувереном путём соглашения,
заключенного лишь друг с другом, а не сувереном с кем-нибудь из
участников, то не может иметь место нарушение соглашения со стороны
суверена, и, следовательно, никто из его подданных не может быть
освобожден от подданства под предлогом того, что суверен нарушил какиеЗотова Л.В. Указ. соч. С. 59.
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского… С. 133.
195
196
либо
обязательства.
Что
тот,
кто
стал
сувереном,
не
заключает
предварительного соглашения со своими подданными - очевидно, ибо он
должен был бы заключить соглашение или со всеми (multitude) как одной
стороной соглашения или же несколько соглашений с каждым человеком в
отдельности». В этом месте Т. Гоббс делает оговорку: «Однако заключить
соглашение со всеми людьми как единым целым невозможно», поскольку
«до установления государства они не являются единым лицом, а если он
заключил много отдельных соглашений соответственно числу людей, то эти
соглашения
по
недействительными,
приобретении
ибо
любое
им
верховной
действие,
на
власти
которое
становятся
какой-нибудь
представитель этой толпы может указать как на нарушение договора,
является действием суверена и всех остальных, так как оно совершено от
лица и по праву каждого из них в отдельности. Кроме того, если суверен
нарушил договор, заключенный им при установлении государства», то
«…каждый
человек…
получает
право
защищать
себя
собственной
физической силой…». Это противоречит цели, поставленной людьми при
установлении государства, а, потому, «тщетна…» будет «…попытка
предоставить кому-либо верховную власть на основе предварительного
соглашения. …Соглашения являются лишь словами и сотрясением воздуха и
обладают силой обязать, сдерживать, ограничить и защитить человека лишь
постольку, поскольку им приходит на помощь меч государства…». Но,
замечает Т. Гоббс, в случае, «когда собрание людей стало сувереном, тогда
ведь никто не воображает, что такого рода соглашение могло иметь место
при этом установлении…»197.
Кратко говоря, «заключая договор, каждый человек заключает его друг
с другом, а не с сувереном, поэтому не может иметь место нарушение
соглашения со стороны суверена и, следовательно, никто из его подданных
не может быть освобожден от подданства под предлогом того, что суверен
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского… С. 134-135.
197
нарушил какие-либо свои обязательства. Ведь очевидно, что тот, кто стал
сувереном, не заключал предварительного соглашения со всеми своими
подданными»198.
В-третьих,
пишет
справедливости,
Т. Гоббс,
протестовать
провозглашенного
«никто
против
большинством».
не
может,
не
нарушая
установления
Поскольку,
суверена,
пишет
Т. Гоббс,
«большинство согласным голосованием объявило кого-нибудь сувереном, то
несогласный с этим постановлением должен по выяснении указанного
результата
…
согласиться
с
остальными…».
Несогласный
должен
«признавать все действия, которые будут совершены сувереном…». В
противном
случае,
«он
нарушает
свой
договор
и
поступает
несправедливо»199.
В-четвертых, рассуждает далее Т. Гоббс, «подданные не могут
осуждать действия суверена». Это установление Т. Гоббса приводит к тому,
что «каждый подданный является ответственным за все действия и суждения
установленного суверена». Отсюда, «что бы последний ни делал, не может
быть неправомерным актом по отношению к кому-либо из его подданных, и
он не должен быть кем-либо из них обвинен в несправедливости»200.
Пятое установление – «любой суверен наказуем подданным», Т. Гоббс
представляет как вывод из четвертого установления. То есть, исходя из
четвертого установления, «ни один человек, облеченный верховной властью,
не может быть по праву казнен или как-нибудь иначе наказан кем-либо из
своих подданных. Ибо каждый подданный, как мы видели, является
ответственным за действия своего суверена. Следовательно, наказывая
суверена, подданный наказывает другого за действия, совершенные им
самим»201.
Зотова Л.В. Указ. соч. С. 59.
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского… С. 135-136.
200
Там же. С. 136.
201
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского… С. 136.
198
199
Шестое установление – «суверен – судья в вопросах о том, что
необходимо для мира и защиты своих подданных», Т. Гоббс объясняет тем,
что «в компетенцию верховной власти входит быть судьей в отношении того,
какие мнения и учения препятствуют и какие содействуют водворению мира,
и, следовательно, в каких случаях, в каких рамках и каким людям может
быть предоставлено право обращаться к народной массе и кто должен
расследовать доктрины всех книг, прежде чем они будут опубликованы. Ибо
действия людей обусловлены их мнениями, и в хорошем управлении
мнениями состоит хорошее управление действиями с целью водворения
среди них мира и согласия»202.
Седьмое
установление
Т. Гоббса
гласит:
«Право
предписывать
подданным правила, с помощью которых каждый из них столь хорошо знает,
что именно является его собственностью, что уже никто другой не может, не
нарушив справедливости, отнять ее у него»203. «К верховной власти, –
поясняет это установление Т. Гоббс, – относится вся власть предписывать
правила, указывающие каждому человеку, какими благами он может
пользоваться и какие действия он может предпринять, не оказываясь
стесненным в этом отношении кем-либо из своих сограждан. И именно это
люди называют собственностью»204.
Согласно восьмому установлению, «суверену также принадлежат
судебная власть и право решать споры». Поскольку, указывает Т. Гоббс,
«составной частью верховной власти является право юрисдикции, то есть
право рассмотрения и решения всех споров, могущих возникнуть относительно закона, как гражданского, так и естественного, или относительно того
или иного факта», то «без решения споров не может быть защиты
подданного от обид со стороны другого. Без такого решения споров» законы
«…остаются пустыми звуками…, и за всяким человеком в силу его
естественного и необходимого стремления к самосохранению остается право
Там же. С. 137.
Там же.
204
Там же. С. 138.
202
203
защищаться собственной физической силой, т. е. остается состояние войны,
противоречащее той цели, ради которой установлено каждое государство»205.
В девятом установлении Т. Гоббс наделяет верховную власть правом
«объявления войны и заключения мира в зависимости от того», что она
«найдет более полезным», т. е. правом «судить о том, что требуется в данный
момент в интересах общего блага и какие силы должны быть для данной
цели собраны, вооружены и оплачены, а также какая сумма должна быть
собрана с подданных для покрытия расходов». По Т. Гоббсу, «гарантию
защиты доставляют каждому народу его вооруженные силы, а сила армии
состоит в объединении её сил под единым командованием, которое поэтому
принадлежит суверену, ибо одно право командования над вооруженными
силами без всякого другого установления делает того, кто обладает этим
правом, сувереном». Поэтому, «кто бы ни был генералом армии, лицо,
обладающее
верховной
властью,
всегда
является
генералиссимусом
(generalissimo)»206.
В соответствии с десятым установлением, верховная власть имеет
право «выбора всех советников и министров как гражданских, так и
военных». Поскольку, целью учреждения верховной власти является
осуществление общего мира и защиты, то по Т. Гоббсу, суверен должен
обладать властью использовать те средства, которые он сочтет наиболее
подходящими для этого207.
Одиннадцатое установление дает право суверену «награждать и
наказывать той мерой, какую он сам сочтет разумной (если более ранний
закон её не определил)». Иначе говоря, Т. Гоббс считает, что верховная
власть должна обладать правом награждать богатством и почестями, а также
накладывать телесные и денежные наказания, наказание бесчестьем, на
всякого подданного в соответствии с ранее изданным сувереном законом. В
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского… С. 138.
206
Там же. С. 138-139.
207
Там же. С. 139.
205
случае отсутствия такого закона, суверен может награждать и наказывать по
своему усмотрению, но с целью поощрения людей к служению государству
либо удержания их от нанесения вреда этому государству208.
К
последнему
(двенадцатому)
признаку
верховной
власти
в
политическом государстве, Т. Гоббс относит «право установления почетных
титулов и табели о рангах». «Принимая во внимание, – пишет Т. Гоббс, –
какую цену люди от природы склонны придавать самим себе, какого
уважения они требуют от других и как мало они ценят остальных людей и
что из всего этого непрерывно проистекают среди них соперничество,
раздоры, заговоры и, наконец, война, ведущая к их взаимному истреблению и
к ослаблению их сопротивления общему врагу, необходимо, чтобы
существовали законы о почестях и установленная государством градация
ценности людей, оказавших или способных оказать услугу государству, и
чтобы тот или другой человек был облечен властью претворить эти законы в
жизнь». Т. Гоббс, исходя из предыдущих установлений, считает, что именно
верховной власти должно принадлежать право раздавать почетные титулы,
устанавливать градацию ценности людей, оказавших или способных оказать
услугу государству209.
Таким
образом,
двенадцать
указанных
установлений
образуют
сущность верховной власти в политическом государстве и являются
признаками, «по которым человек может определить того человека или то
собрание людей, которые облечены верховной властью. …Эти права
непередаваемы и неделимы»210.
Проводившаяся
Т. Гоббсом
идея
всемогущей
и
нераздельной
государственной власти отражала потребности буржуазии в период генезиса
капиталистического
общества.
Когда
последнее
выработало
свой
экономический механизм и стало функционировать в силу имманентных
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского… С. 139.
209
Там же.
210
Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и
гражданского… С. 140.
208
законов, буржуазные отношения перестали нуждаться в государственных
подпорках. Либеральный лозунг laisser faire стал отводить государству роль
«ночного сторожа», обеспечивающего лишь внешний полицейский порядок.
В парламентаризме была найдена альтернатива той грубой форме
осуществления буржуазной диктатуры, которую рекомендовал Т. Гоббс211.
Доктрина Т. Гоббса отражала представление о государственной власти в
условиях нового, буржуазного государства. Автор выступал за единую
централизованную власть буржуазных сил. Абсолютная монархия, которую
он предпочитал другим формам правления, была, по его мысли, наилучшим
средством обеспечения интересов граждан и других благ, связанных с
общественной жизнью212. Помимо этого, Т. Гоббс «создал политическое
учение, свободное от теологических догматов. Ссылки на святое писание,
имеющие целью подтвердить правильность его рационалистических выводов
о правах суверена и естественных законах, свидетельствуют лишь о попытке
философа найти своеобразный modus vivendi с могущественной тогда
религией».
Поднимая
авторитет
«человеческого
разума,
дискредитированного церковью и схоластикой»213, Т. Гоббс подошел к
государственной власти с позиции познания объективной действительности.
В целом, учение Т. Гоббса составляет важное звено в поступательном
развитии политической мысли. Его сторонниками были Жан Боден и Гуго
Гроций, выражавшие потребности буржуазного развития своих стран и
считавшие абсолютную монархию единственно приемлемой верховной
властью.
К
сторонникам
Т. Гоббса
можно
отнести
и
Макиавелли,
«выдвигавшего идею всемогущества государственной власти в интересах
«первой капиталистической нации»214.
На наш взгляд, данная интерпретация и обоснование доминирующей
роли государства в общественном развитии не утратили своей актуальности
См.: Сатышев В.Е. Учение Т. Гоббса о государстве и праве // Правоведение.
1979. № 5. С. 56-57.
212
Там же. С. 51.
213
Сатышев В.Е. Указ. соч. С. 51.
214
Там же. С. 51.
211
и
сегодня.
Не
случайно,
что
после
разочарования
в
либерально-
демократических ценностях в 1990-е гг. в результате проведенных
радикальных преобразований всех сфер общественной жизни
вновь
актуализировались различные идеи, обосновывающие системоцентристский
вариант развития России. Их сторонники апеллируют к социокультурным
особенностям российского населения, склонного к патерналистской модели
взаимоотношений
общества
и
власти,
к
сильному
государству,
авторитаризму и т.д.
Иной подход предложил Дж. Локк, обосновавший необходимость
установления обязательных пределов государственной власти вообще, в
какой бы форме она ни выступала215. Мыслитель утверждал, что верховная
власть имеет свою границу в правах граждан. В противоположность Бодену и
Гоббсу, он склонен отрицать само понятие неограниченной власти. «Человек,
– писал он, – рождается, имея право на полную свободу и неограниченность
пользования всеми правами и привилегиями естественного закона... и по
природе своей обладает властью охранять свою собственность, то есть свою
жизнь, свободу и имущество»216.
Подразумевая под государством «не демократию или какую-либо иную
форму правления», а «любое независимое сообщество (any independent
community)»217, Дж. Локк стремился обосновать
чрезвычайно важную
задачу – удержать государственную власть в границах, безопасных для
развития общества, сконструировать политический механизм, «где бы
высшие органы власти лишались возможности сосредоточить в своих руках
абсолютную власть и злоупотреблять принадлежащими им полномочиями в
ущерб политической свободе, интересам и правам буржуазного индивида»
218
. В духе «юридического
мировоззрения» Дж. Локк полагал, что
Локк Д. Избранные философские произведения. М., 1960. Т. 2. С. 77, 83.
Локк Дж. Два трактата о правлении // Локк Дж. Сочинения. В 3-х тт. М.: Мысль,
1988. Т. 3. С. 310.
217
Там же. С. 338.
218
См.: Сатышев В.Е. Джон Локк − идеолог Английской буржуазной революции
XVII в.: К 350-летию со дня рождения // Правоведение. 1982. № 6. С. 44.
215
216
преследуемая цель может быть достигнута исключительно благодаря
«правильной» организации государственной власти». Это и стало основой
первого развернутого учения Дж. Локка о разделении властей.
Согласно учению Д. Локка, «законодательная власть – это та власть,
которая имеет право указывать, как должна быть употреблена сила
государства для сохранения сообщества и его членов». Но, поскольку
«законы, которые создаются один раз и в короткий срок, обладают
постоянной и устойчивой силой и нуждаются в непрерывном исполнении
или наблюдении за этим исполнением, то необходимо, чтобы всё время
существовала власть, которая следила бы за исполнением тех законов,
которые созданы и остаются в силе. И таким образом, законодательную и
исполнительную власть часто надо разделять»219.
Говоря о разделении законодательной и исполнительной власти,
Дж. Локк отмечал, что «Существует еще одна власть в каждом государстве,
которую можно назвать природной, так как она соответствует той власти,
которой по природе обладал каждый человек до того, как он вступил в
общество220… Эту власть, если хотите, можно назвать федеративной»221. Она
«включает в себя исполнение муниципальных законов общества внутри его
самого по отношению ко всему, что является его частями»222.
Хотя исполнительная и федеративная власть отличаются друг от друга,
отмечает Дж. Локк, они почти всегда объединены, и их не следует «разделять
и передавать одновременно в руки различных лиц. Ведь обе эти власти
требуют для своего осуществления силы общества, и почти что невыполнимо
сосредоточивать силу государства в руках различных и друг другу не
подчиненных лиц или же создавать такое положение, когда исполнительная
и федеративная власть будут доверены лицам, которые могут действовать
независимо, вследствие чего сила общества будет находиться под различным
Локк Дж. Два трактата о правлении… С. 346-347.
Там же. С. 347.
221
Там же. С. 348.
222
Локк Дж. Два трактата о правлении… С. 348.
219
220
командованием, а это может рано или поздно привести к беспорядку и
гибели»223.
Рассуждая о соподчиненности властей в конституционном государстве,
Дж. Локк
настаивает
на
верховенстве
законодательной
власти
и
подзаконном, подчиненном характере исполнительной и федеративной
властей. «…В конституционном государстве, – замечает Дж. Локк, –
опирающемся на свой собственный базис и действующем в соответствии со
своей собственной природой, то есть действующем ради сохранения
сообщества,
может
законодательная,
быть
которой
всего
все
одна
верховная
остальные
власть,
подчиняются,
а
и
именно
должны
подчиняться». При этом, «законодательная власть представляет собой лишь
доверенную власть, которая должна действовать ради определенных целей».
Если народ видит, что законодательная власть действует вопреки оказанному
ей доверию, то «доверие… должно быть отобрано, и власть возвращается в
руки тех, кто её дал, и они снова могут поместить её так, как они сочтут
лучше для их безопасности и благополучия». Таким образом, «сообщество
постоянно сохраняет верховную власть для спасения себя от покушений и
замыслов кого угодно, даже своих законодателей, в тех случаях, когда они
окажутся настолько глупыми или настолько злонамеренными, чтобы
создавать и осуществлять заговоры против свободы и собственности
подданного…». Кроме того, «сообщество всегда представляет собой
верховную власть…». Однако «его нельзя считать таковой при наличии
какой-либо формы правления, так как эта власть народа не может
осуществляться до тех пор, пока не распущено правительство»224.
Рассматривая законодательную власть в различных её проявлениях,
Дж. Локк приходит к выводу, что «во всех случаях, пока существует
правление,
законодательная
власть
является
верховной»225.
Однако
исполнительная власть, по Дж. Локку, обладает правом созывать и
Там же. С. 348-349.
Локк Дж. Два трактата о правлении… С. 349-350.
225
Там же. С. 350.
223
224
распускать законодательный орган. Но это не «даёт исполнительной власти
верховенства
над
законодательной,
а
является
просто
доверенным
полномочием, данным ей в интересах безопасности народа в том случае,
когда неопределённость и переменчивость человеческих дел не могут
вынести постоянного установленного правила»226.
Наделяя исполнительную власть указанными полномочиями, Дж. Локк
отвечает на вопрос: «что произойдет, если исполнительная власть»
попытается «воспрепятствовать созыву и работе законодательного органа, в
то время как первоначальная конституция или народные нужды требуют
этого? Я утверждаю, – пишет он, – что применение силы в отношении народа
без всякого на то права и в противоречие доверию, оказанному тому, кто так
поступает, представляет собой состояние войны с народом, который обладает
правом восстановить свой законодательный орган, чтобы он осуществлял его
власть. Ибо народ создал законодательный орган для того, чтобы он
осуществлял его законодательную власть либо в определённое время, либо
тогда, когда в этом есть необходимость, а когда ему мешает какая-либо сила
делать то, что необходимо для общества и от чего зависит безопасность или
сохранение народа, народ вправе устранить эту силу силой же». То есть
Дж. Локк считает, что «лучшее средство против силы произвола – это
противодействовать ей силой же. Применение силы без полномочий всегда
ставит того, кто её применяет, в состояние войны как агрессора и дает право
поступать с ним соответствующим образом»227.
Учение Дж. Локка о разделении властей отражало специализацию
государственной
дифференциацию
государственных
деятельности,
правовых
функций.
и
Он
исторически
фактических
полагал,
что
складывавшуюся
форм
во
осуществления
всех
правильно
организованных правительствах законодательная и исполнительная власти
должны находиться в различных руках. Для него это, прежде всего, «вопрос
226
227
Там же. С. 353.
Локк Дж. Два трактата о правлении… С.352-353.
практического удобства, разделения труда». При этом нельзя сказать, что
смысл рассматриваемого учения Дж. Локка сводится лишь к отражению
усложняющейся техники государственного управления. Т. Гоббс, например,
также заметил увеличивающуюся дифференциацию форм государственной
деятельности, но выступал за интеграцию всех государственных полномочий
в руках монарха. Дж. Локк, как позже и Ш. Монтескье, руководствовались
политическими соображениями228. В своём учении Дж. Локк видел «метод
ограничения каких-либо вымогательств» со стороны тех, кому люди
доверили власть, «способ ограничить посягательства и предотвратить
злоупотребления той властью, которую они передали в другие руки лишь
ради своего блага». Этот способ сводился к тому, чтобы «уравновесить
власть правительства, вложив отдельные части её в различные руки»229.
Идею разделения властей развивал упомянутый Ш. Монтескье, учение
которого возникло в середине XVIII в. В это время во Франции абсолютная
монархия
отношений
начала тормозить
и
развитие
производительных
сил,
буржуазных
страна
уже
производственных
приближалась
к
политической революции, но власть в стране находилась в руках
самодержавного монарха. В этих условиях Ш. Монтескье создает свой труд
«О духе законов», вышедший в 1748 г.230
В главе VI «О конституции Англии» книги ХI сочинения «О духе
законов» Ш. Монтескье пытается решить проблему гарантии безопасности
граждан от произвола и злоупотреблений властей, обеспечения политической
свободы231 на основе совершенствования учения о разделении властей.
Обосновывая идею необходимости разделения властей, Ш. Монтескье
исходил из трактовки естественной и политической свободы. Естественная
См.: Сатышев В.Е. Джон Локк − идеолог Английской буржуазной революции
XVII в.: К 350-летию со дня рождения… С. 42.
229
Локк Дж. Избранные философские произведения… Т. 2. С. 62, 65-66.
230
См.: Кокошкин Ф.Ф. Лекции по общему государственному праву. Изд. 2-е.
М., 1912.С. 239.
231
См.: Азаркин Н.М. Учение Монтескье о разделении властей // Правоведение.
1982. № 1. С. 56.
228
свобода, на его взгляд, существует только в дообщественном состоянии232.
Как
и равенство, свобода «есть предмет заботы дикарей»233, она
обеспечивается справедливостью, нравами, обычаями; ею не обладают лишь
племена, не следующие праву и потому обреченные на гибель234.
Являясь одной из ступеней исторического развития, дообщественное
состояние сменяется обществом. В обществе, в силу внутренних раздоров,
борьбы за власть, войны и т. п., естественные свобода и равенство
утрачиваются. Если «в природном состоянии, – пишет Ш. Монтескье, – люди
рождаются равными», то в условиях общества «они не могут сохранить этого
равенства; общество отнимает его у них, и они вновь становятся равными
лишь
благодаря
законам»235.
Отсюда,
политическая
свобода,
по
Ш. Монтескье, представляет собой «право делать всё, что дозволено
законами. Если бы гражданин мог делать то, что этими законами
запрещается, то у него не было бы свободы», поскольку «то же самое могли
бы делать и прочие граждане»236. Иначе говоря, свобода, по Ш. Монтескье,
достижима лишь в таком государстве, «где все отношения опосредованы
правом»237 – в государстве умеренного правления: демократии, аристократии,
монархии. Поскольку «всякий человек, обладающий властью, – отмечает
Ш. Монтескье, – склонен злоупотреблять ею, и он идет в этом направлении,
пока не достигнет положенного ему предела»238, верховенство права в
государстве
умеренного
правления
будет
препятствовать
этому
злоупотреблению.
Вопрос об обеспечении верховенства права, Ш. Монтескье решает
посредством теории разделения властей. «В государстве, – пишет он, – есть
три рода власти: власть законодательная, власть исполнительная и власть
Там же.
Монтескье Ш. Избранные произведения. M., 1955. С. 289.
234
Азаркин Н.М. Указ. соч. С. 56-57.
235
Монтескье Ш.Л. Избр. произв. М., 1955. С. 256.
236
Там же. С. 289.
237
Азаркин Н.М. Указ. соч. С. 57.
238
Монтескье Ш. Указ. соч. С. 289.
232
233
судебная. Если власть законодательная и исполнительная будут соединены в
одном лице или учреждении, то свободы не будет, так как можно опасаться,
что этот монарх или сенат станет создавать тиранические законы для того,
чтобы также тиранически их применять. Не будет свободы и в том случае,
если
судебная
власть
не
отделена
от
власти
законодательной
и
исполнительной. Если она соединена с законодательной, то жизнь и свобода
граждан окажется во власти произвола, ибо судья будет законодателем. Если
судебная власть соединена с исполнительной, то судья получает возможность
стать угнетателем. Все погибло бы, если бы в одном и том же лице или
учреждении, составленном из сановников, из дворян или простых людей,
были соединены эти три власти: власть создавать законы, власть приводить в
исполнение постановления общегосударственного характера и власть судить
преступления или тяжбы частных людей»239.
Законодательная
власть,
по
мнению
Ш. Монтескье,
должна
принадлежать народу через его представителей. Исполнительная власть
должна находиться в руках монарха, поскольку данная «сторона правления,
почти всегда требующая действия быстрого, лучше выполняется одним, чем
многими»240. «Исполнительную власть могут осуществлять и другие лица, но
только не члены законодательного собрания, так как это привело бы к утрате
свободы»241. Судебная власть, должна принадлежать не какому-либо
постоянному учреждению, а лицам, избираемым из среды народа на
определенное время242.
Основное назначение законодательной власти состоит в том, чтобы
«выявить право и сформулировать его в виде положительных законов
государства, обязательных для всех граждан»243. Выступая в качестве органа,
реализующего общую волю государства, исполнительная власть лишь
Монтескье Ш. О духе законов. М., 1999. С. 138-139.
Монтескье Ш. Избранные произведения… С. 295.
241
Азаркин Н.М. Указ. соч. С. 58.
242
См.: Новгородцев П.И. Лекции по истории философии права. М.: Высшая
школа, 1914. Гл. XI // Система ГАРАНТ, 2009.
243
Азаркин Н.М. Указ. соч. С. 58.
239
240
исполняет законы, установленные законодательной властью. Поэтому
«исполнительная власть ограничена по самой своей природе...»244. Судебная
власть «карает преступления и разрешает столкновения частных лиц»245,
тогда
как
законодательная
и
исполнительная
власти
регулируют
общегосударственные дела. «В силу этого свобода и безопасность граждан
зависят прежде всего от четкого функционирования судебной власти»246.
«Судебная власть, – отмечает Ш. Монтескье, – в известном смысле не
является властью»247, поскольку её задача состоит в точном применении
закона248. «...Судьи народа, – писал он, – не более как уста, произносящие
слова закона – безжизненные существа, не могущие ни умерить его силу, ни
смягчить его суровость»249. Поэтому судебная власть «не сдерживается
никакой
другой
властью.
В
отличие
от
неё
законодательная
и
исполнительная власти, также имея правовой характер, всё же могут
злоупотреблять властью, допускать произвол, что приводит к ликвидации
свободы и безопасности граждан. Чтобы избежать подобных нежелательных
последствий, они должны быть не только разделены, но и наделены правом
приостанавливать и отменять решения друг друга»250.
Идеи Д. Локка и Ш. Монтескье о разделении властей, существенно
повлиявшее на содержание
первых французских конституций и на
становление американского политического строя, тем не менее, встретили и
критические замечания. Так, по словам И. Бентама, власти, разъединенные и
независимые друг от друга, не могут образовать нечто институционально
целое в системе государственного управления. Если необходима «верховная
власть, которой подчинены все отрасли администрации, то здесь налицо
будет
различение
функций,
а
не
разделение
власти,
ибо
Монтескье Ш. Избранные произведения… С. 296.
Там же. С. 290.
246
Азаркин Н.М. Указ. соч. С. 58.
247
Монтескье Ш. Избранные произведения… С. 297.
248
Там же. С. 292.
249
Цит. по: Шаргородский М.Д. Избранные труды. СПб., 2004. С. 144.
250
Азаркин Н.М. Указ. соч. С. 58.
244
245
власть,
осуществляемая лишь согласно правилам, предуказанным высшей властью,
не является отдельной властью: это часть высшей власти, и носитель
последней так же может взять назад эту часть, как он передал ей, так же
может изменить правила осуществления ее, как он определил их»251.
Ж.-Ж. Руссо, критикуя идею Монтескье о разделении властей с
позиции неотчуждаемого, единого и неделимого народного суверенитета,
одним из первых признал необходимым разделение только государственных
функций. Он считал, что равновесие всех государственных органов может
быть достигнуто благодаря преобразованию верховной законодательной
власти, воплощающей суверенитет народа252.
Позже, якобинцы, для которых, кстати, Ж.-Ж. Руссо был идейным
вдохновителем, сочли равновесие властей «химерой»253. Конвент являлся как
законодательным, так и исполнительным органом власти, а в якобинской
Конституции 1793 года прямо отрицался принцип разделения властей. В то
же время победившая буржуазия в Конституции Франции 1795 г. определила
разделение властей как «первое условие свободного правления», «вечный
закон»,
без
которого
«общественный
порядок
не
может
быть
характеризован»254.
В целом, первые результаты воплощения либеральных идей в
политическую практику в ходе Великой Французской революции и
оформления политической системы США оказали определенное влияние на
философскую мысль о власти и государственной власти. Среди философов,
попытавшихся осмыслить новые реалии общественно-политической жизни,
видное место занимает творческое наследие И Канта255.
См.: Покровский П. Бентам и его время. Пг., 1916. С. 359.
См.: Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 168-169, 378-379.
253
См.: Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2. М., 1965. С. 315, 325-328.
254
См.: Ершов В. Разделение властей. К вопросу о компетенции судов по
разрешению административных споров // Российская юстиция. 2001. № 11. С. 70.
255
См.: Кант И. К вечному миру // Кант Иммануил. Идея всеобщей истории во
всемирнодiлет», 1999. С. 84;
Кант И. Метафизика нравов в двух частях // Соч. в 6-ти тт. Т. 4. Ч. 2. М., 1965. С. 231, 233.
251
252
Понимание государственной власти
И. Кантом складывалась под
влиянием трудов Ш. Монтескье и Ж.-Ж. Руссо. Он,
так же как и они,
признавал идею разделения властей: верховная власть (суверенитет) в лице
законодателя; исполнительная власть (основанная на законе) в лице
правителя; судебная власть (признающая за каждым Мое – и – Твое согласно
закону) в лице судьи. При этом каждая из властей должна быть автономна и
действовать в рамках своей компетенции. И. Кант обращал внимание на то,
что все три власти в государстве не что иное, как выражение соединенной
воли народа. При этом законодательная власть должна быть безупречна;
исполнительная – непреодолима; судебная – неизменна. Законодательная
власть должна принадлежать только общенародной воле, которая выражается
в подаче голоса со стороны граждан. Граждане, как таковые, должны
обладать
тремя
неотъемлемыми
свойствами
(атрибутами):
законною
свободою, гражданским равенством и гражданскою самостоятельностью.
Законная свобода состоит в праве повиноваться лишь тому закону, в
создании которого гражданин участвовал своим голосом. Гражданское
равенство даётся признанием равных прав за всеми гражданами: в пределах
равного подчинения закону допустимо лишь моральное преобладание одного
над другим. Наконец, гражданская самостоятельность заключается в том, что
своим существованием и самосохранением гражданин обязан своим
собственным силам, а не чьему-либо усмотрению. Только при наличии этих
атрибутов гражданин может осуществлять свою законодательную волю. С
этой точки зрения И. Кант не признает полицейское государство, называя его
патриархальным, поскольку оно стремится уподобиться отцу, в отличие от
патриотического государства, где каждый чувствует себя в родном лоне256.
Он признает наилучшим строем «тот, где власть принадлежит не людям, а
законам»257.
См.: Шершеневич Г.Ф. История философии права. М.: Университетская
типография, 1906. § 34. П. X // Система ГАРАНТ, 2009.
257
Кант И. Собр. соч. в 6-ти тт. М., 1996. Т 4. С. 283.
256
В XIX столетии именно эти кантовские принципы были интегрированы
в концепцию правового государства. Однако, на наш взгляд,
уже в тот
период были обозначены противоречия, ставшие следствием неоднозначной
трактовки государственной власти в системе правового государства. С одной
стороны, в правовом государстве власть организуется и осуществляет свои
полномочия в силу правовых норм, а управление осуществляется строго в
тех пределах, которые установлены законом. Но, с другой стороны, при
таком подходе деятельность государственной власти сводится, прежде всего,
к осуществлению юридических норм. В этом случае, государственная власть
утрачивает свое имманентно присущее свойство объективно необходимой и
общественно
востребованной
многофункциональности,
основано
на
проявлении политической воли.
Это противоречие пытались разрешить многие исследователи второй
половины XIX – начала XX вв., прежде всего сторонники так называемой
волевой
теории.
Так,
по
мнению
основателя
юридической
школы
государственного права Гербера, «государственная власть есть волевая сила
персонифицированного нравственного организма. Она не есть искусственное
и механическое объединение многих единичных воль, а нравственная
совокупность силы сознательного народа… Государственная власть есть
общая воля народа как этического целого для целей государства, в средствах
и формах государства»258.
По
М. Зейделю,
«государство
ни
в
каком
случае
не
есть
господствующая воля; оно и не обладает господствующей волей. Абстракция
«государство» не может хотеть, а только конкретное государство может
подлежать господству. Господствующая воля находится над государством и
подчиненность ей придает стране и людям государственный характер».
Поэтому «государствующая воля есть всегда воля над государством, а не
258
Gerber C. F. Grundruge eines Systems des Deutschen Stautsrechts. 2 Auft. Les
pzig. 1869. S. 19 ff.
воля государства»259. Его идею развивали Э. Линг260 и К. Бернгак261,
обосновывая господствующую волю не над государством, а в системе самого
государства.
Г. Еллинек, утверждая, что «властвовать – значит отдавать безусловные
приказания»262, в своем знаменитом труде «Закон и указ» определил
государство как «объединенную полновластной волей господствующую
организацию оседлого народа»263. Эта идея заложена и в его труде «Общее
учение о государстве», где он утверждает, что «организация возможна лишь
в силу общепризнанных положений о юридическом образовании единой
воли, объединяющей множество в единое целое… Всякое состоящее из
людей целевое единство нуждается в руководстве единою волею. Волю,
имеющую попечение об общих целях союза, повелевающую и руководящую
исполнением её велений, представляет союзная власть»264.
По мнению А.А. Аффольтера, «власть или государство не есть
правовое или юридическое понятие, но просто естественное явление, как
следствие организации»265. Поэтому «…рассмотрение понятия власти или
господства в государственном праве составляет ошибку, вызывающую много
невыгодных последствий»266.
Волевой теории придерживался и русский ученый В.В. Ивановский. Он
говорил
о
государственной
власти,
которая
«господствует
не
по
собственному праву, но по собственной силе. Никто право сам для себя
создать не может. Право всегда устанавливается кем-либо для других… Для
259
260
Seydel M. Grundzuge einer allgemeinen Staatslehre. Wursburg. 1873. S. 7.
Lingg E.Empirische Untarsuchungen zur allgemeinen Staatslehre. Wien. 1890.
S. 19 ff.
261
Bornhak G. Allgemeine Staatslehre. 2 Aufl. Berlin. 1909. S. 31 ff.
Еллинек Г. Общее учение о государстве. Изд. 2-е. СПб., 1908. С. 313.
263
Jellinek G. Gasetz und Verordnung. Freiburg. I. Br. 1887. S. 190.
264
Еллинек Г. Общее учение о государстве. Изд. 2-е. СПб., 1908. С. 311.
265
Аффольтер А. Основные черты общего государственного права / Пер. с нем.
В. Ивановского. Казань, 1895. С. 21.
266
Там же. С. 10.
262
самой юридической власти право юридически не обязательно, здесь можно
говорить только об обязанности нравственной»267.
Напротив, Г.Ф. Шершеневич, замечая, что «построить понятие о
государственной власти на одной силе также трудно, как и на одной воле…»,
выдвигал
идею,
что
«государственная
власть
есть
основанная
на
самостоятельной силе воля одних (властвующих) подчинять себе волю
других (подвластных)»268. Отрицая возможность правовой обусловленности
и правового ограничения государственной власти, он делает вывод о том, что
«только два обстоятельства фактически ограничивают государственную
власть: нравственное сознание и благоразумие властвующих, с одной
стороны, возможность противодействия подданных – с другой»269.
Отвергал волевую теорию и Н.М. Коркунов. «Власть, – пишет он, – это
только
условное
выражение
для
обозначения
причины
явления
государственного властвования. Что такое власть, это можно вывести только
путем выяснения общих свойств этих явлений, и наукой может быть принята
только гипотеза, объясняющая все разнообразие явлений властвования.
Волевая теория не удовлетворяет этому основному условию. Она не дает
объяснения всех явлений государственного властвования, с некоторыми из
них она находится в прямом противоречии, и потому она должны быть
отвергнута»270. Свое понимание государственной власти он обосновывает
следующим образом. «Властвование, – по его мнению, – предполагает
сознание не со стороны властвующего, а только со стороны подвластного.
Все, от чего человек сознает себя зависимым, властвует над ним, все равно,
имеет ли это властвующее волю или не имеет её, и даже независимо от того,
существует это властвующее или нет. Для властвования требуется только
сознание зависимости, а не реальности её. При таком понимании власти нет
надобности олицетворять государство, наделять его волей. Если власть –
Ивановский В.В. Учебник государства и права. Казань, 1908. С. 85.
Шершеневи Г.Ф. Общая теория права. М., 1910. С. 224.
269
Там же. С. 218.
270
Коркунов Н.М. Русское государственное право. Изд. 6-е. СПб., 1908. Т. 1. С.22.
267
268
сила, обусловленная сознанием зависимости подвластного, то государство
может властвовать, не обладая ни волей, ни сознанием, лишь бы люди, его
составляющие, сознавали себя зависимыми от него»271.
Суть марксистского подхода к понятию государственной власти в
России наиболее четко была представлена Г.В. Плехановым и В.И. Лениным.
По глубокому убеждению марксистов, государственная власть есть не что
иное,
как
воля
экономически
господствующего
класса
и
средство
социального преобразования. По словам Г.В. Плеханова, она «представляет
собою
ничем
не
заменимое
орудие
коренного
переустройства
производственных отношений. Поэтому всякий данный класс, стремящийся к
социальной революции, естественно старается овладеть политической
властью»272. Само же государство, – писал В.И. Ленин, – это «есть не что
иное, как машина для подавления одного класса другим»273.
Либерально-правовую трактовку учения о государственной власти
наиболее
обоснованно
представил
Б.А. Кистяковский.
Для
нашего
исследования особенно важно, что он одним из первых предложил
своеобразный системный подход к анализу государственной власти,
основанный на последовательном изучении её составных частей. «Мы
должны, – пишет он в частности, – строго отличать социально-психические
элементы в том процессе, который приводит к подчинению одного человека
другим и признанию одного властвующим, а другого подчиненным, от того,
что сложилось благодаря историко-политическим условиям, т.е. благодаря
долгому процессу исторического развития, приведшего к созданию
современного государства, и, наконец, от того, что составляет формально-
Коркунов Н.М. Указ. соч. С. 23-24.
Плеханов Г.В. К вопросу о захвате власти // Плеханов Г. В. Сочинения. Т. XII.
М., 1923-26. С. 203.
273
Ленин В.И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // Ленин В.И.
Полн.собр.соч. Т. 37. С. 270.
271
272
юридическую
сторону
власти
и
что
гарантируется
современным
государственно-правовым порядком»274.
На основе такого подхода, Б.А. Кистяковский обосновывал идею о
государстве, как о правовой организации народа, обладающей во всей
полноте своею собственной, самостоятельной и первичной, то есть ни от кого
не зависимой властью275. В таком государстве верховная власть, даже если
она всецело принадлежит народу, не абсолютна, а известным образом
ограничена в том смысле, что не может посягать на неотъемлемые права и
свободы граждан. Верховное положение в государстве должны занимать
органы законодательной власти, подчиняющие и связывающие нормами
права
правительство
административный
и
находящиеся
аппарат
и
в
зависимости
судебную
систему.
от
него
Народное
представительство – проводник осуществления господства права. Строгое и
неуклонное соблюдение законов исполнительными и судебными органами –
непременное условие успешного функционирования правового порядка.
Кроме того, зависимое положение исполнительной власти также достигается
в результате строгой министерской ответственности при парламентском
режиме. По его мнению, ограничить возможный произвол со стороны
административных органов можно путем судебной проверки издаваемых ими
актов с точки зрения соответствия их действующему законодательству.
Иначе говоря, в данном случае речь идет о контроле над деятельностью
администрации с целью подчинения её законам276.
Своим
подходом
к
государственной
власти
Б.А. Кистяковский
преодолевает ограниченность «волевой» и классовой концепции власти. На
наш взгляд, его концепция представляет собой наиболее полное обоснование
адаптации
юридической
трактовки
нормативных
основ
правового
государства и его институциональных характеристик к условиям российской
Кистяковский Б.А. Философия и социология права / Сост., примеч., указ.
В.В. Сапова. СПб.: РХГИ, 1999. С. 275.
275
См.: Кистяковский Б.А. Социальные науки и право. М., 1984. С. 34.
276
См.: Львов С.А. Теория правового государства Б.А. Кистяковского:
Критический анализ // Правоведение. 1983. № 5. С. 93-95.
274
действительности в дореволюционной России. Однако практика показала,
что данный классический вариант совершенствования существовавшей
политической системы оказался не востребованным и в политической
практике
России
был
реализован
наиболее
радикальный
вариант
преобразования, основанный на сломе монархического государства и его
замене на диктатуру пролетариата. Социалистический вариант оказался
наиболее удаленным от идей правового государства, верховенства права и
закона.
Несколько по-иному подходил к понятию власти немецкий политолог,
социолог, историк, экономист и юрист М. Вебер277. Он был одним из первых
европейских ученых, который осознал фундаментальность феномена власти.
Отождествляя господство с властью, М. Вебер считал, что господство
предполагает взаимное ожидание и взаимное признание: того, кто
приказывает – что его приказу будут повиноваться, а тех, кто повинуется –
что приказ будет исполнен и признан. В этом заключается, согласно
М. Веберу, социальная природа господства, то есть власти. Он вычленяет три
типа господства. Первый тип господства – легальное господство, в основе
которого лежит целерациональное действие. Оно подчиняется юридическим
законам,
формально-правовому
осуществляет
слой
бюрократии,
началу.
который
Данный
для
тип
М. Вебера
господства
является
выразителем компетентности руководства и рациональности управления.
Второй тип господства – традиционное господство, основанное на вере в
священность и законность издревле существующих порядков. Этот тип
господства подразделяется им на два вида – патриархальное и сословное. Для
патриархального вида господства характерно то, что начальник совпадает с
господином, подчинённые с подданными и слугами. Для сословного вида
господства характерно то, что господствующий и подчинённый слои
представляют собой сословия со своими привилегиями и возможностями.
Ведущие характеристики этого типа господства состоят в том, что
277
См.:Bendix R. Max Weber. An intellectual portrait. N.Y., 1960.
господствующее сословие обладает привилегией на господство. Третий тип
господства – харизматическое господство, которое основывается на
экстраординарных способностях человека, пришедшего к власти – его
пророческом даре, силе духа и слова278.
Как представляется, отождествление власти с господством в концепции
М. Вебера можно считать одним из ведущих, но не единственным ракурсом
на проблему власти в государстве. Обусловлено это тем, что мыслитель,
обосновывая свою концепцию, исходил их тех характеристик властных
отношений в государстве, которые имели место в политической жизни
начала ХХ столетия. Последующие глобальные изменения, которые
произошли в результате воздействия альтернативных социалистических
моделей государства, а также в результате внутрисистемных изменений
демократических стран, явили собой важнейшие основания для пересмотра
веберовской концепции власти и обусловили необходимость дальнейшего
ее концептуального осмысления.
Интересен
взгляд
на
проблему власти
представителей
теории
социального обмена. Известный представитель данного направления П. Блау
в труде «Обмен и власть в социальной жизни»279 изложил свою теорию как
своеобразный синтез бихевиористического и структурно-функционального
подходов.
Согласно
П. Блау,
социальный
обмен
лежит
в
основе
взаимодействия и возникновения различий статуса и власти в случае
неэквивалентного (несимметричного) обмена. Дифференциация статуса и
власти ведет к возникновению социальной организации и её легитимации –
признанию всеми участниками обмена, основанному на культурных
ценностях. Обмен не лежит в основе ценностей, а, следовательно, и не
объясняет феномен власти целиком. Легитимация и организация усугубляют
неравенство, создавая структурные предпосылки социального изменения.
См.: Вебер М. Избранные произведения: Пер. с нем.; сост., общ. ред. и послесл.
Ю. Н. Давыдова; предисл. П. П. Гайденко; коммент. А. Ф. Филиппова. М.: Прогресс,
1990; Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. — М., 2003.
279
См.: Blau P. Exchange and Power in Social Life. N.Y., 1964.
278
Фактически, П. Блау подходил к понятию власть, исходя из ее веберовской
трактовки как «способность одного индивида или группы осуществлять свою
волю в отношении других – либо через страх, либо отказывая в обычных
вознаграждениях, либо в форме наказания и вопреки неизбежному
сопротивлению»280. Как представляется, в рамках нашей темы данная
трактовка власти недостаточна, т.к. государственная власть в своем
многомерном проявлении не ограничивается использованием волевых
ресурсов, но в той или иной степени всегда опирается на нормативноправовой
ресурс,
а
также
на
информационно-коммуникационные
технологии обеспечения своей легитимности, в том числе и в отношении
использования ресурсов силового принуждения.
Несколько иначе объяснил феномен власти С. Лукс. В основе идеи
власти у С. Лукса лежит весьма простая посылка: один индивид каким-то
образом воздействует на другого. Однако, не всякое воздействие можно
считать применением власти. Мы ежедневно оказываем на кого-нибудь
множество видов воздействия, но далеко не все из них можно отнести к
проявлению власти. С. Лукс полагает, что власть – не просто обыденное, а
морально значимое или нетривиальное действие281. Но возникает резонный
вопрос: по какому критерию можно различать тривиальное действие от
нетривиального? С. Лукс считал, что нетривиальность проявления власти по
отношению к кому-то связана с его интересами и состоит в покушении на
его автономность и действии против его воли.
После опубликования работ С. Лукса его теория была подвергнута
критике. В основном С. Лукса критиковали за его определение власти в той
части, где он говорит о покушении на автономность личности. Так, если
признать, что проявление власти по отношению к другому лицу – это
покушение на его автономность, то нам пришлось бы исключить множество
примеров, когда власть применяется для того, чтобы убедить – или побудить
280
281
Blau P. Exchange and Power in Social Life. N.Y., 1964. P. 117.
См.: Lukes S. Power: a Radical View. L., 1974. P. 26.
действовать – во имя блага282. Однако сам С. Лукс отмечал, что благая цель
требует жертв и может причинять одновременно и определенный вред283.
Следует отметить, что критики не отвергали «трехмерную» теорию
власти,
сформулированную
С. Луксом,
они
лишь
указывали
на
несоответствия или противоречия в его доказательствах.
В советский период в нашей стране доминировала трактовка
классового подхода к власти, сформировавшегося под воздействием
марксистско-ленинской философии. В соответствии с ней власть определяли
как авторитет, обладающий возможностью подчинять своей воле, управлять
или распоряжаться действиями других людей, как форму социальных
отношений, характеризующуюся способностью влиять на характер и
направление деятельности и поведения людей, социальных групп и классов
посредством экономических, идеологических и организационно-правовых
механизмов, а также с помощью авторитета, традиций, насилия284. В целом же
классовый подход к анализу власти был общим местом всех теоретических
исследований по политической социологии советского этапа285.
О том, что такая трактовка власти и государства стали основой для
формирования тоталитаризма в СССР написано немало монографий и
научных сборников политологов, историков, философов в современной
России286. Суть их сводится к тому, что отказ от идей правового государства,
основанного на механизмах
разделения властей и системе сдержек и
См.: Wartenberg T. E. The Forms of Power: From Domination to Transformation. Philadelphia, 1990; Morriss P. Power: a Philosophical Analysis. N.Y., 1987; Oppenheim F.
Political Concept: A Reconstruction. Oxford, 1981; Gray J. Political Power, Social Theory and
Essential Contestability. The Nature of Political Theory. Oxford, 1983. Р. 75-102.
283
См.: Lukes S. Power: a Radical View. L., 1974. P. 32-33.
284
Философский словарь / Под ред. И.Т. Фролова. 6-е изд., перераб. и доп. С. 67.
285
См.: Алексюк Р.П. Аппарат власти как общесоциологическая категория.
Воронеж: ВГУ, 1974; Анкевич А.Г. Политическая власть: Вопросы методологии
исследования. Красноярск: КРУ, 1986; Филиппов Г.Г. Социальная организация и
политическая власть. М.: Мысль, 1985.
286
См.: Михайленко В.И., Нестерова Т.П., Любин В.П. Тоталитаризм. Спор
историков. Екатеринбург, 2003; Нестерова Т.П. Тоталитаризм в ХХ веке. Теоретический
дискурс. Екатеринбург, 2000; Россия и Германия на пути к антитоталитарному согласию.
— М., 2000; Тоталитаризм: что это такое? Исследования зарубежных политологов. М.,
1993; и др.
282
противовесов, на верховенстве закона и прав человека, неизбежно ведет к
установлению
тоталитаризма.
Декларативное
обоснование
советского
государства, как диктатуры пролетариата, реализующей насильственными
способами интересы трудящихся, на практике оборачивалось насилием не
только по отношению к эксплуататорским классам, но и большинства
населения. Самый наглядный тому пример - проведение насильственной
коллективизации, затронувшей интересы десятков миллионов российского
крестьянства.
Игнорирование
их
прав
и
свобод
обосновывалось
необходимостью защиты интересов государства диктатуры пролетариата.
Однако на практике была сформирована тоталитарная система, в которой
доминирующие
позиции
занимала
партийная
номенклатура287,
контролирующая советскую, хозяйственную и силовую номенклатуру.
Подводя итог, можно констатировать, что исследование позволило
выявить следующие тенденции в эволюции различных трактовок феномена
власти и ее места и роли в правовом государстве. Длительное время данная
концепция основывалась на либеральных идеях естественных прав и свобод
граждан
и
различных
версиях
договорной
теории
происхождения
государства. Однако в процессе сложных революционных и реформистских
процессов перехода от абсолютизма к конституционным монархиям и
республиканским формам правления имели место и различные модели
институциализации правового государства. На основе осмысления данных
весьма разнообразных практик постепенно выкристаллизовывались и
теоретические представления об универсальных свойствах, принципах
функционирования и обязательных признаках правового государства.
Соответственно происходило и переосмысление сущности власти в
правовом государстве. Исходной стала ее волевая трактовка и понимание в
качестве ключевого элемента в системе отношений господства-подчинения в
обществе,
нуждающегося
в
конституционно
закрепленном
и
См.: Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского
Союза. М.: «Советская Россия» совм. с МП «Октябрь». 1991.
287
институализированном механизме сдержек и противовесов, а также
механизмах
контроля
со
стороны
общества
против
возможных
злоупотреблений. В результате концептуальным дополнением юридической
интерпретации теории правового государства стала теория гражданского
общества, независимые институты которого обосновывались
в качестве
главного сдерживающего начала деятельности властных структур. Правовое
государство, инициативно идущее на взаимодействие с институтами
гражданского общества стало трактоваться как «социальное государство»,
что по факту несколько размыло смысловые границы обоих понятий: в
определении
природы
государственной
системы. Критерий, каковым
выступал принцип организации и выполнения базовых функций, оказался
подменен
другим
критерием,
так
сказать,
«стилем
поведения»
государственных институтов и идеологической направленностью этого
поведения. У этой теоретической подмены
есть положительная сторона:
существованию правовых государств в современном мире возврашается та
конкретность смысла, которую они отчасти утратили тогда, когда
цивилизационным
противовесом
им
перестали
быть
авторитарные
государственные системы, в противостоянии с которыми существование
правовых государств обретало смысл. Появилась возможность разработки
политической наукой проблематики правового государства в ракурсе тех
социальных коммуникаций, в которые оно целенаправленно включается и
которые даже пытается ввести в удобные для себя форматы.
Соответственно эволюционировала и трактовка сущности власти в
правовом государстве в направлении ее функционального понимания, суть
которого
сводилась
к
обоснованию
и
расширению
регулирующих
возможностей государства в решении важнейших общественных проблем.
Важнейшим принципом такой концепции правового государства стало не
только верховенство закона и равенство всех перед законом, но и принцип
социальной справедливости.
В рамках данной концепции правового государства государственная
власть рассматривается как некое многомерное, синтетическое образование,
включающее в себя различные «измерения» и «отношения» на уровне
коммуникативности
государственных
и
гражданских
институтов,
социальных общностей и их лидеров, распределения ресурсов, социальной
реализации власти. Политическая власть в этом случае определяется скорее
как регулятор общественных отношений, всеобщий механизм социального
взаимодействия, общественной самоорганизации и саморегулирования, чем
как принадлежащие какому-либо субъекту «вещь» или «атрибут», как это
трактовалось в классических «силовых» и «волевых» конструкциях.
Среди многих причин проблем и противоречий в деятельности
государственных институтов современной России важную роль играет
отсутствие четкой и ясной стратегии развития. Развития не только общества,
но, что может быть даже важнее на данном историческом этапе, государства.
Идея «социальности» государства нравственно легитимирует существование
государственного порядка и государственных институтов, но не настолько,
чтобы в общественном сознании не рождались вопросы и претензии в
отношении этой легитимности. А поскольку рост общественных запросов
есть процесс достаточно самостоятельный от возможностей государства
прямо влиять на него и имеющий сложную и неровную динамику, то акцент
в определении перспектив развития государства на его «социальности»
реально сопряжен с такими же рисками, с которыми сегодня в условиях
мирового финансового кризиса столкнулись Испания, Греция, Болгария,
другие страны Евросоюза с традиционно социально ориентированной
государственной политикой. Как бы хорошо государство не решало
социальные проблемы, это не исключает существование высокого уровня
социальной
неудовлетворенности
государственной
политикой.
Просто
потому, что речь идет именно о социальных проблемах, в решении которых
общество предпочитает ориентироваться на традиции в той же степени, а,
может быть и большей, чем государство. Государство в этом случае
становится для общества конкурирующим субъектом в решении его
собственных проблем. Поскольку российское государство встало на этот
рискованный путь, то налицо, как ответная реакция социума на рискогенное
поведение
государства,
неудовлетворенность
в
обществе
функциональностью власти в решении важнейших проблем переходного
периода, отсутствие эффективной деятельности по упрочнению правового и
общественного
порядка,
регулированию
экономической
жизни
и
удовлетворению наиболее важных материальных и духовных нужд своих
граждан. Налицо, с другой стороны, и очевидные трудности со способностью
самого государства презентовать перед обществом свои правовые признаки.
Эти признаки оно постоянно вынуждено микшировать в угоду тренду своей
социальности, приверженности принципам справедливости, традициям..
Налицо недоверие граждан к важнейшим государственным органам,
облеченным властью, которые в соответствии с принципами правового
государства должны быть исполнителями предписаний и для которых власть
должна быть не столько субъективным правом, сколько их правовой
обязанностью, которую они должны нести, осуществляя функции власти как
известное общественное служение на благо своего народа. И столь же
очевидное недоверие государственных институтов, государственной элиты к
самой себе, что выражается в активно развивающейся коррупции, в желании
носителей власти при удобном случае обменять свой властный ресурс на
материальные блага, которые в сравнении с властью в этом случае выглядят
более надежным вложением человеческого капитала элиты. Итогом такой
ситуации является отсутствие системной легитимности данной власти, а,
соответственно и отсутствие прочного фундамента для стабильного
общественного развития.
В следующем разделе мы попробуем доказать, что понимание сути
правового государства позволяет вести о нем речь как об одном из ключевых
индикаторов специфики политического процесса в России.
Раздел 5. Правовое государство как индикатор особости политических
процессов в истории России
В научных дискуссиях по проблемам правовой государственности в
России довольно часто на вопрос «Зачем нам нужно правовое государство?»
исследователи дают ответ «Чтобы соответствовать стандартам культурности,
демократичности, в широком смысле – цивилизованности». Этот ответ
обнаруживает, что патерналистские установки, упование на то, что именно
государство решит все проблемы за себя и за общество, свойственны
интеллектуальному сообществу России в не меньшей мере, чем массовому
сознанию, по отношению к состоянию которого интеллектуалы всегда
высказывались и высказываются довольно критически288.
Парадоксально, но такой ответ предполагает, к тому же, что мы
обладаем
достаточно
функционирования
системным представлением
правовых
государств
и
о
столь
мировом
же
опыте
системным
представлением о том порядке действий, в результате которых на свет
«должно» появиться российское правовое государство. Однако, как уже было
показано ранее, разнообразные по времени и месту действия эксперименты с
правовой государственностью в теории и на практике привели к достаточно
противоречивым результатам.
Во многих странах правовое государство действительно стало основой
стабильного политического и экономического развития. Однако так обстоит
дело далеко не всюду. В России, например, в последние два века, попытки
его создания оборачивались кризисами, социальными конфликтами и
легитимацией
в
массовом
сознании
режимов,
ориентированных
на
неправовые принципы политики и управления. В этой связи известные
российские
исследователи
проблем государственности
и
демократии
утверждают: «Считается, что без государства демократия невозможна. И в
Вестов Ф.А., Фаст О.Ф. Правовое государство как критерий модернизации
России/Научный журнал: «Правовая культура» №1(14) 2013 с.52-57.
288
общем плане это, конечно, верно: демократия не может существовать в
«безгосударственном» пространстве, она в качестве современной практики
является
вариантом
взаимосвязи
государственных
и
гражданских
институтов. Однако в существующей теоретической и эмпирической
литературе нет достаточно четкой концептуализации и дифференциации
типов государственности и их взаимосвязи с вариантами и траекториями
режимных изменений»289.
Ожидаемой системности не кроется за данным утверждением уже
потому, что никто стандартов демократичности и цивилизованности никогда
не устанавливал, и никто обязательной зависимости между демократическим
и правовым характером государственности не обнаруживал. Точно так же,
как не обнаруживается такой жесткой взаимозависимости демократии и
рыночной экономики. Та и другая связи существуют в сознании
современников как некое допущение, преимущественно теоретическое,
точнее сказать – идеологическое. Оно
позволяет предполагать и, если
говорить о его идеологической направленности, верить, что светлое будущее
человечества связано с демократией и ни с чем другим. Верить, что и
движение к этому будущему не будет хаотическим, а будет введено в
определенные рамки, выверенные наукой.
Но, эта позиция, при всей ее уязвимости, выдает существование в
научном сообществе потребности в неких четких индикаторах, по которым
наука могла бы определять направленность и меру прогресса современных
социально-политических систем, меру их приближения к тому самому
светлому демократическому будущему. Должно быть что-то, выполняющее,
образно говоря, роль сертификата качества политических отношений. Что-то,
позволяющее идентифицировать в политическом процессе лидеров и
аутсайдеров, или тех, кто принципиально идет своей политической дорогой.
Таким «сертификатом качества», как было рассмотрено в предыдущих
Мельвиль А.Ю., Стукал Д.К., Миронюк М.Г. Траектории режимных
трансформаций и типы государственной состоятельности // Политические исследования
(Полис). 2012. №2. С..14 (с.8-30).
289
рзделах,
стало правовое государство (в качестве идеи и в качестве
определенного
институционального
оформления
политических
и
административных процедур).
В этой связи, еще одной дежурной темой для исследований,
проводимых отечественными политологами, стала модернизация в России.
Обсуждается смысл, который можно и нужно вложить в это понятие, спектр
тенденций в экономике, культуре и политике, которые можно было бы
подвести под это понятие, изменения в мотивациях поведения граждан и
многое другое. При этом, как представляется, обходится молчанием важный
для изучения российского политического процесса вопрос: модернизация не
может длиться вечно, и если нам известен начальный момент этого процесса,
которым формально можно считать официальное провозглашение курса на
модернизацию, то относительно конечного момента существует полная
неясность. Когда, и на основании каких показателей модернизацию можно
будет признать законченной? Нужен ряд индикаторов, по которым не только
специалисты, но и рядовые граждане в массе своей могли бы судить о
реализованности одной из важнейших стратегий современной политики.
Причем такой индикатор, значимость и достоверность которого ни у кого бы
из внешних и внутренних наблюдателей российского политического
процесса сомнений не вызывала.
На наш взгляд,
индикатора
может
единственным претендентом на роль такого
быть
государственный
механизм.
Представители
различных наук об обществе в дореволюционной России, а впоследствии и
вся система государственной идеологической пропаганды советского
времени, так долго прививали массовому сознанию подданных и граждан
российского государства мысль, что все в их прошлом, настоящем и
будущем
определяется
состоянием
государства,
что
это
убеждение
действительно стало частью ментальности российской нации. Тем более, что
исторический опыт самой нации этому убеждению не противоречил. Другим
аргументом выступает то обстоятельство, что государство является осью
движения всей политической системы. По качеству этой оси можно судить о
том, пришла ли система или нет в состояние, при котором она может
двигаться вперед со скоростями, превышающими прежние. Переход
государственного механизма в новое качество, обозначаемое понятием
«правовое государство», до сих пор служит для политологов, историков и
правоведов очень точным индикатором для определения того рубежа, на
котором жизнь большинства европейских социально-политических систем
повернула
в
либерально-демократическое
русло.
Следовательно,
нет
формальных препятствий к тому, чтобы и для оценки состояния
модернизационного процесса в современной России использовать этот
индикатор.
Использование такого масштабного и сложного по внутренней
организации индикатора сопряжено с необходимостью научного анализа
ряда принципиальных проблем. Первую из них можно сформулировать
следующим образом. Если принять во внимание, что речь идет о
приобретении правового качества не государством вообще, а именно
либерально-демократическим
государством,
каковым
на
протяжение
последних десятилетий очень постепенно и с большими трудностями
становилось российское государство, то допустимо предположить, что, как
минимум, функция ключевого индикатора могла бы быть распределена
между
социальными
и
государственными
механизмами,
между
их
состояниями на том этапе модернизации, который политолог собирается
оценивать. В русле такого подхода в истории европейской и российской
науки демократически настроенными исследователями из числа историков,
социологов
и
политологов
неоднократно
предпринимались
попытки
написать вместо «истории государств» альтернативные «истории народов».
Также
неоднократно
вместо
разработки
политических
программ
реформирования государственного строя имели место попытки разработать
планы
замены
государственного
управления
общественным
самоуправлением. То есть, не прямо, но вопрос этот был поставлен наукой
достаточно давно.
За и против такого допущения также можно привести некоторые
аргументы. В европейской истории судьбы государств складывались
различно. Бывало так, что государство действительно на длительных
отрезках политического процесса выполняло роль системообразующего
центра всей политической, экономической и культурной жизни, когда люди
были искренне убеждены, что без верховной власти жить нельзя также, как в
свое время не могло быть «земли без сеньора». Порой, напротив, как это
было с Французским королевством в период Столетней войны, с Английским
королевством при Иоанне Безземельном и в период войны Алой и Белой Роз,
с Польшей и Венгрией в XVIII и XIX столетиях, государственность
становилась «разменной монетой» в борьбе политических интересов и
амбиций
различных
элитарных
и
социальных
групп.
По-разному
складывалась в истории и судьба европейских социумов. Они разными
путями шли к политической идентичности (идентичности нации) и достигли
на этом пути разных результатов. Результатов, вполне сопоставимых по
своей противоречивости с результатами развития государственных начал
европейской жизни.
Наука
учитывала эту историческую вариативность политической
субъектности социумов и государств. Уже в 17-18 столетиях европейские
мыслители предпочитали говорить о «народах» и «странах» во всемирной
истории и «государствах», чья судьба зависит от «характера народов» и
климатических
характеристик
«стран»290.
Государства
в
Европе
превращались для науки во всеобщий эталон политического прогресса по
мере того, как становились национальными, становились гарантами
реализуемости национальных интересов во внутренней и внешней политике.
Именно вокруг этого, как было показано выше, выстраивалась вся
Бобкова М.С. Периодизация западноевропейской истории в сочинениях
мыслителей XVI-XVIII веков // Новая и новейшая история. 2009.№1. С.109-126.
290
системность представлений о государстве и на этой почве рождалось
представление, что системность права, достигнутая к этому времени, может
быть перенесена на государство и на представления о государстве. Главным
критерием оценки выступал признак, чтобы
само это государство стало
правовым, подчинило систему своих действий и интересов системе правовых
норм.
Почему так сложилось, что системность представлений о праве была
перенесена наукой на государство, а не на «народы», о которых любили
рассуждать европейские мыслители прошлого? Вероятно потому, что если
за критерий взять состояние другого ключевого субъекта исторического
процесса, т.е. общества, то корректность использования этого индикатора в
качестве универсального будет под еще большим вопросом. Не случайно,
когда у сторонников идеи цивилизационной самобытности того или иного
пути развития возникала в прежние времена и сегодня возникает потребность
эту самобытность доказать, то они обращались и продолжают обращаться к
чертам особости социальной структуры в разы чаще, чем к чертам особости
государственной структуры. На наш взгляд, обусловлено это тем, что любой,
даже самый «типичный» социум (настолько типичный, что исследователи
считают возможным говорить о соответствии его неким «стандартам»
демократичности и гражданственности), в реальности всегда оказывается
гораздо более сложным и уникальным образованием,
чем самое
«самобытное» из государств.
Современные процессы политической, экономической и культурной
глобализации выявили тенденцию к тому, что государственная организация с
точки зрения универсализма существенно упрощается в своих принципах и
формах. То и другое применением военной силы, «мягкой силы»,
экономическим и культурным давлением на национально-государственные
элиты
и массовое сознание приводится в соответствие не слишком
приспособленному к гибкому реагированию на страновые особенности
«стандарту
цивилизованности,
демократичности
и
прогрессивности»,
который был порожден геополитическим лидерством США в XX столетии и
сегодня отражает это сохраняющееся доминирование.
Общества
же,
напротив,
усложняются.
Не
только
за
счет
миграционных потоков291, которые вместо превращения либеральных
социумов в «плавильный котел» этнических идентичностей превращают их в
поле жесткой конкуренции за доминирование одних этно-культурных,
правовых и экономических идентичностей над другими. Но и за счет того,
что
они
развиваются
универсализирующееся
в
качестве
в
своих
гражданских
функциях
структур,
которым
государство
передает
добровольно или вынужденно (в результате «цветных революций» и
международных конфликтов, например) все больше прав и ответственности в
области текущей политики и управления и тем стимулирует возникновение
новых социальных, идеологических, правовых и культурных стратификаций.
Специалисты видят в этом принципиальное отличие современного
этапа мирового демократического процесса от его предшествующих этапов.
Если раньше общество в борьбе за свою политическую субъектность
опиралось на революционную или какую-то другую идею, его политическое
В конце прошлого века известный специалист по геополитке Жак Аттали
прогнозировал, что век наступающий будет временем «неокочевников». Он имел в виду
определенную комбинацию основных тенденций в развитии мировых миграционных
процессов, суть комбинации состоит в том, что сливаются два уровня стимулов к
массовым миграциям. Один уровень стимулов формирует хроническая нищета
большинства стран «третьего мира» и массовая эмиграция в развитые страны Запада
становится своеобразным историческим реваншем «третьего мира» над бывшими
колониальными метрополиями. Другой поток формируется на уровне политических,
экономических и культурных элит. Богатые собственники и топ-менеджеры, обладатели
эксклюзивной интеллектуальной собственности в условиях унификации систем обмена
информацией и управления социально-политическими и экономическими системами
свободно мигрируют по планете вслед за движениями капиталов. Причем, современная
виртуализация процессов в финансовой сфере создает для такого рода миграций очень
благоприятные условия, делает их в полном смысле массовыми. Таким образом,
формируется совершенно новая стратегия социальной стратификации, следствием
которой является изменение самого смысла, который сегодня наука вкладывает в понятия
общество и элита. (См.:Халидов Д.Ш. Глобализация и миграция. Уроки Запада //
Обозреватель /Observer. 2012. №2. С.7 (6-16).)
291
поведение было идеологически мотивированным, то нынешнее цветные
революции являются «безыдейным процессом» 292.
В центре системы мотиваций сегодня находится создание новых
социальных структур, особенно элитарных, новых форм гражданского
ассоциирования. При том, что во всех этих новых формах не заложено какойлибо новаторской идеи, какого-либо новаторского проекта будущего. Идейно
они часто ориентированы на реанимацию социальных традиций. Зато в них
заложено представление о возможности для общества, в отличие от
организованного по «либеральному стандарту» государства, бесконечно
совершенствовать свою структуру и свои функции на основе традиций и
просто потому, что общество первичнее и больше государственного
механизма. В этом отношении никакая конституция полномочий общества
как политического субъекта и суверена не ограничивает.
Самый «типичный» социум всегда предстает в виде ряда настолько
уникальных форм и смыслов организации, что исследователям приходится
прибегать к некоторым мистификациям и даже сакрализациям реальности.
Говорить, например, об «особой ментальности» данного социума, особом
«народном духе». При сравнительном анализе обнаруживается, довольно
часто, что черты «ментальности» и «духа» у разных социумов примерно
одинаковы, особенно, если эти социумы сходны по уровню организации и
масштабу своего исторического и политического опыта. Но это не
останавливает исследователей, не видящих иных способов привести все
многообразие социальной реальности в какую-то устойчивую систему
смыслов и форм.
Как представляется, это большая проблема для политической науки определиться с прогнозом: не получим ли мы по следам нынешней
глобализации, содействующей унификации государственного порядка и не
ставящей формальных препятствий развитию политических возможностей
Пономарева Е., Рудов Г. «Цветные революции»: природа, символы, технологии
// Обозреватель /Observer. 2012. №3. С.38 (36-48).
292
общества, новый перекос в состоянии социально-политических систем. Их
уже немало было за последние триста лет мировой истории и каждый раз они
заканчивались насилием обществ над своими государствами. Собственно,
пресловутые «цветные революции» в разных частях света выглядят сегодня
как «проба общественных сил перед
социальным
натиском
на
грядущим более масштабным
государственное
начало
в
организации
современной цивилизации.
С государством исследователям всегда проще. Эта простота находит
своеобразное выражение в многообразии теорий, трактующих природу
государственного порядка с позиции разных наук. Заметим, что в арсенале у
современной науки оригинальных теорий усовершенствования общества
существенно меньше, чем
теорий усовершенствования государства.
Представления о способах построения правового государства, при всей их
недостаточности, обладают гораздо большей четкостью, чем представления о
способах построения гражданского общества, в России, например.
История политических и правовых учений, которую читают в
российских вузах, представляет собой практически в чистом виде изложение
теорий появления, развития и изменений государственного порядка. То же
самое можно сказать и о большинстве вузовских курсов по истории России.
Государство выглядит более доступным для выделения в его структуре и
свойствах типических черт, по которым его можно сравнивать с другими
системами, с его же прежними состояниями и, таким образом, относительно
достоверно прогнозировать его будущее.
Для
науки
такое
прогнозирование
жизненно
необходимо.
В
социальных системах типические черты выделить трудно и сама процедура
такого выделения (связанная, например, с популярными делениями
современных обществ на развитые и развивающиеся, традиционные и
модернизированные,
органичные
и
«расколотые
и
т.д.),
у
самих
исследователей, обычно, вызывает много нареканий. А без такого рода
обобщений трудно свести воедино научные представления о том, как и куда
движется, и движется ли социальная конструкция. Перспектива развития
современных социумов прогнозируется менее определенно, чем перспектива
государств и в этом смысле с данной областью политического процесса, как
представляется, связано гораздо больше политических и общекультурных
рисков, чем со сферой развития государства.
Вторая проблема связана с тем, как современная наука понимает, что
такое прогресс.
Тот самый, который должен осуществиться по ходу
российской модернизации и привести нашу страну к новому качественному
состоянию всех политических, экономических, правовых и культурных
параметров.
Формально вопрос выглядит решенным. В европейском научном
сообществе давно сложился консенсус относительно того, что именно
прогресс
государственного
начала
социально-политической
системы
олицетворяет прогресс вообще и, как уже было отмечено выше, именно этот
консенсус делает приемлемым использование правового государства в
качестве
базового
критерия
для
определения
завершенности,
либо
незавершенности модернизационного процесса (во всяком случае, в его
политическом измерении).
Проблема этой версии в том, что существует парадоксальная
тенденция, которую можно проследить в политической истории многих
стран, включая Россию. История российских реформ 1990-х гг. только
лишний раз подтвердила существование такой тенденции. Суть ее состоит в
том, что государство легче прогрессирует в условиях регресса общества,
движимое возможностью поставить на первое место собственные интересы и
на их реализацию направить всю совокупность собственных и общественных
ресурсов.
Это не означает, что государство в таком режиме прогрессирования
получает результаты большие, чем в том случае, когда оно развивается во
взаимодействии
с
обществом.
Речь
идет
именно
о
легкости
прогрессирования, поскольку во главе прогресса встает, как правило,
государственная бюрократия и все преобразования осуществляются «сверху»
в административно-командном режиме, а общество не имеет возможности
оказывать эффективное сопротивление такому реформированию. Легкость
прогресса обеспечивается тем, что государство выступает в качестве
единственной
революционной
силы.
Но
это
же
дает
возможность
государству ограничить прогресс рамками собственных интересов.
И правовое государство наиболее полно воплощает суть как раз этой
тенденции.
способствует
Государственное
возможности
законотворчество
остановить
как
ничто
прогрессирование
другое
социально-
политической системы на том уровне, который выгоден для государства и
вместо политики реформ, например, перейти к политике контрреформ.
В российской истории это хорошо заметно от эпохи реформ Петра Iго, через многочисленные реформы времен Александра I и Николая I,
«Великие реформы» второй половины XIX столетия и «Столыпинские»
реформы к реформам советской эпохи и до наших дней,. Каждый раз, когда
российская государственная власть проявляла намерение стимулировать
политический, экономический и культурный прогресс и встать для этого в
своих
действиях
на
твердую
почву
законов,
побороть
традиции
государственного управления «по обычаю» и связанные с ними коррупцию и
клановость политической элиты, она с относительной легкостью достигала
этого. Прежде всего, как представляется, именно благодаря тому, что
общество, начинавшее участвовать в инициативах государственной власти на
основании правил, написанных этой власть, приходило в состояние
социокультурного раскола. Эти правила, чаще всего, не соответствовали тем
нормам, которые могли бы консолидировать социум.
Сегодня среди исследователей пользуется популярностью объяснение
специфики исторического пути России и ее нынешнего состояния ссылками
именно на то, что в нашей социальной системе постоянно происходили
внутренние расколы. Характерно, при этом, что при описании динамики этих
расколов исследователи обычно идут от анализа одних масштабных
государственных «реформ сверху» к анализу других. Здесь действительно
обнаруживается связь. Опираясь на бюрократический аппарат, который
становился
главным
проводником
законодательных
инициатив,
государственная власть побуждает и общество вести политическую игру и,
вообще, жить только по своим правилам.
В этом смысле правовое государство, на наш взгляд,
можно
рассматривать как определенный идеал состояния социально-политической
системы и как фактор прогресса демократии только в том случае, если мы
имеем в виду, что общество (как это имело место во многих европейских
государствах и в Северной Америке) уже заняло в
политической игре
выгодную и прочную позицию, осознало свои отличные от государства
интересы
и
возможности
и
всегда
готово
стать
противовесом
государственной активности в политике.
Без соблюдения этого условия правовое государство становится
инструментом усиления бюрократического контроля над обществом и
инструментом разрушения связей, скрепляющих социальный организм.
Правовое государство, таким образом, может послужить не только
индикатором нынешнего состояния российского общества, его готовности,
либо неготовности к включению в модернизационный процесс. Это еще и
индикатор тенденций, на основании которых можно судить о том, насколько
вообще реальна у российского общества перспектива
восстановить ту
целостность, которая была разрушена либеральными реформами и которая
сегодня исследователями выдвигается в ряд значимых условий успешного
завершения модернизации в России.
Можно
возразить,
что
в
Европе
государство
своим
администрированием и законотворчеством довело феодальные общества до
состояния демократии и свободы, рыночных отношений и гражданского
состояния. Но из этого не следует, что делая это, государство имело какие-то
противоположные интересы. Оно довело прогресс всех сторон социальной
жизни до того уровня, который соответствовал его интересам. Просто в
России и Европе интересы государства, на которых оно останавливало свои
преобразующие
усилия,
сильно
различались.
В
схематизированном,
упрощенном виде их можно обозначить следующим образом. Правовое
государство как решение проблемы прогресса государства без общества:
государство прогрессирует без общества, но ради общества. Демократия – не
власть народа, а власть именем народа и ради народа. Правовое государство
как осуществление власти без народа, но ради народа.
В этом смысле правовое государство как идея очень органично
российской политической традиции. Государство пишет законы - народ их
не выполняет: вот основание раскола, позволяющее использовать историю
правового государства как микроском для изучения пороков и преимуществ
социально-политической системы и складывать эти пороки и преимущества
как пазлы в картинки особого исторического пути России.
Еще одна проблема – это соотношение в государственном механизме,
функционирование которого мы собираемся рассматривать в качестве
индикатора состояния модернизационного процесса, правовых начал и начал
социальности и моральности. Из сказанного выше логично вытекает, что
правовое государство не обязательно должно быть социальным, а социальное
государство не всегда будет правовым. Особенно если речь идет о
современных обществах потребления, в которых уже сегодня возникают
трудности
с
законодательным
обеспечением
стабильного
прироста
благосостояния всего «среднего класса», служащего опорой либеральной
демократии.
В частности, известный американский политолог Майкл Мэндельбаум
в своей книге «Доброе имя демократии: подъем и риски самой популярной в
мире формы правления» (Нью-Иорк, 2007), посвященной выяснению вопроса
о
связи
составных
элементов
демократического
процесса,
пишет:
«Государство благосостояния помогает расширить и углубить общественную
поддержку другого фундаментального элемента демократии – верховенства
закона, так как именно закон гарантирует выполнение всех социальных
обязательств»293. Два уровня надежд, возникающих в российском социуме, с
одной стороны, понимание правового государства
как средства спасти
общество от тягот модернизации и произвола бюрократии, а, с другой - как
способ ограничить политическое участие общества в выборе пути развития,
т.е.
усилить
модернизирующую
роль
государства
за
счет
его
административного и правового ресурса.
Возможно вследствие этого парадокса исследователи отмечают, что
содержание
понятия
социального
государства
не
разъяснено
ни
в
конституции Российской Федерации, ни в других официальных документах
или
речах.
«Это
позволяет
его
трактовать
различным
образом
соответственно пониманию того или иного автора. Либо вообще не
вспоминать о нем. Можно лишь догадываться о том, что имели в виду
составители конституции, включив в текст эту расплывчатую формулу.
Присутствовало
ли
у
них
желание
сохранить
преемственность
с
социалистическим прошлым, или они руководствовались намерением
подсластить предстоящую реставрацию капитализма?»294
Опыт европейских «государств благосостояния» - поддерживает мысль
американского политолога отечественный исследователь – позволяет
выделить ряд характерных для них общих черт: «Наличие крупного среднего
класса с относительно высоким уровнем жизни; Отсутствие крайней
дифференциации доходов различных слоев населения; государственные
социальные
гарантии
населению
(бесплатная
медицинская
помощь,
образование, предоставление нуждающимся социального жилья, достойные
пенсии и др.; Значительная роль государства в перераспределении доходов,
практика государственно-частного партнерства, участие социал-демократов в
политике; эффективные формы демократического устройства и гражданского
Цит. по: Иноземцев В.Л. Незапятнанная демократия // США и Канада.
Экономика, политика, культура. 2008. №4. С.94 ( с.92-98)
294
Богомолов О.Т. Демократия и социально-экономический прогресс // Новая и
новейшая история. 2011. №1. С. 11.
293
общества»295. О роли государства в перераспределении национального
дохода и осуществлении социальных функций косвенно свидетельствует
доля собираемых им налогов в ВВП. По данным британского журнала
«Экономист» в 2004 г. в Швеции она составляла 50%, в Дании – 49%, в
Бельгии – 45%, в Норвегии – 44%, в Финляндии и Франции – 43%, Австрии –
42%.»296.
Не вызывает сомнения правовой характер перечисленных государств,
как не вызывает сомнений роль государств в современном регулировании
социально-экономических
процессов
вообще.
Но,
обязательно
ли
предпосылкой успешного регулирования является правовой характер
государства? Многое из того, что перечисляет автор, было свойственно
социалистической государственности в самых разных странах. Многое из
перечисленного, это проблемы, для решения которых наличие ограничений,
налагаемых на государство законом, вовсе не обязательно. Это решаемо и не
правовыми способами. Это подтверждает и сам автор, в дальнейших своих
рассуждениях, поставив на одно из первых мест
в российской модели
«государства благосостояния» советский опыт. Выбор модели социального
государства, по мнению исследователя, мог бы означать для России
следующее:
«Сохранение
социальных
завоеваний
прошлого
и
важной
регулирующей роли государства в восполнении провалов рыночной
экономики;
Недопущение беспрецедентной пропасти между бедными и богатыми,
отсутствие массовой нищеты, большой безработицы, достойный уровень
средней заработной платы;
Равные
возможности
для
всех
вне
зависимости
от
уровня
благосостояния, религии, национальности, места жительства для реализации
295
296
Богомолов О.Т. Демократия и социально-экономический прогресс… С. 11
Там же.
своих способностей, получения образования и обеспечения своим трудом
достойного уровня жизни;
Активная роль государства в обеспечении интересов всего общества, в
формировании социально справедливой политики доходов, в предоставлении
основных социальных гарантий всему населению, в развитии науки,
культуры, здравоохранения, просвещения, охране окружающей среды,
поддержке инноваций и технического прогресса, борьбе с коррупцией …»297,
Как представляется, здесь имеет место типичная для советской, а
отчасти и европейской традиции идеализация государства, которое как Бог
все творит и за все отвечает, но при этом ничего, никаких ресурсов и
никакого повиновения своим интересам ни от кого не требует. Из этой
модели, построенной уважаемым академиком, видно, что для практического
решения поставленных задач наличие законов не только не обязательно, но
даже вредно. Поскольку любой закон в чем- то наделяет возможностями
человека, а в чем–то эти возможности ограничивает. В данной же модели
представлена картина безграничных возможностей общества, достигнуть
которых можно лишь при условии безграничной власти государства, то есть
при
условии
не
правового,
и
даже
авторитарного
характера
государственности.
Заметим, речь идет о том, что оба формата политического процесса,
«государство благосостояния» и «правовое государство», поддерживают друг
друга. Но они не обусловливают друг друга. Как минимум, нужно, чтобы
сами политические и административные элиты достигли внутреннего
согласия, что они сами должны подчиняться законам и ни каким другим
мотивациям своего политического участия.
Они должны согласиться, что граждане должны быть не только
свободными, но еще и сытыми и способными самостоятельно размышлять
над справедливостью законов, что очевидно затрудняет управление ими при
Богомолов О.Т. Демократия и социально-экономический прогресс // Новая и
новейшая история. 2011. №1. С.11-12.
297
помощи жестких законов.
Они должны прийти к согласию, что законы
должны быть справедливыми во всех случаях, даже если «государство
благосостояния» в действительности не может обеспечить равный уровень
достатка всем гражданам.
Как в свое время сформулировал этот принцип Э. Джексон, ставший
основой консенсуса государства и общества в США: «Различия в обществе
сохраняются при любом справедливом государственном управлении.
Равенство талантов, образованности и состояний не может быть утверждено
общественными институтами. Но законы обязаны защищать равное право
каждого на пользование господними дарами, изделиями промышленности,
всей экономики, как и собственными добродетелями. Когда же эти законы
используются для того, чтобы к естественным и справедливым благам
добавлять искусственные различия, даровать титулы, денежные подношения
и искусственные привилегии, в результате чего богатые становятся богаче, а
сильные сильнее, то простые члены общества – фермеры, ремесленники и
рабочие, у которых нет ни времени, ни средств, чтобы приобрести подобные
преимущества, имеют право жаловаться на несправедливость своему
правительству»298. Проще говоря, для органичного взаимодействия двух
форматов государства необходимо, чтобы элиты договорились не считать
политическую и административную власть собственностью и не считали
нужным закрепить это в законах.
Важнейшее значение имеет также
моральный аспект данной
проблемы. Обусловлено это значение тем, что юридические нормы
официально закреплены государством в качестве общеобязательных, и их
исполнение охраняется властью вплоть до применения насильственных мер
по отношению к тому лицу, которое их нарушило.
Почему следование
юридическим нормам так важно, что государство не останавливается перед
насилием для их исполнения? Есть ли у юридических норм свои
Цит. по: Согрин В.В. Архетипы и факторы цивилизации США // США и Канада.
Экономика, политика, культура. 2009. №5. С.7-8. (С.3-22.)
298
метаправила, на основании которых они принимаются, и на этом основании
приобретают столь большое значение? Есть ли у государства своя особая
политическая мораль (если использовать терминологию Дворкина), которая
оправдывает принятую систему позитивного законодательства? Конечно, у
государства обязательно должна быть какая-то цель, когда оно принимает
определенные нормативные акты, а у системы законодательства должны
быть свои принципы, которые оправдывают и объясняют ее наличное
существование. Вопрос заключается только в характере этих целей и
принципов.299
Эти
размышления служат нам отправной точкой для перехода от
анализа теоретической части проблемы во
взаимоотношении морали и
права к практическому вопросу: может ли мораль выступать неформальным
источником права. Более радикальная постановка этого вопроса присуща
Рональду Дворкину, который выразил ее следующим образом: «Может ли
мораль выступать в качестве условий истинности пропозиций права?»300.
Положительный ответ на этот вопрос может быть расценен как
попытка неудачной интеллектуальной провокации, однако, этот ответ не
должен выступать предметом для глубокого сомнения и пренебрежительного
недоверия. Несомненно, мораль всегда выступала в качестве неформального
источника права. Во-первых, в философии и юридической науке существует
мощная интеллектуальная традиция, развивающая и обосновывающая это
положение, во-вторых, история XX века дала множество ярких примеров
использования моральной риторики в юридической практике и, в-третьих,
законодательство многих стран закрепляет возможность такого положения
дел.
Эти
пункты
представляют
особый
интерес
и
заслуживают
самостоятельного рассмотрения.
Оставим в стороне вопрос: насколько эти принципы и цели реализуются на
самом деле, а не просто декларируются.
300
См.: Дворкин Р. О правах всерьез / Пер. с англ.; Ред. Л. Б. Макеева. М.:
«Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2004.
299
Сосредоточим внимание на анализе интеллектуального потенциала
позиции, которая доказывает существование связи между нормами права и
морали.
Философия естественного права ведет свое происхождение от
учения Платона о государстве и законах и тесно связана со всей его
идеалистической философией. Объективное право в этой концепции
считается естественным продолжением законов природы. Законы, в свою
очередь, определяют сущность и природу вещей. А так как природа вещи
дана от рождения, то отсюда делается вывод о врожденности права, более
того т.к. отличительной характеристикой человеческой природы является ее
разумность (т.е. разум составляет сущность человеческой природы),
получается, что разум является источником права. Еще Ш. Монтескье
утверждал, что объективное право или закон только тогда являются правом
или законом, когда согласуются с разумной человеческой природой:
«Законы, говоря вообще, есть человеческий разум, поскольку он управляет
всеми народами земли…а политические и гражданские законы каждого
народа должны быть не более как частными случаями положения этого
разума»301.
Большинство
прагматизмом,
современных
признают
юристов,
руководствуясь
естественно-правовую
доктрину
бытовым
наивным
наследием прошлого. Наследием, которое идеализирует сферу правовых
отношений. Показательна реплика В.В. Лапаевой, сделанная ей по этому
поводу, она пишет: «обращает на себя внимание, прежде всего, типичное для
естественно-правовой
доктрины
смешение
правовых
и
морально-
нравственных начал, которое с позиций современного правопонимания
выглядит достаточно архаично»302. Способ доказательства очень напоминает
по стилю и форме древнегреческие софизмы и выглядит так: сначала
формулируется предпосылка, утверждающая, что можно быть юридически
правым, но безнравственным и можно быть нравственным, но не
Монтескье Ш. Указ. соч… С. 168.
Лапаева В. В. Критерии ограничения прав человека с позиций либертарной
концепции правопонимания // Журнал российского права. 2006. № 4. С. 106.
301
302
юридически правым, а потом делается сомнительный вывод, что мораль – это
сфера «автономной внутренней саморегуляции индивида» и к праву она не
имеет никакого отношения.
Это рассуждение и позволяет нам увидеть все предполагаемые
недостатки философии естественного права. Именно из этой порочной
концепции исходят представления о «правах человека», «правовых законах»
и о «до-законотворческом» характере права и иных теоретических
заблуждениях, основанных на смешении морали и права.
Данная точка зрения и способ рассуждения не являются изобретением
профессора В.В. Лапаевой и других современных исследователей, которые
ими пользуются. Все перечисленные позиции можно встретить уже у И.
Бентама и других классиков позитивизма. Как видно, в ее основе лежит
мысль о различных сферах регуляции между моралью и правом и, как
кажется, критики естественной теории права стараются показать, что мораль
и право находятся на различных уровнях, которые не пересекаются друг с
другом: сфера индивидуальной свободы индивида и сфера общественных
отношений. Но, это не так. Разве нормы морали не имеют влияние на
общество?
Только
схоластически
настроенный
исследователь
может
утверждать, что регуляция общественных отношений исчерпывается правом.
Спрашивается, откуда появляются антиправовые тенденции в обществе:
криминал, акции гражданского неповиновения, забастовки и революции. Что,
это тоже право? Почему принятие правильных и разумных законов
автоматически не ведет к созданию правильного и разумного общества?
Неужели принятие антикоррупционных законов делает наших чиновников
честными, а граждан законнопослужными? А религия, субкультуры,
традиции, это тоже способ регуляции общественных отношений с помощью
права? Как право должно регулировать выбор индивидом одежды,
произведений художественной литературы, проведения досуга, друзей,
хобби, политических пристрастий и т.д., всего того из чего слагается жизнь
человека?
Может быть Председатель Конституционного Суда РФ В.Д. Зорькин не
ошибается, когда пишет, что «в любой социально-государственной системе
общественный порядок регулирует в первую очередь не писаный закон, а
именно это этико-нормативное поле, т.е. массовые представления о должном
и справедливом»303?
Обычный человек в своей жизни крайне редко сталкивается с
ситуациями, в которых он сам непосредственно руководствуется нормами
права в определенном выборе. Если такое и происходит, то эта регуляция
осуществляется пассивно, т.е. лишь потому, что так надо. Как, например, в
случае с заменой паспорта. Поэтому позитивистское представление о морали
как «автономной внутренней саморегуляции индивида» содержательно
противоречиво, т.е. не соответствует реальности, просто ложно.
Но и с точки зрения законов логики данный тезис является ложным.
Как из вывода о том, что мораль может противоречить праву, следует
представление о различных сферах применения норм морали и права? В этом
нет никакой логики. Логическое следование отсутствует. Если верить
заверениям судьи Холмса,
однако, не в такой
юриспруденция не исчерпывается логикой304,
же степени. Если нечто вступает в отношения
противоречия друг с другом (например, на уровне регуляции поведения), то
это нечто имеет одну и ту же сферу применения, потому что противоречие
формулируется как понятие, которое возникает, когда не соблюдается
условие взаимоисключения исчерпывающих друг друга альтернатив. Если
бы эти альтернативы не исключали друг друга, то они не относились бы к
одной и той же концептуальной области.
В тезисе об отсутствии связи между правом и моралью скрывается
нечто иное. Это не результат эмпирического исследования или достоверного
логического построения, это результат внутренней юридической идеологии,
Зорькин В.Д. Тезисы о правовой реформе в России // Очерки Конституционной
Экономики. 23 октября 2009 года /Ответственный редактор Г.А. Гаджиев.
М.:
Издательство «Юстицинформ», 2009. С.26.
304
См.: Holmes O.W. The Path of the Law. The Floating Press, 2009.
303
а именно представления, о том, что «законодатель всегда прав»305. Поэтому и
мораль надо вытеснить как можно дальше за пределы сферы действия права,
чтобы ее притязания не были действенны.
Если нормы морали будут влиять на законы, чего нам ждать? А ждать
нам следует того что «каждый закон или предписание, лишающие человека
наслаждения жизни или свободы будет не исполняться. Такая ситуация будет
происходить с любым законом, предполагающим принуждение. Таким
образом, в качестве примера, для каждого лица так защищенного, любое
предписание, например, связанное с выплатой налогов или долга или чегонибудь еще не будет исполняться: в результате эффекта исполнения этого
закона, включающего «ограничение и лишение» свободы – свободы платить
или не платить, когда лицо посчитает нужным» (И. Бентам)306.
Законодательство РФ закрепляет возможность воздействия норм
морали на право в нескольких отношениях. Во-первых, право охраняет
определенные фундаментальные нормы
морали,
а это
значит, что
руководствуясь моральными соображениями можно ограничивать ту или
иную сферу общественных отношений. Возможность этого закреплена в ст.
55 (часть 3) Конституции РФ, которая устанавливает возможность
ограничения прав и свобод законом, в том числе, исходя из целей защиты
нравственности. Что и наблюдается в отдельных отраслях права. Например, в
Гл. 25 УК РФ «Преступления против здоровья населения и общественной
нравственности».
Во-вторых,
что
представляется
более
важным,
юридическая система РФ выстроена в соответствии с определенными
принципами, природа которых носит неоднозначный и не до конца
юридический характер, что позволяет их
обозначать как «результат
См.: Бондарь Н.С. Философия российского конституционализма: в контексте
теории и практики конституионного правосудия // Философия права XXI столетия через
призму конституционализма и конституционной экономики. / Пред. Миронов В.В.,
Солонин Ю.Н., М.: Летний сад, 2010. С. 55.
306
Bentham J. An Introduction to the Principles of Morals and Legislation. Kitchener,
2000. P. 248.
305
юридизации этических постулатов»307 или в общем, как «единение права и
морали»308.
Неоднозначность
принципов
права
проявляется
в
их
«абстрактном» и «универсальном» характере. Абстрактность раскрывается в
плане отсутствия эмпирического содержания, т.е. принципы права не
соотносятся с конкретным классом событий, действий или лиц. В то время
как универсальность состоит в отсутствии каких-либо специальных условий,
оговаривающих их применение, принципы права являются безусловными.
Эти свойства логически сближают принципы права с моральными
максимами.
В юридической литературе традиционно считается, что «Принципы
права
представляют
собой
основополагающие
начала,
идеи
права,
выражающие его сущность…Право не может существовать и развиваться без
важнейших отправных положений, определяющих его предназначение и
тенденции развития»309. Несмотря на ясность предоставленного определения,
остается не до конца понятно насколько жестко принципы права
детерминируют правоприменительную, правотворческую и иную правовую
деятельность
вообще.
Эта
неопределенность
может
быть
продемонстрирована на примере утверждений уже другого исследователя:
«В правоведении выделяются прежде всего принципы, сформулированные
учеными-юристами, которые выступают в виде фундаментальных идей и
идеалов, отражающих достижения правовой мысли, практического опыта,
объективные закономерности развития общества. Указанные принципы
составляют важнейшую часть научного и профессионального правосознания,
юридической политики и не являются обязательными для субъектов права.
Помимо этого существуют обособленные принципы права, под которыми
Гаджиев Г.А. Предмет конституционной экономики // Очерки Конституционной
Экономики. 23 октября 2009 года /Ответственный редактор Г.А. Гаджиев. М.:
Издательство «Юстицинформ». 2009. С. 71.
308
См.: Фуллер Лон Л. Мораль права. Пер. с англ. Т. Даниловой, под ред. А.
Куряева. – Изд. 2-е, перераб. и доп. – М.: ИРИСЭН, 2007.
309
Суменков С.Ю. Принципы права и исключения в праве: аспекты соотношения //
Государство и право. 2009. №5. С. 23.
307
следует
понимать
(императивные
исходные
требования),
нормативные
определяющие
руководящие
общую
начала
направленность
правового регулирования общественных отношений»310.
Противоречивость в понимании принципов права в современной
юриспруденции заключается в характеристике принципов права, с одной
стороны, как руководящего нормативного начала для генезиса норм права, а
с другой стороны, как в абстракции, которая появляется только с наличием
развитой юридической системы: «построения принципов права должны
осуществляться
и
исходить
из
правоприменительной практики»311;
юридической,
главным
образом
или: «Принципы права в отличие от
конкретных юридических норм больше зависят от состояния правовых
знаний. Они возникают лишь на определенном этапе правогенеза,
непосредственно
связанном
с
появлением
развитого
юридического
мышления, в то время как правовые нормы в ряде случаев возникали
стихийно, в ходе повседневной практической деятельности людей»312
Т.е. по сути, утверждаются два противоположных тезиса:
Принципы права определяют юридическую практику (например,
1.
правоприменительную или правотворческую).
Принципы права абстрагируются из юридической практики
2.
(«главным
образом
правоприменительной
практики»,
по
словам
процитированного выше Е.В. Скурко).
Ясно, что если принцип права абстрагируется из определенной
юридической практики, то он является производной от нее, т.е. не может
быть нормативным началом
для
ее возникновения, потому что сам
формулируется из анализа содержания уже существующих на данном этапе
норм
права.
Например,
недвусмысленности
правовой
принцип
нормы»
«определенности,
не
может
ясности,
одновременно
Морхат П.М. Принципы права: нравственное содержание // Гражданин и право.
2007. № 10 // [Электронный ресурс]. URL: // КС «Гарант» (дата обращения: 2.12.2012).
311
Скурко Е.В. Принципы права в современном нормативном правопонимании. М.:
Юрлитинформ, 2008. С.4.
312
Морхат П.М. Указ. соч.
310
детерминировать появление новых норм права и абстрагироваться из
содержания уже существующей юридической системы. Причина чего-либо
не может быть производной от следствий, которые она произвела, потому
что она должна существовать до появления следствий, а не выводится из
них. Если принципы права будут выводиться из сложившейся системы
законодательства, то тогда они не будут являться приоритетными по
отношению к этим нормам права, а в следствии не могут быть нормативным
началом для них.
Анализируемое противоречие, которое появляется при рассмотрении
принципов права, возникает из их нестандартной нормативной природы.
Принципы права, которые содержатся в юридической системе РФ, обладают
смешанным и, как отмечалось, не до конца юридическим характером. Вопрос
о том, как применять эти принципы на практике в логическом отношении
эквивалентен
этическому
вопросу:
«что
мне
делать,
чтобы
быть
справедливым?». И в первом и во втором вопросе возникает проблема
правильной интерпретации, т.е. проблема понимания того, какие действия
нужно сделать, чтобы следовать выбранной максиме или принципу. Отсюда
и возникает отмеченное выше противоречие в понимании принципов права, в
одном отношении эти принципы лежат в основании юридической системы, а
в другом отношении их универсальное содержание должно наполниться
конкретным смыслом для того, чтобы его можно было использовать и
понимать.
Однако, в самом вопросе «как применять принципы права на
практике»
содержится
логическое
(«категориальное»)
заблуждение.
Принципы, как и максимы, принимая во внимание их универсальную и
абстрактную природу, не могут применяться на практике, это не входит в их
категориальное предназначение. Принципы права, так же как и максимы
морального поведения, относятся к логическому классу метаправил, только
это метаправила, которые применяются не индивидом, а государством и
должностными лицами313. Принципы права – это ядро политической морали
государства. Сфера регулирования принципов права – это процесс создания,
концептуализации норм права, а не само по себе практическое поле.
Конечно, через соответствующий отбор норм права принципы имеют
влияние на практику, однако, это косвенное и не непосредственное влияние.
Как заметил судья Г.А. Гаджиев, ««Право из принципов» может либо
содержать напутствие законодателю, некую разновидность рамочного
правового регулирования, либо корректировать законодательные нормы в
свете конституционных принципов»314. В этом отношении показательна
практика Конституционного Суда РФ по «корректировке законодательных
норм в свете конституционных принципов», которая проверяет смысл
законодательной нормы или смысл, который ей придается исходя из
правоприменительной практики на соответствие данным принципам и
Конституции РФ (ст. 74 Федерального конституционного закона «О
Конституционном Суде Российской Федерации»).
С политико-философской точки зрения, представляют особый интерес
такие принципы права, как «справедливость», «добросовестность», «общее
благо» и «разумность». В официальной трактовке, которую предоставил
Конституционный Суд РФ принципам права, «Эти принципы обладают
высшей степенью нормативной обобщенности, предопределяют содержание
конституционных
прав
человека,
отраслевых
прав
граждан,
носят
универсальный характер и в связи с этим оказывают регулирующее
воздействие на все сферы общественных отношений. Общеобязательность
таких принципов состоит как в приоритетности перед иными правовыми
Имеется ввиду «которые должны применяться», а то как происходит
применение на самом деле это другой вопрос. Если для индивидуального субъекта эта
проблема обозначалась как проблема «гетерономии воли», то по аналогии, для
государства эта проблема может быть обозначена как проблема «гетерономия
политической воли». Коррупция, лоббирование законов и
безответственность
должностных лиц – это частные проблемы «гетерономии политической воли»
(«гетерономия воли должностных лиц»).
314
Гаджиев Г.А. Предмет конституционной экономики // Очерки Конституционной
Экономики. 23 октября 2009 года / Ответственный редактор Г.А. Гаджиев. М.:
Издательство «Юстицинформ», 2009. С. 71.
313
установлениями, так и в распространении их действия на все субъекты
права»315. Более того, с постановлением Пленума Верховного Суда РФ от 10
октября 2003 года №5 «О применении судами общей юрисдикции
общепризнанных
принципов
и
норм
международного
права
и
международных договоров Российской Федерации» некоторые сделали
вывод, что «общепризнанные принципы становятся скорее реальным, чем
мифическим источником судебной практики». И последние постановления
Конституционного Суда РФ с использованием риторики принципов права
подтверждают эти смелые выводы316: по мнению Конституционного Суда РФ
правосудие только тогда выступает гарантией прав и свобод, когда отвечает
требованиям справедливости и «основанным на нем конституционным
гарантиям судебной защиты прав и свобод человека (статьи 19, 46, 47 и 123
Конституции Российской Федерации)».
Учитывая, что толкования Конституционным Судом РФ норм права и
выявленный в этом процессе конституционно-правовой смысл является
общеобязательным317, для Российской системы права такие неформальные
принципы, как принцип «справедливости»318, «разумности», «общего блага»
становятся основополагающими.
Постановление Конституционного Суда РФ от 27 января 1993 г. № 1-П //
[Электронный ресурс]. URL:http://www.ksrf.ru. (дата обращения: 17.01.2011).
316
Например, Постановление Конституционного Суда РФ от 21 апреля 2010 г. №
10-П/2010 // [Электронный ресурс]. URL:http://www.ksrf.ru. (дата обращения: 13.01.2011);
Постановление Конституционного Суда РФ от 22 июня 2010 г. №14-П/2010 //
[Электронный ресурс]. URL:http://www.ksrf.ru. (дата обращения: 13.01.2011).
317
Для некоторых экспертов это служит основанием для утверждения, что
Российская судебная система движется в сторону прецедентного права англо-саксонских
стран: «Еще дальше в сторону прецедента российская судебная система пошла с
созданием Конституционного суда РФ, предоставив ему право давать общеобязательное
толкование Конституции РФ и признавать неконституционными нормы законов» //
Выступление Председателя ВАС А.А. Иванова на Третьих Сенатских чтениях «Речь о
прецеденте» // [Электронный ресурс]. URL:http://www.ksrf.ru. (дата обращения:
14.01.2011).
318
Следует отметить, что принцип справедливости оказался формально
закрепленным в системе уголовного законодательства РФ (ст. 6. УК РФ). Однако, там он
носит характер частноотраслевого принципа и не является основополагающим принципом
для остальной системы права.
315
Конечно, не все согласны с такой смелой точкой зрения, на что
неоднократно
обращала внимание профессор Т.Г. Морщакова: «Это
общеизвестный уже факт, что решения Конституционного Суда не
принимаются с большой очень радостью другими судебными структурами, и,
более того, во многих случаях встречают определенное сопротивление, не
принимаются ими»319. Это сопротивление происходит не только на уровне
практики правоприменения, но и в теории.
Такой известный специалист в области философии права, как В.В.
Лапаева, применительно к проблеме ограничения прав и свобод человека
пишет: «Теперь уже Конституционный Суд без достаточно ясных правовых
критериев решает, соразмерны ли ограничения того или иного права
соответствующим конституционным ценностям и сохраняется ли при этом
существо и реальное содержание права» и добавляет «Между тем
Конституционный Суд не обладает такими полномочиями. Он может
восполнять пробелы конституционного текста лишь путем толкования
конституционных положений. Это означает, что критерии правомерности
ограничения прав человека должны не привноситься судом из собственной
практики или практики европейского правосудия, а выводиться из текста
Конституции РФ»320.
Т.е., в сущности, критикуется именно та позиция Конституционного
Суда РФ, которая и приводит к постулированию
и превращению
неформальных источников права в теоретическую основу Конституции РФ и
всей правовой системы (хотя формально они не закреплены ни в
Конституции, ни в иных законодательных актах). Дискуссии подобного
толка характерны и для других стран, где судам предоставляется
определенная свобода действий и усмотрения. Например, Лернд Хэнд, один
из последователей Оливера Холмса, характеризовал судей, которые часто
Выступление профессора Т.Г.Морщаковой на Вторых Сенатских чтениях
«Верховенство права и независимость судебной власти» // [Электронный ресурс].
URL:http://www.ksrf.ru. (дата обращения: 19.01.2011).
320
Лапаева В.В. Критерии ограничения прав человека с позиций либертарной
концепции правопонимания // Журнал российского права. 2006. №4. С. 108.
319
апеллировали к моральному прочтению Конституции (а в данном случае это
равносильно
признанию
неформальных
принципов
права
основой
Конституции РФ), как «a bevy of Platonic guardians» - т.е. «корпусом стражей
Платона»321.
Однако, как кажется, более подходяще их обозначать не в качестве
стражей, а в качестве мудрецов-философов. Ведь по верному замечанию
профессора Т.Г. Морщаковой, руководствоваться принципами права в
интеллектуальном плане намного сложней, чем просто обычными нормами.
Это требует мудрости и ума: «На самом деле, общеправовые принципы не
так легко извлекаемы, как те или иные нормы, из законодательного текста.
Общеправовые
принципы
очень
трудно
извлечь
и
трудно
ими
руководствоваться. Именно поэтому часто обращаются к требованию
подчинения суда закону, потому что это, конечно, гораздо более доступно и,
я бы даже сказала, гораздо более удобно, в том числе и для представителей
судейской власти это много проще»322.
На самом деле, трудно считать, что
Конституционный Суд РФ
является воплощением идей Платона об идеальном государстве. Но
параллели
между
ними
есть,
идеальное
государство
Платона
и
Конституционный Суд РФ стремятся к одной и той же цели – к
справедливости,
потому
что
без
нее
невозможно
как
нормальное
функционирование государства, так и эффективное правосудие.
Модернизация, касается это политики, или других сфер общественной
и государственной жизни, не начинается, не развивается и не заканчивается в
отрыве от того, что происходит в головах людей. Особенно, если это головы
людей, облеченных властью. Российское государство, действительно,
является важным индикатором динамики всех российских модернизаций в
прошлом. Разлад в умах элиты существенно влиял на прежние российские
модернизации и придавал им раз за разом незавершенный характер. Элита
См.: Писатели США. Краткие творческие биографии Составление и общая
редакция Я. Засурского, Г. Злобина, Ю. Ковалева. М., Радуга, 1990.
322
Лапаева В.В. Указ. соч. С. 108.
321
понимала, что государство является решающим инструментом в проведении
модернизации, но никогда не могла придти к внутреннему согласию
относительно характера, масштабов, рисков и выгод использования этого
инструмента. В этом смысле, нечто исторически закономерное мы можем
наблюдать и сегодня. Состояние неопределенности стратегии и тактики
дальнейшего развития российского правового государство во многом есть
производное от неопределенности отношения политической элиты к
инструментальности институтов государства. Особенно тех, которые своей
деятельностью реализуют его правовые свойства. Законы, даже самые
хорошие, могут и тормозить, и ускорять изменения во всех сферах
общественной и государственной жизни. Это же касается традиций,
ценностей
политической
коммуникаций
в
и
хозяйственной
социально-политической
культуры,
системе.
И
особенностей
расстановка
приоритетов между законами и всеми прочими мотивациями поведения
политической элиты, как показывает сегодняшнее положение дел, это задача,
в решении которой российская элита не пришла к устойчивому консенсусу
даже на уровне формулировки условия. Это рождает в элите и обществе
готовность экспериментировать с правовым государством, не всегда
сообразуясь с тем, что для экспериментов такого масштаба нужна
продуманная формулировка решаемой задачи.
Раздел 6. Экспериментирование с институтами и принципами
правого государства в условиях глобализации
Когда сегодня мы говорим о таких вещах, как «гражданское общество»
и правовое государство», спорим о том, есть ли они в России, или их нет, то
не всегда и не вполне осознаем, что эти наши споры порождены особым
свойством того, что скрывается за этими понятиями и за нашим отношением
к ним. Как представляется - это не просто идеи и ценности либеральной
демократии. Это не просто политическое наследие прогресса современной
цивилизации. Это, образно говоря, продукт определенного качества и
качество этого продукта определяется тем, что он был создан в режиме
экспериментирования.
В
результате
такого
экспериментирования,
которое
длилось
десятилетиями и веками, в котором участвовали целые народы и отдельные
гениальные личности, как раз возникала очень типичная для всех продуктов
подобного экспериментирования ситуация. С одной стороны, есть идеал
состояния политических отношений и все его знают и ценят, все к нему
стремятся. С другой стороны, никто до него недотягивает именно потому,
что осознал и принял этот эталон не как дар свыше, а как повод войти в
сообщество экспериментаторов. Тех экспериментаторов, которых мы
причисляем к ряду цивилизованных в политическом смысле стран и народов
именно на основании их способности делать элементы своего прошлого,
настоящего и будущего смыслом, материалом и целью экспериментирования.
Смысл его состоит в том, чтобы всю свою политическую историю и
современность,
свое
будущее
превращать
в
один
грандиозный
цивилизационный эксперимент, прокладывающий дорогу другим, по разным
причинам менее склонным к такому экспериментированию социальнополитическим системам. Сначала Европа, за ней Северная Америка, за ними
уже в XX столетии Россия и Индия с Китаем, все это были масштабные
эксперименты с идеями, институтами и процедурами консервативного,
либерального и социалистического и демократического характера, которые
превратили эти социально-политические системы и свойственные им черты в
некие эталоны политического и вообще цивилизационного прогресса.
Данный раздел посвящен обоснованию возможности иного, не
хронологически описательного и не сравнительно описательного, взгляда на
«правовое государство». Данный
взгляд основан на предположении, что
сегодня мы воспринимаем это состояние политических отношений в качестве
необходимого для всех цивилизованных социально-политических систем и,
одновременно, трудно достижимого для них идеала. Происходит это не
потому,
что
здесь
замешана
какая-то
мистика
«общечеловеческих
ценностей», мистика «естественных прав» человека, а потому что это вполне
естественный, полезный и доступный для разнообразного употребления в
связи с разными культурными, экономическими и правовыми практиками
разных
народов
продукт
их
совместного
экспериментирования
над
политической сферой.
Фактическая сторона этого процесса, в том числе применительно к
вопросу о том, как реализовывалось желание людей жить в правовом
государстве, неплохо освещена в научных публикациях юристов и
политологов. В этих исследованиях показано, как шаг за шагом лучшими
умами Старого и Нового Света разрабатывались теоретические модели,
которые затем с разным успехом апробировались в разных политических
ситуациях,
применительно
к
разному
набору
исходных
параметров
социально-политических систем.
Известно и понятно, в основных чертах, где, кто, и как устраивал свое
государство на правовой лад, какая из этого происходила польза для граждан
и самого государственного механизма. В частности, существуют достаточно
детальные исследования по истории конституционных реформ в европейских
странах и России в 18-19 столетиях, позволяющие понять причины, по
которым государственная власть в Европе, как только становилась
абсолютной, почти сразу проявляла интерес к опосредованию законом своих
взаимоотношений с обществом и в регулировании своей собственной
деятельности при помощи законов323. Хорошо изучена отечественными
специалистами история тех экспериментов по приживлению в России новых,
правовых принципов деятельности государственных механизмов, которые
разрабатывал М.М. Сперанский324. Еще, может быть, лучше изучена на
Захаров В.Ю. Конституционализм как вариант модернизации российского
абсолютизма в конце XVIII- первой четвертиXIX века // Российская история. 2011. №6. С.
31-72.
324
Шепелев Л.Е. Аппарат власти в России. Эпоха Александра I и Николая I . СПб.,
2007; Писарькова Л.Ф. Реформы государственного управления 1801-1802 гг.: замыслы и
323
сегодняшний день история Великих реформ второй половины 19 столетия325
и Столыпинских реформ начала века 20-го.
Непонятно другое: что делать сегодня российским гражданам и элитам,
которые видят перед собой удачные примеры своих соседей, и которые
чувствуют себя некомфортно в собственном государстве. Они верят, что
могут жить комфортнее, и поэтому хотят поставить свой эксперимент с
правовым государством. Они готовы добросовестно изучать и даже
копировать опыт своих соседей по «европейскому дому», но вот уже более
двух десятилетий в их сознании никак не складывается системного
представления о необходимом и возможном по российским условиям
порядке действия в направлении создания правового государства.
Дискуссии бросаются из одной крайности в другую: то главной
причиной незавершенности
затяжных российских экспериментов с
правовым государством объявляются бюрократия и коррупция, то свойства
ментальности самого российского социума и непреодолимая «колея
российской истории». Иначе говоря, плох не замысел эксперимента, не сам
эксперимент, а те условия, при которых он в России ставится. Что касается
позиции государства, то современные исследователи, изучающие его участие
в модернизационном процессе, приходят к пессимистичному выводу: «Как
видим, государственная власть весьма расплывчато представляет себе
характер необходимых модернизационных усилий, а осуществляемые
государственным аппаратом действия, как минимум, демонстрируют
противоречивость сигналов, посылаемых обществу»326
Этот путь представляется не самым
эффективным. Затраченные за
последние десятилетия модернизации интеллектуальные и материальные
усилия для решения задачи по этой формуле дали несоизмеримо маленький
результат: мы только лучше стали понимать, что действовать в создании
воплощение // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История
России. 2009. №4. С.35-51.
325
Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права в России. М., 2011.
326
Лебедева Н.Н., Туманянц К.А. Препятствия модернизации в современной
России // Общественные науки и современность. 2012. №1. С.25. (16-26)
правового государства России придется, преимущественно, сообразуясь с
внутренними условиями, их спецификой. Это вывод, к которому можно было
бы придти просто на основании здравого смысла.
На эту ситуацию можно посмотреть с другой стороны: может быть в
самой идее построения правового государства и в самих прежних опытах его
построения недостает той системности, которая могла бы сегодня побудить
массу российских граждан и элиты поверить в ее ценность в сравнении с
другими вариантами экспериментирования с государственным механизмом и
реализуемость; понять, что практически может дать этот эксперимент в
российских условиях, а что он может отнять у общества и государства из уже
имеющегося багажа исторического наследства.
Несколько уточнений следует сделать по поводу смысла, который в
данном случае вкладывается в понятие «эксперимент». Это необходимо,
потому что широкому кругу потребителей политической информации это
понятие известно, прежде всего, как публицизм с достаточно растянутыми
смысловыми границами. Это публицизм, употреблением которого, чаще
всего, исследователи пытаются выразить свое отношение к политике, которая
без волевого вмешательства в ее ход могла бы развиваться в ином, более
естественном русле. В последние два десятилетия в этом ключе много было
написано о «советском эксперименте» и «либеральном эксперименте» в
России, Восточной Европе и странах «третьего мира». Как часто бывает с
публицизмами, они отражают интуитивное ощущение специалистами по
политическим процессам того состояния, в котором находится мировой
политический процесс в течение последних двух столетий.
Волевое вмешательство в политику перестало выглядеть произволом.
Оно нашло оправдание в идеологии и науке о политике, в представлениях,
что все в политике подчинено
правилам, но правила эти человек волен
приспосабливать к своим текущим интересам, к решению разнообразных
задач управления, к перераспределению различных ресурсов. Политический
процесс приобрел тот системный вид, который предполагал возможность
экспериментирования с ним на системном уровне. Все это, действительно,
напоминает то, что в точных и естественных науках, а также в тяготеющих к
их точности и естественности социологии и психологии, называют
«экспериментом» -
исследование причинных связей среди переменных
значений объектов, основанный на максимально точном и полном
воспроизведении этих связей и этих переменных значений при помощи
различных приборов, математических моделей и прочих инструментов,
позволяющих в любой момент повторить эксперимент в том же объеме и
получить тот же (верифицируемый)
результат.
Особенно заметными в
последние два столетия эти экспериментальные тенденции стали в тех
случаях, когда речь заходила о масштабных реформах политических систем
отдельных
стран,
в
первую
очередь
–
о
реформационных
или
революционных преобразованиях государственного механизма.
Принципиальное
отличие
состоит
в
том,
что
политические
эксперименты протекают не в лабораториях и не специально устроенных для
них полигонах. Хотя, в истории нередки были случаи (они имеют место и
сегодня в тех странах, которым извне навязываются стратегии либеральнодемократического
развития),
когда
социально
политическая
система
конкретной страны воспринимается собственной элитой или элитами
«великих держав» именно как полигон для свободного экспериментирования
с ресурсами, технологиями и доктринами и используется как своеобразный
расходный материал в процессе политического познания. Теоретический
проект их политических экспериментов формируется в сложном режиме
конфликта научных и идеологических доктрин, традиций и предрассудков,
религиозных
политических
представлений,
сил.
Так
политических
формировался
интересов
теоретический
различных
проект
социалистического эксперимента в России в конце 19 и начале 20 столетий.
Нередко (как это произошло и с постсоветской
Россией), программа
очередного политического эксперимента заимствуется из опыта других
социально-политических систем в предельно упрощенном виде. Их
практическими участниками и экспертами, оценивающими результативность
произведенных с политической системой манипуляций, являются не
отдельные аналитики или научные группы, а массы и элиты, которые
создают
бесконечный
ряд
переменных
значений
для
различных
политических объектов и субъектов.
Политическая наука также развивается в этом направлении, активно
используя инструментарий точных и естественных наук, социологии и
психологии. Она достигла определенных успехов в разработке, например,
различных политических технологий и моделей, позволяющих раз за разом
получать
при
работе
с
конкретными
моделями,
при
решении
однопорядковых задач примерно одинаковый результат в виде, допустим,
итога волеизьявления граждан в ходе очередной электоральной процедуры.
Возникает (добросовестно разделяемая самими политическими технологами)
иллюзия экспериментальной практической подтверждаемости теоретических
расчетов политических аналитиков, вполне сравнимой по объективности с
экспериментальной подтверждаемостью данных в точных и естественных
науках.
Слово примерно здесь ключевое. Это все равно, как если бы в ходе
химической реакции нейтрализации, при соединении одинаковых кислот с
одинаковыми основаниями, каждый раз выпадал бы осадок одного цвета и
консистенции, но каждый раз другой по составу. При всей внешней
похожести результатов «химии» электоральных процедур,
за ними
скрывается чаще всего совершенно специфический набор исходных условий
и
ресурсов,
определяемых
пространством
и
временем
совершения
электорального действа, интересами его субъектов. И совершенно разный
«примерно одинаковый результат»: в одном случае, например, он
стабилизирует
политический
процесс,
в
другом
–
провоцирует
конфликтность, в одном достигается минимальными затратами ресурсов, в
другом – превращением политики в сферу криминальных процедур.
Вопреки
коммерческому
оптимизму
современных
российских
политтехнологов и в отличие от естественных и точных наук, политическая
наука
имеет
дело
с
процессами,
не
поддающимися
буквальному
воспроизведению. В силу, прежде всего, того, что их материальным
воплощением (даже если речь идет о государственных и общественных
институтах, для экспериментирования с которыми, как кажется, нужны
только деньги и соответствующие законы) являются люди. Потребовалось
бы, в таком случае, каждый раз в ходе политологического эксперимента
тщательно воспроизводить в деталях весь этот человеческий материал и все
мотивации его поведения, включая те, которые не поддаются здравому
смыслу. Требовалось бы воспроизводить в деталях политическую и общую
культуру индивидов, что практически невозможно. Особенно с учетом того,
что на протяжении жизни политическая культура человека меняется, не
всегда в соответствии с изменением общественной среды, и происходит
достаточно быстрая по меркам истории смена политически активных
поколений. Можно сказать так, что «человек политический» представляет
собой
самый
малопригодный
материал
для
экспериментирования
в
естественно-научном смысле. Такому экспериментированию, при котором
раз за разом можно было бы проверять достоверность результата и судить о
его
объективности
и
однозначности,
препятствует
само
движение
исторического процесса. В истории, если что то и повторяется, то все равно,
как говорят историки, один раз в виде трагедии, а другой раз уже в виде
фарса.
Для
решения
большинства
тех
задач,
которыми
занимается
современная политическая наука, нет необходимости идти по пути
экспериментирования
в
его
естественно-научном
и
точно
научном
понимании. То есть, пытаться буквально и многократно воспроизводить чтото, что уже прежде имело место, и верность наших представлений о чем
необходимо было бы многократно проверять. В некоторых случаях, особенно
когда речь идет о политических конфликтах, такое воспроизведение
противоречило бы здравому смыслу и принципу гуманности. Вряд ли,
например, кому-нибудь, кроме узкого круга специалистов по политическим
диверсиям, придет в голову идея экспериментировать с социальными
революциями, устраивая их вновь и вновь. Социально-политические системы
в большинстве своем как раз стремятся уйти от того, что было сделано и
повлекло неприятные для них последствия. Они стремятся придти к чему–то
новому, что привлекательно для граждан и элит как раз тем, что не является
буквальным повторением политического прошлого, каким бы замечательным
это прошлое ни было. Это осознают даже самые идейные консерваторы и
самые
умеренные
либералы:
политика
должна
олицетворять
собой
общественный прогресс, иначе она не будет легитимной. От нового, конечно,
можно ожидать негативных последствий, но не тех, с какими общество
сталкивалось прежде, и которые нанесли большой урон его политическому
самочувствию. Это будут новые проблемы, которые будут стимулом к
политическому развитию. Легитимная политика, как консервативная, так и
либеральная и радикальная, в большинстве случаев ориентирована на
перемены, на то, чтобы не экспериментировать с тем, что уже имело место.
В понятие «эксперимент» политическая наука может и должна
вкладывать свой собственный, гуманитарный смысл. Это смысл может и
должен быть соотнесен с пониманием исследователем естественности тех
ограничений для его поисковых действий, которые вытекают из свойств
социальных процессов и свойств самой человеческой личности. Но он также
включает в себя очевидную возможность для исследователя работать с тем
«материалом», который в физическом своем качестве ему недоступен, в том
числе и потому, что те или иные политические замыслы, идеи и институты,
еще не стали физической реальностью. Экспериментирование с данными
теории и практики позволяет исследователю прогнозировать будущую
работу политических механизмов и возникновение новых.
Но этим
политологический смысл понятия «эксперимент» со всей
очевидностью не ограничивается. Кроме отдельных исследователей в
экпериментировании участвуют социум и его элиты. Собственно из состава
социума мы выделяем более или менее широкий слой людей и называем их
«обществом» на том основании, что они способны осознать свои
политические интересы и возможности и на рациональной основе, вместе с
государственными и партийными элитами принять участие в тех реальных
действиях и манипуляциях с политическими
идеями, институтами и
практиками, из которых складывается политическая жизнь. В этом, более
широком, ракурсе «эксперимент» уже будет выглядеть как аналитическая
процедура, осуществляемая массовым сознанием в формате различных
социальных практик под влиянием уже не только собственно научных
интересов,
но
и
интересов
политических,
а
также
всевозможных
предрассудков и заблуждений, мистификаций и симуляций.
Экспериментирование, таким образом, выступает важным механизмом,
позволяющим социуму работать с важными и сложными для него вопросами
стратегии и тактики политического развития так, чтобы эта работа не
создавала дополнительных сложностей текущей политике, не нарушала
размеренности хода политических дел. Сфера права в этом смысле
совершенно закономерно притягивает к себе повышенное внимание
политических
элит
и
всего
нормотворчества, которые были
социума,
поскольку
созданы и
обкатаны
те
механизмы
многовековой
практикой цивилизованных социально-политических систем, открывают
максимальные возможности для экспериментирования с политическими
идеями и институтами. Прежде всего потому, что делают возможным
использование волевого начала в таком экспериментировании, легитимируют
это волевое начало в сознании того социума, который становится целью,
материалом и условием такого экспериментирования.
Понятна склонность к экспериментированию с теорией у политических
аналитиков и с практикой у политиков. Но почему социум охотно
включается в такое экспериментирование, как он в нем участвует и что он
получает в результате своего участия? Тут как раз уместно вернуться к
вопросу, поставленному выше, о недостающей системности в наших
представлениях о «правовом государстве». Это тот вопрос, отсутствие
ответа на который как раз лишает представление о «правовом государстве»,
как идеале политической организации, той системности, которая необходима
для приложения этого идеала к политической практике.
Способность воспроизвести, пусть и не во всей полноте, свой или
чужой политический опыт является важной качественной характеристикой
состояния социально-политической системы и ее потенциала прогресса. В
этом смысле любая прогрессивная политика включает в себя в большем или
меньшем объеме целенаправленные экспериментальные действия элит и
общества, в которые каждый из участников вкладывает свои ресурсы,
обеспечивая успех и неуспех предприятия. Политический эксперимент
один
из
базовых
подразумевающий
методов
более
управления
(идеологически)
политическим
или
менее
-
процессом,
(интуитивно)
осознанный и более или менее согласованный между элитами и социумом
порядок
манипуляций
различными
ресурсами
политики
с
целью
организации и реорганизации переменных связей и значений субъектов и
объектов политического процесса.
Сегодня большинство политологов по признаку отсутствия или
наличия более или менее развитых институтов и принципов правового
государства склонны делить социумы на культурно, ментально, как-то еще
иначе предрасположенные или не предрасположенные к внедрению этой
идеи в практику. Дело не в ментальности, а в том, что по ходу исторического
экспериментирования с идеей и институтами правового государства одни
общества были втянуты в этот процесс наряду со своими элитами и правовое
государство явилось в этом смысле продуктом совместной работы, стало
олицетворять политический консенсус, в других случаях общество было
отстранено от этого эксперимента элитами и сама идея и тем более практика
создания институтов правового государства стали яблоком политического
раздора или же общественное сознание осталось индифферентным к этой
идее и практике. Страны и народы делятся на способные и неспособные к
созданию правового государства не по культурным и ментальным,
а по
ресурсным основаниям, по тому, как и на что они направляли ресурсы,
включаясь в эксперименты с государственным механизмом.
Специфика
правого
государства
как
продукта
политического
эксперимента состоит в том, что в одном случае этот продукт создавался
совместным вложением ресурсов общества и элит и в этом смысле это был
продукт, созданный избытком или достаточностью ресурсов. В другом
случае этот продукт создавался на основе жесткой экономии ресурсов,
конфликтов и захватов, насильственных перераспределений ресурсов,
которых все равно не хватало уже потому, что большая их часть уходила не
на создание механизмов правового государства, а на создание механизмов
захвата и перераспределения ресурсов ради создания правового государства.
Проиллюстрируем эту тенденцию примерами хорошо известными и в
силу этого не допускающими принципиального искажения
смысла при
использовании их в качестве аргумента.
Экспериментирование
исторически
осуществлялось
в
области
политической теории и в области политической практики посредством
создания оптимальных теоретических моделей государственного управления
и в виде конкретных мер по реформированию системы государственного
управления.
Суть экспериментирования с правовым государством в европейской
истории
можно
бюрократическое
свести
к
выяснению
одного
вопроса:
может
ли
государство быть правовым, и может ли правовое
государство обойтись без бюрократии?
По сути, выяснялся вопрос о механизме достижения государством
правового состояния и поддержания этого состояния, поскольку на
протяжении последних двух столетий европейские государства периодически
сталкивались с ситуациями, при которых им приходилось выбирать между
удержанием обществ в повиновении при помощи законов и удержанием их в
повиновении
при
помощи
силы,
то
посредством
усиления
власти
законодательной и представительной, то посредством усиления власти
исполнительной.
По
верному
наблюдению
профессора
Еврейского
университета в Иерусалиме Шмуэля Эйзенштадта, предложившего свое
видение «программы современности» и всех присущих ей внутренних
идейных и организационных «трений»: « В центре всех указанных трений
лежал вопрос о соотношении между множественностью интересов и
представлений о всеобщем благе и способами формирования общей воли в
структуре и практике конституционно-демократических режимов»327. Той
общей воли, заявка на представительство и реализацию которой придала
новый
импульс
развитию
бюрократических
начал
в
либерально-
демократической государственности. В этой политике балансирования между
правом
и
силой
своеобразным
политическим
компромиссом
стали
европейские конституционные монархии и президентские республики,
позволяющие наиболее четко отслеживать политическую коньюнктуру и
максимально быстро приводить этот баланс в выгодное
политическим
элитам состояние.
Исторически были найдены разные ответы на этот ключевой вопрос
разными странами и народами. Именно поэтому в науке возникла тенденция
к сведению всего этого многообразного опыта к некоему условному эталону
«настоящего правового государства», который постоянно критикуется
политологами за его идеологическую (либеральную) ангажированность, но
без которого обойтись политическая наука, к сожалению, пока не может.
Именно поэтому не имеет смысла еще раз повторять многократно
осуществленное
описание
историй
победного
шествия
правовой
государственности в Старом и Новом Свете.
В истории экспериментирования с правовым государством, и это
наверное больше роднит разные исторически известные теоретические и
Эйзенштадт Ш. Н. Парадокс демократических режимов: хрупкость и
изменяемость (1) // Политические исследования .2002. №2. С.72. (С.67-99).
327
практические модели, наибольший (с точки зрения
реально
стоит
за
упомянутым
«эталоном»)
понимания того, что
интерес
представляют
непросчитанные риски от установления того порядка политических и
правовых отношений, который мы именуем правовым государством.
редкими
исключениями,
экспериментировании
с
экспериментирования
либо
в
теоретическом
правовым
не
и
практическом
государством
просчитывались,
За
риски
либо
такого
осознание
их
реальности и масштабности блокировалось идеологическими установками
мышления элит, инициировавших эксперименты.
В
результате
блестящие
по
содержанию,
прогрессивности
и
гуманистическому настрою консервативные и либеральные политические
доктрины
умеренную
имели следствием своего воплощения на практике достаточно
«буржуазную
прогрессивные
левые
политику».
доктрины
Не
менее
оборачивались
гуманистические
и
революциями
и
гражданскими войнами. Замышленные элитами разного идеологического
толка «великие» реформы и модернизации по своим реальным результатам
оказывались не столь великими. А происходило так потому, что перед
элитами и обществами, устремленными к идеалу, внезапно возникали
непредвиденные и очень острые и опасные проблемы, испуг перед которыми
и побуждал общества и элиты умерять свои прогрессивные намерения.
Мы и сегодня склонны воспринимать перспективу «правового
государства» как панацею от всех вечных российских бед, особенно от
вечного доминирования государственного начала в политической жизни над
общественным. «Работам, посвященным политической модернизации или
демократизации, – отмечают известные отечественные политологи В.И.
Пантин и В.В. Лапкин – зачастую присущ определенный телеологический
оттенок. Многие из них отталкиваются, пусть неявно, от предположения о
своего рода предзаданности эволюции политических систем – без выяснения
реальных условий и ресурсов, необходимых для движения в сторону
современного общества и/ или демократии. Более того, политические
системы развитых стран, например США или Великобритании, иногда
(правильнее было бы сказать – чаще всего Ф.В.) трактуются как безусловные
«эталоны» политического развития, что фактически снимает вопрос о
направлениях и путях их дальнейшей эволюции. Между тем очевидно, что
эволюционируют все политические системы, независимо от уровня их
современности или демократичности, и перед каждой из них периодически
встает весьма жесткая альтернатива: эволюционное совершенствование либо
катаморфная деградация вплоть до полного распада»328. Данная оценка была
высказана
десятилетие
назад,
но
к
настоящему
времени
позиция
политологического сообщества России мало изменилась. Разве что
влиянием
возрастающих
патриотических
политологов реже стали упоминаться
настроений
под
отечественных
США и Великобритания как
олицетворения «эталона». Но это не меняет ситуации по существу.
Соответственно,
возникают
надежды,
что
именно
«правовое»
состояние государственной власти избавит, наконец, Россию от бюрократии,
а вместе с нею и от коррупции, административного произвола. Сколько идут
в России либеральные реформы, столько можно в научных публикациях
встретить такие сентенции: «Вирус бюрократии поразил в России все
эшелоны власти – от низших до высших. И если в некоторых странах
бюрократические структуры выполняют созидательные функции, то в России
бюрократические
традиции
сдерживают
эффективное
проведение
экономических преобразований, являются тормозом на пути рыночных
реформ. …Очевидно, что между степенью бюрократизации государственной
власти и степенью ее коррупированности существует определенная
зависимость …»329. Следует заметить, что дальше автор приводит данные о
рейтингах бюрократизированности и коррумпированности различных стран
мира, из которых видно, насколько нелинейна такая зависимость и что
Пантин В.И., Лапкин В.В. Эволюционное усложнение политических систем:
проблемы методологии исследования // Политические исследования. 2002. №». С. 7-8.
(С.6-19)
329
Андрианов В. Государственное управление: мировой опыт и российские реалии
// Общество и экономика. 2001. № 11-12. С.122, 126. (С.117-129)
328
условие задачи, которую приходится решать современной политике, не так
просто
формулируются.
например,
занимает
В рейтинге
второе
место
бюрократизированности
после
Китая,
а
в
Греция,
рейтинге
коррумпированности властных элит эта страна расположена в центре списка
сорока трех стран.
Эта вера в спасительную силу правового государства придает
конструктивный смысл и цель современной российской политике, Но тот же
советский опыт нашей страны побуждает задуматься над тем, к каким
политическим последствиям, вплоть до разрушения самого государства
может привести ситуация столкновения завышенных ожиданий светлого
будущего с непросчитанными рисками. Мы их сегодня даже не пытаемся
просчитать, хотя это одна из базовых функций политической науки, то, для
чего она, по большому счету, нужна современным обществам. Можно
согласиться с авторами уже цитированной публикации, что: « … в сложных
переходных условиях повышение гетерогенности политической системы
более эффективно, нежели построение очередной «чистой» модели с ее
неминуемой последующей ломкой»330. Именно непросчитанность рисков,
связанных со стратегией движения России к правовому государству
позволяет говорить об отсутствии в наших представлениях о правовом
государстве той системности, которая позволила бы надеяться и на
системность практических шагов элит и общества в этом направлении.
По большому счету политическим экспериментом мы можем назвать в
политике все, что связано с поиском средств оптимизации и оптимизацией
политического процесса. Мы часто недовольны реальной политикой и
желаем
в
ней
поучаствовать
вопреки
доводам
здравого
смысла,
ориентирующего нас на те практики, в которых мы компетентны, именно
Пантин В.И., Лапкин В.В. Эволюционное усложнение политических систем:
проблемы методологии исследования // Политические исследования. 2002. №». С.7-8.
(С.6-19)
330
Андрианов В. Государственное управление: мировой опыт и российские реалии
// Общество и экономика. 2001. № 11-12. С.18. (С.117-129
330
потому, что видим в политике вообще некий эксперимент, который «они»
ставят над «нами».
Как показывает история, весь смысл экспериментирования с идеей и
институтами правового государства заключался в поиске максимально
четкого доказательства, что есть такая модель организации политики, при
которой суверенитет государства, его легитимность и функциональность не
зависят от сакральных начал, но суверенитет государства как основа его
политической субъектности обладает не меньшей, а, возможно даже большей
прочностью. В условиях глобализации, когда
суверенитет национальных
государств трещит по швам, возникает вопрос: возможно ли существование
правового, но не суверенного государства и зачем оно нужно современной
политике?
«1.
Последние
десятилетия
глобализация
международных
экономических отношений базировалась на неолиберальных подходах в
организации и управлении хозяйственной деятельностью. Связь между
финансовыми инновациями и ростом доходов, производства, потребления,
уровня жизни представлялась самоочевидной. В неолиберальной модели
системообразующим фактором прогресса цивилизации выступает рынок,
главным образом его финансовый сегмент, на обеспечение эффективности
которого в основном направляется деятельность органов исполнительной,
законодательной и судебной ветвей власти суверенных государств.
2. Снятие ограничений на международное движение капиталов и
дерегулирование международных финансовых рынков создало предпосылки
для возникновения многих финансовых продуктов спекулятивной категории,
«реальная стоимость» которых в современных условиях обеспечивается за
счет роста глобальной задолженности и фискальной консолидации, что
затрудняет проведение государствами суверенной экономической политики и
является источником будущей нестабильности.
3. В результате сращивания финансового и государственного секторов
в условиях финансовой глобализации суверенные государства попали в
существенную зависимость от услуг виртуальных глобальных финансовых
посредников,
обусловив
приоритетность
удовлетворения
требований
финансового сектора над проведением государственной политики в сфере
производства и занятости.. Заметим, что в результате мирового финансового
и экономического кризиса снизилась не только стоимость финансовых
активов, но и сырьевых товаров. Впрочем, финансовую поддержку получили
преимущественно
банковские
учреждения,
тогда
как
предприятия
добывающей и перерабатывающей промышленности даже не могли
рассчитывать на поддержку банков, поскольку последние в условиях
перекрестной потери доверия прибегли к замораживанию механизмов
традиционного кредитования, несмотря на беспрецедентное снижение
стоимости рефинансирования со стороны центральных банков ведущих
индустриальных стран мира. Таким образом, в условиях финансовой
глобализации в случае дестабилизации международной финансовой системы
на приоритетную помощь государства по рефинансированию виртуальных
активов могут рассчитывать глобальные финансовые учреждения, тогда как
материальные активы реального сектора быстро обесцениваются.
4.
Риски
сохранения
национального
суверенитета
в
ходе
полномасштабного развертывания процессов финансовой глобализации
связаны также непосредственно с доминированием доллара в качестве
ключевой международной резервной валюты.
Итак, чуть ли не единственным выходом из сложившейся ситуации для
суверенных
государств,
включая
Россию
и
Украину,
является
дефинансиализация экономических процессов – создание барьеров для
деятельности международных институциональных инвесторов на внутреннем
рынке путем введения ограничений на международное движение капитала,
операции на внутреннем межбанковском кредитном и валютном рынках,
фондовых биржах, снижение нормы доходности финансовых активов путем
их прямого налогообложения, повышение требований к обязательному
резервированию на осуществление финансовых операций и к оценке
стоимости залоговых активов, дедолларизация, переход к расчетам во
внешней торговле в валютах основных торговых партнеров. ……»331.
Предложения замечательные по своей конструктивности. Ради прогресса и
сохранения
национально-государственного
суверенитета
вернуться
к
рыночным стандартам начала 20 в. Симптом того, что альтернативы
финансовым спекуляциям в будущем наука не видит. Тот же протекционизм
как олицетворение суверенитета.
Либо мы должны предложить некое новое понимание суверенитета,
соизмеримое с новизной понимания «реальной экономики» и перенести это
новое понимание на «реальную политику». То есть, на смену привычному
пониманию политики как сферы реальных интересов, реальных ресурсов и
реальных субъектов нужно противопоставить типично постмодернистское
понимание политики как виртуальности и произвольности.
Большинство
современных
исследований
проблем
гражданского
общества заряжены оптимизмом: повествуется о том, как разом решатся все
проблемы нынешней российской политики, если государство, которое ею
управляет, станет правовым. С этим оптимизмом можно согласиться: в конце
концов он хотя бы отчасти восполняет отсутствие в современной политике
идеала развития и проекта развития. Но останавливаться на этом оптимизме
опасно. Из истории, давней и не очень давней, если говорить о
перестроечном и постперестроечном времени, из истории других стран,
можно почерпнуть немало информации о рисках, с которыми сопряжены
эксперименты с государством вообще, и с правовым государством в
частности. С правовым государством особенно, поскольку
самого
государства
правовыми
нормами,
особенно
связанность
стабильными
конституционными нормами, часто лишает его возможностей оперативной
реакции на вызовы и угрозы. Происходит делегитимация государства как
слабой и вялой власти, что радикализует саму формулу эксперимента. От
Кузнецов А.В. Финансовая глобализация и национальный суверенитет //США и
Канада. Экономика, политика, культура. 2012. №2. С.35-36. (украина»
331
задачи улучшения государства при помощи права общество приходит к идее
устранения государства как препятствия к более радикальному пониманию
правовых норм и правовых регуляторов вообще.
Риски экспериментирования с институтами правового государства
продемонстрировали в свое время самые различные страны: Франция в 19 в.,
США в период гражданской Войны. Но особое место они занимали в
истории Россия в период реформ с середины 19 столетия и вплоть до 1917 г.
Осмысление исследователями результатов экспериментирования с
институтами правового государства в рамках реализации либеральной
стратегии постсоветского развития побуждает их искать замену ключевым
понятиям,
которые
традиционно
государства. В частности,
обозначали
сущностные
свойства
такому понятию, как «суверенитет». В
публикации по результатам исследования, осуществленного в течение 2011 г.
группой
специалистов под руководством декана факультета прикладной
политологии
исследований,
НИУ
ВШЭ
анализ
посткоммунистическом
в
рамках
Программы
траекторий
режимных
пространстве
приводит
фундаментальных
трансформаций
авторов
к
на
ряду
концептуальных решений: «…мы понимаем государственность как комплекс
«статусности»
(statehood)
и
«состоятельности»
(stateness).
Категория
государственности как статусности отражает фактическое внешнее и
внутреннее признание государства в качестве суверена (суверенного члена
международного сообщества, состоящего из таких же суверенов). Категория
государственности
как
состоятельности
отражает
характеристики
государства в части осуществления своих эволюционирующих по мере его
развития функций, их качества и объема. … На основании упомянутой выше
литературы по проблематике современной государственности в аспектах
статусности и состоятельности мы выделяем следующие базовые функции
современного государства:
(1)
обеспечение внешней безопасности;
(2)
обеспечение внутреннего порядка;
(3)
обеспечение легитимности;
(4)
обеспечение управления;
(5)
обеспечение развития.»332.
В этом перечне функций представлено, в сущности, все то, что мы
привыкли
рассматривать в качестве основных, наиболее показательных
проявлений
государственного
суверенитета.
Но
в
современном
глобализующемся и потрясаемом экономическими и военными кризисами
мире суверенитет все чаще выглядит как то свойство государства, которое у
него формально есть, а реально его нет. Форма приходит в противоречие с
сущностью, хотя не отрывается от нее полностью. Это, действительно,
предполагает необходимость более тонкого теоретического инструментария,
который отражал бы нынешнее крайне щекотливое в плане легитимности и
функциональности положение государственных институтов. Государства
сохраняют исторически унаследованную легитимность, несмотря на то, что с
их функциональностью проблемы в последние два десятилетия только
нарастают.
Кризис 2008-2014 гг. потребовал от большинства государственных
институтов в развитых странах мира прямого вмешательства в экономику с
целью возвращения приоритетности в развитии реальному ее сектору,
вмешательства в социальную и правовую политику. Но большинство
государств, их элит, воспитанных в духе неолиберализма, оказались не
готовы к адекватному ответу на такой вызов.
Представляется,
что
авторами
исследования
двигало
вполне
добросовестное стремление на уровне политологического дискурса разделить
должное и действительное, что они и сделали, сведя, фактически, прежнее
смысловое наполнение понятия «суверенитет» к понятию «статусности» и
дополнив
это
последнее
понятием
«состоятельности»,
позволяющим
Мельвиль А.Ю., Стукал Д.К., Миронюк М.Г. Траектории режимных
трансформаций и типы государственной состоятельности // Политические исследования
(Полис). 2012. №2. С..15 (с.8-30).
332
исследователю обращаться к анализу политических реалий вне зависимости
от того, можно ли фактическое положение того или иного государства
считать суверенным.
Мы привыкли, что государственный суверенитет либо есть, либо его
нет. А подход, предполагаемый московскими
коллегами, позволяет
построить достаточно сложную и развернутую типологию состояний и
самочувствий
современных
государств.
Большинство
из
них
в
посткоммунистический период были устремлены тому, чтобы придать
политическим режимам либерально демократические институциональные
очертания и такие же свойства. У всех это получилось в разной степени и
следствием
стало
большое
разнообразие
внутренних
и
внешних
зависимостей, которыми оказались скованы эти посткоммунистические
государственные институты и режимы. Авторы выделяют три типа
государственной состоятельности - «полную
состоятельность», среднюю
состоятельность» и «худую состоятельность», в интервал между которыми
укладываются базовые характеристики движения посткоммунистических
государств и политических режимов.
Соответственно выделяется пять типов динамики этой состоятельности
на постсоветском пространстве. Авторы выделяют пять разновидностей
динамики государственной состоятельности посткоммунистических стран:
равномерное расширение «полнотелой» государственной состоятельности на
пути к демократии (Венгрия, Болгария, Латвия, Литва, Словакия, Словения,
Польша,
Чехия,
Эстония);
«взрывное»
расширение
«средней»
государственной состоятельности (Хорватия); резкое сокращение «средней»
государственной
состоятельности
«средней»
государственной
Монголия,
Россия,
расширение
«худой»
Украина);
(Киргизия»;
минимальная
динамика
(Беларусь,
Казахстан,
неравномерное
(однобокое)
состоятельности
крайне
государственной
состоятельности
(Азербайджан,
Армения, Грузия, Молдова333.
При этом авторы делают оговорку, что в
целом «худые» состоятельности не присущи демократическим траекториям.
Эта оговорка вроде бы позволяет предположить, что именно
благополучные в плане собственной состоятельности и статусности
государства, государства тяготеющие к демократии и правовым стратегиям
развития, как раз и выступают достаточно четким индикатором того пути –
демократического или недемократического -, по которому движется та или
иная социально-политическая система.
Но это не совсем так.
Заметно
преобладание в типологии государств со «средней» состоятельностью. Это
прогнозируемая характеристика для стран (больших по размерам, в
основном), которым не удалось с первого натиска взять рубежи либеральной
демократии и, в которых у элит прагматизм возобладал над идеологическими
ориентациями коммунистического и антикоммунистического толка. Но это,
по сути, невыраженная динамика и очень неопределенный вектор
политического развития для государств, которые, надо заметить, приложили
немалые усилия для того, чтобы быть правовыми хотя бы по форме. Той
форме, по которой, в общем-то, наука и судит о правовом характере того или
иного государства, потому что недостатки содержания присутствуют во всех
правовых государствах, включая те, которые мы воспринимаем в качестве
эталона.
Эта
типология
недостаточности
обнаруживает,
с
одной
стороны,
суть
той
системности представлений о правовом государстве, с
которой сталкивается современная политическая наука. С другой стороны,
она
дает
представление
о
том
направлении,
в
котором
сегодня
предполагается вести поиск такой системности. Направление, способное
решить многие современные аналитические задачи, но его стратегическая
перспектива не столь однозначна. Постоянно раскладывая политическую
реальность на все большее число составных компонентов при помощи новых
Мельвиль А.Ю., Стукал Д.К., Миронюк М.Г. Траектории режимных
трансформаций и типы государственной состоятельности // Политические исследования
(Полис). 2012. №2. С..17-20 (с.8-30)
333
понятий, подчеркивающих специфику реальности, мы имеем шанс зайти в
тупик. Т.е., так раздробить предмет исследования, что если сегодня мы
вынуждены решать задачу, есть ли у нынешнего правового государства
полноценный суверенитет, или его нет, то в дальнейшем можем столкнуться
с вопросом, а скрывается ли за тем, что мы определили при помощи понятий
статусность
и
состоятельность
государством?
Тут
вообще
возможна
утрата
нечто,
что
потребности
представлении о правовом государстве как таковом, т.к.
именовалось
государством
будет
выглядеть
можно
в
назвать
системном
то, что прежде
достойным
другого
наименования. По-видимому, не случайно для очередного 22-го Всемирного
конгресса политической науки (Мадрид, июль 2012 г.) была избрана тема
«Переформатирование
власти,
подвижка
границ».
В
повестке
дня
предстоящих дискуссий, среди прочего, подключение к государственным
функциям,
к
обеспечению
негосударственных
акторов
той
самой
состоятельности
(корпоративных
и
государств,
неправительственных
организаций, гражданских ассоциаций, «центров креативной мысли» (надо
надеяться – научного сообщества?), которые, надо полагать, уже сегодня,
особенно в условиях кризиса, обладают большей, чем государство,
состоятельностью. Уже в начале нынешнего века в ФРГ, например,
практически каждый гражданин Германии состоял членом «одной из 240
тыс. общественных организаций, а нередко сразу нескольких»334, что, в
сущности, и позволяло придать внутренней политике в этой стране и
участию в ней государства социальную направленность.
Историческое значение и смысл политического эксперимента как
такового, а с правовым государством в особенности, состоит в том, что он
позволяет актуализировать ключевые риски, придать им значение части
исторического опыта (массовое сознание традиционно неохотно идет на
включение в исторический опыт разного рода просчетов).
Возможно
Нечаев Д.Н. ФРГ: от «государства партий» к «государству общественных
объендинений»? // Политические исследования. 2012. №2. С.157. ( С.155-159.)
334
поэтому мы чаще воспринимаем как некоторую аномалию, как некоторое
отклонение от пути естественного развития политического процесса то, что
обозначаем понятием «политический эксперимент». Экспериментирование
позволяет понять пределы разумного и возможного в политике.
Обычно в исследования по проблемам правового государства итогом
многовекового экспериментирования с его идеей и институтами называют
сложившуюся в массовом сознании современных
обществ установку,
согласно которой правовое государство это когда все в политике,
управлении, экономике и культуре, в самой правовой сфере, делается по
закону. Это юридический взгляд на проблему, который автоматически
переносится и в политическую науку. В результате в научных публикациях
устойчиво тиражируются сетования на неразвитость правового сознания в
российском обществе, на пренебрежение правом со стороны элит. Иногда это
соседствует на одних страницах.
В одной из публикаций, размещенных в журнале «Власть» читаем:
«Для российских властей – как имперских, так и советских-
… характерен
был неадекватно жесткий ответ на инициативы снизу»335. В ряду таких
«инициатив» автор почему-то упоминает достаточно разнопорядковые вещи:
литературное творчество А.Н. Радищева, «Кровавое» воскресенье 9 января
1905 г. и рабочие волнения в Новочеркасске в 1962 г. Допустим так.
Но, в следующей же
публикации читаем: «Существует важная
особенность, характеризующая политическое сознание и поведение граждан
России. Этой особенностью является их фактическое пренебрежение
собственными гражданскими правами, т т.ч. политическими. … В
политическом поведении российских граждан особо ярко проявляется
пренебрежение правом на политическую власть»336. Или: «Россия является
еще весьма слабо структурированным обществом, которое совсем недавно
Мещерякова Н. Власть – общество: история непростых отношений // Власть.
2012. №2. С.14 (С.14-17.
336
Растимешина Т. Культурное наследие и подданническая политическая культура
российского общества // Власть. 2012. №2. С.21. (С.18-21)
335
пережило
радикальную
трансформацию
всей
системы
ценностей
и
ориентаций и поэтому не может обойтись без сильного и активного
государства. В таком обществе только государство может превратить
пассивное большинство в модернизационное большинство.
обеспечивает
не
только
одновременно
постоянно
модернизационные
расширяет
их
Государство
преобразования,
социальную
базу,
но
укрепляя
политическую стабильность общества, демократизируя свои структуры и
институты, а также развивая и совершенствуя социальную сферу. Подобная
государственная активность соответствует как мировым тенденциям,
проявившимся в развитых странах в XX в., так и жизненным потребностям
сегодняшней России»337.
Получается, что, образно говоря, в отношении усиления регулирующей
роли государства в модернизационном процессе Россия в каком-то смысле
опять впереди всего передового мира. Получается, что все в политическом
процессе в нашей стране органично и никакой аномальности в политическом
процессе нет: сильная власть адекватно ведет себя в отношении социума с
неразвитым правосознанием, общество с неразвитым правосознанием
адекватно реагирует на властное насилие, поскольку само закона не
признает, а признает лишь грубую силу. Из этого замкнутого круга
устоявшихся
предложить
научных
что-то
оценок
невозможно
конструктивное
помимо
вырваться,
банальности:
невозможно
если
ты
(государство) плохое, и ты (общество) плохое, то нет другого пути жить
вместе, кроме как по закону. Но это уже не постановка вопроса о правовом
государстве
как
мере
прогресса.
Правовое
государство
становится
паллиативом, компенсирующим, в лучшем случае, родовые дефекты
российской цивилизации. А источник этого противоречия в юридической
формулировке сути правового государства.
Завалев А. Государство и модернизация российского общества // Власть. 2012.
№3. С.26 (С.26-27)
337
Для политической науки возможен и необходим свой взгляд на эту
проблему, хотя бы уже потому, что в реальной политике закон утрачивает
большую долю своей сакральности и абсолютной культурной ценности,
поскольку становится одним из орудий в руках различных политических
субъектов в отстаивании своих политических интересов. Именно на этой
почве возникают в обществе претензии к правовому государству, которые с
юридической точки зрения, рассматривающей его как своеобразный идеал и
предел возможного хорошего состояния государства, объяснить невозможно:
государственная власть говорит гражданам, что действует по закону, а
граждане говорят, что она действует плохо и несправедливо и такая
государственная власть их не устраивает, что это законы в интересах власть
имущих, а не рядовых граждан.
В политологическом смысле правовое государство это не государство,
в котором все решается не просто по закону, а государство, в котором
решение любого значимого вопроса основывается на достигнутом внутри
самих элит соглашении не видеть во власти собственность, подлежащую
легальному или коррупционному обмену, и на уверенности общества, что за
текстом закона скрывается не корыстный интерес элит, а еще что-то
положительное для всех. По большому счету политологический взгляд на
правовое государство должен учитывать то, что в данном случае
исследователь имеет дело с понятием, которое не самостоятельно в плане
своей смысловой нагрузки. Это означает, что оно включено в общий дискурс
политической культуры, и за ним скрывается вера в то, что хорошее
государство то, в котором за законом скрывается баланс интересов общества
и элит и на этот закон можно ориентироваться с той же уверенностью, как и
на традиции, обычаи и религиозные предписания.
При помощи понятия «правовое государство» современные российские
исследователи, как можно предположить, пытаются подчеркнуть момент не
реализуемости, но желательности некоей парадигмы модернизационного
развития современной России. Понятие выполняет функцию маркера,
обозначающего
сочувственно-критический
идеологический
настрой
исследователя в отношении того, как хорошо могла бы жить Россия, но как
ей это не суждено, пока она не избавится от груза прошлого. А избавиться ей
от этого груза нецелесообразно, поскольку это поставит под угрозу ее
независимость в условиях глобализации. При этом исследователи упускают
из виду очень верное замечание покойного С. Хантингтона: «… самым
важным из того, что отличает одну страну от другой в политическом
отношении, является не форма правления, а степень управляемости.
Демократические страны и диктатуры отличаются друг от друга меньше, чем
отличаются те страны, политическая жизнь которых
характеризуется
согласием,
легитимностью,
прочностью
общественных
связей,
организованностью, эффективностью, стабильностью, от тех, где этого всего
недостает»338.
Правовое государство это не просто торжество закона (в том числе и
над здравым смыслом и справедливостью, что случается на практике сплошь
и рядом), это торжество баланса общественных и элитарных интересов над
уклонениями политики в элитарность и в популизм, выраженное в законе и
постоянно тестируемое обществом на предмет справедливости. В силу этого
правовое государство не может иметь законченной формы. Это скорее
непрерывный процесс достижения баланса интересов разных субъектов
основанный на уверенность большинства участников этого процесса, что при
любом раскладе политических интересов закон будет поддерживать
справедливость, а не противоречить ей. На этой почве возникает та культура
поиска политического консенсуса, о необходимости которой многие говорят,
но не ассоциируют ее с правовым государством, хотя в этой культуре
правовое
государство
воплощается
наиболее
полным
образом
как
стержневой элемент.
338
68.
Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах.- М., 2008. С.
Такое изменение в понимании сути правового государства влечет за
собой необходимые корректировки и в расстановке идеологических акцентов
современной
российской
политики.
Сегодня
среди
отечественных
специалистов по государственному менеджменту и вопросам развития
гражданского общества очень популярны идеи превращения государства в
«слугу общества». «Развитие российской государственности – пишет,
например, академик РАЕН В.А. Михееев – во многом будет определяться …
переходом государства к новой модели – «государство служит обществу» 339.
Звучит популистски заманчиво, но такой подход подразумевает, что
само общество должно быть способным четко и консолидированно
сформулировать свой запрос на «политическое и административное
обслуживание». Российское общество, как видно из приведенной выше
политологической оценки, ни в прошлом, ни в настоящем не было к этому
способно.
Элита
же,
это
касается
даже
коммунистической
элиты,
ориентированной на идеологические мотивации, была не готова принять
такой общественный запрос к обсуждению и исполнению. Предлагаемая
нами
формула
правового
государства
позволяет
противоречивой дихотомии «слуга – господин»
уйти
от
этой
и отдать предпочтение
версии, согласно которой правовое государство есть своеобразный
процесс, определенный способ организации политического процесса, в
основе которого лежит «разделение труда» между государственными и
общественными институтами на основе исторически
согласованных
представлений о справедливости и о необходимости использования
законов для осуществления такого согласования. Данное определение не
претендует на совершенство. Оно, образно говоря, позволяет перейти от
выяснения вопроса «кто в доме хозяин» к обсуждению разумности и
функциональности конструкции самого «дома», каковым является Россия.
Заметим, что роль законов здесь имеет дополнительное значение. Они своего
Михеев В.А. Российская государственность в
политической мысли России // Власть. 2012. №2. С.46 (С.45-46).
339
контексте
социально-
рода маркеры, позволяющие уловить динамику процесса. Иначе говоря, если
смотреть на правовое государство как перманентный процесс, оно
существует и воплощается в любой социально-политической системе, в
которой сложилось такое «разделение труда» между элитами и обществом,
при котором
все регуляторы взаимоотношений между обществом и
государством, включая правовые, воспринимаются массовым сознанием в
качестве воплощений принципов справедливости и разумности. В этом
смысле не только законы, но и религиозные нормы, обычаи и традиции (что
можно наблюдать не только в странах третьего мира и России, но и в самых
«продвинутых» европейских и американских демократиях) могут выполнять
функцию
«правовых
норм»,
вполне
обеспечивающих
консенсус
политических элит и общества в отношении практической реализуемости в
текущей политике принципа справедливости.
Упоминание России здесь не случайно и в следующем разделе мы
попробуем показать, что именно такое понимание сути правового
государства позволяет вести о нем речь как об одном из ключевых
индикаторов специфики политического процесса в России.
Раздел 7. Правовое государство в процессах модернизации
социально-политических систем
На протяжение последнего столетия политика не смогла избавиться от
противоречия, которое, вероятно, можно считать сущностным, то есть,
определяющим ее динамику и основные проблемы. Это противоречие между
двумя стратегиями и тактиками использования институтов и принципов
правового государства для развития политического процесса в направлении
либеральной демократии.
Разговор о нем важен, поскольку за время постсоветской модернизации
данное противоречие оказалось перенесено и на российскую почву. Как
представляется, его политологический анализ способен многое объяснить в
нынешних реалиях и противоречиях отечественной политики. В частности, в
объяснении того, почему массовое сознание большинства граждан России с
таким трудом и непоследовательностью признает значимость либеральных
ценностей, либеральных доктрин, институтов и механизмов.
В этой связи возникает резонный вопрос, почему теоретически
выверенные, логически непротиворечивые, нормативно закрепленные на
уровне не только отдельных национальных государств, но и на уровне
международных
документов,
многократно
апробированные
практикой
модернизационных процессов различных стран либеральные ценности в
постсоветской России не нашли массового отклика и доверия со стороны
большинства населения.
Суть противоречия, на наш взгляд, состоит в том, что в своих
теоретических представлениях о способах и формах построения правового
государства, российские исследователи либерального толка ориентируются
на «западную» интеллектуальную традицию. Один из важнейших аспектов
данной
традиции
состоит
в
том,
что
права
граждан
признаются
естественными и неотъемлемыми. Они выступают тем основанием, на
котором социальное в человеке сливается с политическим, в результате чего
и создаются все необходимые условия для выхода на сцену политики
идеального гражданина. Соответственно и государство, которое помогает
гражданину в реализации его естественных прав и свобод тоже предстает
идеалом политического и организационного совершенства (выступая неким
историческим
пределом,
далее
которого
развитие
демократической
государственности теряет смысл).
То, насколько критически современные отечественные либеральные
теоретики оценивают советский опыт государственного строительства и
опыт советской демократии в целом, наглядно показывает убежденность
исследователей в отсутствии такого смысла340. Наиболее жестко такая
позиция обозначена, например, Л. Гудковым, который однозначно заявляет,
что «природа российской власти, ее преступления в прошлом и настоящем,
уничтожения исторической памяти российского общества и многое другое
образуют слепые пятна как исследовательского, так и обывательского
внутреннего зрения»341. Оставим на совести автора подобные оценки,
которые продолжают тенденцию, четко обозначившуюся еще в советский
период и особенно в годы «перестройки» и гласности. Суть ее состоит в
обосновании необходимости разрыва исторического времени и пространства
как с дореволюционной Россией (как с «тюрьмой народов», «страной господ
– страной рабов»), так и с советским наследием (тоталитарной системой,
ГУЛАГОМ, рабской психологией, и т.д.).
Более умеренную позицию занимает
Н.М Казанцев, который
утверждает, что «Наиболее общей характеристикой комплекса проблем из
века в век переходящей незавершенности правовой формы российского
государства, пожалуй, является институционная направленность норм на
См.: Гайдар Е. Т. Власть и собственность: Смуты и институты. Государство и
эволюция. – СПб.: Норма, 2009; Лукин А. Политический идеал и политический режим в
постсоветской России // Pro et Contra. 2008. июль — август. С. 81-104; и др..
341
Гудков Л. Общество с ограниченной вменяемостью // Вестник общественного
мнения. 2008. № 1 (93). Январь-февраль. С. 9.
340
неинституциональное осуществление процессов государственной службы и
государственного управления. Имеется в виду, что юридические институты
государства регулируются законом таким образом, чтобы узаконить
произвольный
характер
осуществления
власти
и
исполнения
государственных должностей»342.
На сегодняшний день фактически не существует политического
проекта, который предлагал бы способы помещения демократических
ценностей в иную институциональную оболочку, нежели та, которую
представляют собой институты правового государства и гражданского
общества343. Определенной попыткой концептуализации альтернативной
модели
российского
общественного
устройства
можно
оценить
четырехтомный «Проект Россия».
Данный проект вызвал широкий общественный резонанс и бурную
дискуссию не только детективной подоплекой своего анонимного появления,
а также распространением с помощью фельдъегерской почты. Не случайно
после интригующего появления первой книги в 2005 г., её миллионный
тираж, напечатанный издательством «ОЛМА-Пресс» в 2006 г., разошелся в
магазинах в три дня. Как представляется, данный факт свидетельствует о
высокой потребности российского общества в национальной идее и её
реальной
востребованности
не
только
в
среде
профессиональных
политологов и интелектуалов.
В вышедшей в свет осенью 2010 года четвёртой книге «Проект Россия.
Большая идея» впервые был указан один из авторов книг «Проект Россия»
Юрий
Шалыганов
безопасности.
В
–
директор
интервью
Фонда
«Институт
«Комсомольской
стратегической
правде»,
обосновывая
неизбежность кризиса либеральной модели, Ю Шалыганов заявил, что
«система, которая существует в мире, предполагает постоянный рост
Казанцев, Н.М. Публично-правовое регулирование государственной службы:
институционно-функциональный анализ. М.: РАГС. 1999. С. 6.
343
Например, официальный проект «суверенной демократии» по своим основным
параметрам декларировал приверженность его авторов принципам правового государства
и гражданского общества.
342
потребления» и поэтому Россия должна «или готовиться к созданию
жизнеспособной надгосударственной конструкции, или встраиваться в
существующую систему и пытаться лавировать среди трупов». По мнению
автора, «Божьи заповеди и вытекающие из них мораль и нравственность
образуют фундамент, на котором можно объединить людей в устойчивую
конструкцию»344.
Идентичным проектом является и «Иосифлянский манифест» Павла
Шашкина345. Однако анализ материалов показывает, что даже в тех случаях,
когда создатели очередного («адекватного» для специфических российских
политических,
социально-экономических,
социокультурных
условий)
проекта пытаются критикой ценностей и институтов либерализма заявить об
альтернативности
своих
теоретических
позиций,
они
в
качестве
альтернативы существующему положению вещей предлагают все то же
правовое государство и гражданское общество.
Более того, например, в проекте, представленном Институтом
стратегии экономического развития (ИНСОР), предлагается программа
развития институтов гражданского общества, которые должны стать
связующим звеном между государственными институтами и обществом,
служить инструментом их диалога и взаимодействия для достижения
консенсуса в решении поставленных целей и задач. По мнению авторов
проекта, «именно институты гражданского общества должны разъяснять
широким слоям населения суть всего происходящего, предлагаемых мер
и изменений, а также доводить до сведения власти и государственных
институтов
отношение
населения
к этим
изменениям
и проводимым
реформам. Они также призваны контролировать соответствие действий
власти поставленным целям и задачам в интересах народа»346. Как видно,
Что нас ждет после выборов президента в 2012 году? // Комсомольская правда.
2010. 1 октября.
345
Шашкин П.А. Социальный патриотизм – идейная платформа возрождения
России. Иосифлянский манифест. М.:МАИБ. 2011.
346
О стратегии преображения России: идеалы и шансы. — М.: Институт
экономических стратегий, 2011. С. 79.
344
авторы в очередной раз обосновывают приоритет первоочередного развития
институтов гражданского общества в качестве стратегического ориентира
модернизации современной России.
Среди
отводиться
институтов гражданского общества особое место должно
развитию
сети
религиозно-социальных
институтов,
«содействующих усилению роли и позиций Русской Православной Церкви,
обеспечивающих конструктивные отношения сотрудничества с другими
традиционными религиозными институтами в законодательных институтах,
экспертизе законопроектов, влияющих на решение ключевых национальных
проблем,
духовно-нравственное
и социально-экономическое
состояние
общества, содействующих оздоровлению предпринимательского климата
в стране. Уникальный потенциал для этой работы имеет Всемирный Русский
Народный Собор, под эгидой которого могло бы происходить развитие
подобных инициатив»347.
Фактически отличие в рассмотренных проектах обнаруживается только
в том, что право в этом нелиберальном правовом государстве должно быть
тождественно справедливости, а гражданственность в нелиберальном
гражданском обществе должна быть тождественна патриотизму. Речь, таким
образом, ведется о том, чтобы существующие формы наполнить новым
смыслом и ценностным содержанием, а не о том (что было бы логично, если
уж речь идет о политическом проектировании будущего), как это новое
содержание
может
изменить
в
перспективе
существующие
сегодня
политические формы.
Все вместе это создает тот образ политической перспективы
(«магистральной дороги современной цивилизации»), который просто не
может не быть положительно воспринят массовым сознанием. Нет,
соответственно, никаких объективных препятствий, кроме доставшегося
гражданам от прошлого менталитета и разнообразных политических
заблуждений, для того, чтобы считать правовое государство и гражданское
347
Там же.
общество в России практически единственно реализуемой стратегией
развития.
С другой стороны, современная политическая наука в суждениях о
стратегии строительства правового государства, в России в частности, и о
правовом
государстве,
цивилизованного
облика
как
и
способе
придания
импульса
к
политике
прогрессу,
наиболее
исходит
из
рационалистического по духу и столь же традиционного для «западной»
политической и правовой мысли прагматического соображения.
Суть его в том, что человеку, особенно не обремененному знанием
юридических норм и законов политики, надо настойчиво помогать в
приобщении к гражданским ценностям и правилам гражданского общежития,
приучать
и,
где
требуется,
принуждать
его
к
цивилизованному
взаимодействию с институтами государства.
Можно
сказать,
что
наука
сегодня
не
видит
реальных
противопоказаний против того (если перефразировать известный лозунг
Великой Французской революции), чтобы «железной рукой загонять
человечество к счастью» в виде гражданского общества и правового
государства. А для этого следует использовать весь арсенал средств
убеждения и даже принуждение. Принуждение, в первую очередь,
административное, то есть основанное
не только на законах, но и на
конкретных интересах политических субъектов, связанных с постоянно
возникающими у них потребностями в решении самых разнообразных
управленческих и организационных задач.
По мнению Н.М. Казанцева, «Государство – это власть суда, права и
закона, лишь в этом случае возникает баланс классов и сословий, когда ни
один не уничтожает пользу и развитие других и каждый служит и полезен
остальным, осуществляя в обществе свою специфическую миссию. Иное
дело – властительство, здесь доминант диктаторствует, он подчиняет право
политике и идеологии своего властительства, исходит исключительно из
интересов демонстрации своей доминантности, пресекая развитие остальных
классов и сословий»348.
Роль силового фактора в функционировании правового государства
будет рассмотрена в следующих разделах как самодостаточная, научно и
социально чрезвычайно
значимая проблема. В рамках данного раздела
подчеркнем лишь, что понятие силы и силового воздействия постоянно
всплывает во время обсуждения различных вариантов оппозиционной
борьбы
против существующих авторитарных режимов и поддержки их
политической и социально-экономической модернизации.
Не случайно, что в политике распространения демократии США и их
союзники значительное место отводят силе и силовому воздействию. В свое
время госсекретарь М. Олбрайт открыто заявляла: «Мы будем сохранять
наше присутствие всюду, где есть необходимость в защите наших
интересов». Инструментами для достижения этих целей, по ее утверждению,
являются: «простая логика, экономические стимулы, техническая помощь,
новые соглашения, обмен информацией, насилие, угроза насилием, санкции,
угроза санкций, - и любая комбинация перечисленного»349.
Во всем мире либеральной демократии сегодня наблюдается тенденция
к усилению бюрократических начал государственности, к смещению
«реальной политики» в сферу принципов и методов административного
регулирования350. Нынешний системный кризис, охвативший практически
целиком Старый и большую часть Нового света, легитимирует такое
смещение и даже придает ему прогрессивный смысл, значение единственно
возможного
способа
решения
сложных
политических
и
социально-
экономических проблем.
Казанцев Н.М. Идеология права государству или идеология государства праву?
// Общественные науки и современность. 2010. №1. С. 49.
349
Цит. по: Уткин А. И. Американская стратегия для XXI века. М.: Логос. 2000. С.
19 – 20.
350
См.: Герменчук В. В. Пространство власти и управления. Мн.: 2008; Вестов
Ф.А., Фаст О.Ф. Правовое государство как критерий модернизации России/ Научный
журнал «Правовая культура» Саратов, 2013, №1(14).
348
Естественной в кризисных условиях выглядит ситуация: в традиционно
демократических странах Западной Европы демократически организованное
и опирающееся на конституцию государство устами представителей
законодательной и исполнительной власти сегодня считает возможным и
необходимым говорить «да» тем переменам в политике, экономике и
законодательстве (особенно трудовом), в отношении которых большинство
граждан страны говорит «нет».
Естественным
в
кризисных
условиях
выглядит
применение
полицейских сил против своих граждан, заявляющих о несогласии с
политикой своих правительств351. (Украина 2013-14г.) Кризис позволяет
рассматривать все эти отступления от либеральной демократической
«нормы» как то, что оправдано форс-мажорными обстоятельствами. Но, в
данном случае уместно вспомнить народную мудрость: не бывает ничего
более постоянного, чем временное.
Фактически, будучи воспроизводимым в масштабах целого континента,
все это выглядит как апробация новой стратегии развития правового
государства и гражданского общества. Стратегии, которая, в отличие от
«классической»
либеральной,
делает
акцент
(обеспечиваемой
политической
культурой
не
человека)
на
внутренней
способности
и
готовности граждан принять ценности демократии как свое родное и быть
лояльными политическим интересам своего государства, а на необходимости
принуждать граждан к лояльности в отношении законов и интересов своего
государства вне зависимости от состояния политической культуры и веры в
демократию.
Это стратегия, в рамках которой государственное администрирование и
понимание гражданами естественности законодательного ограничения их
прав и свобод легитимируют наращивание потенциала и совершенствование
События в Греции 12 февраля 2012 г. – наиболее наглядный пример такого
силового противодействия сотням тысяч протестующих (См.: Зайчик А. Внутри
греческого кризиса вместе с анархистами и радикализованным бывшим средним классом
// http://www.inosmi.ru/europe/20120325/189063240.html Дата обращения 25.03.2012.
351
различных форм и способов силового воздействия на ход политических
процессов.
В европейском политическом пространстве фигура государственного
сотрудника
силового
ведомства
становится
своеобразным
эталоном
ответственного и патриотичного гражданского поведения и медиатором во
взаимоотношениях
правового
государства
и
гражданского
общества.
Соответствующие процессы идут и в сфере законодательства: оно
ужесточается в части регулирования миграционных процессов и тем самым
повышает уровень защищенности интересов коренного населения, но,
одновременно,
приучает
граждан
своей
страны
к
мысли,
что
административное принуждение является единственным эффективным
способом сохранения демократии.
Определенная историческая инерция
в следовании этим двум
традициям сегодня привела политическую мысль в России к тому, что она не
может дать ни государству, ни обществу четких указаний относительно того,
как создавать правовое государство и гражданское общество и возможно ли
это в российских условиях, в принципе.
Следование
одновременно
двум
взаимоисключающим
интеллектуальным традициям сегодня лишает научные представления о
правовом
государстве
той
системности,
которая
необходима
для
использования их в качестве идеологии и стратегических ориентиров
политической модернизации. Практическое решение напрашивается само
собой: сегодня, как было отмечено, наблюдается тенденция к актуализации
второй стратегии и надо развивать научный поиск в этом направлении,
настраивать массовое
сознание на новую интерпретацию стратегии
демократического развития.
При всей внешней простоте такой выбор заключает в себе немалый
политический риск как для политической науки, так и особенно
для
политической практики. Как минимум, это подразумевает существенное
изменение наших представлений о базовых ценностях и процедурах
демократии и поиск политической наукой убедительных аргументов,
который в отечественной истории и современности не почерпнуть. Массовое
сознание российских граждан до сих пор не демонстрирует твердой
уверенности в том, что в свое время обществом и политическими элитами
правильно был сделан выбор в пользу замены советской демократии
демократией либеральной.
Фактически, приобщение граждан нашей страны к «западной»
либеральной традиции состоялось на уровне, который подразумевает
возможность для гражданина свободно, без принуждения со стороны
государства, принять или не принять те или иные конкретные ценности,
понятия и принципы политического общежития. Это, по сути, было
приобщение к идее правового государства и гражданского общества в русле
первой, наиболее заряженной гуманистическим потенциалом, традиции.
Заметим, что происходило оно при самом активном участии политической
науки, пропагандировавшей этот потенциал на примере интеллектуальных
достижений европейских мыслителей прошлого, а также на примере и
демонстрации
преимуществ
передовых
политических
и
социально-
экономических практик демократических государств.
Европейцев сегодня приспосабливаться к этому новому пониманию
побуждает кризис. Россия гораздо меньше, чем Европа, этим кризисом
затронута и, соответственно, возникает вопрос о тех стимулах, которые
могут побудить российских граждан к такой мировоззренческой ломке, к
отказу
от
гуманистического
понимания
либеральной
демократии
и
приобщению к ее «административному» пониманию.
Если на процесс освоения российским обществом ценностей и
принципов либеральной демократии в русле первой традиции, идущий
сегодня «со скрипом», в ближайшем будущем сформируется осознание того,
что демократия без принуждения невозможна, то это создаст предпосылки
для возвращения в массовом сознании к советской модели демократии, как
единственно возможной на российской почве стратегии цивилизованного
развития.
Это вполне прогнозируемый вызов для нынешней российской
модернизации,
которая,
гуманистическую
(точнее
в
целом,
продолжает
идеализированную)
политического, экономического, правового
ориентироваться
либеральную
на
стратегию
и культурного развития, в то
время как процессы глобализации, мировой кризис и противоречия в
политической жизни различных (в том числе демократических стран)
демонстрируют все больше объективных оснований
для
выработки
реалистичной ее стратегии. Государственные институты, что стало особенно
заметным в период украинского кризиса с самого начала его развития весной
2014 г., явочным порядком заняли в отношении ценностей либеральной
демократии
очень
конфликтующую
прагматическую
позицию,
в
определенной
мере
с «классическим» смыслом ценностей либеральной
демократии. Зато в этом направлении государство смогло максимально
сблизить «правовые» и «социальные» основания своей политики за счет
активизации поддержки населением России своей позиции в вопросе
присоединения к России Крыма, гуманитарной помощи областям Восточной
Украины. Вместе с тем элита России продолжает стремиться к реализации в
стране демократических преобразований, о чем недвусмысленно заявил
президент страны в своем выступлении 4 декабря 2014 года с посланием
Федеральному Собранию на 2015 год.
Раздел 8. Концептуализация представлений о роли нормативнорегулятивных и силовых структур в функционировании правового
государства
Как было рассмотрено в предшествующем разделе, особую роль в
современных
противоречивых
условиях
функционирования
правового
государства играют административно-силовые его аспекты. Важнейшим
вопросом
является
их
соотношение
с
нормативно-регулятивными
механизмами функционирования правового государства. Уже в начале 1990х гг. данный вопрос приобрел для России не только теоретическую, сколько
практическую значимость, которая была продемонстрирована всему миру в
ходе разрешения политического противостояния Президента Б.Н. Ельцина и
Верховного Совета Российской Федерации, посредством применения оружия
в октябре 1993 г., последовавшая после расстрела Белого дома, процедура
легитимации последствий
силового варианта разрешения политического
кризиса в рамках референдума по принятию Конституции, была признана
мировым сообществом (несмотря на явные отступления от классических
канонов теории разделения властей и действия механизмов сдержек и
противовесов).
Российское общество также смирилось «с наведением
порядка» таким способом перед угрозой разжигания вполне реальной
гражданской войны в стране в случае продолжения противостояния.
Западные лидеры приняли новый институциональный дизайн в России (с
явными авторитарными потенциями) и его правовое закрепление исходя из
либерально-демократических деклараций Б.Н. Ельцина о своих намерениях,
а также из опасений реставрации тоталитарной системы в случае прихода к
власти его основных конкурентов в лице КПРФ.
Не случайно, что до
прихода к власти В.В. Путина западные
исследователи не акцентировали внимание на этом явно не демократическом
и не правовом эпизоде политического развития России в постсоветской
России. Однако с началом политики укрепления «вертикали власти» и
стабилизации политической и социально-экономической ситуации в стране в
путинский период, ее «силовая» составляющая стала подвергаться жесткой
критике, как не соответствующая принципам демократии и правового
государства.
Рассмотрим на примере данного важнейшего элемента любой
политической и государственной системы недостаточность классического
«юридического» подхода к анализу тех системных изменений, которые
произошли
в
российском
обществе
в
постсоветский
период.
Как
представляется, именно на примере силовых структур наиболее наглядно
можно проследить противоречия, которые возникают в результате того, что
их развитие, с одной стороны, задается нормативно закрепленными
параметрами их функционирования, а, с другой – оказывается встроено в
сложнейшее
переплетение
объективных
и
субъективных
процессов
политической борьбы, оказывается подвержено воздействию разнообразных
факторов
объективных
функциональных
потребностей
и
реальных
ресурсных возможностей.
С изучением места и роли силовых структур в политико-правовой
жизни современного государства в российских реалиях неразрывно связано
понятие «силовик» («силовики»), в конце 1990-х – начале 2000-х гг. прочно
вошедшее в понятийно-терминологическое пространство политической
науки и общественно-политический дискурс.
Понятие
«силовик»
популярно
не
только
в
отечественном
политическом лексиконе, но и в зарубежной печати, особенно при изучении
политической ситуации в современной России.
Такого термина, объединяющего всех людей в погонах, нет ни в одном
языке мира. На Западе сейчас стали писать без перевода, просто латиницей –
«siloviki»352. Примечательно, что за границей это понятие с недавнего
См.: Крыштановская О. О силовиках во власти. Интервью «Новой газете» //
Новая газета. 2004. 30 августа.
352
времени стали широко использовать не только при освещении политической
ситуации в России353, но и собственно в иностранных государствах,
например, в Соединённых Штатах354. Это один из тех немногих примеров в
современной политической науке, когда политологический термин сначала
получил распространение в отечественной литературе, а затем уже был взят
на вооружение западными исследователями и публицистами.
Термин «силовик» появился ещё в советское время355, но активно стал
использоваться после 1993 г. Тогда Б.Н. Ельцин в ходе конфликта между
законодательной
и
исполнительной
ветвями
власти
осуществил
переподчинение трёх основных силовых ведомств лично президенту. В
результате возникли два правительства – правительство премьер-министра и
«правительство президента»356. Это разделение сохранилось и по сей день –
сегодня в «правительство президента» входят 20 федеральных органов
исполнительной власти357, которые нередко обобщённо определяют как
«силовой блок». Именно в этот период в широкий оборот вошёл
распространённый сегодня термин «силовые структуры», который при всей
своей привычности и кажущейся однозначности при более глубоком
рассмотрении оказывается довольно дискуссионным и предполагающим
несколько основных подходов к своему содержательному наполнению.
Неоднозначен и термин «силовик». При всей своей популярности358 он
до сих пор не имеет конкретного содержательного определения, которое
См.: Bremmer I., Charap S. The Siloviki in Putin's Russia: Who They Are and What
They Want // Volume 30, Number 1, Winter 2006-07; Petrov N. «Siloviki in Russian Regions:
New Dogs, Old Tricks » // The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies. Issue 2.
2005; Amsterdam R. Downgrading the Siloviki // www.robertamsterdam.com/2008/07; Safire W.
Siloviki Versus Oligarchy // The New York Times. November 5, 2003.
354
См.:Rudnitsky J. Amerikanskie Siloviki // The Exile. March 18, 2004.
355
Крыштановская О. О силовиках во власти. Интервью «Новой газете» // Новая
газета. 2004. 30 августа.
356
См.: Там же.
357
См.: Вопросы системы и структуры федеральных органов исполнительной
власти: Указ Президента Российской Федерации от 12 мая 2008 г. № 724 (в ред. от 10.09.
2014г.) // Российская газета. 2008. № 100.
358
В таких авторитетных печатных изданиях как газета «Коммерсантъ» и журнал
«Русский репортёр» термин «силовик» присутствует в названии целых тематических
разделов – «Ъ – Силовики» и «Силовики и их политика» соответственно. О популярности
353
могло бы всесторонне охарактеризовать этот феномен, присущий политике
всех времён и народов. Появившись ещё в советский период, термин
«силовик» в научной и публицистической литературе получил широкое
распространение совсем недавно.
Интересно, что в 1990-е гг. термин
«силовик» употребляли в закавыченном виде, в то время как в 2000-е гг. он
всё
чаще
использовался
без
всяких
оговорок,
как
совершенно
самостоятельный элемент общественно-политического дискурса.
В отечественных исследованиях по политическим элитам довольно
часто вместо «силовиков» используются также такие категории как
«военные»
или
«представители
силовых
структур»,
которые
идентифицируются исследователем на основе их социально-политического и
профессионального бэкграундов. Например, О.В. Крыштановская пишет:
«Под «военными» здесь и далее мы имеем в виду людей в погонах всех типов
– офицеров армии и военно-морского флота, пограничной службы,
внутренних войск, служб безопасности и проч. Для обозначения этой группы
людей в 1990-е гг. в российском политическом сленге закрепилось понятие
«силовики», а совокупность военизированных ведомств России стали
называть «силовыми структурами»»359. Но рассматривать «силовиков» и
«представителей силовых структур» как синонимичные, тождественные
категории, на наш взгляд, можно только в первом приближении.
На
наш
взгляд,
политическая
практика
современной
России
показывает, что одним профессиональным прошлым «силовика» уже не
определить. За годы постсоветского развития России «силовик» в нашей
стране стал больше чем военный, он стал членом некой специфической
социально-политической общности, слоя политико-экономической элиты
термина свидетельствует и частота его употребления в ведущих периодических изданиях
страны. В частности, в аналитическом журнале «Коммерсантъ. Власть» в период с января
2003 по февраль 2009 гг. имели место свыше 300 публикаций, в которых так или иначе
упоминался термин «силовик», за этот же период количество аналогичных публикаций в
журнале финансово-экономического профиля «Коммерсантъ. Деньги» составило более 90,
что подтверждает широту контекста распространения этого термина в отечественной
печати.
359
Крыштановская О.В. Анатомия российской элиты. М., 2005. С. 269.
страны, который отличает особый стиль мышления и специфические
подходы к управлению общественными процессами.
Сложившуюся ситуацию во многом можно объяснить тем, что в
современной России «силовик», как участник общественно-политических
процессов всех уровней, стал настолько привычным и понятным явлением,
что его не считают нужным определять на уровне научных дефиниций
и публицистических определений. При этом анализ источников, в которых в
том или ином контексте упоминаются «силовики», позволяет выделить
четыре основных подхода к определению «силовиков», использующиеся в
отечественной научной и публицистической литературе.
Первый подход можно обозначить как биографический, в рамках
которого этимология термина «силовик» понимается прямо производной от
силовых
структур,
правоохранительными
представленных
органами
и
вооружёнными
различными
силами,
спецслужбами.
В
соответствии с ним, под «силовиками» понимаются бывшие и действующие
сотрудники силовых структур360. Критерии выделения «силовиков» в рамках
этого подхода ясны и просты, но эффективность не высока, т.к. характер того
или иного индивидуального политического актора определяется не только
биографией, многое зависит и от субъективных установок – мировоззрения,
ценностных ориентиров.
В данном случае важно понимать различия между буквальным
смыслом слова «силовики» и его использованием в переносном смысле, в
качестве обозначения политической группировки. Приведем два особенно
наглядных примера, иллюстрирующих неточность данного термина по
состоянию на начало 2007 г. Например, Сергей Богданчиков, президент
государственного нефтяного гиганта «Роснефть» позиционируется как один
из самых могущественных «силовиков». Однако он никогда не служил ни в
одной из силовых структур. Тем не менее, внутри группы он пользовался не
меньшим влиянием, чем «силовики»-профессионалы. С другой стороны,
бывший глава Счетной палаты Сергей Степашин – уроженец Санкт360
Там же.
Петербурга, бывший глава ФСБ2(первый руководитель ушедший в отставку
по собственному желанию после теракта а Буденновске), МВД. Однако в
группу «силовиков» он не входит, а напротив старается дистанцироваться от
неё. Таким образом, «силовиков» объединяет не только биография, но и
мировоззрение и интересы361.
На этом основан второй подход, сторонники которого делают акцент на
ценностных ориентирах и стиле политического участия акторов. Его можно
определить как мировоззренческий или политический. В рамках этого
подхода к «силовикам» относят таких политико-административных и
экономических деятелей, которые склоны к жёсткому стилю управления и
бескомпромиссности. Есть и более конкретные определения, например,
данное в одном зарубежном издании зимой 2007 г.: «силовики» – это
неформальное объединение государственных чиновников и бизнесменов,
возглавляемое «ядром» – Сечиным, Ивановым и Патрушевым, представители
которого имеют одни и те же политические взгляды, проводят единую
политику и стремятся к совместному контролю над экономическими
активами. Именно строго применительно к данной конкретной группировке в
составе российской элиты авторы указанного определения и предлагают
использовать термин «силовики»362.
В
рамках
третьего
институционального
подхода,
«силовика»
определяют, как сотрудника силовых структур. Применительно к анализу
политических процессов, институциональное определение «силовика», как
правило, конкретизируется: «силовик» – высокопоставленный чиновник
органов государственной власти, входящих в так называемый «силовой
блок» Правительства РФ, то есть непосредственно подчинённый Президенту
См.: Bremmer I., Charap S. The Siloviki in Putin's Russia: Who They Are and What
They Want // Volume 30, Number 1, Winter 2006-07.
362
Там же.
361
РФ, либо высокопоставленный чиновник в аналогичных структурах
зарубежных государств363.
Четвёртый подход можно определить как комплексный, так как он
основан на учёте всех тех критериев, которые принимаются во внимание при
определении «силовика» сторонниками выше обозначенных подходов. Такой
подход, с одной стороны, существенно расширяет круг лиц, которые могут
быть отнесены к «силовикам», ибо использует более гибкую систему
признаков, с другой, способствует более глубокому пониманию феномена
«силовиков»
и
повышает
надёжность
их
выделения
из
массива
отечественной политико-административной и экономической элиты.
В рамках такого подхода «силовик» – это человек, связанный своим
прошлым и (или) настоящим с силовыми структурами (в их функциональном
понимании) настолько, что разделяет их корпоративные интересы и
ценности, и, при определённых условиях, может проводить их в жизнь на
занимаемых им политико-административных должностях, и, одновременно,
характеризуется
специфической
культурой
принятия
и
реализации
политических решений.
В связи с этим, к категории «силовиков» могут быть отнесены
представители политико-административной элиты на основе следующих
параметров:
1)
образование
(гражданский
или
«силовой»
вуз»;
2)
профессиональное прошлое и настоящее; 3) продолжительность службы в
рядах силовых ведомств, должности, звания, причины ухода со службы; 4)
специфика деятельности в гражданской сфере; 5) членство в общественных
организациях «силового» характера.
При этом только объективный учёт всех выделенных аспектов
биографии (а при возможности – и неформальных связей) позволяет
выделить
«силовиков»
из
деятелей,
так,
это
чтобы
общей
массы
действительно
политико-административных
соответствовало
текущим
См.: Новикова Е. Силовики Обамы // Эксперт Online // URL: www.expert.ru (дата
обращения 14 апреля 2009 г.).
363
политическим
реалиям
и
отражало
сущностное
содержание
столь
распространённого сегодня в общественно-политическом дискурсе термина
«силовик». Вместе с тем, данное определение «силовика» характеризуется
узким
пониманием
этой
категории,
предназначенным
для
оценки
представительства силовых структур в органах государственной власти. В
широком же смысле под «силовиками» в рамках настоящего исследования
мы будем называть представителей особой социально-профессиональной
группы, объединённых причастностью к функционированию сектора
безопасности (силовые структуры, военно-промышленный комплекс и т.д.).
Исследование роли силовых структур в политической жизни правового
государств предполагает раскрытие сущностного содержания таких широко
распространённых в современном политико-правовом лексиконе терминов
как «силовые структуры» и «силовики» и их позиционирование в системе
органов государственной власти. Необходимо понять, в чем заключается
функциональная особенность силовых структур, специфика их политикоправового статуса, смысловые линии связи понятий «силовые структуры» и
«силовики» в условиях формирования правового государства. Особенно
важно осмысление данных сюжетов в контексте тех модернизационных
задач, которые объективно поставлены на повестку дня в современной
России.
При определении понятия «силовые структуры» тесно переплетаются
три аспекта – этимологический, функциональный и институциональный.
Этимологический аспект связан с содержанием
терминов «силовик»,
«силовики», которые достаточно активно используются в политической
науке в последние годы. Институциональный аспект отражает нормативное
закрепление
появившегося
после
принятия
Конституции
Российской
Федерации разделения федеральных органов государственной власти на две
группы, в зависимости от того, кто осуществляет руководство их
деятельностью – Правительство РФ или Президент РФ. Функциональный
аспект
подразумевает
выделение
силовых
структур
на
основании
функциональных критериев, то есть причисление к силовым ведомствам
только тех органов исполнительной власти, которые непосредственно
отвечают за обеспечение внутренней и внешней безопасности государства,
оборону и правоохранительную деятельность.
В результате имеет место определённый смысловой конфликт между
политико-правовым и функциональным измерениями понимания силовых
структур. Например, далеко не все функционально «силовые» ведомства
входят
в
«президентскую
группу»
органов
исполнительной
власти
(например, федеральная таможенная служба и федеральная налоговая
служба). В то же время не все федеральные органы исполнительной власти,
руководство которыми осуществляет Президент РФ, функционально можно
определить
как
действительно
силовые
(например,
Министерство
иностранных дел). Безусловно, при расширительной трактовке категории
«безопасность государства» эти федеральные органы исполнительной власти
могут быть позиционированы, как силовые структуры.
Но помимо обозначенных выше противоречий есть и другое, связанное
с органами прокуратуры. Прокуратура, давно уже причисляется СМИ к
силовым структурам, что не соответствует политико-правовому пониманию
категории «силовые структуры», т.к. прокуратура не входит не только в
«президентскую группу», но и в систему органов исполнительной власти в
целом.
На наш взгляд, сложная ситуация с определением понятия «силовых
структур» обуславливает необходимость использовать в контексте нашего
исследования именно функциональное понимание данного термина, как в
наибольшей степени соответствующее реалиям российской политики и
сложившейся практике применения этой категории в СМИ и научной
литературе.
В западной политической науке альтернативой термина «силовые
структуры»
является
«сектор
безопасности».
Несмотря
на
распространённость данного термина в европейской исследовательской
практике
единого
его
определения
нет,
прежде
всего,
в
силу
многоаспектности самой сферы безопасности общества и государства364.
Западные исследователи в понятие «сектор безопасности» включают,
прежде всего, «те учреждения и организации, которым государство отвело
легитимированную роль в использовании или угрозе использования
коэрцитивной (принудительной) силы (coercive force) в обществе для
противодействия
внешним
или
внутренним
угрозам
безопасности
государства и его граждан»365. Вместе с тем большое внимание уделяется тем
институтам, которым отводится контроль за данными структурами366.
Встречаются
и
другие
терминологические
формы
обозначения
комплекса силовых структур, например, силовой механизм государства,
который задействован в прямом противодействии существующим и
потенциальным угрозам путем принудительного давления на них и их
носителей, пресечения противоправных действий, а при наличии особо
опасных угроз – силового их подавления, т.е. он обеспечивает безопасность
общества, государства и личности силовыми методами367. В этом случае в
понятие силового механизма государства включается, во-первых, система
органов государства, осуществляющих насилие и, во-вторых, определенный
порядок взаимодействия их как с государством, так и между собой в
процессе осуществления своих функций368.
Молнар Ф. Реформа сектора безопасности и опыт стран ЦВЕ // Социальнополитические процессы и экономическое состояние России. Материалы научного
семинара. Выпуск № 4. М., 2005. С. 9.
365
Greene O. Security Sector Reform, Conflict Prevention and Regional Perspectives. A
Discussion Paper for Whitehall Policy Seminar on Security Sector Reform (London, 9 January
2003) // Journal of Security Sector Management. March 2003. Volume 1, Number 1. P. 2;
Morrison A. Invitation letter to and Proceedings of the Round Table on Security Sector Reform
Pearson Peacekeeping Centre, Cornwallis, Nova Scotia (November 29 - December 1, 2000).
366
Understanding and Supporting Security Sector Reform // DFID Issues. London, 2002.
Р. 7.
367
См.: Лабуш Н.С. Силовой механизм государства и обеспечение национальной
безопасности. URL.: http://geopolitika.narod.ru/New/sil.htm (дата обращения 09.09.2011);
Лабуш Н.С. Государство, силовой механизм вооруженные силы. СПб, 1999.
368
Там же.
364
Сама
система
силовых
органов
государства,
осуществляющих
политическое насилие, включает органы опосредованного принуждения,
куда относятся в первую очередь так называемые спецслужбы, которые, с
одной стороны, обеспечивают решение вопросов основных силовых структур
(выявляют военные опасности, прогнозируют и выявляют действия,
направленные на насильственное свержение строя и призывы к таким
действиям), с другой – могут быть использованы государством в
экстремальных ситуациях для проведения силовых действий индивидуальнолокального характера. Во вторую очередь, это органы, непосредственно
осуществляющие политическое принуждение369.
Характеризуя
политико-правовую
сущность
силовых
структур,
основываясь на функциональной трактовке силовых структур и принимая во
внимание структуры государственного аппарата современной России и
специфику решаемых его отдельными элементами задач с учетом последних
изменений в законодательстве, в том числе, принятие Федерального закона
«О
полиции»,
отечественные
силовые
структуры
можно
условно
классифицировать на три группы:
1)
вооруженные силы;
2)
полиция.
3)
спецслужбы.
Данная классификация в полной мере соответствует сложившейся в
теории гражданско-военных отношений практики понимания сектора
безопасности как триединства армии, полиции и специальных служб.
Основным
критерием
выделения
вооруженных
сил
(армии)
в
самостоятельную структуру является однозначная направленность данного
института на защиту государства и общества от внешних врагов, в то время
как привлечение армейских подразделений к решению внутриполитических
задач, в борьбе с внутренними врагами возможно только в исключительных
случаях (ликвидация последствий природных и техногенных катастроф,
369
Там же.
например наводнение лето-осень 2013года на дальнем востоке России,
борьба
с
незаконными
вооруженными
формированиями,
подавление
вооруженных мятежей и др. – но только то, что конкретно прописано в
законодательстве конкретной страны).
Исследователи
традиционно
предлагают
рассматривать
понятие
«вооруженные силы» с точки зрения широкого и узкого его понимания.
В широком понимании – это любая социальная сила, обладающая
определенными материальными средствами, с помощью которых возможно
нанесение физического ущерба противоположной стороне (разрушение
материальных средств, нанесение вреда здоровью, жизни человека и т.д.), т.е.
оружием. При этом спектр оружия варьирует от древних луков со стрелами,
топора, копья и т.д. до современных видов оружия массового уничтожения.
Другими словами, любой человек либо объединение людей, обладающих
оружием и применяющих его, представляют собой вооруженную силу.
В узком понимании вооруженные силы – это один из важнейших
элементов военной организации государства, особая часть механизма
государственного управления, связанная, прежде всего, с выполнением
внешних функций государства, военной обороны страны, «вооруженная
организация государства, предназначенная для защиты его суверенитета и
территориальной целостности в случае агрессии, войны, одно из важнейших
орудий политической власти». Таким образом, вооруженные силы в узком
понимании – это определенная вооруженная организация конкретной
социальной силы – государства370.
Полиция в данном случае не тождественна только системе органов
внутренних дел, а представлена совокупностью органов исполнительной
власти и легальных вооруженных формирований, решающих общие
внутриполитические задачи по охране общественного порядка, обеспечению
общественной
безопасности
и
реализации
функции
государства
по
Емельянов И.А. Эволюция и специфика вооруженных сил как легитимного
средства легитимного насилия государства // Власть. 2010. №. 12. С. 79.
370
регулированию общественных отношений (налогообложение, таможенный
контроль и др.).
Неоднозначны и трактовки термина «спецслужбы» в силу отсутствии
законодательного его определения, динамики и многообразия этой сферы
государственной
деятельности.
Применительно
к
задачам
данного
исследования, предполагающего, прежде всего исследование проблемы
гражданского
контроля
над
силовыми
структурами,
целесообразно
использовать определение спецслужбы, предложенное П.А. Кренцовым,
который
расматривает
уполномоченные
на
спецслужбы
ведение
как
государственные
оперативно-розыскной
структуры,
деятельности
и
решающие специфические задачи по обеспечению безопасности государства
и общества371. Использование данного определение некоторым образом
делает совпадающими группу «спецслужбы» и группу «полиция», так как,
например, подразделения органов внутренних дел, уполномоченные на
ведение
оперативно-розыскной
деятельности
(уголовный
розыск,
подразделения по борьбе с экономическими преступлениями, оперативнорозыскные бюро и оперативно-розыскные части и т.д.), при этом решают в
своей деятельности именно полицейские задачи, да и согласно ФЗ
«О полиции»
их
сотрудники
имеют
специальные
звания
полиции.
Аналогично и с подразделениями Федеральной службы Российской
Федерации по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных
веществ372.
См.: Кренцов П.А. Спецслужбы в правовом государстве, участие граждан в
работе спецслужб по реализации их прав в управлении государством // Участие граждан в
управлении делами государства: проблемы правового регулирования и реализации в
условиях модернизации России: Материалы междунар. Конституционного Форума
(10 дек. 2010, г. Саратов). Выпуск 2. Саратов, 2010. С. 364-370.
372
Вестов Ф.А. Политика формирования правового государства: противоречия и
перспективы/ Ф.А.Вестов; под ред. Д-ра полит. наук, проф. Н.И.Шестова.-Саратов: Изд-во
Сарат. Ун-та, 2012.с.90-159; Вестов Ф.А., Петров Д.Е. Силовые структуры в политической
жизни правового государства: власть и гражданский контроль.-Саратов: Издат.
«Саратовский источник»,2011.-248с. Вестов Ф.А., Фаст О.Ф. Правовое государство как
критерий модернизации России/ Научный журнал «Правовая культура» Саратов, 2013,
№1(14).
371
Процесс активизации различных силовых структур на нынешнем этапе
приобретения российским государством свойств - правового государства
представляется симптоматичным и вполне вписывающимся в традиции
российских модернизаций. Функциональность силовых структур возрастала
и во времена «петровских реформ», и во времена Великих реформ второй
половины XIX в., и во времена «столыпинских» реформ, и в период
«сталинской» модернизации. Это возрастание функциональности силовых
структур
заполняет
образуются
в
вследствие
политическом
неразвитости
пространстве
или
лакуны,
которые
неадекватности
реакций
общественных институтов на управляющие усилия государства. Иначе
говоря, государство заполняет собой те объемы политического пространства,
которые по каким-то причинам не заполняет собой гражданское общество.
Оно сообразуется, при этом, подтверждением чему служит современный
российский политический процесс, не с логикой вытеснения гражданских
институтов из политики, а с простой логикой бюрократического контроля
над всем в политическом процессе, что никем, кроме государства, не
контролируется и потому служит источником потенциальных рисков как для
самого государства, так и для общества. Это, отчасти, может объяснить,
почему в государствах, даже с развитыми институтами гражданского
общества, к числу которых относятся, например, США, сегодня происходит
заметное возрастание роли полиции и разного рода спецслужб в
регулировании общественной жизни от расовых конфликтов до борьбы с
мировым терроризмом и контроля за поведением союзников США по
глобальной
политике.
И
массовым
сознанием
такое
возрастание
воспринимается чаще всего именно как должное. В этом смысле процесс, о
котором далее пойдет речь, никоим образом не характеризует уникальность
нашей страны.
Раздел 9. Место силовых структур и их функциональность в
политико-правовой системе современной России
Для более подробной политико-правовой характеристики силовых
структур как особых политических институтов правового государства
целесообразно проанализировать правовые контуры функционирования
силовых ведомств в конкретно-исторических политико-правовых реалиях,
например, в политической системе современной России.
Вооруженные силы (армия) представлены Вооруженными Силами
Российской Федерации, статус которых определяется, в первую очередь,
федеральным законом «Об обороне»373.
Согласно выше названному федеральному закону Вооруженные Силы
Российской
организация,
Федерации
определяются
составляющая
основу
как
обороны
государственная
Российской
военная
Федерации.
Вооруженные Силы Российской Федерации предназначены для отражения
агрессии, направленной против Российской Федерации, для вооруженной
защиты
целостности
и
неприкосновенности
территории
Российской
Федерации, а также для выполнения задач в соответствии с федеральными
конституционными законами, федеральными законами и международными
договорами Российской Федерации374.
Привлечение Вооруженных Сил Российской Федерации к выполнению
задач с использованием вооружения не по их предназначению производится
Президентом Российской Федерации в соответствии с федеральными
законами. Применение Вооруженных Сил Российской Федерации для
выполнения
задач
Российской
Федерации
373
374
в
соответствии
с
осуществляется
международными
договорами
на
в
условиях
и
порядке,
Об обороне: федеральный закон от 31.05.1996 № 61-ФЗ (ред. от 03.02.2014) .
Там же.
оговоренных в этих договорах и установленных законодательством
Российской Федерации375.
Деятельность
Вооруженных
Сил
Российской
Федерации
осуществляется в соответствии с Конституцией Российской Федерации,
федеральными конституционными законами, федеральными законами,
нормативными правовыми актами Президента Российской Федерации и
иными нормативными правовыми актами Российской Федерации. Часть
состава Вооруженных Сил Российской Федерации может входить в
объединенные вооруженные силы или находиться под объединенным
командованием в соответствии с международными договорами Российской
Федерации376.
Однако в современный период политико-правовой, функциональный и
иные виды статуса Вооруженных Сил Российской Федерации претерпевает
существенные изменения в рамках проводимой с 2008 года реформы
вооруженных сил. Данная военная реформа считается самой масштабной за
последние полтора столетия с момента военной реформы 1860-1870-х годов,
проводившейся под руководством военного министра Д.П. Милютина377.
Стоит отметить, что применительно к намеченному комплексу
преобразований
необходимо
использовать
именно
термин
«военная
реформа», под которой принято понимать приведение всей оборонной
деятельности государства в соответствие с политическими, социальными и
экономическими изменениями в обществе с учетом состояния этого
общества, экономики, ВПК, военно-технического сотрудничества. Военная
реформа есть составная часть комплексного реформирования государства,
общества и его структур, затрагивающая как политические, так и
функциональные характеристики военной организации государства. В то
Там же.
Там же.
377
Мировой опыт и военная реформа в России // Индекс безопасности. 2011. Т. 17.
№ 1 (96). С. 132.
375
376
время как реформа вооружённых сил предполагает изменение только
функционального измерения вооружённых сил378.
Для концептуализации системного анализа правового государства
данный нюанс имеет определяющее значение. Если рассматривать данные
термины в логике баланса гражданско-военных отношений С. Хантингтона,
то реформа вооружённых сил касается только функционального императива,
то есть реагирования армии на возможные угрозы безопасности обществ, а
военная реформа наряду с ним охватывает и социоэтальный императив, то
есть подчинение вооружённых сил социальным силам, идеологии и
институтам, доминирующим в обществе379.
Для стабильности отечественной политико-правовой системы большое
значение имеет система органов внутренних дел, которая с 01 марта
2011 года в Российской Федерации официально стала именоваться полицией.
Стоит отметить, что реформа системы органов внутренних дел, начавшаяся в
2009 г., является шестой по счету реформой МВД в истории постсоветской
России380 и по праву считается самой масштабной381.
Правящий режим по понятным причинам ориентирован в данных
реформах
на
политико-инструментальную
форму
использования
политической ресурсности силовых структур. В этом случае, например, МВД
играет в политике только одну роль – политического инструмента правящего
класса, гаранта стабильности государственной власти и безопасности
общества. При этом, исключаются предпосылки проявления политической
самостоятельности силовой структуры, её выхода из под контроля правящей
элиты. Поэтому текущая реформа МВД в полной мере вписывается в
обозначенную логику политико-ресурсного подхода к анализу роли органов
См.: Цыганок А.Д. Армия теней // Евразия. 2006. № 47.
Huntington S. (1957) The Soldier and the State: The Theory and Politics of CivilMilitary Relations. Cambridge: Belknap Press of Harvard Univ. Press. P. 63
380
См.: Таратута Ю., Архипов И., Седаков П. Мистерия внутренних дел // Русский
nesweek 2010. № 6. С. 26-31.
381
См.: Фалалеев М. Генеральное увольнение // Российская газета. Столичный
выпуск № 5115 (36). 2010. 19 февраля.
378
379
внутренних дел в политической жизни общества. Предыдущие пять реформ
системы органов внутренних дел в постсоветской России также сочетали в
себе функциональные и политические аспекты: борьба с партийными
пережитками в МВД и становление системы борьбы с оргпреступностью при
В. Ерине, увольнения высокопоставленных коррупционеров МВД при
А. Куликове, избавление от избыточных функций и демилитаризация МВД
при С. Степашине, создание мощнейшей, почти автономной системы
РУОПов, общее усиление роли МВД в общественно-политических и
социально-экономических процессах при В. Рушайло, разгром РУОПов и
снижение самостоятельность «силовиков» МВД при Б. Грызлове382.
Начавшаяся в 2009 г. реформа МВД не является попыткой власти
решить имиджевую проблему, возникшую в результате серии гротескных
преступлений, совершенных
сотрудниками
милиции, и
шокирующих
признаний представителей системы, как это склонны понимать некоторые
исследователи383. Наоборот, эта имиджевая проблема была искусственно
создана властью через СМИ. Очевидно, что низкая, по мнению рядовых
российских
граждан,
эффективность
борьбы
с
коррупцией
и
правоохранительной деятельности в целом, резонансные преступления
сотрудников сопровождали милицию на протяжении всего постсоветского
периода.
Однако
государственная
информационная
политика
была
направлена на улучшение имиджа МВД и повышение уровня общественного
доверия к этой силовой структуре. Периодически в СМИ появлялись сюжеты
об «оборотнях в погонах», выполнявшие роль информационного обеспечения
очередных кадровых чисток в системе МВД. Но в 2009 г. ситуация
изменилась – все СМИ, в том числе государственные, открыли против МВД
настоящую
информационную
войну,
а
жизнь
и
профессиональная
деятельность сотрудников милиции как будто бы специально подкидывала
См.: Таратута Ю., Архипов И., Седаков П. Мистерия внутренних дел // Русский
nesweek 2010. № 6. С. 26-31.
383
См.: Пастухов В. «Реформа МВД» и кризис «регулярного государства» в России
// Полит.ру. URL: http://www.nacbez.ru/society/article.php?id=2962 (дата публикации
10.02.2010).
382
журналистам новые истории об «оборотнях в погонах»384. Возмущение в
обществе росло и в конечном итоге оказалось достаточным информационным
фоном для подписания Указа Президента Российской Федерации от
24 декабря 2009 г. № 1468 «О мерах по совершенствованию деятельности
органов внутренних дел Российской Федерации»385. Благодаря грамотной
информационной подготовке данный нормативный документ был воспринят
обществом как воплощение его ожиданий в воле государства, а радикальные
меры президентского указа – адекватными ситуации и направленными
исключительно на повышение эффективности органов внутренних дел.
В дальнейшем мероприятия реформы МВД также обеспечивались
мощными PR-кампаниями. Особенно масштабным было общественное
обсуждение проекта федерального закона «О полиции», а «Российская
газета» открыла целую тематическую рубрику, посвященную вопросам
реформирования системы органов внутренних дел.
Вместе с тем, инициированная Президентом РФ реформа МВД уже на
начальном этапе рельефно обозначила пределы своей политико-ресурсной
сущности. Приоритетное использование на начальном этапе в официальном
общественно-политическом
дискурсе
термина
«модернизация»
вместо
термина «реформа»386 показывало желание правящей элиты вписать
реформирование МВД в общие процессы политической модернизации
страны, однако фактически представляло собой корректировку политической
реальности под текущие нужды и потребности властвующих. К тому же опыт
реформирования сектора безопасности в странах мира показывает, что
кардинально перенастроить правоохранительные органы без реформы
См.: Преступления правоохранителей // Официальный сайт Российской газеты.
URL: http://www.rg.ru/sujet/3818.html (дата обращения 10.09.2011).
385
О мерах по совершенствованию деятельности органов внутренних дел
Российской Федерации: указ Президента Российской Федерации от 24 декабря 2009 г.
№ 1468(ред. от 01.03.2011) // Российская газета. Федеральный выпуск № 5075. 2009.
28 декабря.
386
Глава МВД: термину «реформа МВД» предпочитаю понятие «модернизация» //
Официальный сайт Независимой газеты. URL: http://www.ng.ru/politics/2010-0625/3_mvd.html (дата публикации 25.06.2010).
384
политической системы практически невозможно387.
Кардинальное
сокращение
численности
сотрудников
милиции
(полиции) на 20% – первый элемент данной реформы. В частности, до
1 января 2012 г. число сотрудников МВД должно было сокращено на 20
процентов388. Это значило, что из примерно 1 млн. 200 тыс. (по другим
данным – 1,28 млн.) милиционеров должны были уволены порядка 240 тыс.
человек389. В два раза сокращалась численность сотрудников МВД
центрального подчинения – с 19970 до 10 тыс. единиц390. В результате же
аттестации полицейские звания получили 875 344 сотрудника. При этом
центральной аттестационной комиссией под председательством главы
президентской
администрации
С. Нарышкина
было
переаттестовано
327 генералов. В том числе 73 – в порядке ротации. 21 генерал не прошел
переаттестацию391.
При столь успешной реализации плана по сокращению численности
сотрудников органов внутренних дел с возможностью при этом удалить из
рядов
полиции
не
только
недобросовестных,
но
и
неугодных
и
неблагонадежных с политической точки зрения офицеров, не столь
актуальными становятся задачи по реформированию силового аппарата МВД
– система отрядов особого назначения и отрядов специального назначения, а
также внутренние войска.
В этой сфере также имели место определенные изменения: 121 отряд
См.: Пастухов В.Б. Реформа МВД как сублимация политической реформы в
России // Полис. 2010. № 10. С. 23-40.
388
О мерах по совершенствованию деятельности органов внутренних дел
Российской Федерации: указ Президента Российской Федерации от 24 декабря 2009 г.
№ 1468 (ред. от 01.03.2011)// Российская газета. Федеральный выпуск № 5075. 2009.
28 декабря.
389
См.: Кузьмин В. Мы новый МВД построим // Официальный сайт Российской
газеты. URL: http://www.rg.ru/2010/02/18/mvd-rotacia-site.html (дата публикации
18.10.2010).
390
О некоторых мерах по реформированию Министерства внутренних дел
Российской Федерации: указ Президента Российской Федерации от 18 февраля 2010 г.
№ 208(ред. от 01.03.2011; 04.04.2014г.) // Российская газета. Федеральный выпуск № 5115.
2010. 19 февраля.
391
См.: Фалалеев М. Милиция попрощалась Вчера в МВД завершили внеочередную
переаттестацию // Российская газета. Федеральный выпуск №5543 (167). 2011. 2 августа.
387
особого назначения (в прошлом – ОМОН) и 87 отрядов специального
назначения (прежнее название – ОМСН) общей численностью 25 тыс.
человек были объединены в централизованную систему управления, чтобы
исключить ситуации, когда «мало-мальски крупный начальник старался
иметь свою собственную «гвардию», зачастую никак не взаимодействующую
с
«родственными»
подразделениями»392.
Таким
образом
укрепляется
вертикаль власти в МВД, в то время как само ведомство существенно
ограничивается
в
оперативности
использования
своего
силового
инструмента. Для придания гражданско-реформаторского формата работы с
полицейским спецназом руководством МВД было оглашено требование к
бойцам спецназа неукоснительно соблюдать права и свободы граждан, также
было заявлено о кардинальной переработке правовой базы деятельности
спецназа (издано более 50 нормативных актов)393.
Правовым хребтом реформы МВД стал федеральный закон «О
полиции», принятию которого предшествовали широкие общественные
обсуждения, в том числе, и в Интернете394. Издание этого нормативного
правового акта окончательно и бесповоротно показало, что власть по
отношению к реформе МВД настроена серьезно и пойдет до конца,
прислушиваясь при этом к мнению общества. Кроме того, огромную систему
органов внутренних дел вписали в совершенно новые правовые реалии,
соответствующие
представлениям
правящего
класса
о
социально-
политическом назначении полиции.
Отдельным направлением реформы системы органов внутренних дел
стал курс на ликвидацию ранее существовавшего разделения милиции на
федеральную и муниципальную. В западных странах, именно муниципальная
полиция составляет основу сил правопорядка и борьбы с преступностью. В
России в муниципальной милиции увидели угрозу «сращивания» с
См.: Фалалеев М. ОМОН раскулачили. Спецназу запретили бездумно махать
кулаками // Российская газета. Федеральный выпуск №5545 (169). 2011. 04 августа.
393
Там же.
394
См.: Раичев Д. 15 тысяч писем о полиции // Российская газета. Федеральный
выпуск №5263 (184). 2010. 19 августа.
392
региональными властями, поэтому с 2012 г. полиция финансируется только
из федерального бюджета. По мнению экспертов, это позволит сотрудникам
полиции работать без «оглядки» на региональные власти и не страдать от
задержек зарплаты395.
Общественным ожиданиям и демократическим представлениям о
гражданском контроле над сектором безопасности соответствует созданная в
процессе реформы и закрепленная в ФЗ «О полиции» система контроля и
надзора за деятельностью полиции, включающая в себя государственный,
общественный (вплоть до вотума недоверия руководителям полиции)396,
судебный и прокурорский надзор и контроль397, ежегодные отчеты
руководителей региональных органов внутренних дел перед легислатурами
субъектов РФ, активизацию кампании по развитию системы общественных
советов при органах внутренних дел398, повышение информационной
открытости деятельности полиции399. Также усиливается роль подразделений
собственной безопасности МВД400.
Но одновременно с этим в рамках развития кадрового потенциала МВД
принимается ряд мер, направленных на закрытие системы органов
внутренних дел, формирование некой касты полицейских: вводится институт
поручительства при приеме на службу401, психологические тестирования,
См.: Орлов П. Милиция отказалась делиться надвое // Официальный сайт
Российской газеты.URL: http://www.rg.ru/2010/01/18/miliciya-site.html (дата публикации
18.01.2010).
396
Куликов В. Вотум недоверия для порядка // Российская газета. Федеральный
выпуск №5349 (270). 2010. 30 ноября.
397
О полиции: федеральный закон Российской Федерации от 7 февраля 2011 г.
№ 3-ФЗ(в ред. От 25.11.2013) // Российская газета. Федеральный выпуск № 5401. 2011.
8 февраля.
398
См.: МВД приступило к формированию общественного совета // Официальный
сайт Российской газеты. URL: http://www.rg.ru/2011/08/05/sovet-anons.html (дата
публикации 05.08.2011)
399
См.: Орлов П. Доходный спецназ // Официальный сайт Российской газеты. URL:
http://www.rg.ru/2010/03/22/mvd-site.html (дата публикации 22.03.2010).
400
См.: Фалалеев М. Милиция для милиции // Российская газета. Федеральный
выпуск № 5107 (28). 2010. 11 февраля.
401
См.: МВД ввело институт личного поручительства при приеме на службу и
зачислении в милицейские вузы // Официальный сайт Российской газеты. 26 ноября 2010
г. URL: http:// http://www.rg.ru/2010/11/26/mvd-anons.html (дата публикации 26.11.2010).
395
проверка на полиграфе402, а в перспективе – обязательность высшего
юридического
образования403
или
соответствующей
юридической
переподготовки для службы в полиции404, существенно повышается уровень
денежного содержания сотрудников полиции405, обозначается возможность
решение
их
жилищных
проблем406.
По
сути,
оставив
в
системе
благонадежных людей, власть стремиться её законсервировать, сформировать
«новое дворянство» под предлогом повышения социальной защищенности
сотрудников полиции, вместе с тем, вокруг «корпорации МВД» создается
системы контрольно-надзорных рычагов, которые реальную силу смогут
приобрести только, если на это будет воля правящей элиты.
Тот факт, что по данным социологических исследований ни в 2010 г.407,
ни в 2011 г.408, ни в 2012, ни в 2013г.409 россияне не только не почувствовали
каких-либо серьезных улучшений в деятельности органов внутренних дел, но
и не выразили уверенности в том, что реформа МВД может исправить
ситуацию, свидетельствует о том, что проводимая модернизация системы
См.: Фалалеев М. Милиция читает мысли. Полицейских проверят на
специальных психофизиологических приборах // Российская газета. Федеральный выпуск
№ 5328(249). 2010. 03 ноября; Кондрева О. Форма требует содержания // Официальный
сайт Российской газеты. URL: http://www.rg.ru/2010/05/19/reg-volga-kama/forum.html (дата
публикации 19.05.2010).
403
См.: Рузанова Н. Полицейский - он же и юрист. Так считает министр
внутренних дел // Российская газета. Федеральный выпуск № 5544(168). 2011. 03 августа.
404
См.: Кузнецов Д. Глава МВД: В полицию не будут брать людей без
юридического образования // Официальный сайт Российской газеты. URL:
http://www.rg.ru/2011/08/24/reg-roscentr/mvd-anons.html (дата публикации 24.08.2011).
405
См.: Серенко А. Социальная модель Рашида Нургалиева Глава МВД лично
проверяет итоги реформирования силового ведомства // Официальный сайт Независимой
газеты. URL: http://www.ng.ru/regions/2011-08-11/100_nurgaliev.html (дата публикации
11.08.2011).
406
См.: Фалалеев М. Новые по лицам. Статс-секретарь МВД представил в «РГ»
законопроект о службе в органах внутренних дел // Российская газета. Федеральный
выпуск № 5586(210). 2011. 21 сентября.
407
См.: Россияне не верят, что закон «О полиции» что-то изменит // Официальный
сайт Независимой газеты. URL: http://www.ng.ru/society/news/2010/11/25/1290695241.html
(дата публикации 25.11.2010).
408
См.: Только 9% россиян заметили улучшения в работе полиции после начала
реформы
МВД
//
Официальный
сайт
Независимой
газеты.
URL:
http://www.ng.ru/politics/2011-09-08/2_opros.html (дата публикации 08.09.2011).
409
См.
Официальный
сайт
Независимой
газеты.
URL:
http://www.ng.ru/society/news/2013/09/23. Дата обращения 05.01.2014
402
органов внутренних дел преимущественно носит политический, а не
функциональный характер.
В ходе реформы существенные изменения вносятся в нормативноправовое обеспечение порядка прохождения службы и социальных гарантий
в полиции, внесено большое количество соответствующих изменений в
различные нормативные правовые акты Российской Федерации. С точки
зрения характеристики политико-правового статуса органов внутренних
особый интерес представляет утвержденный в сентябре 2011 года Перечень
оперативных
подразделений
системы
МВД
России,
правомочных
осуществлять оперативно-розыскную деятельность410. С назначением нового
министра МВД России начался новый виток реформ.
Относительно стабильным в период реформы МВД остается политикоправовой
статус
внутренних
войск
МВД РФ
несмотря
на
часто
просачивающуюся в СМИ информацию о возможности создания на основе
внутренних войск МВД РФ некоего подобия национальной гвардии.
Внутренние
войска
МВД РФ
входят
в
систему
МВД РФ
и
предназначены для обеспечения безопасности личности, общества и
государства, защиты прав и свобод человека и гражданина от преступных и
иных противоправных посягательств411.
На внутренние войска возлагаются следующие задачи:
участие совместно с органами внутренних дел Российской Федерации в
охране общественного порядка, обеспечении общественной безопасности и
режима чрезвычайного положения;
участие в борьбе с терроризмом и обеспечении правового режима
контртеррористической операции;
О некоторых вопросах организации оперативно-розыскной деятельности в
системе МВД России: Приказ Министерства внутренних дел Российской Федерации от
15 августа 2011 г. № 938 (ред. от 19.06.2012) // Российская газета. Федеральный выпуск
№5580. 2011. 14 сентября.
411
О внутренних войсках Министерства внутренних дел Российской Федерации:
федеральный закон от 06.02.1997 № 27-ФЗ (ред. от 1.032014 // Российская газета. 1997.
№ 29. 12 февраля.
410
охрана важных государственных объектов и специальных грузов;
участие в территориальной обороне Российской Федерации;
оказание содействия пограничным органам федеральной службы
безопасности в охране Государственной границы Российской Федерации.
Иные
задачи
могут
быть
возложены
на
внутренние
войска
федеральными законами.
В целом, в настоящее время органы внутренних дел в России в
политическом и в правовом контекстах находятся в состоянии транзита –
прежняя политико-правовая основа их функционирования постепенно уходит
в прошлое, новые основополагающие правовые регуляторы их деятельности
только осваиваются правоприменительной практикой.
Федеральная служба Российской Федерации по контролю за оборотом
наркотиков (ФСКН России) является федеральным органом исполнительной
власти, осуществляющим функции по выработке государственной политики,
нормативно-правовому регулированию, контролю и надзору в сфере оборота
наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, а также в
области противодействия их незаконному обороту412.
ФСКН России специально уполномочена на решение задач в сфере
оборота наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, а
также в области противодействия их незаконному обороту. Руководство
деятельностью
ФСКН
России
осуществляет
Президент
Российской
Федерации413.
Федеральная служба исполнения наказаний (ФСИН России, в сфере
ведения
Министерства
федеральным
органом
юстиции
Российской
исполнительной
Федерации)
власти,
является
осуществляющим
правоприменительные функции, функции по контролю и надзору в сфере
исполнения уголовных наказаний в отношении осужденных, функции по
Вопросы Федеральной службы Российской Федерации по контролю за оборотом
наркотиков: указ Президента РФ от 28.07.2004 № 976 (ред. от 10.07.2014) Российская
газета. 2004. № 162. 31 июля.
413
Там же.
412
содержанию
лиц,
подозреваемых
либо
обвиняемых
в
совершении
преступлений, и подсудимых, находящихся под стражей, их охране и
конвоированию, а также функции по контролю за поведением условно
осужденных и осужденных, которым судом предоставлена отсрочка
отбывания наказания414.
Федеральная служба судебных приставов (ФССП России, в сфере
ведения
Министерства
юстиции
Российской
Федерации)
является
федеральным органом исполнительной власти, осуществляющим функции по
обеспечению установленного порядка деятельности судов, исполнению
судебных актов, актов других органов и должностных лиц, а также
правоприменительные функции и функции по контролю и надзору в
установленной сфере деятельности415.
Политико-правовой статус ФССП России конкретизируется также
нормами федерального закона «Об исполнительном производстве»416 и
федерального закона «О судебных приставах»417.
Относительной
стабильностью
политико-правового
статуса
в
современной России характеризуется спецслужбы, в том числе, Федеральная
служба безопасности Российской Федерации (ФСБ России).
ФСБ России является федеральным органом исполнительной власти, в
пределах своих полномочий осуществляющим государственное управление в
области обеспечения безопасности Российской Федерации, борьбы с
терроризмом, защиты и охраны государственной границы Российской
Федерации, охраны внутренних морских вод, территориального моря,
исключительной экономической зоны, континентального шельфа Российской
Федерации и их природных ресурсов, обеспечивающим информационную
Вопросы Федеральной службы исполнения наказаний: указ Президента РФ от
13.10.2004 № 1314 (ред. от 23.06.2014)/ Российская газета. 2004. № 230. 19 октября.
415
Вопросы Федеральной службы судебных приставов: указ Президента РФ от
13.10.2004 № 1316 (ред. от 25.07.2014)// Российская газета. 2004. № 230. 19 октября.
416
Об исполнительном производстве: федеральный закон от 02.10.2007 № 229-ФЗ
(ред. от 05.05.2014) // Российская газета. 2007. № 223. 06 октября.
417
О судебных приставах: федеральный закон от 21.07.1997 № 1997 № 118-ФЗ
(ред. от 02.07.2013) // Российская газета. 1997. № 149. 05 августа.
414
безопасность Российской Федерации и непосредственно реализующим
основные
направления
деятельности
органов
федеральной
службы
безопасности, определенные законодательством Российской Федерации, а
также координирующим контрразведывательную деятельность федеральных
органов исполнительной власти, имеющих право на ее осуществление418.
Деятельность ФСБ России осуществляется на основе принципов
законности, централизации управления органами федеральной службы
безопасности, уважения и соблюдения прав и свобод человека и гражданина,
гуманизма, уважения суверенитета, территориальной целостности государств
и нерушимости их границ, мирного разрешения пограничных споров,
взаимовыгодного сотрудничества с компетентными органами иностранных
государств, конспирации, сочетания гласных и негласных методов и средств
деятельности419.
Деятельность
органов
федеральной
службы
безопасности
осуществляется по следующим основным направлениям:
контрразведывательная деятельность;
борьба с терроризмом;
борьба с преступностью;
разведывательная деятельность;
пограничная деятельность;
обеспечение информационной безопасности420.
К числу российских спецслужб относится Федеральная служба охраны
(ФСО
России)
осуществляющий
–
федеральный
функции
по
орган
выработке
исполнительной
государственной
власти,
политики,
нормативно-правовому регулированию, контролю и надзору в сфере
Вопросы Федеральной службы безопасности Российской Федерации: указ
Президента РФ от 11.08.2003 № 960 (ред. от 28.10.2014)// Российская газета. 2003. № 161.
15 августа.
419
Там же.
420
О Федеральной службе безопасности: федеральный закон от 03.04.1995 № 40-ФЗ
(ред. от 28.06.2014) // Российская газета. 1995. № 72. 12 апреля.
418
государственной охраны421, президентской, правительственной и иных видов
специальной связи и информации, предоставляемых федеральным органам
государственной
власти,
органам
государственной
власти
субъектов
Российской Федерации и другим государственным органам422.
Основными задачами ФСО России являются:
1) обеспечение безопасности объектов государственной охраны в
местах их постоянного и временного пребывания и на трассах проезда;
2) прогнозирование и выявление угрозы жизненно важным интересам
объектов государственной охраны, осуществление комплекса мер по
предотвращению этой угрозы;
3)
предупреждение,
выявление
и
пресечение
противоправных
посягательств на объекты государственной охраны и охраняемые объекты;
4) предупреждение, выявление и пресечение преступлений и иных
правонарушений на охраняемых объектах, в местах постоянного и
временного пребывания объектов государственной охраны и на трассах их
проезда;
5) защита охраняемых объектов;
6) участие в пределах своих полномочий в борьбе с терроризмом;
7)
организация
и
обеспечение
эксплуатации,
безопасности,
совершенствования специальной связи и информации, предоставляемых
государственным органам;
8) участие в разработке и реализации мер по обеспечению
информационной безопасности Российской Федерации, противодействию
техническим разведкам и защите сведений, составляющих государственную
тайну;
О государственной охране: федеральный закон от 27 мая 1996 года № 57-ФЗ
(ред. от 12.04.2014)/ Российская газета. 1996. 06 июня. № 106.
422
Вопросы Федеральной службы охраны Российской Федерации: указ Президента
РФ от 07.08.2004 № 1013 (ред. от 28.10.2014)// Собрание законодательства РФ. 2004. № 32.
09 августа. Ст. 3314.
421
9) осуществление государственной политики в области правовой
информатизации
Российской
Федерации
и
координация
работ,
производимых в этой сфере;
10) информационно-технологическое и информационно-аналитическое
обеспечение
государственных
программное
сопровождение
органов,
техническое
обслуживание
и
информационно-телекоммуникационных
систем и ситуационных центров, а также информационное обеспечение
управления государством в военное время и при чрезвычайных ситуациях;
11) обеспечение собственной безопасности423.
Стоит
отметить,
что
в
обеспечении
безопасности
объектов
государственной охраны и защиты охраняемых объектов в пределах своих
полномочий участвуют органы федеральной службы безопасности, органы
внутренних дел Российской Федерации и внутренние войска Министерства
внутренних
дел
Российской
Федерации,
органы
внешней
разведки
Российской Федерации, Вооруженные Силы Российской Федерации и иные
государственные органы обеспечения безопасности424.
Большое значение с точки зрения обеспечения стабильного и
эффективного функционирования государственного аппарата современной
России является деятельность Государственной фельдъегерской службы
Российской Федерации (ГФС России).
ГФС России является федеральным органом исполнительной власти,
осуществляющим специальные функции в сфере обеспечения федеральной
фельдъегерской связи в Российской Федерации. Руководство деятельностью
ГФС России осуществляет Президент Российской Федерации. ГФС России
является составной частью системы сил и средств обеспечения безопасности
Российской Федерации425.
Там же.
Там же.
425
Вопросы Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации: указ
Президента РФ от 13 августа 2004 г. № 1074 (ред. от 08.12.2011) // Собрание
законодательства РФ. 2004. 16 августа. № 33. Ст. 3437.
423
424
Важную роль в обеспечении национальной безопасности Российской
Федерации имеют органы внешней разведки – Служба внешней разведки
Российской Федерации, органы внешней разведки Министерства обороны и
Федеральной службы безопасности.
Внешняя
разведка
Российской
Федерации
как
совокупность
специально создаваемых государством органов – органов внешней разведки
Российской Федерации – является составной частью сил обеспечения
безопасности Российской Федерации и призвана защищать безопасность
личности, общества и государства от внешних угроз с использованием
определенных настоящим Федеральным законом методов и средств426.
Разведывательная деятельность осуществляется органами внешней
разведки Российской Федерации посредством:
1) добывания и обработки информации о затрагивающих жизненно
важные интересы Российской Федерации реальных и потенциальных
возможностях, действиях, планах и намерениях иностранных государств,
организаций и лиц (далее - разведывательная информация);
2)
оказания
содействия
в
реализации
мер,
осуществляемых
государством в интересах обеспечения безопасности Российской Федерации.
Необходимость
осуществления
разведывательной
деятельности
определяют в пределах своих полномочий Президент Российской Федерации
и Федеральное Собрание, исходя из невозможности или нецелесообразности
обеспечения безопасности Российской Федерации иными способами427.
Разведывательная деятельность осуществляется на основе принципов:
разделения полномочий федеральных органов исполнительной власти,
входящих в состав сил обеспечения безопасности Российской Федерации;
законности;
уважения
прав
и
свобод
человека
и
гражданина;
О внешней разведке: федеральный закон от 10 января 1996 года № 5-ФЗ (ред. от
23.06.2014) // Российская газета. 1996. 17 января. № 9.
427
Там же.
426
подконтрольности Президенту Российской Федерации и Федеральному
Собранию; сочетания гласных и негласных методов и средств428.
Стоит отметить, что законодательством предусмотрено разделение
сфер деятельность органов внешней разведки Российской Федерации. В
частности, разведывательная деятельность в пределах своих полномочий
осуществляется:
1)
Службой
внешней
разведки
Российской
Федерации
–
в
политической, экономической, военно-стратегической, научно-технической и
экологической сферах, в сфере шифрованной, засекреченной и иных видов
специальной связи с использованием радиоэлектронных средств и методов за
пределами
Российской
безопасности
Федерации,
учреждений
а
Российской
также
в
сфере
Федерации,
обеспечения
находящихся
за
пределами территории Российской Федерации, и командированных за
пределы территории Российской Федерации граждан Российской Федерации,
имеющих по роду своей деятельности допуск к сведениям, составляющим
государственную тайну;
2) органом внешней разведки Министерства обороны Российской
Федерации – в военной, военно-политической, военно-технической, военноэкономической и экологической сферах429.
Разведывательная
деятельность
органов
федеральной
службы
безопасности осуществляется во взаимодействии с органами внешней
разведки Российской Федерации и в соответствии с Федеральным законом
«О федеральной службе безопасности»430.
Дискуссионным для ряда исследователей остается вопрос отнесения
прокуратуры Российской Федерации к силовым структурам. Федеральный
закон
«Об
оружии»
в
ст. 5
определяет
исчерпывающий
перечень
государственных военизированных организаций в Российской Федерации, к
Там же.
Там же.
430
О Федеральной службе безопасности: федеральный закон от 03.04.1995 № 40-ФЗ
(ред. от 28.06.2014) // Российская газета. 1995. № 72. 12 апреля.
428
429
которым среди прочих относится Прокуратура Российской Федерации431. В
соответствии с этим ряд авторов утвердительно отвечают на вопрос
«является ли прокуратура «силовым» ведомством?», обосновывая это тем,
что в соответствии с Законами об оружии и о прокуратуре прокурорским
работникам разрешено носить огнестрельное оружие, они имеют форменную
одежду и классные чины, соответствующие воинским званиям военной
прокуратуры432.
Действительно, федеральный закон «Об оружии» в ч. 1 ст. 5 прямо
относит прокуратуру к военизированным организациям и закрепляет, что у
сотрудников таких организаций находится боевое ручное стрелковое и
холодное оружие, «предназначенное для решения боевых и оперативнослужебных задач». Однако какие боевые и оперативно-служебные задачи
могут решать прокурорские работники? С позиций федерального закона «Об
оперативно-розыскной
деятельности»
боевые
и
оперативные
задачи
отпадают. Остаются служебные задачи. Какие служебные задачи могут
решать прокурорские работники с применением боевого стрелкового
оружия:
задерживать
преступников,
пресекать
преступные
действия,
освобождать заложников, отражать нападения?433
Но, во-первых, все это не входит в сферу прокурорской деятельности, а
во-вторых, даже если работник прокуратуры, оставшись один на один с
преступником, будет задерживать его при помощи оружия, то, с точки зрения
действующего законодательства, он совершенно беззащитен, поскольку в
законах
не
отражен
порядок
применения
оружия
прокурорскими
работниками. Таким образом, можно констатировать, что, с одной стороны,
прокуратура Российской Федерации является военизированной организацией
в соответствии с ч. 1 ст. 5 Закона «Об оружии», хотя в остальном возникают
вопросы,
поскольку
военизированная
организация
подразумевает
Об оружии: федеральный закон от 13.12.1996 № 1500ФЗ (ред. от 02.04.2014) //
Российская газета. 1996. № 241. 18 декабря.
432
Аникин А. Является ли прокуратура «силовым» ведомством? // Законность. 2000.
№ 1. С. 8.
433
Там же.
431
соответствующее соблюдение дисциплины (в том числе, при ношении
форменной одежды, субординации), а главное, перестройку самосознания
работников
прокуратуры,
которая
до
недавней
поры
была
сугубо
гражданским ведомством434.
Но обозначенная дискуссионная ситуация неоднозначна только с
правовой точки зрения, точнее, с позиции юридической техники, в то время
как в политико-административном контексте прокуратура в современной
России давно стала одной из самых влиятельных силовых структур, ядром
аппарата принуждения российского государства. Ключевое преимущество
прокуратуры закреплено в соответствующих нормативных правовых актах и
заключается в надзорном характере её основных функций и сущностном
содержании её деятельности.
Прокуратура
Российской
Федерации
–
единая
федеральная
централизованная система органов, осуществляющих от имени Российской
Федерации надзор за соблюдением Конституции Российской Федерации и
исполнением
законов,
действующих
на
территории
Российской
Федерации435.
В целях обеспечения верховенства закона, единства и укрепления
законности, защиты прав и свобод человека и гражданина, а также
охраняемых законом интересов общества и государства прокуратура
Российской Федерации осуществляет:
надзор за исполнением законов федеральными министерствами,
государственными комитетами, службами и иными федеральными органами
исполнительной
власти,
представительными
(законодательными)
и
исполнительными органами субъектов Российской Федерации, органами
местного
контроля,
434
самоуправления,
их
органами
должностными
военного
лицами,
управления,
субъектами
органами
осуществления
Лазарев Р. «Силовая» ли структура - прокуратура? // Законность. 2000. № 5.
С. 23.
О прокуратуре Российской Федерации: федеральный закон от 17.01.1992
№ 2202-1 (ред. от 21.07.2014) // Российская газета. 1995. № 229. 25 ноября.
435
общественного
контроля
за обеспечением прав
человека
в местах
принудительного содержания и содействия лицам, находящимся в местах
принудительного содержания, органами управления и руководителями
коммерческих и некоммерческих организаций, а также за соответствием
законам издаваемых ими правовых актов;
надзор за соблюдением прав и свобод человека и гражданина
федеральными министерствами, государственными комитетами, службами и
иными федеральными органами исполнительной власти, представительными
(законодательными) и исполнительными органами субъектов Российской
Федерации,
органами
местного
самоуправления,
органами
военного
управления, органами контроля, их должностными лицами, субъектами
осуществления общественного контроля за обеспечением прав человека в
местах принудительного содержания и содействия лицам, находящимся в
местах принудительного содержания, а также органами управления и
руководителями коммерческих и некоммерческих организаций;
надзор
за
исполнением
законов
органами,
осуществляющими
оперативно-розыскную деятельность, дознание и предварительное следствие;
надзор за исполнением законов судебными приставами;
надзор
за
исполнением
законов
администрациями
органов
и
учреждений, исполняющих наказание и применяющих назначаемые судом
меры принудительного характера, администрациями мест содержания
задержанных и заключенных под стражу;
уголовное
преследование
в
соответствии
с
полномочиями,
установленными уголовно-процессуальным законодательством Российской
Федерации;
координацию деятельности правоохранительных органов по борьбе с
преступностью436.
Прокуроры в соответствии с процессуальным законодательством
Российской
436
Федерации
Там же.
участвуют
в
рассмотрении
дел
судами,
арбитражными судами, опротестовывают противоречащие закону решения,
приговоры, определения и постановления судов.
Прокуратура
правотворческой
Российской
Федерации
принимает
участие
в
деятельности.
Генеральная
прокуратура
Российской
Федерации в пределах своей компетенции осуществляет прямые связи с
соответствующими
органами
других
государств
и
международными
организациями, сотрудничает с ними, заключает соглашения по вопросам
правовой помощи и борьбы с преступностью, участвует в разработке
международных договоров Российской Федерации437.
До
2010 года
прокуратура
Российской
Федерации
помимо
прокурорского надзора имела в своем распоряжении ещё один мощный
политический инструмент – Следственный комитет при прокуратуре
Российской
Федерации,
который
занимался
самыми
опасными
и
резонансными уголовным делами, среди всех органов следствия обладал
наиболее значительным объемом правовых и административных ресурсов.
Сочетание в одной системе функций надзора и следствия даже для обывателя
ставила под сомнение эффективность прокурорского надзора в этой сфере, и
наделяла прокуратуру политически опасным объемом полномочий. В период
реформирования правоохранительной системы и сектора безопасности были
созданы наиболее благоприятные условия для решения этой проблемы –
27 сентября 2010 года Д.А. Медведев подписал Указ Президента РФ № 1182
«Вопросы Следственного комитета Российской Федерации», где отмечалось:
«В целях совершенствования деятельности органов предварительного
следствия и усиления прокурорского надзора за исполнением законов
указанными органами, руководствуясь статьей 80 Конституции Российской
Федерации, постановляю:
1. Создать на базе Следственного комитета при прокуратуре
Российской Федерации Следственный комитет Российской Федерации.
2. Установить, что:
437
Там же.
а)
Следственный
комитет
Российской
Федерации
является
правопреемником Следственного комитета при прокуратуре Российской
Федерации;
б)
Следственный
комитет
Российской
Федерации
возглавляет
Председатель Следственного комитета Российской Федерации»438.
Таким образом, в России появилась новая силовая структура.
Впоследствии её политико-правовой статус был урегулирован федеральным
законом «О Следственной комитете Российской Федерации», принятым
Государственной Думой Федерального Собрания Российской Федерации
22 декабря 2010 года439.
Следственный комитет Российской Федерации (далее – Следственный
комитет)
является
осуществляющим
в
федеральным
соответствии
с
государственным
органом,
законодательством
Российской
Федерации полномочия в сфере уголовного судопроизводства.
Следственный комитет осуществляет иные полномочия, установленные
федеральными законами и нормативными правовыми актами Президента
Российской Федерации. Президент Российской Федерации осуществляет
руководство деятельностью Следственного комитета, утверждает Положение
о Следственном комитете Российской Федерации и устанавливает штатную
численность Следственного комитета, в том числе штатную численность
военных следственных органов Следственного комитета.
Основными задачами Следственного комитета являются:
1) оперативное и качественное расследование преступлений в
соответствии
с
подследственностью,
установленной
уголовно-
процессуальным законодательством Российской Федерации;
Вопросы Следственного комитета Российской Федерации: указ Президента РФ
от 27.09.2010 № 1182 (ред. от 03.12.2013) // Российская газета. 2010. № 218. 28 сентября.
439
О Следственном комитете Российской Федерации: федеральный закон от
28 декабря 2010 г. № 403-ФЗ (ред. от 04.06.2014) // Российская газета. 2010. № 296.
30 декабря. В соответствии со статьей 46 данный документ вступил в силу с 15 января
2011 года, за исключением статьи 36, вступившей в силу с 1 июля 2011 года.
438
2) обеспечение законности при приеме, регистрации, проверке
сообщений о преступлениях, возбуждении уголовных дел, производстве
предварительного расследования, а также защита прав и свобод человека и
гражданина;
3)
осуществление
процессуального
контроля
деятельности
следственных органов Следственного комитета и их должностных лиц;
4) организация и осуществление в пределах своих полномочий
выявления обстоятельств, способствующих совершению преступлений,
принятие мер по устранению таких обстоятельств;
5) осуществление в пределах своих полномочий международного
сотрудничества в сфере уголовного судопроизводства;
6) разработка мер по реализации государственной политики в сфере
исполнения
законодательства
Российской
Федерации
об
уголовном
судопроизводстве;
7)
совершенствование
нормативно-правового
регулирования
в
установленной сфере деятельности;
8) определение порядка формирования и представления статистических
отчетов и отчетности о следственной работе, процессуальном контроле440.
Даже в действующем политико-правовом контексте Следственный
комитет Российской Федерации – мощная правоохранительная структура со
значительным политико-инструментальным потенциалом. В периодической
печати неоднократно высказывалось мнение о том, что в перспективе
возможно создание на базе Следственного комитета Российской Федерации
единой следственной структуры с соответствующим аппаратом по аналогии с
Федеральным бюро расследований в Соединенных Штатах Америки с
передачей следственных функций от всех иных правоохранительных
440
Там же.
структур.
В
официальном
общественно-политическом
дискурсе
практическую возможность реализации данной идеи пока отрицают441.
Материал,
характеризующий
сегодняшнее
положение
силовых
структур в политической системе РФ, позволяет сделать важное, на наш
взгляд, наблюдение. Масштабные структурные изменение в «силовом блоке»
государства – это один, хорошо заметный и важный аспект проблемы. Но
суть проблемы, как представляется, несколько в другом. А именно в том, что
посредством таких перемен государство в лице своих лидеров и чиновников
высшего эшелона пытается не столько вывести на качественный уровень
практическую функциональность этого блока (как она прописана в
Конституции и соответствующих законах, регулирующих деятельность
силовых ведомств), сколько максимально и, в какой-то мере, посредством
формальных
структурных
реорганизаций,
за
счет
расширения
их
институционального объема, заполнить в политическом пространстве
пустоты, на месте которых могли бы располагаться, например, политические
партии, или другие институты гражданского общества, организующие и
контролирующие гражданское участие. Эта тенденция не вписывается в
логику
либеральной
доктрины
правового
государства,
зато
вполне
вписывается в историческую логику российских модернизаций. И вопрос
гражданского контроля над силовыми структурами по этой причине имеет
сегодня практически важное значение. По сути, это последний рубеж, на
котором гражданское общество может удержать формирующееся правовое
государство от естественного соблазна трансформироваться в чисто
бюрократическую структуру. В своем послании Федеральному Собранию на
2015 г. Президент России особо обратил внимание на совершенствование
деятельности правоохранительной системы, ее значимость в обеспечении
национальной безопасности.
Медведев подписал указ о создании Следственного комитета РФ //
Всероссийская
общественно-политическая
интернет-газета.
URL:
http://www.lentacom.ru/reviews/755.html (дата публикации 27.09.2010).
441
Раздел 10. Гражданский контроль над силовыми структурами
правового государства в условиях модернизации
Необходимость гражданского контроля над силовыми структурами,
прежде всего над вооруженными силами, осознавалась государственными и
политическими
деятелями
еще
в
то
время,
когда
не
было
ни
профессиональной армии, ни профессионального сектора безопасности в
целом. Подтверждением этого являются высказывания Отцов-основателей
США. Так, Александр Гамильтон писал: «Вне зависимости от всех других
умозаключений по данному вопросу, в качестве исчерпывающего ответа тем,
кто требует установления в условиях мирного времени более категоричных
требований, направленных против военных, можно сказать, что вся власть в
предлагаемом правительстве будет находиться в руках представителей
народа. Это является важнейшей и, в конце концов, единственной
действенной
гарантией
прав
и
привилегий
народа,
достижимой
в
гражданском обществе»442.
Джеймс Мэдисон пояснял: «Защита от иностранной угрозы является
одной из основных задач гражданского общества… [Однако] регулярные
вооруженные силы … являются опасной, но, в то же время, необходимой
мерой. По малому счету они причиняют определенное беспокойство. По
большому счету последствия могут оказаться фатальными. Но в любом
случае они требуют тщательного соблюдения мер предосторожности и
бдительности. Благоразумная нация учитывает все эти соображения и, не
исключая для себя возможности использования тех ресурсов, которые могут
иметь большое значение для обеспечения ее безопасности, она в то же время
подходит со всей осмотрительностью к принятию мер, направленных на
См.: Кайро М.Ф. Гражданский контроль над вооруженными силами //
Материалы о демократии. URL.: http://www.umk.virmk.ru/study/U-DISCIPLINA/polupravlenie/U-posobie/demo-USA/g-12.htm (дата обращения 25.09.2011).
442
уменьшение необходимости и риска использования тех ресурсов, которые
могут таить в себе угрозу для ее свобод»443.
Определенная система сдержек и противовесов в рамках гражданского
контроля над армией была заложена в Конституции США 1789 года, которая
передаёт ответственность за формирование и поддержание армии (т.е., за ее
финансирование во избежание опасности получения президентом слишком
большой
власти)
Конгрессу.
Кроме
того,
именно
Конгресс,
а
не
исполнительная власть, имеет право на объявление войны, дабы избежать
принятия поспешных решений, которые уже нельзя будет изменить. В то же
время по Конституции президент имеет звание главнокомандующего армией,
военно-морским флотом США и милицией штатов, что предоставляет ему
достаточно большие полномочия для отражения нападения иностранных
государств и защиты зарождающейся нации444.
В то же время в отношении гражданского контроля, как и в отношении
многих других принципов, Конституция не содержит никаких четких
детальных указаний, так как система гражданского контроля в период
формирования американской государственности, по сути, была представлена
одним ключевым принципом – принципом гражданина-солдата. Он означал,
что каждый гражданин отвечает за защиту нации и защиту свобод, и поэтому
при необходимости он пойдет на войну. В сочетании с идеей о том, что
вооруженные силы должны воплощать демократические принципы и
поощрять участие граждан, единственным видом вооруженных сил, по
представлениям отцов-основателей, являлась гражданская милиция, в
которой различия между офицерами и набранными в нее рядовыми
гражданами было сведено к минимуму445.
Сегодня
условия
формирования
и
функционирования
системы
гражданского контроля над силовыми структурами в США, как и в других
государствах
планеты,
См.: Там же.
См.: Там же.
445
См.: Там же.
443
444
существенно
изменились,
а
сама
система
усложнилась, что заслуживает особого внимания и будет рассмотрено
отдельно в рамках анализа англо-саксонской модели гражданского контроля.
Но
история
безопасности
развития
выработала
гражданского
ряд
контроля
основополагающих
над
сектором
принципов
его
организации. Среди них большое значение для понимания природы контроля
над силовыми структурами имеет тезис о том, что контроль за армией,
спецслужбами и полицейскими органами есть прерогатива создавшего их
общества446. Необходимо отметить важность понимания того, что согласно
Максу Веберу, одним из основных атрибутов государства является
государственная монополия на легитимное обладание силой и использование
этой силы. В конечном итоге государство, и только государство, имеет право
создавать и использовать армию447.
Мировая политическая теория и практика накопила значительный опыт
организации контроля над силовыми структурами и его осмысления в
различных конкретно-исторических контекстах. Анализ исследовательской и
правозащитной
литературы,
политико-управленческих
реалий
ряда
государств, свидетельствует о многообразии видов контроля над силовыми
структурами, которые можно систематизировать следующим образом.
В зависимости от объектов контроля – контроль над армией
(вооруженными силами), контроль над полицией (органами внутренних дел),
контроль над спецслужбами448.
В зависимости от субъектов контроля – парламентский контроль,
внутренний контроль, административный контроль, прокурорский контроль,
судебный контроль, партийный контроль и др.449
См.: Бельский К.С. Полицейское право: Лекционный курс /Под ред. канд. юрид.
наук А.В. Куракина. М., 2004.
447
См.: Weber M. Politics as a Vocation, перевод Politik als Beruf, Gesammelte
Politische Schriften (Muenchen, 1921), 396–450.
448
См.: Хейвуд Э. Политология: Учебник для студентов вузов / Пер. с англ. под ред.
Г.Г. Водолазова, В.Ю. Вельского. М., 2005
449
См.: Бельский К.С. Полицейское право: Лекционный курс /Под ред. канд. юрид.
наук А.В. Куракина. М., 2004; Борн Г. и др. Парламентский контроль над сектором
безопасности: принципы, механизмы и практические аспекты. Киев, 2004; Борн Г., Лей И.
446
В зависимости от цели, задачей и сущностного содержания контроля –
гражданский контроль и политический контроль450.
Дискуссионным остается вопрос о выделении внутриполитического и
международного контроля над силовыми структурами государства. С одной
стороны, признание существования международного контроля над сектором
безопасности ставит под сомнение суверенитет государства, с другой –
практика международных отношений свидетельствует о постепенной
интеграции европейских государств и в этом направлении451.
В отношении гражданского и политического контроля необходимо
снять некоторую терминологическую неопределенность.
В широком смысле гражданский контроль над силовыми институтами
мыслится как сложный и непрерывный социальный процесс определения
места и роли вооруженных сил и иных структур в демократическом
обществе.
В узком смысле гражданский контроль над силовыми структурами как
социально-политический процесс предполагает рассмотрение характера и
форм взаимодействия государства и общества по поводу места и роли
силовых ведомств452. Или – управление вооруженными силами со стороны
Подотчетность спецслужб: правовые нормы, практический опыт и реализация. Киев, 2004;
Оссе А. Принципы деятельности полиции: методическое пособие по правам человека.
Пер. с англ.: Н.Ишевской, М.Кузнецовой, О.Шарп. Амстердам, 2006; и др.
450
См.: Данилова Н.Ю. Армии и общество: принципы взаимодействия. СПб., 2007;
Гацко М.Ф. Правовое обеспечение строительства Вооружённых Сил Российской
Федерации. М., 2008; и др.
451
Парламентская Ассамблея СБСЕ на своей сессии в Вене 4–8 июля 1994 г.
приняла резолюцию «Политические вопросы и безопасность», п. 59 которой была
подчёркнута необходимость создания и принятия Кодекса поведения для
цивилизованного использования вооружённых сил и демократического контроля за этим,
обеспечения гармоничного контроля за вооружениями как на региональном, так и на
более широком уровне. П. 71 этой резолюции указано, что система стандартов СБСЕ
должна включать международные правила осуществления демократического контроля над
вооружениями. На Будапештской встрече на высшем уровне 6 декабря 1994 г. главы
государств и правительств государств – участников Совещания по безопасности и
сотрудничеству в Европе приняли «Кодекс поведения, касающийся военно-политических
аспектов безопасности», в котором излагаются принципы, определяющие роль
вооружённых сил в демократическом обществе
452
См.: Бабанов А.А. Силовые структуры в системе политической власти правового
государства (на примере армии и правоохранительных органов). Волгоград, 2004. С. 135.
политического руководства страны, которое, в свою очередь, избрано путем
свободного
волеизъявления
граждан.
В
отсутствии
действенного
политического руководства и при определенных обстоятельствах армия
может приобрести очень высокую степень самостоятельности и весомо
влиять на политику государства453.
Понимание сути гражданского контроля усложняет тот факт, что в
англоязычной среде предпочитают использовать вместо термина «civilian
control» – «civil control», где «civil» также имеет значение «гражданский» с
юридическим контекстом принадлежность к государству. В словарях слово
«гражданский» имеет следующее значение: «относящийся к правовым
отношениям граждан между собой и с государственными органами и
организациями». Атрибутивный характер данного слова, являющегося
достаточно частотным и встраиваемым в широкий спектр словоупотребления
(гражданский кодекс, гражданское право, гражданский спор, гражданский
долг, гражданский брак, гражданская война и т.п.), подчеркивает, прежде
всего, что данный признак свойственен лишь сознательному члену общества
–
гражданину.
Антонимичный
ряд
гражданский/военный
позволяет
противопоставить общество и армию. С целью устранения данного
противопоставления некоторые отечественные исследователи граждансковоенных отношений предлагают использовать термин «демократический
контроль», так как, по их мнению, он имеет большую точность по сравнению
с термином «гражданский контроль». Под «демократическим контролем над
армией»
понимается
идея
демократизации
подхода
к
руководству
Вооруженными Силами со стороны высшей государственной власти –
участие руководства государства в руководстве армией и воздействие на нее
См.: Храмчихин А.А. Гражданский контроль над армией в России декоративен //
Независимое военное обозрение. 2004. 11 июня.; Петров Д.Е. Политическая ресурсность
силовых структур современной России. - Саратов: Издательство «Саратовский иточник»,
2013.С.120-132
453
демократическим
путем
через
создаваемые
специально
для
этого
политические институты454.
Политический контроль в узком смысле можно рассматривать как
контроль над силовыми структурами со стороны правящего режима и в
интересах правящего режима, то есть не как контроль, защищающий
интересы общества и повышающий эффективность сектора безопасности, а
как контроль, не допускающий вовлечение «силовиков» в политическую
борьбу против действующей власти.
В широком же контексте политический контроль включает в себя как
собственно политический контроль, так и описанный выше гражданский
контроль, так как политика включает в себя и государственное управление, и
политическую активность общества, и борьбу за политическую власть. При
этом, как указывал в своем эссе «Демократический контроль над
вооруженными силами» бывший статс-секретарь по делам обороны Венгрии
Рудольф
Йоо,
в
литературе,
посвященной
этому
вопросу,
термин
«гражданский контроль» используется, как правило, в качестве синонима
«политического контроля»455.
Стоит отметить, что изначально в политической науке вопрос о
гражданском контроле рассматривался именно в контексте контроля над
вооруженными силами, военными как особой социально-профессиональной
группой.
С. Хантингтон,
признанный
классик
в
профессор
области
Гарвардского
исследований
университета
и
гражданско-военных
отношений, в главе «Власть, профессионализм и идеология» своей работы
«Солдаты и государство», изданной в 1957 году, определяет проблему
гражданского контроля над военными как основную проблему теории
гражданско-военных
отношений.
Традиционно
считалось,
что
цель
гражданского контроля состоит в ограничении власти военных. Но
См.: Лаврентьев А.В. Гражданский контроль над вооруженными силами и
разведывательными службами в США (по американским источникам). М.: МГОУ, 2005.
С. 29-30.
455
См.: Joo R The Democratic Control of the Armed Forces, February 1996 URL.:
https://wwwc.cc.columbia.edu/sec/dlc/ciao/wps/jor01/jor01.html (дата обращения 25.09.2011).
454
С. Хантингтон ставит вопрос по-другому и обращает внимание на
разнообразие способов гражданского контроля, выделяя два базовых типа:
субъективный и объективный гражданский контроль. Заметим, что в
данном случае название «субъективный» и «объективный» не связаны с
приведенной выше классификацией в зависимости от субъекта или объекта
контроля, а отражают его сущностное содержание456.
Субъективный
гражданский
контроль
максимизирует
власть
гражданских лиц. Субъектами субъективного гражданского контроля могут
быть
разные
агенты:
законодательные или
правительство,
социальные
исполнительные органы
группы,
классы,
власти. Субъективный
гражданский контроль может быть идентифицирован с властью президента
или Конгресса. В таком случае носителем гражданского контроля может
быть и президент, и Конгресс в зависимости от точки зрения. Субъективный
гражданский контроль может быть реализован также представителями
отдельных социальных классов (аристократии, буржуазии и пролетариата).
Но тогда контроль457 над армией используется в интересах стремящейся к
власти социальной группы или класса458.
Объективный
гражданский
контроль
предполагает
максимум
военного профессионализма. Этот тип контроля наиболее благоприятствует
возникновению и развитию военного профессионализма офицерского
корпуса. Сущность объективного
456
гражданского
контроля
состоит в
См.: Данилова Н.Ю. Армии и общество: принципы взаимодействия. СПб., 2007.
С. 19.
Гражданский контроль в риторике конституционных форм является одним из
наиболее популярных. Традиционно гражданский контроль идентифицируется с
демократией, а контроль военных – с абсолютистским или тоталитарным режимом.
Однако, как замечает С. Хантингтон, ситуация не так однозначна. В демократических
странах армия может получить огромную политическую власть через легитимные
процедуры и институты (пример США во время Второй мировой войны). А в
тоталитарных режимах власть военных может быть уменьшена за счет конкуренции
между разными военными службами, идеологизации армии, введения должности
комиссаров и включения партийных органов в армейские структуры (пример Германии и
СССР).
458
См.: Данилова Н.Ю. Армии и общество: принципы взаимодействия. СПб., 2007.
С. 19-20.
457
признании автономии военного профессионализма, в то время как сущность
субъективного гражданского контроля состоит в отрицании независимости
военной сферы. Поэтому объективный гражданский контроль наиболее
эффективно
обеспечивает
минимизацию
власти
военных,
профессионализируя их и в то же время повышая эффективность военной
политики государства459.
С. Хантигтон
выделил
следующие
элементы
объективного
гражданского контроля:
– высокий уровень военного профессионализма и признание военными
ограничения своей профессиональной компетенции;
– эффективная система подчинения армии гражданским лидерам,
принимающим решения в международной и военной политике;
– признание и принятие лидерства и автономии армии в особой
профессиональной области;
– как следствие, минимизация вмешательства армии в политику и
ограничение вмешательства политиков в дела армии460.
Таким образом, субъективный гражданский контроль заключается в
подчиненности армии интересам различных политических сил. Объективный
гражданский контроль предполагает нейтральность и аполитичность армии,
подчиненность её государству и одновременно признание гражданскими
властями автономности армии, её права на экспертное знание в области
обеспечения национальной безопасности.
Признанным классиком исследования гражданского контроля над
силовыми структурами является и С. Файнер, который в работе «Человек
верхом на лошади» в противовес концепции С. Хантингтона писал о трех
причинах, по которым профессионализм военных может привести их к
столкновению с гражданской властью:
См.: Там же. С. 20-21. Вестов Ф.А., Петров Д.Е. Гражданский контроль над
вооруженными силами в правовом государстве// Военно-теоретический журнал «Военная
мысль». - М., 2012.№8. –С.с. 52-60.
460
См.: Там же. С. 21.
459
1. Военные могут полагать, что находятся на службе у государства, а не
на службе у правительства, которое в данный момент пребывает у власти. А
это может привести их к «противопоставлению общества и временно
занимающей свое место администрации».
2. Армия может полагать, что только военные специалисты обладают
достаточной квалификацией для принятия решений в области обороны.
3. Военные могут отказаться от участия в решении «грязных»
внутригосударственных проблем, с которыми сталкивается гражданское
руководство
страны,
считая
себя
гарантом
внешней
безопасности
государства, а не тяжеловооруженным «полицейским подразделением»461.
По мнению другого известного исследователя гражданско-военных
отношений – П. Фивера, в основе всех проблем в отношениях военных с
гражданским обществом лежат два фундаментальных и противоречащих
друг другу посыла:
– почти все общества нуждаются в вооруженных силах для защиты от
внешней угрозы и сдерживания агрессии, хотя и вооруженные силы могут
представлять угрозу для общества, которое призваны защищать;
– поскольку армия должна защищать государство от врагов, она
должна вести собственные дела таким образом, чтобы не разрушать
общество, которое призвана защищать462.
В упрощенном виде суть взаимоотношений власти и армии, по мнению
П. Фивера, может быть сведена к следующему: «Гражданское общество
придумало армию, чтобы та защищала его от врагов, однако гражданские
лица не могут быть вполне уверенными в том, что военные будут вести себя
так, как предполагает общество». Функцию удержания военных в
определенных рамках и должен взять на себя демократический контроль над
армией. Однако очевидно, что основные принципы функционирования
См.: Там же. С. 22.
См.: Мустаев Р.Ш. Политологи США о гражданском контроле над
вооруженными силами: П. Фивер против С. Хантигнтона // Исторические, философские,
политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории
и практики. Тамбов: Грамота, 2011. № 6 (12): в 3-х ч. Ч. III. C. 128-131.
461
462
военных структур противоречат принципам демократического общества.
Понятно, что каждое решение демократического правительства, будь то в
военное или мирное время, выносится или утверждается гражданскими
официальными лицами, избранными народом или назначаемыми на свой
пост выборными представителями. В таком обществе контроль носит
абсолютный и всеобщий характер: ни одно решение не может быть принято
военными, если право принятия этого решения явным или косвенным
образом не было делегировано военным гражданской властью463.
В целом, П. Фивер, описывая взаимоотношения гражданской и военной
составляющих социума, определил их простой, но четкой формулой:
гражданская власть в любом случае имеет преимущество перед властью
военной. В контексте военно-гражданских взаимоотношений это означает,
что «…военные, возможно, способны определить угрозу и меры, которые
необходимо принять для сдерживания этой угрозы в пределах допустимого
риска. Но вот каковы именно пределы этого риска для общества, могут
решать только гражданские власти. Военные измеряют риск, а гражданские
оценивают его. Независимо от того, насколько более профессиональной
является точка зрения военных на ту или иную ситуацию, мнение
гражданских представителей должно всегда иметь больший вес»464.
Раскрывая вопросы гражданского контроля над силовыми структурами
Э. Нордлингер
использует
термины
«либеральный
метод»
и
«проникновение». Либеральная (объективная) модель отношений между
армией и гражданской властью четче всего просматривается в западных
полиархиях465.
Главной
чертой
этой
модели
является
строжайшее
разграничение ролей и функций между политической и военной сферами:
попросту говоря, армию здесь держат вне политики466.
См.: Там же.
См.: Там же.
465
См.: Хейвуд Э. Политология: Учебник для студентов вузов / Пер. с англ. под
ред. Г.Г. Водолазова, В.Ю. Вельского. М., 2005. С. 478-479.
466
Во-первых, действуют формальные механизмы подчинения армии
гражданскому руководству, которое, в свою очередь, подотчетно законодательному
463
464
Наиболее показательным примером того, как армию можно держать
под политическим контролем, служат США. И это при том, что именно
армии, в свое время выигравшей Войну за независимость американских
колоний в 1775-1783 годах, государство обязано своим рождением467.
Схожую модель отношений между военной и гражданскими сферами можно
видеть и в Великобритании. В теории вооруженные силы страны несут
ответственность перед короной, что на практике означает их подчинение —
через министерство обороны — премьер-министру и кабинету министров468.
В диктаторских или однопартийных государствах гражданский
контроль
над
армией
осуществляется
в
иных
формах.
Здесь
нет
«объективных» механизмов примата гражданской власти над военной: армия
контролируется «субъективными» методами и ее стремятся привязать к
ценностям и идеалам правящей элиты469, то есть действует модель
«проникновения» в армию, модель ее всесторонней политизации470.
собранию или обществу в целом. Во-вторых, к ведению гражданской власти относится
самый процесс принятия решений по вопросам обороны: роль военных здесь сведена к
тому, что они представляют свои точки зрения, а затем исполняют полученные
распоряжения. Хотя на самом деле армия пользуется громадным влиянием, она все же
являет собой лишь одну из многих групп интересов, которой надлежит понимать, что
недопустимо ставить под сомнение решения политического руководства страны. Втретьих, действует принцип политической нейтральности армии, в соответствии с
которым она сохраняет верность государству независимо от того, какая партия находится
у власти.
467
Д. Вашинггон — первый главнокомандующий американской армии в Войне за
независимость, а позже первый президент США — счел за благо удалить армию от
политики. С тех пор политический контроль над армией здесь обеспечен прежде всего
тем, что главнокомандующим вооруженными силами страны является ее президент.
468
Со времен английской революции XVII в. и правления Оливера Кромвеля,
военачальника и политика в одном лице, армия в Великобритании никогда не имела
прямого влияния на политическую жизнь страны. Сама идея военной профессии здесь, как
и в других странах либеральной демократии, зиждется на принципе невмешательства в
политику.
469
См.: Хейвуд, Э. Политология: Учебник для студентов вузов / Пер. с англ. под
ред. Г.Г. Водолазова, В.Ю. Вельского. М., 2005. С. 480-481.
470
А. Гитлер, скажем, пытался превратить армию Германии в «солдат политики»,
введя здесь в августе 1934 г. присягу на верность себе как фюреру; одновременно он
принял титул главы армии, а в 1941 г. — пост верховного главнокомандующего. Но и при
этом лояльность армии по отношению к режиму проистекала скорее от
националистических и экспансионистских настроений, что были широчайшим образом
распространены в ней, нежели от ее приверженности нацистским догмам. Своеобразным
подтверждением этому может служить то, что А. Гитлеру с течением времени
В
коммунистических
государствах
«проникновение»
в
армию
принимало сложные институциональные формы.
Надежная и многогранная система политического контроля над
силовыми структурами в Советском государстве возникла не в одночасье.
Вопросы совершенствования государственного и общественного контроля
поднимались в нашей стране уже в начале XX века – в годы русско-японской
войны 1904-1905 гг., показавшей проблемы русской армии. В годы Первой
мировой войны в Российской империи были созданы различные комитеты и
комиссии Государственной думы по вопросам обороны; общественность
мобилизовалась для оказания всестороннего содействия воюющей армии471.
Но
о
создании
постоянной
системы
политического
контроля
над
вооруженными силами, а тем более полицией и жандармерией в те годы речи
не шло.
Отправной точкой в формировании системы политического контроля
над «силовиками» стала февральская революция 1917 года, когда новая
власть, считая вооруженные силы опорой свергнутого царского режима,
начала устанавливать свой контроль над армией. В частности, Временным
правительством в воинские части и соединения направлялись наблюдатели
(комиссары),
отслеживающие
политические
настроения
в
рядах
военнослужащих. Одновременно с этим левые революционные партии
начали формирование в подразделениях армии солдатских советов –
своеобразных органов самоуправления. Военная жизнь, таким образом, была
поставлена под контроль сверху и снизу, но ничего кроме разложения армии
приходилось все больше и больше полагаться на отборные и политически самые
надежные силы СС, а перед тем как в апреле 1945 г. совершить самоубийство, он
назначил «следующим фюрером» адмирала Дёница, считая, что из всей армии только
флот до конца остался ему верен.
471
См.: Гражданский контроль: зло или благо? // Офицеры России. URL:
http://oficery.ru/all-articles/item/34093-гражданский-контроль-над-армией-зло-или-благо?
(дата обращения 22.05.2011).
в тот момент это не дало472. Мятеж генерала Л.Г. Корнилова в августе
1917 года – подтверждение неэффективности такой системы контроля473.
Государство «диктатуры пролетариата», возникшее в результате
Великой Октябрьской революции и с первых дней погрузившееся в огонь
Гражданской войны и интервенции, характеризовалось более основательным
подходом к системе контроля силовых структур, создавшихся на осколках
имперского
государственного
существования
добровольной
аппарата.
армии
на
Через
короткий
революционном
период
энтузиазме
большевики пришли к регулярной армии, в которой активно развивался
институт
политических
комиссаров,
призванных
контролировать
и
корректировать политические настроения личного состава474.
То, что Красная армия не только не развалилась, но и сумела победить
в Гражданской войне, говорит о том, что красные комиссары достойно
решали поставленные перед ними задачи475. Инструментом политического
контроля над армией и милицией и силовым гарантом советской власти стала
Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией,
созданная 8 декабря 1917 года и заложившая основы советской системы
органов государственной безопасности.
Однако
то,
что
было
применимо
для
войны
гражданской,
полупартизанской, где красноречие агитатора значило подчас больше, чем
академическое военное образование, явно не годилось для войны против
регулярной армии. Военную несостоятельность института комиссаров и
наличие фактического двоевластия, конечно же, осознавали и сами
большевики, однако отказаться от него они решились только после того, как
большая часть офицеров, выходцев из
царской армии, была заменена
командирами, подготовленными на советских курсах. Первое решение о
См.: Там же.
См.: Волкова И.В. Русская армия в русской истории. М., 2005. С. 582-630.
474
См.: Гражданский контроль: зло или благо? // Офицеры России. URL:
http://oficery.ru/all-articles/item/34093-гражданский-контроль-над-армией-зло-или-благо?
(дата обращения 22.05.2011).
475
См.: Там же.
472
473
постепенном переходе к традиционному принципу единоначалия было
принято уже в 1925 г.476, но только в 1942 г. институт комиссаров в Красной
армии был окончательно ликвидирован. Стоит отметить, что именно в ходе
военной реформы 1924-1928 гг. в РККА начали формироваться основы
систематической
политической
воспитательной
работы
с
личным
составом477, ставшей впоследствии залогом эффективности политического
контроля над вооруженными силами в СССР478.
Стоит отметить, что несовершенство отдельных элементов системы
контроля Красной армии уравновешивалось военизированным характером
самой коммунистической партии, в период руководства И.В. Сталина
буквально ставшей «партией в сапогах». Это делало её способной на жесткие
и оперативные меры в сфере контроля силовых структур.
Но развитие системы контроля над сектором безопасности в Советском
государстве с угасанием института политических комиссаров не закончилось
– система ширилась и совершенствовалась, и была действительно
эффективна, хотя современные исследователи и высказывают в её адрес
определенные замечания. Во-первых, оборонная политика была, по сути
дела, вне критики; грамотных и опытных в военном отношении гражданских
лиц, способных работать вместе с военными и осуществлять контроль со
знанием насущных проблем и специфики армии, было мало. Во-вторых, в то
время военные, непривычные к контролю со стороны гражданских лиц,
Осьмачко С.Г. Военная реформа в СССР (1924-1928 гг.): Содержание, значение
и исторические уроки. Ярославль: ЯВЗРКУ, 1991. С. 34.
477
Берхин И.Б. Военная реформа в СССР (1924-1925 гг.). М.: Воениздат. 1958.
С. 259.
478
В 1924 г. в связи с увольнением военнослужащих 1901 года рождения и
призывом 1902 года рождения произошло радикальное обновление почти всего рядового
состава армии. Это сказалось и на армейской парторганизации: она значительно
обновилась, изменилась ее численность (резко уменьшилось число членов партии – с
31595 чел. на 1 января 1924 г. до 24468 чел. на 1 июля 1924 г.). Молодые армейские
коммунисты не имели достаточной политической подготовки, что затрудняло их участие в
партийной работе. Но постепенно состояние дел выровнялось, чему в немалой степени
помогла разработанная Политическим Управлением РККА двухлетняя программа
политического обучения и воспитания бойца, которая имела своей основной «целью
подготовку сознательного, боеспособного защитника Социалистического Отечества»
(Берхин И.Б. Военная реформа в СССР (1924-1925 гг.). М.: Воениздат. 1958. С. 259-260).
476
относились к идее такого контроля без всякого энтузиазма. Даже в таком
виде это был, по существу, только государственный, но не общественный
контроль. Общественность имела строго дозированную информацию о жизни
армии и флота. В-третьих, решения на применение войск нередко
принимались узким кругом политиков высшего ранга, иногда не считаясь с
мнением и доводами военного командования479.
С другой стороны – разветвленная и продуманная система контроля
над армией. Политический контроль по линии политорганов через
партийные, комсомольские и профсоюзные организации обеспечивал
Главпур, работавший на правах отдела ЦК КПСС, по командноадминистративной линии – отдел административных органов ЦК, по
правовой – военная прокуратура и органы госбезопасности. Широко были
развиты формы связи воинских частей с предприятиями и учреждениями
городов, колхозами и совхозами, шефство гражданских над военными480.
Контроль над органами внутренних дел (милицией) обеспечивался по
партийной линии, органами государственной безопасности, прокуратурой и
широким привлечением общественности к охране общественного порядка, в
том числе, в составе добровольческих народных дружин481.
Важной особенностью системы контроля над вооруженными силами в
СССР было тесное переплетение контрольно-надзорных форм работы по
линии
партии,
прокуратуры
воспитательной
работы
постсоветского
периода,
с
и
госбезопасности
личным
составом.
отмеченное
полным
и
Первое
продуманной
десятилетие
развалом
системы
См.: Золотарев В.А. Элемент демократии. России предстоит выработать свою
оптимальную модель гражданского контроля над армией // Независимое военное
обозрение. 2004. 24 сентября.
480
См.: Там же.
481
См.: История советской милиции: Советская милиция в период социализма
(1936 – 1977 гг.). В 2-х томах. / Биленко С.В., Гольдман В.С., Косицын А.П., Крылов С.М.,
и др.; Под ред.: Щелоков Н.А. М., 1977; Кузнецов И. Возвращение памяти - НКВД —
МВД:
годы
30—50-е.
URL:
http://www.kamunikat.org/download.php?item=3148.html&pubref=3124 (дата обращения
20.05.2011).
479
воспитательной работы в войсках482, только подтвердило необходимость и
обязательность воспитательной компоненты в управлении частями и
подразделениями. Отмечалось, что нет ничего лучше, чем возвращение
органам по воспитательной работе прежней системы идеологического и
духовного воздействия на военных483.
Стоит отметить, что в советский период политорганы как элементы
политического контроля над армией были строго структурированы сверху
донизу. Это была партийная армия, внедренная непосредственно в структуру
Советской армии и флота. Политорганы имели собственные отделы и
управление
пронизывала
кадров,
все
свою
армейские
финансовую
структуры
систему.
от
Руководящая
замкомроты
до
ось
отдела
административных органов ЦК КПСС. Это определенным образом влияло на
уровень дисциплины, удерживало офицеров от совершения проступков и
преступлений, побуждало относиться к выполнению профессиональных
задач более ревностно484. И, что не маловажно, такая система позволяла
эффективно контролировать огромные вооруженные силы даже в условиях
«холодной войны» – внешнеполитического противостояния, во время
которого политическая субъективность силовых структур объективно
повысилась. Вместе с тем, ценный опыт организации политического
контроля над армией, приобретенный в советский период, долгое время
оказывался не востребованным реформаторами
вооруженных
сил в
постсоветской России. Они чрезвычайно опасались возродить хотя бы один
из элементов прежней системы.
Шел период исканий, выдвижения различного рода концепций, однако
это не увенчалось успехом. Поскольку новоявленные «воспитатели» были
В 1991 г. ликвидировано Главное управление политической работы Советской
Армии и Военно-морского флота (ГЛАВПУР СА и ВМФ), а в создаваемой Российской
армии была коренным образом преобразована советская система воспитания личного
состава.
483
См.: Соловьев В. Политорганы возвращаются // Независимое военное обозрение.
2002. 6 сентября.
484
См.: Там же.
482
выходцами из советского времени, они так и не смогли продвинуться дальше
концепции пресловутых политорганов485. Ряд теоретиков и практиков
военной реформы ставили это её инициаторам в упрек, но с точки зрения
взятого
нами
ракурса
такое
положение
дел
есть
подтверждение
результативности работы войсковых политических органов Советского
государства.
У политорганов был крайне необходимый современной власти опыт –
они могли сплачивать военнослужащих вокруг руководящей политической
идеи, и те отдавали за нее свои голоса как один. Определенный период в 90-е
годы рейтинг Верховного главнокомандующего в Вооруженных силах был
сравнительно низок, а единой политической позиции личного состава
попросту не существовало486. Ситуация в последующем изменилась а с
назначением Министром обороны Шойгу С.К. улучшилась.
Отдельные
исследователи,
характеризуя
систему
политического
контроля армии в советском государстве, отмечают, что самым весомым
рычагом влияния, был кадровый. Вопросы назначений в армии решались
через соответствующие партийные организации. Заместитель командира по
политической части, парторг всесторонне обсуждали человеческие и
командные качества кандидата на какую-либо должность, военнослужащим
срочной службы писали характеристики для поступления в институты,
органы МВД, на оборонные предприятия. Это была целостная система
воспитания. Запмолит мог не только влиять своим словом на командиров и
личный
состав,
но
реально
решал
судьбу
каждого
конкретного
военнослужащего487. Вместе с тем, в Советской армии действовала
командная воспитательная вертикаль, когда заместителю министра по
485
См.: Там же; Вестов Ф.А., Петров Д.Е. Гражданский контроль над силовыми
структурами// Политические проблемы современного общества. Сб. научн. статей кафедры
политич. наук СГУ им. Н.Г.Чернышевского. Вып. 16.- Саратов: ИЦ "Наука", 2011.- С.с. 19-35.
См.: Храмчихин А.А. Гражданский контроль над армией в России декоративен //
Независимое военное обозрение. 2004. 11 июня.
487
См.: Соловьев В. Политорганы возвращаются // Независимое военное обозрение.
2002. 6 сентября.
486
воспитательной работе подчинялись все руководители, ведавшие вопросами
обучения, воспитания, назначения на должности в нашей армии. Это
позволяло
объединять
усилия
разных
структур
по
действительно
эффективной воспитательной работе, вести результативную кадровую работу
в войсках488.
Безусловно, были в советской системе политического контроля
вооруженных сил и определенные недостатки: приоритет репрессивных мер
в
предвоенное
время
(репрессии
1937-1938 гг.)489,
большая
роль
политических факторов при кадровых решениях, неприятие политического
усиления фигур военачальников490, карьеризм политработников491. Но на
общую высокую эффективность системы политического контроля над
вооруженными
силами
в
Советском
государстве
эти
недостатки
критического влияния не оказывали.
Продуманной, но несколько иначе устроенной была в СССР система
контроля деятельности органов внутренних дел. Помимо общепринятых
инструментов административного, прокурорского и судебного контроля
(надзора) и воспитательной работы, она включала в себя общественный
контроль и контроль со стороны органов госбезопасности.
Общественный
контроль
был
реализован
путем
привлечения
общественности к содействию милиции в охране общественного порядка и
формирования добровольных народных дружин или бригад содействия
милиции. Впервые практику патрулирования улиц добровольцами из народа
применили в 1958 г. рабочие нескольких ленинградских заводов. Партийное
Бабакин А. Борьба за души защитников Родины оказалась отодвинута на задний
план. Считает член Совета Федерации генерал-майор Александр Калита // Независимое
военное обозрение. 2004. 24 сентября.
489
Герасимов Г.И. Действительное влияние репрессий 1937—1938 гг. на
офицерский корпус РККА // Российский исторический журнал. 1999. № 1. С. 48-49
490
Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте:
постановление Пленума ЦК КПСС // Вечерняя Москва. 1957. 4 ноября.
491
См.: Гундаров В.А. «Шурики» из политуправления. Политработник о
политработниках // Независимое военное обозрение. 2010. 12 марта; Макрушин Д.А. Где я
служил и что видел. Записки офицера-подводника. О смешном и не только. Москва: ООО
«НИИ «ОВИ», 2009.
488
руководство молниеносно оценило такое рвение трудящихся в борьбе с
«преступным элементом», распространив их опыт по всем комсомольским
организациям. А уже 2 марта 1959 г. ЦК КПСС и Совет Министров СССР
приняли постановление о создании Добровольной народной дружины (ДНД)
во всех государственных учреждениях. На закате Советского Союза
функционировало 282 тыс. дружин, объединявших в своих рядах более
13 млн. добровольцев492. Важный момент – ДНД действовали под
руководством партийных органов493.
Контроль со стороны органов безопасности, с одной стороны,
выполнял собственно контрольные и координационные функции, с другой –
был
той
силой,
которая
давала
возможность
руководству
страны
своевременно и основательно реформировать систему органов внутренних
дел, когда последняя становилась дисфункциональной. Примером этого
может служить реформа МВД в период правления Н.С. Хрущева494. Сама
система противопоставления, хотя и не равного, КГБ и МВД в СССР несла
большой контрольный смысл, в то же время создавая атмосферу
напряженности в отношениях двух силовых структур 495, хорошо отраженной
в художественном фильме «Убийство на «Ждановской»».
На взаимоотношениях руководящих структур партии и органов
государственной безопасности стоит остановиться особо. Общие принципы
этих взаимоотношений сформировались еще в первые годы советской власти
и в дальнейшем, несмотря на смену названий и структурные метаморфозы
служб
госбезопасности
(ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ),
оставались
по
существу неизменными. Свое конечное выражение они нашли в «Положении
См.: Суд и правосудие в СССР. Учебник / Бажанов А.Т., Звирбуль В.Е.,
Лазарев В.В., Лерман М.М., и др.; Сост.: Бажанов А.Т., Малков В.П. Казань, 1980. С. 133138.
493
См.: Милиция с народом. URL: http://www.focus.ua/history/21520 (дата
обращения 20.05.2011).
494
См.: Жирнов Е. «Имеет место засоренность кадров милиции морально
неустойчивыми людьми» // Коммерсантъ. Власть. 2011. №19 (923).
495
См.: Кузнецов И. Возвращение памяти - НКВД — МВД: годы 30—50-е. URL:
http://www.kamunikat.org/download.php?item=3148.html&pubref=3124 (дата обращения
20.05.2011).
492
о КГБ при СМ СССР», утвержденном Постановлением Президиума ЦК от
09 января 1959 г., № П200/18 (соответствующее Постановление Совета
Министров, вводящее Положение в действие, датируется 03 февраля
1959 г.)496 и действовавшем497 до принятия Закона СССР об органах
государственной безопасности от 16 мая 1991 г. № 2159-1498.
Согласно данному Положению КГБ при Совмине СССР и его органы
на
местах
являлись
политическими
органами,
осуществляющими
мероприятия ЦК и Правительства по защите Социалистического государства
от посягательств со стороны внешних и внутренних врагов. Органы
государственной
безопасности
работали
под
непосредственным
руководством и контролем ЦК КПСС499.
КГБ нес ответственность за обеспечение государственной безопасности
в стране и систематически отчитывался о всей проводимой им работе перед
ЦК КПСС и Совмином СССР, а местные органы КГБ — соответственно
перед
ЦК
компартий
союзных
республик,
крайкомами,
обкомами,
горкомами, райкомами партии. Эти основы политического статуса органов
государственной
безопасности
в
Советском
государстве
были
сформулированы ещё в 1918-1919 гг., например: «ЧК созданы, существуют и
работают лишь как прямые органы партии, по ее директивам и под ее
контролем»500.
Положение о КГБ при СМ СССР: утверждено Постановлением Президиума ЦК
от
09 января
1959 г.
№ П200/18.
URL:
http://shieldandsword.mozohin.ru/documents/statement9159.htm (дата обращения 20.05.2011).
497
Положение о КГБ создавалось и действовало как совершенно секретный
документ, недоступный даже для подавляющего большинства офицеров самого Комитета,
не говоря уже о представителях других ведомств. Показательно, что Андропов, посылая
Положение в 1968 г. министру охраны общественного порядка Щелокову, отмечает его
«особую конфиденциальность и важность» и настоятельно просит «предельно сократить
круг лиц», которых можно ознакомить с документом.
498
Об органах государственной безопасности в СССР: Закон СССР от 16 мая
1991 г. № 2159-1 // Ведомости СНД и ВС СССР. 1991. № 22. Ст. 630.
499
Положение о КГБ при СМ СССР: утверждено Постановлением Президиума ЦК
от
09 января
1959 г.
№ П200/18.
URL:
http://shieldandsword.mozohin.ru/documents/statement9159.htm (дата обращения 20.05.2011).
500
См.: Обращение ЦК РКП(б) к коммунистам ЧК // Правда. 1919. 8 февраля.
496
Содержание данного Положения и советская политическая практика
свидетельствуют о том, что руководящие органы партии имели широкий
набор инструментов контроля над органами государственной безопасности:
– конституирование органов госбезопаности, определение их статуса и
нормативное правовое регулирование их функционирования;
– определение основных задач и направлений деятельности органов
госбезопасности;
– утверждение организационной структуры и штатной численности
органов
госбезопасности.
При
этом
ЦК
утверждались
структурные
преобразования и изменения штатной численности от Главных управлений
центрального аппарата до райотделов КГБ.
– одобрение
основных
внутренних
нормативных
актов
органов
госбезопасности (приказов, решений Коллегии, положений и инструкций).
– формирование руководящего состава органов госбезопасности:
«председатель КГБ утверждается ЦК КПСС и назначается Президиумом
Верховного
Совета
СССР.
Заместители
председателя
утверждаются
ЦК КПСС и назначаются Советом Министров СССР», «члены коллегии
утверждаются ЦК КПСС и Советом Министров СССР», руководящие
работники органов госбезопасности, входящие в номенклатуру ЦК или
местных партийных органов утверждаются в должности партийным органом
соответствующего уровня, перемещение этих работников может быть
произведено только после решения ЦК КПСС или местных партийных
органов.
– определение кадровой политики органов госбезопасности, в том
числе организация систематических «партнаборов» на работу в органы
безопасности и в учебные заведения КГБ, производимые (под тщательным
наблюдением ЦК) из числа как рядовых коммунистов, так и работников
партаппарата, комсомольских и советских органов. Наиболее важные
направления деятельности КГБ укреплялись, как правило, партийными
функционерами.
Партийными
органами
разных
уровней
постоянно
проводились также кадровые инспекции аппарата учебных заведений КГБ,
результаты которых закреплялись решениями руководства Комитета501.
Значимым аспектом партийной кадровой политики являлось (особенно
в послесталинский период) назначение на руководящие посты в КГБ
крупных партийных деятелей502. Но не редкостью было и обратное —
выдвижение кадров КГБ на руководящую работу в партийных органах 503.
Существует немало примеров карьер с неоднократными переходами с
партийной работы в КГБ и наоборот. Бытовало и совмещение высоких
постов в партии и в КГБ: Андропов являлся членом Политбюро ЦК КПСС с
1973 г., Чебриков — с 1985 г., Крючков — с 1989 г. При этом надо заметить,
что руководители территориальных органов КГБ, как правило, входили или
членами, или кандидатами в члены бюро соответствующих обкомов,
крайкомов и ЦК компартий республик. Аналогичная ситуация была на
уровне горкомов и райкомов, в бюро которых также почти обязательно
включались представители госбезопасности504.
Пересечение руководящих структур партии и органов госбезопасности
усиливалось тем, что существовавший в отделах административных органов
партийных комитетов сектор органов госбезопасности комплектовался
зачастую кадровыми работниками КГБ, которые во время их работы в
См.: Пожаров А. КПСС и органы Госбезопасности СССР (1953-1964 годы) //
Обозреватель – Observer. URL: http://www.rau.su/observer/N08_97/8_09.htm (дата
обращения 20.05.2011).
502
Так, председателями КГБ были назначены: в 1958 г. — заведующий отделом ЦК
КПСС А.Н. Шелепин, а в 1961 г. — 2-й секретарь ЦК КП Азербайджана
В.Е. Семичастный (оба в прошлом — 1-е секретари ЦК ВЛКСМ). В 1967 г. председателем
КГБ стал Ю.В. Андропов — секретарь ЦК и зав. отделом ЦК КПСС по связи с
коммунистическими и рабочими партиями соцстран.
503
Так, например, первыми секретарями ЦК КП Азербайджана и Латвии стали
Г.А. Алиев (1969 г.) и Б.К. Пуго (1984 г.), бывшие до этого председателями КГБ этих
республик. Не говоря уже о самом Андропове, ставшем в 1982 г. секретарем, а затем и
Генеральным секретарем ЦК КПСС.
504
См.: Пожаров А. КПСС и органы Госбезопасности СССР (1953-1964 годы) //
Обозреватель – Observer. URL: http://www.rau.su/observer/N08_97/8_09.htm (дата
обращения 20.05.2011).
501
партаппарате продолжали числиться на службе в КГБ, находясь в так
называемом «действующем резерве» (офицеры действующего резерва)505.
Все вышеназванные формы работы КПСС с органами госбезопасности
позволили партии не только сделать из КГБ эффективный инструмент
контроля
над
государством
и
обществом,
над
другими
силовыми
структурами, но и создать адекватную систему политического контроля этой
репрессивной машины.
С 1991 г. КГБ СССР, с принятием Закона СССР «Об органах
государственной безопасности в СССР» от 16 мая 1991 г. № 2159-1, стал
подконтролен только Верховному Совету СССР, Президенту СССР,
Кабинету Министров СССР и прокуратуре, осуществлявшей надзорные
функции506. Партийная компонента контроля де-юре была упразднена. В
теории это соответствовало духу демократических преобразований в
Советском государстве, на практике – существенно ослабляло контроль над
КГБ СССР.
Таким образом, в Советском Союзе был накоплен большой опыт
организации политического контроля над силовым аппаратом государства –
различные механизмы контроля и встраивания в единую властную вертикаль
были разработаны и эффективно применялись правящей элитой в отношении
армии, милиции, органов государственной безопасности.
В целом, Советскому государству удалось создать эффективную
систему политического контроля над силовыми структурами страны, тонко
сочетающую в себе различные формы воздействия – от партийного до
общественного. Причем многие методы и механизмы политического
контроля сектора безопасности, отработанные советской государственной
машиной, продолжают использовать по настоящее время правящие режимы
ряда стран бывшего социалистического лагеря, а также Китай. В частности, в
Китае до сих пор в армии действуют политические органы, занимающиеся
См.: Там же.
См.: Об органах государственной безопасности в СССР: Закон СССР от 16 мая
1991 г. № 2159-1 // Ведомости СНД и ВС СССР. 1991. № 22. Ст. 630.
505
506
политической
и
идеологической
работой
—
своеобразная
форма
гражданского контроля над вооруженными силами. Все это, правда,
оборачивается столь тесным взаимным переплетением партии и армии, что
исчезают всякие границы между ее гражданскими и боевыми задачами507.
Значительный опыт политического контроля в его узком понимании
через призму борьбы за власть и её удержания над силовыми институтами
общества накоплен в странах Ближнего Востока, где в послевоенный период
военные перевороты были частыми явлением508, а силовые структуры попрежнему играют существенную роль в политике.
Сложившаяся
ситуация
требовала
от
правящих
режимов
ближневосточных государств создание эффективной системы политического
контроля над силовыми структурами, прежде всего, армией. Основными
элементами этой системы было следующее:
–
Индивидуальное
материальное
стимулирование
военных
и
финансовая поддержка армии в целом509.
– Кадровая политика арабских лидеров с целью использования
разнообразных методов управления кадрами, чтобы исключить малейшую
возможность возникновения в вооруженных силах оппозиции, способной
подорвать власть510.
– Увеличение служб безопасности и создание так называемых
параллельных военных ведомств. На рубеже 1970-1980-х гг. в большинстве
стран региона регулярная армия постепенно разделяла свою прежнюю
функцию контроля над внутриполитической обстановкой в стране с
См.: Хейвуд Э. Политология: Учебник для студентов вузов / Пер. с англ. под
ред. Г.Г. Водолазова, В.Ю. Вельского. М., 2005. С. 481.
508
Послевоенный период был своеобразным «золотым веком» военных
переворотов на Арабском Востоке.1 С 1961 по 1969 гг. в 9 арабских странах произошло 27
переворотов и попыток взять власть вооруженным путем. За 22 года (с 1949 по 1971 гг.) в
Сирии произошло 8 военных переворотов, в Ираке – 3 за 10 лет (1958-1968 гг.).
509
См.: Ахмедов В. Роль армии в политических системах арабских государств
Ближнего
Востока
//
Институт
Ближнего
Востока.
URL:
http://www.iimes.ru/rus/stat/2009/17-04-09b.htm (дата обращения: 15.02.2011).
510
См.: Там же.
507
«параллельными» воинскими формированиями511, которые арабские лидеры
использовали для балансирования военной мощи и политического влияния
регулярной армии512. Стоит отметить, что принцип «параллельности»
силовых структур используется для снижения политического потенциала
армии и в современной России513.
– Законодательство Египта запрещало военнослужащим заниматься
политической деятельностью и принимать участие в работе каких-либо
политических
партий
и
организаций.
При
этом
важно
отметить
конституционное закрепление принадлежности армии только государству514.
–
Наделение
главы
государства
широкими
военными
и
внешнеполитическими полномочиями. Как правило, глава государства в
арабских странах являлся верховным главнокомандующим, и в этом качестве
осуществлял кадровую политику на всех высших военных постах в
государстве, что имело первостепенное значение для установления им
прямого контроля над армией515.
– Повышение статуса военных в обществе. На рубеже XX –XXI веков
карьера военного по-прежнему считается престижной и выгодной с
материальной точки зрения, особенно для представителей небогатых
сословий и выходцев из сельской местности516.
Эти силы были строго ранжированы с учетом степени лояльности и близости к
власти. Как правило, они были тесно связаны с режимом общинными и
этноконфессиональными узами и интересами. Личный состав этих элитных войск
подвергался усиленной идеологической обработке и имел значительно больше
привилегий, чем в обычных службах безопасности и регулярных армейских частях.
Характерной особенностью «параллельных» войск являлось то, что они могли быть
использованы скорее для подавления внутренних беспорядков, чем для защиты
государства от внешнего противника.
512
См.: Ахмедов В. Контроль над армией в странах Ближнего Востока // Институт
Ближнего Востока. URL: http://i-r-p.ru/page/stream-exchange/index-11817.html (дата
обращения: 15.02.2011)
513
См.: Храмчихин А.А. Шестнадцать армий и ни одной параллельной //
Отечественные записки. 2002. № 8.
514
См.: Ахмедов В. Роль армии в политических системах арабских государств
Ближнего
Востока
//
Институт
Ближнего
Востока.
URL:
http://www.iimes.ru/rus/stat/2009/17-04-09b.htm (дата обращения: 15.02.2011).
515
См.: Там же.
516
См.: Там же.
511
– Расширение базы социальной поддержки режима за пределами
армии517.
Наряду
с
военными
опорными
элементами
социальной
инфраструктуры власти в арабских странах становились чиновничество,
партийная
общественные
бюрократия,
организации,
религиозные
–
таким
меньшинства,
образом
власть
буржуазия,
стремилась
сбалансировать влияние военных в обществе518.
–
Численность
вооруженных
сил
явно
не
соответствовала
возможностям их эффективного обслуживания и тренировки личного
состава. Наличие многочисленных силовых структур позволяло власти
рассчитывать,
что
различные
вооруженные
формирования,
часто
соперничавшие друг с другом, могли служить определенным барьером на
пути создания анти-режимной коалиции519.
– Использование этнических и религиозных меньшинств стран в
контексте формирования у них устойчивых интересов в сохранении и
поддержке существующего режима. Данная задача существенно упрощалась,
если эти меньшинства удавалось вовлечь в репрессивные действия власти
или возбудить у их представителей ненависть к большинству из-за их
привилегированного положения в обществе. В этом случае у таких
меньшинств появлялась устойчивая мотивация защиты правящего класса520.
В продолжение рассмотрения вопроса об исторически сложившихся
моделях контроля над силовыми структурами стоит отметить, что на Западе
См.: Ахмедов В. Контроль над армией в странах Ближнего Востока // Институт
Ближнего Востока. URL: http://i-r-p.ru/page/stream-exchange/index-11817.html (дата
обращения: 15.02.2011).
518
В ряде ключевых государств Арабского Востока (Египет, Сирия, Ирак) был
создан мощный государственный сектор экономики, аккумулирующий сотни тысяч
чиновников и связанных с ним бизнесструктур, чье материальное благополучие напрямую
связано с бюджетной политикой властей.
519
См.: Ахмедов В. Контроль над армией в странах Ближнего Востока // Институт
Ближнего Востока. URL: http://i-r-p.ru/page/stream-exchange/index-11817.html (дата
обращения: 15.02.2011).
520
Ахмедов В. Роль армии в политических системах арабских государств Ближнего
Востока // Институт Ближнего Востока. URL: http://www.iimes.ru/rus/stat/2009/17-0409b.htm (дата обращения: 15.02.2011).
517
традиционно выделяют англо-саксонскую и прусскую модель граждансковоенных отношений.
В США, олицетворяющих англо-саксонскую модель, президент (он же
верховный главнокомандующий) осуществляет руководство вооруженными
силами через гражданского министра обороны, которого назначает с
согласия
Конгресса.
вооруженных
сил,
Министр
их
обороны
отвечает
мобилизационную
и
за
боевую
строительство
готовность,
использование, материально-техническое обеспечение, проведение военных
исследований и разработок. Он является главным консультантом президента
по всем военным вопросам. Административное управление армией министр
осуществляет через центральный аппарат Минобороны и министерства видов
вооруженных сил. Во главе управлений Пентагона стоят как военные, так и
гражданские лица521.
Гражданскими лицами являются также министры армии (то есть
сухопутных войск), военно-воздушных и военно-морских сил. Они отвечают
за строительство, мобилизационную и боевую готовность подведомственных
структур. Генералы и адмиралы возглавляют штабы этих структур, однако
никакими командными полномочиями ни один из них не обладает, каждый в
рамках своей компетентности является всего лишь советником министра
обороны и своего непосредственного министра. Начальники штабов видов
ВС и комендант морской пехоты образуют Комитет начальников штабов
(КНШ), каждый начштаба руководит КНШ по очереди два года. КНШ
разрабатывает различного рода планы и рекомендации для министра
обороны, но управленческих функций так же не имеет. Оперативное
управление вооруженными силами осуществляет всё тот же гражданский
министр
обороны
через
территориальные
(Североамериканское,
Южноамериканское, Европейское, Тихоокеанское, Центральное) и целевые
(спецопераций, стратегическое, единых сил, стратегических перебросок)
См.: Храмчихин А.А. Гражданский контроль над армией в России
декоративен // Независимое военное обозрение. 2004. 11 июня.
521
структуры армии. Исходя из этого видно, что американской армией
командуют исключительно политики (президент и министр обороны),
военные лишь разрабатывают для них планы и рекомендации и исполняют
приказы политиков. Устройство высших органов управления ВС США
олицетворяет англо-саксонскую систему децентрализованного военного
руководства, когда единый генштаб вообще отсутствует (КНШ эквивалентом
последнего не является)522.
Столь
«гражданскоориентированная»
функционирования
политической
сектора
традицией
безопасности
США
периода
во
система
контроля
многом
обусловлена
отцов-основателей,
которая
выражается следующими тезисами.
Во-первых, крупные вооруженные силы рассматривались как угроза
свободе, что являлось наследием британской истории и оккупации в
колониальный
период
истории
страны.
Во-вторых,
значительные
вооруженные силы угрожали американской демократии. Эта концепция была
связана с идеалом гражданина-солдата и опасениями по поводу образования
класса военной аристократии или автократии. В-третьих, наличие крупных
вооруженных сил угрожало экономическому процветанию. Поддержание
большой регулярной армии представляло собой огромное бремя для
зарождавшейся экономики новой нации. Наконец, крупные вооруженные
силы угрожали делу мира. Отцы-основатели соглашались с либеральной
точкой зрения, в соответствии с которой гонка вооружений ведет к войне523.
Сегодня
изменения,
англо-саксонская
что
обусловлено
модель
претерпевает
существенным
существенные
повышением
военно-
политической активности США и стран НАТО в последнее десятилетие,
необходимостью противодействия угрозам мирового терроризма внутри
См.: Там же.
См.: Кайро М.Ф. Гражданский контроль над вооруженными силами //
Материалы о демократии. URL.: http://www.umk.virmk.ru/study/U-DISCIPLINA/polupravlenie/U-posobie/demo-USA/g-12.htm (дата обращения 25.09.2011).
522
523
государств, усложнением военно-технической сферы и, в целом, изменением
государства как политико-правового феномена в эпоху постмодерна524.
Более стабильна в этом отношении прусская модель граждансковоенных отношений, которая близка российским реалиям с точки зрения
организации военного управления, комплектования армии и условий
демократического транзита.
В мирное время бундесвером руководит министр обороны (разумеется,
гражданский), имеющий исключительное право отдавать войскам приказы и
распоряжения, в военное – федеральный канцлер. Гражданскими лицами
являются
все
пять
заместителей
министра
обороны.
Оперативное
руководство в германской армии осуществляет генеральный инспектор,
статуса заместителя министра не имеющий. Руководящий штаб (в
отечественной
литературе
его
обычно
называют
главным
штабом),
являющийся, по сути, рабочим органом генерального инспектора, в
бундесвере – лишь одно из многочисленных подразделений Минобороны525.
Численность бундесвера и его оргштатную структуру определяет
только парламент (бундестаг), который в том числе контролирует военные
закупки. Еще одним важнейшим парламентским институтом по контролю
над национальной армией является уполномоченный бундестага по вопросам
обороны. Он избирается не более чем на один срок и при этом не является ни
парламентарием, ни чиновником и не имеет права в период исполнения
своих
обязанностей
осуществлять
какую-либо
другую
работу
или
политическую деятельность. Для избрания уполномоченным не обязательно
иметь опыт военной службы. В его обязанности входит защита прав
военнослужащих. Солдаты и офицеры (а также их родственники, друзья,
доверенные лица) могут напрямую обращаться к нему с жалобами на
ущемление своего права на свободное высказывание мнений, юридическую
См.: Артемьев М. Как работает Америка. М.: Фонда «Либеральна миссия»;
Новое литературное обозрение, 2010.
525
См.: Храмчихин А.А. Гражданский контроль над армией в России декоративен //
Независимое военное обозрение. 2004. 11 июня.
524
защиту, политическую деятельность вне службы, а также на материальное
положение, служебные притеснения и т.д. Уполномоченный действует как по
указанию бундестага, так и по собственной инициативе. Ему обязаны
предоставлять любую имеющуюся в военных частях и учреждениях
информацию; отказ в доступе к ней по соображениям секретности возможен
со стороны лишь одного должностного лица – министра обороны.
Уполномоченный может в любое время без предупреждения посещать любые
объекты бундесвера, вести личные беседы с военнослужащими без участия
вышестоящего начальства. Ежегодно он выступает в бундестаге с отчетом о
положении дел в армии, причем этот доклад затем рассылается в войска до
роты включительно526.
Относительно
единства
принципов
организации
гражданского
контроля над сектором безопасности в странах Запада у исследователей нет
однозначного мнения.
С одной стороны, утверждается, что в западных странах не существует
единого решения проблемы демократического контроля над армией:
законодательные и политические условия в этих государствах широко
варьируются. А значит, варьируются и модели взаимоотношения между
военной и гражданской властью527.
С другой стороны, на международной конференции «Вооруженные
силы и военная служба в правовом государстве», проходившей в ноябре 1991
года в Москве, испанский ученый П. Гарсия говорил, что современные
развитые общества решают проблему контроля над армией двумя способами:
– во-первых, действует «императив ограничений», то есть строгие
законодательные нормы поведения, закрепленные в Конституции и в
армейских уставах;
См.: Там же.
The Democratic Control of the Armed
[https://wwwc.cc.columbia.edu/sec/dlc/ciao/wps/jor01/jor01.html].
526
527
Forces
(February 1996)
– во-вторых, «моральное самоограничение» – твердое сформированные
у военнослужащих представления, что они могут применять оружие только
по указанию высшего политического руководства.
По мнению Гарсия, в старых демократиях указанные сдерживатели
совпадают, исключая узурпацию власти военными или их спонтанные
противоправные действия. А в молодых демократиях наблюдается не только
дисбаланс между ними, но и возможность быстро разрушаться, вступать в
конфликт друг с другом, создавая предпосылки для неожиданных поворотов
в поведении армии, особенно в условиях глубокого социального кризиса,
перехода от одной общественно-экономической системы к другой. В таких
случаях контроль становится чрезвычайно трудным, даже невозможным528.
Но большинство западных государств в сфере гражданско-военных
отношений объединяет наличие в системе государственного управления
комплексного
министерства
обороны.
Его
появление
связано
с
необходимостью гармонизация отношений армии с более широкой властной
структурой в условиях демократии и требует от государства создания такой
бюрократии, которая бы обеспечила выборную власть практическими
средствами осуществления контроля над военной иерархией. Для этого
необходимы (хотя и недостаточны) условия, исключающие создание кемлибо помех участию гражданских представителей в руководстве военным
институтом государства. Должен существовать устойчивый механизм
управления, обеспечивающий беспрепятственное прохождение директив,
приказов и команд, а также информации о результатах их исполнения или же
о фактах неисполнения, детальное правовое регулирование и жесткая
система политического надзора с целью навязывания воли гражданского
общества
корпоративному
сообществу
военнослужащих,
имеющему
законный и непосредственный доступ к оружию529.
Цит. по Бабанову 155-156
См.: Бетц Д., Волков В. Министерство обороны в демократическом государстве
// Отечественные записки. 2002. № 2.
528
529
Существование и функционирование комплексного министерства
обороны — необходимое (хотя само по себе и недостаточное) условие
демократического гражданского контроля над вооруженными силами. С
функциональной точки зрения министерство обороны имеет три основные
цели:
— структурирование отношений между демократически избранным
гражданским руководством и вооруженными силами;
— максимизация эффективности использования вооруженных сил во
всем многообразии ролей и задач (это особенно важно в наше время, когда
вооруженные силы принимают на себя различные нетрадиционные роли и
задачи);
— максимизация эффективности использованя материальных и
людских ресурсов в условиях меняющихся задач530.
Более того, министерство обороны может служить инструментом
сглаживания возможных противоречий в военно-гражданских отношениях в
демократическом обществе. В частности, оно является своеобразным
форумом, в рамках которого легитимность и власть демократически
избранных
гражданских
руководителей
может
быть
объединена
с
профессиональными знаниями и опытом военных531.
Иерархическая
подотчетность
военных
правительству
через
гражданского министра обороны — один из важнейших принципов,
действующих в либеральных демократических обществах западного типа. «В
большинстве либеральных демократий оборонная структура управляется
выборным гражданским политиком, имеющим в качестве советников ряд
квалифицированных гражданских лиц (государственные служащие —
чиновники, советники и пр.), которые работают совместно с военными
руководителями, осуществляя задачи стратегического планирования и
530
531
См.: Там же.
См.: Там же.
координации»532. Комплексное военно-гражданское министерство обороны
должно
осуществлять
подразумевает
участие
повседневный
контроль
в
проекта
подготовке
над
армией.
оборонного
Это
бюджета,
осуществление стратегического планирования и определение структуры и
приоритетов развития вооруженных сил, контроль над их применением,
определение разведывательных задач в интересах обороны, подготовку
военного заказа и закупку вооружения и военной техники, полный контроль
над кадровой политикой в вооруженных силах533.
Относительно повседневных функций министерства обороны, самое
существенное
здесь,
чтобы
отношения
между
административной,
бюрократической и планирующей структурой, возглавляемой министром
обороны, и частью военного ведомства, на которую возложены функции
оперативного командования и контроля, были ясно и четко определены. В то
время как высшая власть принадлежит министру обороны и соответственно
министерству обороны как институту, в ведении генерального штаба
находится техническая сторона вопроса: власть принадлежит министерству
обороны, однако именно в генштабе сосредоточены специфические знания и
опыт военных534.
Взаимоотношения
штабом
и
между
вооруженными
министерством
силами
—
обороны,
ключевой
генеральным
элемент
системы
демократического контроля над армией. В большинстве случаев именно эти
отношения обеспечивают повседневный механизм гражданского контроля
вооруженными силами535.
Вместе с тем, многообразие форм гражданского контроля над
силовыми структурами не ограничивается только функционированием
комплексного министерства обороны, так как помимо армии существуют
532
The Democratic control of the Armed Forces, February 1996 URL:
http://wwwc.cc.columbia.edu/sec/dlc/ciao/wps/jor01/jor01.html (дата обращения 25.09.2011).
533
См.: Бетц Д., Волков В. Министерство обороны в демократическом государстве
// Отечественные записки. 2002. № 2.
534
См.: Там же.
535
См.: Там же.
полиция, спецслужбы, иные элементы сектора безопасности, а сам контроль
осуществляется не только в интересах государства, но и в общества в целом.
Виды гражданского контроля над силовыми структурами принято
классифицировать в зависимости от субъектов, его осуществляющих, в том
числе:
1) парламентский
3) судебный
контроль;
контроль;
2) административный
4) прокурорский
контроль536;
5)
контроль;
партийный
контроль537; 6) контроль институтов гражданского общества538.
Парламентский контроль – наиболее эффективный вид гражданского
контроля за силовыми структурами. Как показывает мировой опыт
парламентской
работы,
государственного
основу,
контроля
за
на
которой
выстраивается
деятельностью
сектора
система
безопасности,
составляет именно парламентский контроль539.
Во
многих
государствах
парламентами
образуется
институт
общественного контролера-омбудсмена, призванного рассматривать жалобы
граждан на любые ущемления их прав и законных интересов со стороны
государственных органов и их должностных лиц. Общая для всех
омбудсменов в мире цель — защита гражданских прав и свобод способами,
отличающимися от парламентского, судебного, административного и иных
форм контроля540. Стоит отметить, что в ряде европейский стран
вспомогательным
уполномоченный
органом
по
парламентского
делам обороны.
Например,
контроля
является
конституцией
ФРГ
закреплена норма, что для защиты основных прав военнослужащих в
качестве
вспомогательного
органа
Бундестага
при
осуществлении
парламентского контроля назначается уполномоченный Бундестага по
См.: Там же. С. 773-799.
См.: Гундаров В.А. «Шурики» из политуправления. Политработник о
политработниках // Независимое военное обозрение. 2010. 3 декабря.
538
См.: Борн Г., Лей И. Подотчетность спецслужб: правовые нормы, практический
опыт и реализация. Киев, 2004
539
См.: Борн Г. и др. Парламентский контроль над сектором безопасности:
принципы, механизмы и практические аспекты. Киев, 2004. С. 15-17.
540
См.: Бельский К.С. Полицейское право: Лекционный курс /Под ред. канд. юрид.
наук А.В. Куракина. М., 2004. С. 773-781
536
537
обороне (омбудсмен)541. Его полномочия установлены законом ФРГ от 16
июня 1982 г. «Об Уполномоченном Бундестага по обороне», в соответствии с
которым омбудсмен по обороне вправе действовать по собственному
усмотрению, если ему становятся известны факты нарушения основных прав
военнослужащих.
Данный
институт
носит
амбивалентный
характер:
одновременно способствует контролю над армией и защищает права военных
как особой социально-профессиональной группы542.
Формы парламентского контроля за деятельностью силовых структур
подразделяются на организацию и проведение депутатских расследований,
парламентские слушания, заслушивание отчетов, докладов и сообщений
руководителей исполнительной власти; вопросы и запросы депутатов к
должностным лицам исполнительной власти.
Эффективной
формой
парламентского
контроля
над
силовыми
структурами является финансовый контроль – как на этапе формирования
оборонной
части
государственного
бюджета,
так
и
собственно
за
расходами543 с помощью специальных институтов, например, Счетной
палаты Российской Федерации544.
Административный контроль за деятельностью органов полиции
осуществляется органами исполнительной власти всех уровней, начиная с
контроля Президента РФ, который он осуществляет персонально за каждым
полицейским ведомством, и кончая контролем вышестоящих должностных
лиц за деятельностью нижестоящих сотрудников545.
См.: Конституция Федеративной Республики Германии / Конституции
государств Европы: в 3 томах. Под ред. Л.А. Окунькова. М.: Издательство «НОРМА»,
2001. Т. 1. С. 583.
542
См.: Гацко М.Ф. Правовое обеспечение строительства Вооружённых Сил
Российской Федерации. М., 2008. С. 69-70.
543
По оценке аудиторов Счётной палаты, финансовый и юридический контроль
внутри Минобороны России явно ослаблен, в связи с чем, военное ведомство нуждается в
постоянном и действенном государственном контроле
544
См.: Гацко М.Ф. Правовое обеспечение строительства Вооружённых Сил
Российской Федерации. М., 2008. С. 76.
545
См.: Бельский К.С. Полицейское право: Лекционный курс /Под ред. канд. юрид.
наук А.В. Куракина. М., 2004. С. 782-787.
541
Аппарат
контрольных
органов,
осуществляющих
контроль
за
полицейской деятельностью всех видов и ведомств, достаточно обширен, но
в целом можно выделить два основных вида – внутренний и внешний
административный контроль546.
Внутренний административный контроль представляет собой в самом
общем виде контроль должностных лиц или контрольных структур,
осуществляемый внутри ведомства. Преимущества данного вида контроля за
полицейской деятельностью заключается в том, что он осуществляется
непосредственно, систематически и профессионально547.
В практике внутриведомственного контроля сложились и получили
свое нормативное закрепление следующие формы контроля: личный
повседневный контроль руководителя за деятельностью подразделений и
подчиненных сотрудников; заслушивание на служебных и оперативных
совещаниях докладов и отчетов о состоянии работы. соблюдении законности
и дисциплины; изучение отчетных и других документальных материалов,
инспектирования;
контрольные
проверки;
тематические
проверки
конкретных служб и подразделений, направлений и видов работы;
служебные проверки по правонарушениям сотрудников; рассмотрение жалоб
и заявлений граждан на действия (бездействия) сотрудников548.
Внешний административный контроль. Наиболее эффективным видом
внешнего административного контроля является президентский контроль,
который
осуществляется
в
двух
формах:
в
форме
персонального
президентского контроля и в форме контроля, который осуществляет по
поручению Президента РФ уполномоченными органами549.
Судебный контроль в нашей стране дифференцирован. Суды общей
юрисдикции в ходе рассмотрения гражданских, административных и
особенно уголовных дел, выявления фактов злоупотребления властью,
См.: Там же.
См: Там же.
548
См.: Там же.
549
См.: Там же.
546
547
одновременно осуществляют контроль за деятельностью должностных лиц, в
том числе работающих в органах полиции, который выражается в проверке
законности и обоснованности правовых актов и действий этих должностных
лиц. Такой контроль имеет сопутствующий характер, но является достаточно
эффективным550.
Прокурорский надзор занимает особое место в системе политического
контроля над деятельностью силовых структур. Важнейшими формой
политико-правового
контроля
органов
прокуратуры
над
силовыми
структурами являются: протест прокурора на нарушения законности,
представление прокурора, постановление прокурора, предостережение о
недопустимости нарушения закона. Особой предупредительной мерой
наряду с проведением прокурорских проверок необходимо признать
практику разъяснения прокурорами, специализирующимися на надзоре за
соблюдением административного законодательства, должностным лицам
полицейских органов положений законодательства, по которым наиболее
часто встречаются неверная квалификация, толкование и т.д.551
Партийный контроль за деятельностью силовых структур в большей
степени был характерен для стран социалистического лагеря, в то время как
контроль со стороны институтов гражданского общества (общественных
организаций,
инициативных
группы
и
др.)
есть
черта
развитых
демократических государств.
Ряд перечисленных видов гражданского контроля над сектором
безопасности определен российским законодательством в систему контроля
деятельности полиции. В частности, устанавливается государственный,
ведомственный, судебный, общественный контроль и прокурорский надзор.
Государственный контроль за деятельностью полиции осуществляют
Президент
Российской
Федерации,
палаты
Федерального
Собрания
Российской Федерации, Правительство Российской Федерации в пределах
550
551
См.: Там же. С. 788-792.
См.: Там же С. 793-799.
полномочий,
определяемых
Конституцией
Российской
Федерации,
федеральными конституционными законами и федеральными законами.
Ведомственный контроль за деятельностью полиции осуществляется в
порядке, определяемом руководителем федерального органа исполнительной
власти в сфере внутренних дел.
Судебный
осуществляются
контроль
в
и
надзор
соответствии
с
за
деятельностью
федеральными
полиции
конституционными
законами и федеральными законами.
Прокурорский надзор – надзор за исполнением полицией законов –
осуществляют Генеральный прокурор Российской Федерации и подчиненные
ему прокуроры в соответствии с полномочиями, предоставленными
федеральным законодательством.
Общественный контроль деятельности полиции основывается на
следующих принципах:
1. Полиция при осуществлении своей деятельности стремится
обеспечивать к себе общественное доверие и поддержку граждан.
2. Действия сотрудников полиции должны быть обоснованными и
понятными для граждан.
3. В случае нарушения сотрудником полиции прав и свобод граждан
или прав организаций полиция обязана в пределах своих полномочий
принять меры по восстановлению нарушенных прав и свобод. В порядке,
определяемом федеральным органом исполнительной власти в сфере
внутренних дел, полиция приносит извинения гражданину, права и свободы
которого были нарушены сотрудником полиции по месту нахождения
(жительства), работы или учебы гражданина в соответствии с его
пожеланиями.
4. Сведения, порочащие честь, достоинство и деловую репутацию
гражданина, преданные гласности сотрудником полиции, в случае признания
их не соответствующими действительности судом, следователем, органом
дознания или самой полицией должны быть опровергнуты в той же форме, в
какой они были преданы гласности, в возможно короткий срок, но не
превышающий одного месяца со дня признания таких сведений не
соответствующими действительности.
5. Федеральный орган исполнительной власти в сфере внутренних дел
проводит постоянный мониторинг общественного мнения о деятельности
полиции, а также мониторинг взаимодействия полиции с институтами
гражданского общества.
Результаты указанного мониторинга регулярно доводятся до сведения
государственных и муниципальных органов, граждан через средства
массовой
информации,
информационно-телекоммуникационную
сеть
Интернет.
6. Общественное мнение является одним из основных критериев
официальной оценки деятельности полиции, определяемых федеральным
органом исполнительной власти в сфере внутренних дел.
Общественный контроль за деятельностью полиции реализуется
следующими институтами:
Общественная палата Российской Федерации осуществляет контроль
за деятельностью полиции в соответствии с Федеральным законом от
4 апреля 2005 года № 32-ФЗ «Об Общественной палате Российской
Федерации».
Общественные наблюдательные комиссии и члены этих комиссий
осуществляют
контроль
за
обеспечением
прав
граждан
в
местах
принудительного содержания, находящихся в ведении федерального органа
исполнительной власти в сфере внутренних дел, в соответствии с
Федеральным законом от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ «Об общественном
контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного
содержания и о содействии лицам, находящимся в местах принудительного
содержания».
Общественные
советы,
образуемые
при
федеральном
органе
исполнительной власти в сфере внутренних дел и при территориальных
органах, осуществляют контроль за деятельностью полиции в соответствии с
положениями об этих советах. Они призваны обеспечить согласование
общественно
значимых
интересов
граждан
Российской
Федерации,
федеральных органов государственной власти, органов государственной
власти субъектов Российской Федерации, органов местного самоуправления,
общественных
объединений,
организаций,
в
том
правозащитных,
числе
религиозных
профессиональных
и
иных
объединений
предпринимателей, для решения наиболее важных вопросов деятельности
полиции путем:
1) привлечения граждан и общественных объединений к реализации
государственной политики в сфере охраны общественного порядка,
обеспечения общественной безопасности и противодействия преступности;
2) участия в разработке и рассмотрении концепций, программ,
инициатив общественных объединений и граждан по наиболее актуальным
вопросам деятельности полиции;
3) проведения общественной экспертизы проектов федеральных
законов и иных нормативных правовых актов по вопросам деятельности
полиции;
4) обсуждения вопросов, касающихся деятельности полиции, в
средствах массовой информации;
5) осуществления общественного контроля за деятельностью полиции.
Общественные советы формируются на основе добровольного участия
в
их
деятельности
граждан
Российской
Федерации,
общественных
объединений и организаций в порядке, устанавливаемом Президентом
Российской Федерации552.
В целом, сегодня в рамках проводимых реформ МВД и военной
реформы и в контексте укрепления института правового государства в
Российской Федерации идет формирование адекватной и эффективной
О полиции: федеральный закон Российской Федерации от 7 февраля 2011 г.
№ 3-ФЗ (ред. от 07.02.2014)// Российская газета. Федеральный выпуск №5401 от 8 февраля
2011 г.
552
системы гражданского контроля сектора безопасности, прежде всего,
полиции и вооруженных сил. Этот процесс не просто дань всемирной
«демократической
моде»,
а
объективная
необходимость
стабильного
развития современного государства, ведь политико-правовые последствия
недоработок в сфере гражданского контроля «силовиков» могут иметь самый
разрушительный характер для российской государственности553.
Политико-правовые
последствия
отсутствия
или
недостаточной
эффективности гражданского контроля над силовыми структурами могут
выражаться в следующем:
– падение авторитета и уровня доверия к силовым структурам (и как
следствие, к государственной власти в целом) со стороны населения;
– закрытость
силовых
структур,
чрезмерная
цензура
в
СМИ,
шельмование и преследование критикующих (в т.ч. журналистов), массовые
нарушения прав и свобод граждан (как среди военных, так и среди
гражданского населения);
– осложнение отношений с иностранными государствами, угроза
втягивания страны в военные конфликты вследствие бесконтрольной
продажи оружия, использования военно-транспортной авиации в горячих
точках, злоупотреблений среди миротворцев;
– политизация
силовых
структур
(в
особенности
спецслужб),
втягивание их во внутреннюю политическую борьбу, в т.ч. для оказания
влияния на ход и результаты выборов (референдумов);
-давление со стороны военных на политическое руководство, выход
силовых структур из-под контроля главы государства, мятеж военных,
антиконституционный переворот при поддержке спецслужб554.
Важно понимать, что гражданский контроль над сектором безопасности не
отрицает политической субъективности силовых структур и «силовиков» как социальнопрофессиональной группы, что исторически присуще российской политической традиции,
так как гражданский контроль по сути своей не «надзирание», а «согласование»
554
См.: Сунгоровский Н., Поляков Л., Гриценко А Гражданский контроль над
силовыми структурами – требование времени // Зеркало недели Власть. 2000. № 43 (316)
4-10 ноября; Вестов Ф.А., Петров Д.Е. Гражданский контроль над полицией и
553
Столь широкий спектр негативных последствий неэффективности
гражданского контроля над силовыми институтами общества актуализирует
обращение к критериям эффективности такого контроля, к числу которых
исследователи относят:
– Политическое руководство государства четко определило роль,
функции и задачи всех силовых структур. Соответствие этому критерию
означает,
что
политическое
руководство
(президент,
парламент,
правительство) четко сформулировало, чего именно оно ожидает от
деятельности силовых структур, и подкрепляет свое политическое решение
соответствующими конституционными положениями, законодательной и
нормативной базой.
– Система гражданского контроля обеспечивает надежную схему
подчинения силовых структур главе государства, четкое разграничение
полномочий и ответственности между органами государственной власти,
между гражданскими и военными. Для соблюдения этого критерия
действующее законодательство и схема государственного управления
должны обеспечить надежное подчинение и четко определенный порядок
применения силовых структур по линии: глава государства — руководитель
военного ведомства (министр-политик) — войска.
– Система гражданского контроля обеспечивает эффективный надзор
за силовыми структурами со стороны парламента, прежде всего через
механизмы принятия и контроля за выполнением военного бюджета.
– Система гражданского контроля обеспечивает высокий престиж
воинской службы в обществе, высокий уровень доверия к силовым
структурам среди населения.
–В
обществе
созданы
благоприятные
условия
для
открытого
обсуждения и принятия важных государственных решений по военным
вопросам с привлечением широких слоев общественности.
спецслужбами в правовом государстве// Научно-практический журнал «Информационная
безопасность регионов». - Саратов, 2012. №1(10).
Эффективный гражданский контроль может обеспечить открытость
процессов обсуждения и принятия государственных решений по вопросам
развития военной сферы. Секретной должна быть лишь информация,
распространение которой может нанести вред национальным интересам
государства. Органы государственной власти и сами военные не должны
прибегать к засекречиванию информации для сокрытия собственных ошибок,
недостатков и злоупотреблений555.
Материал,
приведенный
выше,
наглядно
показывает,
что
состоятельным гражданский контроль над силовыми структурами является
тогда, когда структурно-функциональные характеристики «гражданского
общества»,
в
основных
очертаниях,
соответствуют
структурно-
функциональным характеристикам «силового блока». Иначе говоря, для
осуществления результативного гражданского контроля те гражданские
институты, которые берут на себя такую роль, должны быть организованы,
дисциплинированы, «скованы» единством отношения к традициям, целям,
средствам своего существования в той же мере, в какой «скованы» всем этим
армия, полиция и другие элементы «силового блока» государства.
Гражданский контроль над «силовым блоком» - это вопрос больше
гражданской дисциплины, чем гражданской свободы, открытости общества
проблемам государства, чем открытости государства проблемам общества.
См.: Сунгоровский Н., Поляков Л., Гриценко А Гражданский контроль над
силовыми структурами – требование времени // Зеркало недели Власть. 2000. № 43 (316)
4-10 ноября; Вестов Ф.А., Петров Д.Е. Гражданский контроль над вооруженными силами
в правовом государстве// Военно-теоретический журнал «Военная мысль». - М., 2012.№8.
–С. 52-60.; Петров Д.Е. Политическая ресурсность силовых структур современной
России.- Саратов: Издательство «Саратовский источник»,2013.С.131-171.
555
Раздел
11.
Опыт
социальной
рефлексии
по
проблемам
государственной политики в современной России
Среди отечественных политологов не прекращаются дискуссии по
вопросу
о
причинах
«вялого»
поведения
российского
общества
в
современной модернизации. Опыт зарубежных стран подсказывает, что
правовой характер государства является благоприятной предпосылкой для
возрастания
гражданской
активности
и
складывания
институтов
гражданского общества. В России институты гражданского общества
устойчиво формировались на протяжение всего периода так называемого
«демократического транзита». Процесс этот продолжается и сегодня. Тогда
как общественная активность, для реализации которой эти институты
создавались при непосредственном участии государственной власти, столь
же устойчиво снижалась. Только в последние два года она стала возрастать.
Это само по себе стало неожиданностью как для государственной
власти, так и для политических аналитиков. Политическая наука за
последний десяток лет уже как бы смирилась с мыслью, что в России, если
гражданское общество и появится, то очень не скоро. Еще большей
неожиданностью стало то, что развиваться эта гражданская активность стала
в обход законодательно закрепленных форм и каналов гражданского
действия. В обход в частности, легальных гражданских
(парламентских
партий,
профсоюзов,
некоммерческих
институтов
объединений
граждан). Активность приобрела характер площадной, митинговой, подобно
той, которая имела место в СССР в конце 80-х и начале 90-х гг. и привела к
разрушений советской социально-политической системы, к разрушению
советского общества, которое не имело многих либеральных атрибутов
демократичности и гражданственности, но, в сущности, было гражданским,
что подтверждалось по крайней мере, самоощущением людей, живших в
советскую эпоху и искренне веривших, что советское государство – это
власть трудящихся. Активность такого рода привела к разрушению
советского государства,
которое отличалось от либеральных образцов
правового государства, но, в сущности, было правовым, по крайней мере, по
уровню уважения большинства политической и административной элиты к
законам.
Эта новая реальность не вписывается в основные теоретические
позиции, которые уже стали привычными для специалистов, участвующих в
исследовании данных проблем. Она не вписывается в представление, что
российское общество не стремится использовать потенциал правового
государства для политического рывка вперед в силу своего исконного
традиционализма, в силу «подданнической» ментальности. Точно также она
не вписывается в представления тех исследователей, которые до сих пор
сохранили верность
классической неолиберальной доктрине и искренне
полагали, что пробудившаяся рано или поздно общественная активность
будет
развиваться
в
русле
конструктивного
сотрудничества
с
государственной властью на почве закона. Не вполне понятной выглядит
ситуация и с точки зрения юридической науки: на возрастание общественной
активности правовое российское государство отвечает ужесточением
законодательства, а это никоим образом не может добавить потенциала
конструктивности
протестным
движениям
и
серьезно
затрудняет
взаимодействие государственных институтов с той частью лояльных им
граждан, которые готовы проявить конструктивную активность, но боятся
ошибиться с выбором форм такой активности.
Попытки,
предпринимаемые
отечественными
исследователями,
объяснить ситуацию с точки зрения появления у общества и власти новых
политических качеств, которые оставались незамеченными до начала
протестных
гражданских
акций
2011г,
тоже
нельзя
назвать
удовлетворительными. «Современное российское общество – современное. –
пишет
петербургский политолог Г.Л. Тульчинский – Оно соответствует
общецивилизационному тренду. Это массовое информационное общество, в
котором складывается соответствующая ему политическая культура. В этом
смысле нынешняя российская власть – типична: типична по дизайну и
технологиям, но не по существу. … Власть оказалась неадекватной самому
российскому обществу. Политический класс проглядел произошедшие в
обществе перемены. За «тучные» годы выросло поколение граждан, … у
которых появились недвижимость, личный транспорт. У некоторых
- не
только работа, но и бизнес. Они платят налоги. … У них не только появились
интересы, но и некоторое достоинство. Они не хотят потрясений. Наоборот.
Они хотят, чтобы все было по правилам»556. Его оценка перекликается с тем,
что писалось исследователями и ранее: «Теперь у нас опять новая страна,
новый экономический и социальный строй, новая власть, а все та же
неадекватность правит бал»557.
Вероятно, правомерны упреки в недальновидности, в нежелании
соблюдать
закон,
замечать
общественные
настроения,
адресованные
современной российской элите. Хотя, имеет смысл вспомнить, как упорно ,
например, «западные» СМИ, кинематограф насаждают в массовом сознании
образ
хорошего
«защитника
интересов
государства»
(полицейского,
военного, отставного агента спецслужб) который действует против врагов
государства и демократии незаконными методами, чтобы защитить закон.
Той же цели, как представляется, сегодня многочисленные сериалы
и
романы о «ментах», «афганцах» и «спецназовцах», героически борющихся за
правду тогда, когда закон бессилен в силу политических обстоятельств,
которые
заполонили
российское
телевидение
и
книжный
Современная власть легитимирует в массовом сознании
рынок.
не такую уж и
новую, если посмотреть на политическую историю нынешних либеральнодемократических государств, формулу: государству, чтобы оставаться
Тульчинский Г.Л. Общество созрело, или перспективы легитимности власти в
современной России // Философские науки. 2012. №1. С. 24.
557
Кива А.В. Россия: путь к катастрофе или модернизации? // Социологические
исследования. 2010. №11. С.133.
556
правовым, чтобы не поддаваться на провокации тех, кто побуждает его к
изменению законов, порой должно быть готово само нарушить закон или
снисходительно отнестись к действиям тех, кто нарушает закон в интересах
государства.
Характеристика же общества, данная автором цитаты, грешит
идеализацией ситуации с обновлением российского. Она выдает удивление
либерально мыслящего интеллектуала по поводу того, что общество,
надежды на гражданскую активность которого были уже почти похоронены
отечественными либералами, вдруг заявило о себе и своих политических и
правовых претензиях к государству неожиданно решительно и громко. То
«современное» и «информационное» общество, о нарождении которого
возвещает автор, существует реально, но только в пределах двух российских
столиц и. может быть, еще нескольких крупных административнополитических центров Российской Федерации. Не то, чтобы в массе своей
российское общество не приобрело новых форм и качеств за годы
либеральных реформ и нынешней модернизации. Не то, чтобы в
общественной политической и культурной жизни не произошло изменений в
сторону приобщения к ценностям «информационных обществ» и «обществ
потребления». Но это изменения к лучшему не того уровня системности,
который уважаемый исследователь подразумевает в своем определении
современного российского общества именно как «современного». Россия
была и остается страной регионов, «провинциальный» стиль доминирует в
общении
государства
с
гражданами
и
уровень
инновационности
политических интересов и взаимоотношений вырос, но не в тех масштабах,
на которые указывает автор.
Есть простое правило физики: если в розетке есть электричество, а
исправный электрический прибор не работает, то причину проблемы надо
искать в проводе, связывающем источник тока с прибором. Это правило, как
представляется,
применимо
к
анализу
проблем,
возникающих
в
сложноорганизованных социально-политических системах, состоящих из
качественных и полноценных элементов. Из государственной власти, которая
в иституциональном и правовом, функциональном отношении вполне
состоялась как власть, но почему то ведет себя, по определению того же Г.Л.
Тульчинского «неадекватно» в отношении возможного диалога с обществом.
Из «общества», которое обладает некоторыми признаками современности,
вполне
достаточными
для
налаживания
конструктивного
диалога
с
государственной властью, но конструктивному диалогу предпочитает
политическую
пассивность
перемежаемую
вспышками
радикальных
протестных движений.
Образно говоря, общественная активность в «электрической цепи»
российской политики, то «вырубается», то «искрит». У гражданина, который
приобрел собственность, личное достоинство и знание законов, достаточное
для активного участия в общественной жизни и политике, для прямой
заинтересованности в прогрессе своей социально-политической системы, что
особенно актуально в условиях нынешней глобальной конкуренции стран и
народов за место под Солнцем в будущем мире, обладая таким потенциалом
политической субъектности, он боится и не желает перемен, напряжение
«поля
политических
интересов»
у
него
не
поднимается
выше
заинтересованности в том, чтобы, как об этом пишет Г.Л. Тульчинский,
правовое государство играло в политике по правилам, им же установленным.
Если в этой системе элементы качественно хороши, но их взаимодействие не
складывается в логичную последовательность, то источником проблем могут
быть и свойства системы, и системные свойства основных ее элементов.
Если, с привычных отечественной науке позиций, ситуация выглядит
недостаточно понятной, то это оправдывает поиск других ракурсов научного
анализа, которые, может быть, добавят важных деталей в общую картину
отечественного политического процесса. На проблему можно посмотреть не
сточки зрения привычной парадигмы «общество модернизирующееся –
общество традиционализирующееся», а с той точки зрения, что отношение
современного российского общества к деятельности государственных
институтов складывается в естественных рамках, устанавливаемых его
политическими системными свойствами. В пределах одного исследования
трудно решить задачу, решением которой занята вся отечественная
политическая
социология,
и
проанализировать
системности современного российского социума.
все
аспекты
такой
Поэтому имеет смысл
выделить именно те аспекты политической системности, которые, как уже
было отмечено, являются источником трудностей для массового сознания в
деле опознания в правовом государстве цели и смысла, а так же важного
ресурса общественного участия в политике.
В общетеоретическом плане системность социальной структуры
определяется плотностью (насыщенностью) связей между ее структурными
элементами и наличием определенной пропорциональности в распределении
этих связей во времени и пространстве существования социума.
Второе
условие является обязательным, поскольку именно благодаря относительной
гармоничности устройства социальной системы, она сама может (используя
для этих целей науку) определить собственное место в истории, настоящем
политики и в ее будущем, и она становится понятной для других социальнополитических систем, которые со стороны наблюдают за ее прогрессом либо
регрессом.
Плотность внутренних политических связей и связей с внешним
миром в российской социальной системе, как и в любой системе с
длительным и богатым историческим опытом, всегда была высока. Особенно
в последние три века отечественной истории. Это проявлялось в тесном
переплетении в этой системе классовых, сословных, корпоративных,
светских и религиозных, духовных и экономических связей. Переплетение
было настолько тесным, что в течение всей советской эпохи, да и сегодня
тоже, отечественные исследователи так и не пришли к общему мнению
относительно того, по каким критериям в отечественной политической
истории следует выделять в самостоятельную общественную группу,
например, интеллигенцию, или пролетариат и буржуазию. Простой, казалось
бы,
критерий
связи
социальной
группы
с
определенной
формой
собственности с трудом просматривается за этой самой плотностью
внутренних политических связей в социуме. Несмотря на внешне очень
архаическую свою структуру российский
достаточно
высоким
уровнем
социум
политичности
исторически обладал
(в
советское
время
исследователи часто говорили даже о разного рода «социальных войнах»,
которые возникали и подолгу протекали внутри российского социума), что
особенно ярко проявилось в масштабах участия общества, всех его слоев, в
политических революциях первой четверти 20 столетия, и в его осознанном
участии в коммунистическом строительстве в советскую эпоху.
А вот распределение этих связей между уровнями социальной системы,
между
формами
и
способами
политического
действия,
между
идеологическими предпочтениями, между представлениями разных групп о
политическом
прошлом,
настоящем
и
о
свойствах
политической
перспективы, все это распределение не отличалось гармоничностью и даже
простой логичностью и понятностью. Политические связи в российском
социуме группировались вокруг верховной власти, вокруг бюрократических
механизмов, вокруг церкви, вокруг сословных и этнических идентичностей,
но часто обрывались при переходе от одной группировки к другой. Как
политический субъект общество было впечатляюще значительным, но
внутренне рыхлым. Не случайно, вероятно, под влиянием этого впечатления
многие российские политические мыслители прошлого рассуждали даже о
возможности
для
российского
общества
жить
самостоятельно,
без
государства, при условии, конечно, преодоления его внутренней рыхлости за
счет
ликвидации
институтов.
классов,
сословий,
институтов
власти,
церковных
Не случайным выглядит и то, как представляется, что
российское общество, исторически, очень внимательно наблюдало за
другими социально-политическими системами, особенно европейскими,
пытаясь понять, чего ему не хватает для «внутренней гармонии», или откуда,
из каких культурных, экономических и правовых сфер можно ждать угроз
этой гармонии. Поэтому оно неоднозначно вело себя в тех модернизациях, в
которых государственная власть пыталась себя представить «главным
европейцем», и видело в действиях государственной власти некий подвох.
В такой негармоничности связей внутри российского социума и в его
постоянном
желании
присмотреться
к
чужому
опыту
социальной
организации и позаимствовать его проще всего обвинить исторический и
политический контексты формирования российского общества как системы.
Социальная системность формировалась в условиях, когда государство
стремилось стать правовым, подобно европейским государствам, но с иной
целью. Соответственно и общество иначе
понимало смысл своего
взаимодействия с государством и участия в политике. Действительно,
правовой характер европейских государств Нового Времени
государственной
власти
контролировать
«рынок»
позволял
политики,
что
рассматривалось в качестве естественного продолжения экономических
рыночных отношений в социально-политической системе, идущей по пути
буржуазного развития. Это способствовало формированию спроса на
сословные права и служебные обязанности социальных групп и отдельных
граждан и происходил обмен гражданских прав на государственные службы.
Гражданские права были товаром с определенной рыночной ценой, и как у
любого товара их цена определялась состоянием связей между участниками
политического торга. Порядок на этом политическом «рынке» обеспечивали
государственные законы. Они устанавливали общие правила, по которым
конкурировали между собой различные социальные группы и выстраивались
внутрисоциальные политические связи.
В российской истории сословные и гражданские права обеспечивали
социальной группе не правовую и политическую самостоятельность группы
от государственной политики, а более или менее прямой доступ к
административному ресурсу, обеспечивающему поддержку в конкуренции с
другими группами. Законы государства регулировали не столько сами
социальные
права
и
обязанности,
сколько
режим
такого
доступа.
Соответственно, государство было правовым, но его законы не столько
регулировали, сколько принуждали. И общество видело в правовом
государстве субъекта, который чем меньше законотворствует и реже
применяет закон, тем лучше для общества. Потому что законодательство, не
связанное общепринятыми в данной системе правилами конкуренции,
представляет собой в полном смысле то «дыщло», поведение которого
непредсказуемо. В общественном сознании укоренилось представление, что
правильно организованное правовое государство применяет законы только в
случае крайней необходимости. А в нормальных коммуникациях с
обществом оно должно ориентироваться на традиционные ценности,
например:
на
справедливость,
прямой
или
косвенный
доступ
к
административному ресурсу. В таких условиях государственные законы
выполняли иную функцию. Они, обеспечивали принуждение различных
социальных
групп
к
государственной
службе,
с
определенным
вознаграждением по закону.
История в том виде, как она изложена выше и как она, обычно,
излагается в трудах отечественных историков, политологов и юристов,
возлагает всю ответственность за «неправовое» политическое поведение
российского правового государства на само государство, движимое
собственными
корыстными
интересами.
Вероятно,
ограничиваться
обвинениями в адрес российской государственной власти было бы не совсем
правильно.
Общество тоже имело устойчивый интерес к тому, чтобы
устойчиво существовать в режиме непропорционального распределения
связей между элементами своей системы. У российского общества,
полиэтничного, поликонфессионального, разобщенного экономическими
укладами и физико-геграфическими условиями хозяйствания, культурными и
бытовыми, языковыми различиями были все предпосылки для создания,
выражаясь
современным
научным
языком,
«сетевой»
конструкции
внутренних связей, в которой каждый структурный элемент связан с другими
элементами в той мере, в которой он способен поддерживать свою
самодостаточность и тем самым привлекать внимание со стороны других
элементов в социальной системе. Примером тут может послужить социальнополитическая
и
естественно-правовая
самодостаточность
русской
крестьянской общины, которая на протяжение всего приблизительно
трехсотлетнего ее существования привлекала к себе и внимание и
государственной власти, которая пыталась сделать ее опорой крепостного
порядка и обустроить ее внутренние связи посредством фискального и
уголовного законодательства, и антигосударственных общественных сил,
видевших в ней зародыш будущего справедливого мироустройства .
Последние не просто идеализировали общину ,как субъекта политики. Они
видели в общине тот уровень самодостаточности в смысле связанности всех
элементов данной конструкции, который превращает ее в один из базовых
опорных пунктов развития российского политического пространства и
позволяет ей установить и поддерживать органичные связи с другими
опорными пунктами возникающего нового политического пространства . В
этом смысле, как представляется, теоретики русского общинного социализма
в 19 столетии рассуждали о роли зародыша нового политического,
экономического и правового мира, которую должна была, по их мнению,
сыграть русская крестьянская поземельная община.
Советская эпоха, в контексте этой исторической тенденции, выглядит
как относительно удачная попытка достижения если не гармонии, то, по
крайней мере, определенной (идеологической» логичности в распределении
политических связей внутри и вовне отечественной социальной структуры.
Политические связи группировались вокруг институтов советской власти,
вокруг партийных и общественных институтов, этнических идентичностей
(чему способствовала национально-республиканская система построения
СССР). Но было принципиальное отличие от прежнего времени: благодаря
идеологической поддержке, устойчивость которой обеспечивалась всей
силой институтов государственной и партийной власти, эти связи не
обрывались при переходе от одной группировки к другой. Все политические
связи группировались в пределах пространства, которое обозначалось
понятием «советское общество». В этом была логика (для критиков
советской системы – извращенная), благодаря которой сами советские
граждане успешно самоопределялись во времени и пространстве политики
(ощущали и мыслили себя передовым отрядом прогрессивного человечества,
борцами за светлое будущее против темного наследия прошлого), благодаря
которой они четко определяли взаимное расположение частей политического
пространства, которые при помощи законов и насилия контролирует их
государство, и тех небольших частей этого пространства, которые оставались
подконтрольны
обществу.
Благодаря
этой
логичности
построения
внутренних и внешних политических связей советское общество было, в
целом, реальностью, доступной для изучения «западной советологией» и
понятной многим народам, пытавшимся в разное время при помощи
революций и национально-освободительных войн воспроизвести у себя ту же
логику.
Эпоха
либеральных
несовершенную,
реформ
насаждаемую
внесла
разрушение в эту,
посредством
пусть
государственного
идеологического и правового (и даже неправового) насилия, но, все-таки,
логику. Стратегия либеральных реформ была такова, что на основании ее
научного анализа до сих пор трудно понять, вокруг чего и каким образом
постсоветское российское общество должно было и могло выстраивать
политические внешние и внутренние связи. Непонятно и то, каким образом
оно
могло
бы
их
поддерживать
самостоятельно
в
ситуации
неконтролируемого распада прежнего государства, кризиса идеологии,
внутрисоциальных конфликтов, доходивших до локальных гражданских
войн, массовых миграций политических беженцев из бывших союзных
республик.
Либеральная идеология в чем-то помогла определению характера
упомянутых
границ.
Она
организовала
внешние
связи
российской
социальной системы с другими системами, накопившими уже к настоящему
времени
значительный
опыт гражданской жизни, взаимодействия
с
государственными институтами и механизмами политики на почве права. Но
она сделала акцент на том, что сама личность гражданина должна стать
главным
элементом
в
сетевой
структуре
новых
формирующихся
внутрисоциальных связей и принизила значение традиционных, устоявшихся
опорных пунктов политического пространства, о которых речь шла выше и
этим привнесла «творческий беспорядок» в системность политических
связей в социуме. Более того, либерализм легитимировал принцип, согласно
которому личность обладала возможностью самостоятельно выстраивать и
свои внешнеполитические связи вне прямой зависимости от политических
интересов той группы, к которой она принадлежит. Вплоть до оформления
этих новых связей посредством двойного гражданства, приобретения
эмигрантского статуса, обращений по вопросам защиты личных прав в
международные организации. Личность приобрела некие эксклюзивные
возможности решать свои политические проблемы вообще в обход
собственного
государства
даже
в
том
случае,
если
общественное
большинство признает это государство правовым.
Новая политическая системность российского общества, продуктом
которой является нынешнее общественное отношение к институтам и самой
идее правового государства, стала выстраиваться достаточно спонтанным
порядком по тем опорным точкам политического пространства, контроль
над которыми со стороны государства был особенно плотным, эти точки
испытывали особенно сильное давление «сверху», в них накапливалось
напряжение, которое выщло наружу, как только государственный контроль
ослаб. Стали образовываться новые точки группирования политических
связей в российском социуме: этнические и региональные идентичности
социальных групп, конфессиональные институты, клановые структуры
политических, административных и финансовых элит, националистически
ориентированные гражданские институты. К ним добавились точки
консолидации
политических
связей,
создаваемые
в
российском
политическом
пространстве
общественными
политическими
зарубежными
структурами
государственными
(фондами,
и
совместными
проектами и предприятиями и т.д.). Была, таким образом, воспроизведена
прежняя, досоветская дискретность связей в российской социальной системе,
но в более неустойчивом, более насыщенном проблемами и рисками для
правового государства и гражданского общества виде.
Эти условия определили и характер тех границ, в которых общество
видит правовое государство как политическую практику, понимает его как
основополагающую идею современной модернизации, и выбирает формы и
способы полезного для себя взаимодействия с этим государством. С точки
зрения юридического исследования эти границы можно было бы провести по
зонам конфликтов интересов общества и государства. По одну сторону такой
границы можно было бы поместить конфликты, находящие такое правовое
разрешение, которое содействует стабильности или даже укреплению общей
легитимности государственной власти. По другую сторону этой границы,
соответственно, можно было бы поместить конфликты, типа конфликтов
вокруг последних общероссийских думских выборов 2011 г, даже правовое
разрешение которых
работает на снижение уровня
легитимности
государственной власти. Это была бы, однако, систематизация, позволяющая
представить себе общую структуру предмета научного анализа, но мало что
проясняющая в вопросе механизмов и источников образования такой
границы в пространстве политических отношений.
С точки зрения политической науки и с точки зрения задачи
объяснения природы этой границы было бы важно отметить, что российское
общество, подвергшееся за последние два десятилетия масштабному
либеральному тренингу, который должен был бы его научить, что
государство ни на минуту нельзя оставлять без вопросов к нему, что нельзя
давать
государственным
элитам
расслабляться
в
политическом,
экономическом и правовом смыслах, это общество практически перестало
задавать государству вопросы. Даже в том скромном виде, в котором оно их
ему задавало в советский период, когда возможности и личности, и общества
в этом отношении были значительно более скромными, достаточно жестко
детерминировались официальной идеологией. Общество перестало задавать
государству вопросы, связанные с моралью. Следует, правда, отметить, что в
формате массовых протестных акций 2011-2012 гг. такие вопросы
прозвучали и достаточно громко. Но, во- первых, они прозвучали громко в
очень ограниченном количестве мест, в Москве и Санкт-Петербурге, прежде
всего. Во-вторых, они прозвучали в связи с быстро возникшей и быстро
потерявшей актуальность проблемой. Уже с лета 2012 года в СМИ стали
звучать откровенные признания лидеров так называемой «несистемной»
российской оппозиции относительно того, что сейчас уже трудно будет
собрать людей и вывести их на протестную акцию прежними требованиями к
власти вести себя порядочно и уважать человеческое достоинство
собственных граждан, которые к ней лояльны. Сегодня трудно сказать,
насколько вообще хватит в политическом процессе инерции этих моральных
претензий к действующей власти. Вполне вероятно, что сейчас они быстро
угаснут и возобновятся лишь в новом электоральном цикле. В- третьих, сами
лидеры «несистемной» оппозиции, взявшие на себя роль глашатаев
общественных моральных претензий к действующей власти, представляют с
точки зрения личной морали и моральности их личного опыта участия в
политических
процессах
прежнего
времени,
и
в
осуществлении
государственной власти, в том числе, большой вопрос для общественного
сознания. Можно сказать, что «несистемная» оппозиция 2011-2012 гг. крайне
неудачно определилась с лидерами, которые от ее лица стали задавать
действующей власти вопросы о моральности ее действий. Между тем,
именно такого рода вопросы обычно находятся в центре политических
коммуникаций между обществом и государственной властью во всех
«развитых» либерально-демократических системах современного мира. В
каком-то смысле, вопросы морали – это та база, на которой происходит
расклад всех других, собственно политических вопросов. Моральные нормы
конституируют цель человеческой жизни и в этом отношении составляют то,
что в философии принято именовать «смыслом жизни». Являясь первичным
основанием человеческого поступка, они определяют выбор локальных
(технических) норм и служат оправданием поведения. Моральные нормы –
это базовые принципы человеческой жизни, которые носят самодовлеющий и
изначальный характер, т.е. по сути – это аксиомы практического разума,
которые самоочевидны для всех людей558. В отсутствии таких вопросов
проявляется несистемное качество самого российского социума как
политического субъекта.
Почему тогда общество перестало задавать власти вопросы о
моральности различных, в том числе правовых аспектов, своих отношений с
правовым государством? Если исходить из рационалистического понимания
морали, из понимания ее как того, что было исторически выработано
обществом, а не дано в одночасье Богом, то мораль выглядит как продукт
синтеза самых разнообразных интеллектуальных и практических опытов
человечества над разнообразными же внутрисоциальными и социально –
государственными
отношениями.
Мораль
тогда
выглядит
как
систематизированные совокупные результаты таких опытов, приведенные к
общему и всем понятному принципу.
Следовательно, феномен нравственности может возникнуть только при
наличии процесса понимания, человеком, обществом, государством того, что
происходит с ними и с окружающим миром, миром политики, в частности.
Сегодня такого понимания нет практически на всех уровнях политики:
мировом, страновом, общественном, личностном. Никто не может даже
гипотетически
себе
представить,
как
может
и
должен
выглядеть
постлиберальный мир, если он сохранит прежние и привычные людям
атрибуты демократичности. Очень неопределенной в свете прогнозов
Казеннов Д.К. Нонкогнитивизм и философия языка // Вестник Томского
государственного университета. Философия. Социология. Политология. 2011. №4. С. 6473; Тарасов И.П. Морально-правовой эмотивизм Л.И. Петражицкого: перспективы
развития //Философия права. 2010. №6. С. 56-60.
558
полиологов, экономистов и юристов выглядит судьба национального
правового государства в свете глобализационных тенденций и в свете
возрастающей агрессии в отношении его со стороны маргинальных и
традиционалистски ориентированных социальных структур и политических
институтов. Чтобы у человека могло возникнуть нравственное поведение, он
должен обладать пониманием. Отсюда, субъектом нравственного поведения
может
стать
только
понимающее
существо
(«разумное
существо»).
Например, в уголовном праве достаточным условием и необходимым
основанием для возникновения уголовной ответственности является наличие
«умысла», «осознанности» и возможности «предсказания своих действий»,
т.е. понимания смысла своих поступков (субъективная сторона преступления
т.н. «mens rea»)559. В Российском уголовном праве данный принцип известен
как принцип виновной ответственности (ст. 5. УК РФ), который гласит, что
ответственность за действия определенного лица возникает только тогда,
когда установлена его вина, т.е. определенное психическое отношение этого
лица к рассматриваемому действию. Сущностью этого психического
отношения и является процесс понимания, т.е. осознание субъектом своих
действий и их последствий для окружающей действительности. Отсутствие
такого осознания приводит к освобождению от уголовной ответственности
(ст. 21. УК РФ). Другим примером может стать гражданский кодекс, где
феномен понимания связывается с понятием дееспособности, т.е. со
способностью человека быть источником действий по реализации своих
гражданских прав и обязанностей (ст. 29 ГК РФ).
Данную концепцию человеческого действия применительно к юриспруденции
подверг основательному критическому рассмотрению классик неопозитивизма Г. Харт.
См.: Hart H.L.A. The Ascription of Responsibility and Rights // Essays on logic and language.
1951. Vol. 7. P. 152-154, 163; Тарасов И.П. Оглезнев В.В. Аскриптивность как
онтологическое свойство юридических понятий // Вестник Томского государственного
университета. Философия. Социология. Политология. 2010. №4. С. 101-110; Вестов Ф.А.,
Тарасов И.П., Фаст О.Ф. Соотношение морали и права в правовом государстве и их
реализация в принципах права. Учебное пособие.- Саратов: Саратовский источник, 2012. 98 с.
559
Вторая проблема заключается в том, что любая норма нравственности
для того, чтобы ее осознал политические субъекты и осознанно применили,
нуждается в стратегической и тактической интерпретации, в соотнесении с
конкретными обстоятельствами. Тут и возникает то разнообразие смыслов
одной и той же моральной нормы, разные взгляды на условия ее применения
в политике, например, в результате которых государственная власть, как это
кажется сторонникам иных, нежели у власти, интерпретаций моральных
норм и принципов, которое делает поведение власти «неадекватным».
Происходит подстройка моральных норм под ценностный мир власти или
общества, под их субъективный мир. Власть и общество самостоятельно
решают, в том числе относительно своего поведения в электоральных
компаниях,
что
окружающих».
такое
Тем
«поступать
более,
если
хорошо»,
учесть
или
«не
специфику
оскорблять
российского
законодательства, которая позволяет государству в теории и на практике
обозначать свои самостоятельные моральные императивы. Законодательство
РФ закрепляет возможность воздействия норм морали на право в нескольких
отношениях. Во-первых, право охраняет определенные фундаментальные
нормы морали, а это значит, что руководствуясь моральными соображениями
можно ограничивать ту или иную сферу общественных отношений.
Возможность этого закреплена в ст. 55 (часть 3) Конституции РФ, которая
устанавливает возможность ограничения прав и свобод законом, в том числе,
исходя из целей защиты нравственности. Что и наблюдается в отдельных
отраслях права. Например, в уже обсуждавшейся Гл. 25 УК РФ
«Преступления против здоровья населения и общественной нравственности».
Во-вторых, что представляется более важным, юридическая система РФ
выстроена в соответствии с определенными принципами, природа которых
носит неоднозначный и не до конца юридический характер, что позволяет их
обозначать как «результат юридизации этических постулатов» (Г.А.
Гаджиев) или вообщем как «единение права и морали» (Лон Фуллер).
Неоднозначность принципов права проявляется в их «абстрактном» и
«универсальном» характере. Абстрактность раскрывается в плане отсутствия
эмпирического содержания, т.е. принципы права не соотносятся с
конкретным классом событий, действий или лиц. В то время как
универсальность состоит в отсутствии каких-либо специальных условий,
оговаривающих их применение, принципы права являются безусловными.
Эти свойства логически сближают принципы права с моральными
максимами.
Если долг и правила являются основанием морального поступка, то
только политические субъекты, понимающие правила, могут быть морально
обязанными, т.е. формулировать правила и действовать в соответствии с их
смыслом. И, как следствие, подвергаться осуждению или наказанию (в виде
общественного остракизма власти, например) за нарушение нравственных
норм или запретов может также только политический субъект, обладающий
пониманием. Если реакции государства на протестные акции «несистемной
оппозиции» признать недостаточно продуманными, если исходить из того,
что власть недостаточно хорошо понимает, что делает и не пытается это
понять, а именно так их определяют многие политические аналитики из
числа противников и сторонников этой власти560, то таким образом исчезает
конструктивность в самой идее налаживания общественной коммуникации с
властью на почве вопросов морали. По крайней мере, пока внутренние, или
внешние угрозы политической системе не вызовут в элите и в обществе
одинаковое желание придти к единому пониманию ключевых политических
вопросов. Это неизбежно рано или поздно должно произойти по объективной
причине: в противостоянии моральных интуиций и представлений о
должном определенных людей, групп людей и отдельных сословий
«Смысл протестов –пишет, в частности, Г.Л. Тульчинский о неосознанных
реакциях государственной власти в России на протестные акции 2011 г. – прост и
очевиден. От власти требуют соблюдения закона – правил, ею же установленных. А
власть сама демонстративно поставила себя вне закона. И в этом ее неадекватность …»
(См.: Тульчинский Г.Л. Общество созрело, или перспективы легитимности власти в
современной России // Философские науки. 2012. №1. С. 26.
560
государственной власти, происходило становление доктрины прав человека
(конечно, это еще не доказывает моральное содержание прав человека) не
как некоей абстрактной интеллектуальной конструкции, а как способа
обоснования действенности моральных интуиций человека по отношению к
официально
принятым
решениям
и
нормативным
установлениям
государства. Соответственно, таким путем может и скорее всего пойдет и
выработка представлений о том, что в новом глобализующемся мире придет
на смену «классическим» правам человека, о моральных и даже правовых
аспектах реализации которых уже сегодня обществу и государству
становится все труднее договариваться.
Эти, представленные выше, логические и фактические противоречия во
взаимодействии российского общества со своим государством на почве
морали наглядно показывают масштаб пространств маневра в вопросах
синтеза политики и морали, которыми в равной мере обладают как общество,
так и государство. Причем, в зависимости от того, как в данный конкретный
момент складывается политическая ситуация, общество может предьявлять
государству претензии, что его законы и само поведение власти в политике,
основанное на этих законах, не моральны. Государственная власть, с
совершенно той же основательностью, может предъявлять обществу (точнее
той «несистемной оппозиции», которая сегодня стремится выступать от лица
всего российского общества) претензию, что его апелляции к морали
незаконны, поскольку в государственных законах уже заключена та мера
моральных принципов и норм, которая обеспечивает политическую
стабильность и избыток морали в политике только принесет вред и обществу
и государству. В настоящее время ситуация складывается таким образом, что
общество встает на защиту морали только в экстремальной систуации, когда
власть его сильно обидит. А государство встает на защиту морали тоже
только в экстремальных случаях, когда, например, дело доходит до актов
вандализма или гражданских конфликтов на почве моральных ценностей, до
покушений
на самочувствие,
например, религиозных
институтов,
в
союзнических
отношениях
с
которыми
государственная
власть
заинтересована.
Общество перестало задавать государству вопросы, связанные с
политической идентичностью социальных групп и российского общества, в
целом.
Сегодня
проблематика
поисков
идеологии
демократического
транзита, модернизационного развития, какой-либо «национальной идеи»,
которая еще десятилетие назад была на острие научных поисков
политической науки, как-то отошла в тень. По крайней мере, в соотношении
с
изучением
процессов
глобализации,
модернизации,
которые,
так
получается, вроде бы могут развиваться без идеологической ориентировки во
времени и пространстве. Вместе с ней в тень стали отходить и актуальные
прежде вопросы формирования политических идентичностей социальных
групп средствами целенаправленной государственной политики, как,
например, это имело место в советское время в СССР, и имеет место на
протяжении всего 20 и 21 столетия в большинстве полиэтничных и
поликонфессиональных социально-политических систем в мире «развитых»
либеральных демократий. Не то чтобы вопрос политических идентичностей
стал неактуален для российской общественно политической жизни.
Напротив,
в
условиях
модернизационного
процесса,
усиливающего
напряженность всех общественно-властных взаимодействий, он, скорее,
набирает научную и практическую актуальность561. Не то чтобы наука
перестала видеть для себя в этом предмет приложения усилий. Спектр
политических идентичностей в современной России широк и имеет
тенденцию разрастаться. Просто все это перестало быть делом общества и
государства.
Лафитский В.И. Механизмы воздействия процессов глобализации на
конституционный строй// Конституционный вестник № 1(19) 2008 340 с.; Гринин Л.Е.
Глобализация и национальный суверенитет// История и современность, № 1, март 2005
6-31 URL: http://www.rfcr.ru/downloads/310_314.pdf (дата обращения 18.02.2012);
Вестов Ф.А. Политика формирования правового государства: противоречия и
перспективы. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та. 2012. - .220 с.
561
Согласно
установкам
либеральной
идеологии,
на
которую
ориентировалось и конституционное творчество российских реформаторов
90-х гг. прошлого столетия, и законодательство о политических партиях,
определение собственной политической идентичности стало делом личной
инициативы гражданина или группы граждан. То есть, прерогативой
общества,
в
вмешиваться.
которую
Официально
государство
это
демонстративно
рассматривалось
как
отказывалось
приверженность
российского государства и российского общества высшей мере понимания
свободы в демократически организованной политической системе. На деле
же, как отмечает один из ведущих отечественных социологов, директор
Института социологии РАН М.К. Горшков: «Результаты исследования
показывают,
что
модернизационные
сценарии
будущего
России
рассматриваются и властными структурами, и рядовыми согражданами
сквозь призму собственных предпочтений и интересов, чему в немалой
степени способствует идеологическая неопределенность провозглашенного
курса на модернизацию, оставляющая различным группам и слоям общества
возможность примерять этот курс «на себя», свои взгляды и ценности, а
также многозначность самого термина «модернизация», понимаемого поразному в зависимости от политических задач участников развернувшегося
общественного дискурса»562.
К тому же, задним числом стало выясняться, что в российском
обществе стала нарастать негативная политическая идентичность, которая
выглядела как калька с негативных идентичностей политических элит,
инициировавших либеральные реформы. По наблюдению московского
политолога
В.В.
Блинова:
«Многие
сторонники
современного
президентского курса в своей аргументации используют разнопорядковые
«негативные» ценности, каждая из которых построена с использованием
отрицания: «не» допустить развала страны, «не» позволить вмешиваться
Горшков М.К. Социальные факторы модернизации российского общества с
позиции социологической науки // Социологические исследования. 2010 . №12. С.32.
562
другим странам во внутреннюю политику России, «не» подорвать
национальную культуру, «не» допустить возвращения уравниловки, «не»
позволить доминировать национал-социалистическому популизму и др.
…Настоящая ситуация в значительной мере обусловлена действиями
идеологов нынешней власти, которые, с одной стороны, говорят о том, что
Россия должна идти своим путем, а с другой – идеалом общественного
развития объявляют все тот же набор либеральных ценностей»563. К этому в
последние годы добавились еще требования «не допустить коррупции», «не
допустить фальсификации выборов»,»не допустить несменяемости власти» и
т.д. Обнаруживается, что за годы либеральных реформ, фактически,
оставленная правовым государством на произвол судьбы политическая
идентичность
общества
практически
не
приросла
позитивными
идентичностями и лишь немного приросла идентичностями негативными.
Сегодня трудно ответить на вопрос, какова политическая идентичность
российского государства, в той же мере, в какой трудно ответить на вопрос,
какова политическая идентичность общества. Поэтому, представляется, в
современных исследованиях российской политики в хаотическом порядке
фигурируют определения суммарных властно-общественных идентичностей
как
«либеральных»,
«демократических»,
«патриотических»,
«модернизационных», «инновационных», «информационных» и т.д. Само по
себе это с большой условностью можно трактовать как прогресс современной
российской демократической политики. Скорее, это напоминает падение в
воронку стратегических неопределенностей политики. Из рук властных элит
стал уходить важный ресурс управляющего воздействия на общественное
сознание и общественное поведение. А из рук общества уходит возможность
задавать обществу те вопросы идеологической значимости, в реакциях на
Блинов В.В. Типы идеологических последователей в современном российском
обществе / V Всероссийский конгресс политологов №Изменения в политике и политика
изменений: Стратегии, институты, акторы». Тезисы докладов. Москва, 20-22 ноября
2009г. М., 2009. С.61.
563
которые со стороны властных элит яснее всего обнаруживается сущность их
намерений и возможностей.
Высказанные
соображения
относительно
причин
пассивного
отношения российского общества к делу политического взаимодействия с
правовым государством, как представляется, формируют самостоятельный
ракурс политологического исследования этой проблемы. К уже сказанному
можно добавить, что существует еще ряд важнейших вопросов, которые
сегодня общество не спешит задавать государственной власти, но в
перспективе нельзя исключать, что оно это сделает. Это вопросы о том, как
понимать общественную безопасность, например. Не только от внешних
угроз, но и от вторжений в общественное пространство со стороны
внутреннего политического пространства. Как понимать, что есть проявление
силы государства, а что есть попытка насилием компенсировать дефицит
легитимности власти и несовершенство ее продуктов законотворчества. В
предшествующих
неопределенную
разделах
позицию
было
в
данных
показано,
вопросах
насколько,
сегодня
порой,
занимают
политические элиты. И пока эта неопределенность будет сохраняться, у
российской политической жизни есть перспектива, еще долго находится в
состоянии перманентного «демократического транзита». И тем не менее
новые возможности коммуникативности могут значительно приблизить
время выяснения ответов на эти вопросы со стороны государства, общества и
личности.
Раздел 12. Личность гражданина в процессе становления правового
государства
В
одной
из
недавних
научных
публикаций
в
известном
политологическом журнале было озвучено мнение, что за все время
существования
политических
наук
в
России
проблема
становления
гражданина не привлекла достаточного внимания исследователей. Между
тем гражданин может и должен быть предметом не только юридических
наук, но и политической философии и теории, поскольку это феномен,
связанный с массовой политической субъектностью людей. По мнению
автора, почти не учитывать последнюю стало нормой не только в
практической политике, но и в политической теории. Автор публикации в
своем объяснении причин данной ситуации отмечает, что в объяснении
данной ситуации отечественная политическая наука, обычно, делает акцент
на общих тенденциях в мировой политике, связанных с утратой личностью
своей политической субъектности. Происходит такая утрата вследствие того,
что
транснациональные
корпорации
претендуют
на
роль
моделей
политического мироустройства и вытесняют нации-государства, гражданское
общество модерна сменяется децентрированным мировым сообществом
постмодерна,
политической
модифицируются
культуры,
ценностные
нарастают
основания
противоречия
между
прежней
сознанием
глобально ориентированных элит и национальным самосознанием рядовых
граждан государств, растет отчуждение масс от политики564. Каждая мировая
тенденция, однако, имеет свое преломление в рамках конкретной социальнополитической системы, в рамках конкретной системы отношений гражданина
со своим государством. Поэтому нам кажется справедливым сомнение И.Б.
Фан относительно возможности свести к внешним факторам объяснения
Фан И.Б. Теоретическая модель феномена гражданина: социокультурный
подход // Полис. 2010. № 6. С. 149.
564
причин невнимания науки в проблеме субъектности личности в ее
отношениях с правовым государством. «Что если предположить, - отмечает
автор, что отсутствие четкого видения политической роли массового
гражданина - это вопрос не столько и не только практики, сколько теории, то
есть проблема заключается в адекватных теоретических инструментах
исследования?»565.
Политическая
и
правовая
мысль
Европы
достаточно
долго
разрабатывала проблему «подданного и государя», «гражданина и власти».
Исторически власть была четко персонифицирована и это подводило к
мысли, что и сфера подданнических, а, затем, и гражданских отношений
тоже нуждается в персонификации. К 18 столетию европейские мыслители
разработали
достаточно
развернутые
представления
о
«народном
суверенитете» и «суверенитете личности». Современные исследователи
говорят
даже
о
возникновении
«культа
личности»
в
европейской
политической культуре 18-19 столетий, в котором отражалось понимание
европейцами значимости личностного фактора в политике вообще и в
государственном строительстве, в частности566. У такой ситуации были
исторические предпосылки. На протяжении всей своей истории, начиная с
античности,
политическая
мысль
работала
в
направлении
создания
«идеального типа» государственного устройства. Практика государственного
управления подсказывала, что это должно быть государство, основывающее
всю свою деятельность на законах. В этом смысле либеральная политическая
мысль как бы продолжила эту логику, устами своих лучших представителей
в Европе и Америке заявив, что настоящим государством может быть только
то, которое основано на законах. Однако, этот устойчивый подход столь же
устойчиво актуализировал проблему: как быть с подданными и гражданами?
Логика подсказывала, что совершенно организованному государству должен
соответствовать и идеально законопослушный подданный и гражданин. В
Там же.
Фельдман Д.М. Терминология власти. Советские политические термины в
историко-культурном контексте. М. 2006. С.17-31.
565
566
противном
случае,
если
изданные
государством
законы
не
будут
выполняться, само правовое государство превратится в политическую и
правовую фикцию. Либеральные мыслители делали акцент на том, что
гражданин должен подчиняться государственным законам следуя своим
естественным интересам защитить свои «естественные» же политические и
экономические интересы, права и свободы. Консервативные мыслители
делали акцент на естественности подчинения гражданина государству и его
законам, как проявлению его естественного уважения к политическим
традициям своей нации. Мыслители леворадикального толка делали акцент
на естественности подчинения гражданина законам государства тогда, когда
эти законы соответствуют научным и общественным представлениям о
справедливости равенстве и разумности. Все вместе они