close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Эту часть Бонусной карты передайте Вашему партнеру;pdf

код для вставкиСкачать
ТЕБЕ В ДОРОГУ, РОМАНТИК!
В. ТЕНДРЯКОВ
ГРАЖДАНЕ
ГОРОДА
СОЛНЦА
ПОВЕСТИ
МОСКВА, «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ», 1977
СЕГОДНЯ И ВСЕГДА
Тендряков не был бы Тендряковым, если бы хоть раз опоздал,
не поспел за временем. Это писатель наступившего дня, назреваю ­
щего явления жизни. Мы еще разбираемся в приметах нарож денно­
го нового, еще сомневаемся, спорим, а Владимир Тендряков
уж е написал — и не очерк по горячим следам наших споров, не
скоропалительную беллетристику, а полновесную прозу, повесть или
роман, — где наши наблюдения, предчувствия, мысли уж е обрели
стройную форму, и превратились в знак времени.
Но Тендряков не был бы Тендряковым, если бы написанное им
сегодня назавтра ж е отмирало, отживало свой век вместе с отж ив­
шим и навсегда оставленным позади временем. Эго писатель, кото­
рый на материале быстро летящих, изменчивых дней нашей жизни
пишет о врожденном, неистребимом, вечном в человеческом общ е­
житии: о любви и о ненависти, о добре и о зле, о том, что есть
честь, совесть, долг человека перед людьми и что есть низость,
бессовестность, глухота к бедам и радостям ближних. Иначе гово­
ря, к исследованию возникающего или уж е возникшего социального
явления, противоречия, конфликта В. Тендряков подступает с ме­
рилом изначальной человеческой морали и нравственности. Он «со­
бирает» для своих повестей и романов наиболее характерных на
сегодняшний день лю дей-персонаж ей, сталкивает их воззрения, их
понимание себя в окружающ ем мире и в самой близкой точке это­
го столкновения, измерив каж дом у нравственную температуру, ста­
вит разыгранному героями действу четкий социальный диагноз.
Резкость и прямота, с которыми В. Тендряков подступает к ре­
шению литературным путем вопросов жизни, сформировали его
творческий почерк, определили стиль. Его произведениям всегда
свойственны актуальность и тщательность в разработке социально­
нравственной проблематики; прочность сю ж ета, остов которого —•
всегда чрезвычайное, нередко трагическое событие; обязательность
взрывной кульминации, возникающей в связи с непредвиденным
3
осложнением, поворотным случаем в судьбе персонаж ей, после чего
накал драматизма не остывает, а усугубляется.
Суровы и неспокойны — заряж ены на грозу — уж е сами на­
звания книг В. Тендрякова: «Н е ко двору», «Ненастье», «Ухабы»,
«Тугой узел», «Суд», «Короткое замыкание», «Кончина»... Он и сам
такой, В. Тендряков, — суровый и неспокойный. Д а , пишет он о се­
годняшнем дне, держ ит в памяти день вчерашний, столетнюю, ты­
сячелетнюю давность ж изни людей, но... смотрит-то он вперед!
И вот этот взгляд В. Тендрякова вперед, в завтрашний день,
не умильно-восторженный и просветленный, а взыскующе трезвый
и без поблаж ек на то, что, м ож ет, сегодняшние наши противоречия
и недоработки сами собой как-нибудь рассосутся и утрамбую тся и
в будущ ее не попадут. Нет, если о них открыто не говорить, не пи­
сать, то попадут — куда им деваться! В. Тендряков это твердо
знает, и потому всю свою страсть граж данина, весь свой таланг
худож ника и публициста он отдает на борьбу с тем, что задер­
живает, отдаляет пришествие нового дня.
В. Тендряков реалист от первой и д о последней своей строки.
Но вот ведь чудо! Его любимый герой всегда всей душ ой рвется
за пределы той жизни, в которой живет, всегда он романтик, меч­
татель. О чем ж е его мечты? О многом и разном, но в конечном
итоге сводятся эти мечты к одной, самой заветной: чтобы люди...
понимали друг друга. В едь все в мире людей начинается с понима­
ния: д р уж ба, любовь, общ ее дело. В. Тендряков очень на этом
настаивает. Многим и многим героям отдав эту мечту, он словно
подчеркивает ее непреложный характер: эта мечта не сегодня вдруг
взяла и пришла к людям, она всегда была с ними, но и сегодня
нуж да в ней особая.
Сегодня и всегда... Эти слова вбирают в себя суть В. Тендряко­
ва: он пишет о сегодняшнем дне — мы ж е вычитываем в его кни­
гах и все долгое время пребывания человека на земле, весь путь
его к себе, сегодняшнему...
В предлагаемый читателю сборник входят три повести. «Весен­
ние перевертыши», «Три мешка сорной пшеницы» и «Затмение».
В «Весенних перевертышах» верный себе В. Тендряков вызывает
к барьеру социальное зло, устанавливает истоки его и происхож де­
ние, зондирует почву, на которой оно умудрилось произрасти, и,
расписав его грозными красками, выносит приговор: предупре­
дить!
Нет, не Саньку Е раху, конечно. Его предупреж дать поздно: сна­
чала мучил лягушек, издевался над теми, кто младш е его и сла­
бее, а потом и нож пустил в дело. Не Ераху — нас всех — В. Тен­
дряков предупреж дает: не торопитесь причислить появление таких
вот Санек Е рах к разряду случайностей, не успокаивайте себя тем,
4
что в семье, мол, не без
урода.
Уродство
Ерахи — это
и наша
вина.
Мы увлеченно и самоотверж енно пробиваем пути в завтрашний
день. Мы глядим все вперед и вперед, и нам порой недосуг о б е р ­
нуться: а кто там идет за нами? что у них на уме? что на душ е?
Мы — занятые люди, и нам часто не хочется отвлекаться на
разную повседневную дребедень. Какой-то там недомерок шлепнул,
видите ли, лягушку. Тут дел по горло, перекусить некогда, и вдруг
лягушка... Б ож е мой, как несерьезно!
В. Тендряков убеж ден: это очень серьезно. З л о в человеке вы­
растает из малого, вредоносное в нем начинается с пустяка. Сего­
дня скрыл от родителей двойку, завтра учителя обманул, а после­
завтра, глядишь, наябедничал на товарища. И снова никто не оста­
новил, не осудил. Значит, все мож но... А потом мы удивляемся, от­
куда берутся эти мальчики с холодными глазами, что гуляют по
улицам с таким видом, будто все здесь только для них специально
выстроено, вымощено и приведено в движение. Х озяева идут —
расступись!..
В повести «Весенние перевертыши», как и всегда, В. Тендряков
смело идет на публицистически непосредственное общ ение с чита­
телем. Призывая к ответу героев повести за происшедш ее с Сань­
кой Ерахой, он. нас всех призывает к ответу. Он не боится, что его
могут упрекнуть в откровенном назидательстве: это, мол, литерату­
ра не та. Та!
П рямое вмешательство в ж изнь, участие в ее повседневных д е ­
лах и заботах — это В. Тендряков унаследовал от русской лите­
ратуры. Это в ее традициях: суровая нравственная требовательность
к читателю, воспитание в нем чувства ответственности за все, что
происходит на его земле. В. Тендряков — убежденны й наследник
этих традиций. Тяга к писательству начинается в нем с потребно­
сти вносить п р а к т и ч е с к и й вклад в дело, за которое борется
общество.
Временные и географические координаты в повести «Три мешка
сорной пшеницы» скрещиваются на осени 1944 года в одном из
районов Кировской области: несколько месяцев д о конца войны, в
стране голод — и вот бригада уполномоченных «с областными ман­
датами» разъ езж ает по деревням с заданием отыскать в колхозных
амбарах и на дворах у крестьян хоть сколько-нибудь оставшегося
после сдачи государству зерна. Конфликт повести, по первому впе­
чатлению, в этом и состоит: указание добыть для области хлеб
есть, а хлеба в колхозах нет; отсю да все правые и неправые
Действия уполномоченных, их стычки м еж ду собой и с районщиками, обиды крестьян и т. д.
Но если
бы только этим
ограничивалось содерж ание
повести.
она быстренько бы умерла. И бо время, о котором рассказывается,
стало для нас далекой историей. Хозяйственные проблемы, что в
ней поднимаются, тож е давно канули в прошлое. Д а и сам кон­
фликт — этот мотор сю ж ета, двигатель мысли — внешне выглядит
так, будто краса и гордость 40-х годов трехтонка надумала сорев­
новаться в мощи и грузоподъемности с современными М АЗами.
А повесть... ж ива. В чем здесь секрет?
«Три мешка сорной пшеницы» вбирают в себя признаки и при­
меты лишь своего времени, и герои повести именно те люди, что
жили тогда, в канун завершения войны. Н о вот мысли их, разгово­
ры, поступки принадлеж ат ли они лишь только моменту прошлого,
в рамки которого укладываются описываемые события, или ж е рвут
эти рамки? Рвут! В этом все дело. Отталкиваясь от сконструиро­
ванной им ситуации в прошлом, В. Тендряков находит пути к вы­
ходу на простор сегодняшнего, а точнее сказать — всегдашнего
разговора о людях.
Уполномоченный Ж енька Тулупов, волею создавш егося чрезвы­
чайного положения вынужденный «инспектировать» пустые закро­
ма, не противопоставляет себя колхозникам. Они в одной с ним
упряжке войны. Как ж е мож ет он им не доверять? Говорят, что
сдали весь хлеб, значит, сдали.
Иначе настроен уполномоченный Б ож еумов. Говорят, что все
сдали? С аботаж ... Арестовать! Судить!
Он, конечно ж е, понимает, что хлеба от этих его действий ни
на зернышко не прибавится. Но это ли важно? В аж но, чтоб о б ­
ласть отметила энергию уполномоченного, его рвение в выпол­
нении указаний, чтобы вышестоящие товарищи поверили, что
перед ними человек твердый, способный вершить и не такими
делами.
Вот он, конфликт повести. Тулупов и Б ож еум ов не просто два
разных характера — столкнулись носители двух противоположных
нравственных принципов.
Бож еум ов в повести одинок. Взгляды и действия Женьки Тулупова поддерж иваю т практически все ключевые герои:
секретарь
райкома Бахтьяров, председатель сельсовета Кистерев — это умные,
честные, сильные люди. Но тем не менее Б ож еум ов их не боится —
ни тогда, когда каждый из них с ним один на один, ни тогда, когда
они вместе все на него одного. Прет как танк. Странно, не прав­
да ли?
А мож ет, здесь у В. Тендрякова ошибка? М ожет, он недооце­
нивает силы добра перед злом? Нет, все правильно. Д обр а в жизни
неизмеримо больше, нежели зла. Н о испокон веков добро стоит на
любви и доверии к людям, а зло на ненависти, оно безж алостно,
вероломно, оно дышит агрессией, и потому не сразу сообразишь,
6
оказавшись перед его гусеницами, что делать, как остановить его и
обезвредить.
В начале повести Ж енька Тулупов зачитывается книгой Томмазо
Кампанеллы «Город Солнца». На последней странице он засовы ва­
ет ее подальше: утопия! Вот Б ож еум ов — это не утопия, а живая
реальность, исходя из которой за счастливое будущ ее надо еще,
ох, как здорово побороться!..
Эта борьба за счастливое будущ ее, за истинный, подвластный
людским возмож ностям, а не мифический «Город Солнца», — суть
и содерж ание всего, что когда-либо писал и пишет В. Тендряков.
Непримирима и яростна эта борьба, мучителен и не скор путь, ко­
торым идут в тот «город» будущ ие его граждане. Но идут, идут —
и в каж дом их шаге вера: дойдут!..
Заверш ающ ая сборник повесть «Затмение» — новое произведе­
ние В. Тендрякова, и, надо сказать, оно мало похож е на все то,
что было написано до сих пор. Нет, это, конечно, все тот ж е Тен­
дряков с его всегдашним максимализмом, с его всегдашней потреб­
ностью непримиримо и страстно сшибить в острой схватке добро
и зло и извлечь из этого столкновения пользу для тех, кто взялся
его читать, но... помягчало ж елезо в сюжетных постройках, сглади­
лась резкость в расстановке и перестановке сил, исчезла внезап­
ность нравственного парадокса, обычно следовавш ая сразу ж е за
поворотным случаем в судьбе героев.
Что ж е произошло? М ожет, В. Тендряков посчитал отработан­
ными проверенные годами приемы? М ож ет, он усомнился в н еобхо­
димости выписывать сегодня жесткие ситуации и потому попытался
слегка подразмыть лица своих героев, дабы придать им и всему
происшедшему с ними большую, что ли, естественность? А может
быть, он устал от самим ж е собой поставленных ограничений?
Однозначно тут не ответишь. Д а и надо ли? Мы знаем, что силь­
ный талант способен к крутым переменам внутри себя. Эти пере­
мены могут привести к еще большим удачам, нежели были ранее,
могут привести к неудачам. П риобрел ли что В. Тендряков в
«Затмении»? Безусловно. Потерял ли что? Д а , наверное. Но только
не то, что мы всегда за ним числим в первую очередь: он по-преж ­
нему прозорливо и тонко чувствует время, по-прежнему знает, чем
мы сегодня дышим, чего мы хотим, мож ет, сами того ещ е и не
осознавая.
Мы хотим верить, что мы нужны. Мы ищем себя, ищем то место
в жизни, которое нам уготовано самим фактом рож дения на свет.
Мы хотим найти это место, чтобы сделать посильный вклад в дело
людей. А как ж е иначе? В этом и состоит назначение человека —
приносить пользу людям и времени, в котором довелось жить.
Это вот состояние духа с особой силой проявляется сегодня у
7
сегодняшнего поколения нашей молодеж и. Все дальш е и дальш е у х о ­
дя годами от тех, кто молод, В. Тендряков всегда тем не менее с
молодыми, всегда понимает вступающих в жизнь.
М олодая женщина М айя — героиня повести — не на словах,
а всем сердцем стремится быть нужным на земле человеком. Но она
очень спешит. Она ж а ж дет быстрейшего и осязаемого результата
приложения своих сил, ей надо сегодня, сейчас оправдать сам
факт, что она родилась, что она живет. Время-то быстрое! Н е успе­
ешь оглянуться — седина в волосах. И вот она мечется.
Она бросает институт, муж а-ученого, научная работа которого,
как оказалось, не дает немедленного эффекта, немедленной пользы
для общ ества и людей, и связывает себя с религиозной сектой, с
Гошей Чугуновым — «рабом божьим» и «бессребреником», чьи
красноречивые проповеди, как ей представляется, оказывают мгно­
венное благотворное воздействие на тех, у кого горе, кому требует­
ся участие и поддерж ка. Вот оно, ее место в жизни, — помогать
страждущ им!
Но Гоша не раб божий. Скорее наоборот: бог — его раб.
Эксплуатируя имя бога, он не его превозносит — себя, не богу —
себе зарабаты вает капитал. Это правда — деньги ему не нужны.
Д ругой ему нуж ен капитал: в л а с т ь . Власть над людскими душ а­
ми — вот страсть, что его пожирает. Вот то единственное, что на­
сыщает его взбесивш ееся честолюбие...
А Майя ничего этого в Гоше не замечает и замечать не хочет.
Нет, это не просто з а т м е н и е , это заморозивший ее душ у страх:
неужели она снова ошиблась? Н еуж ели опять надо искать свое
место в ж изни, свое призвание?.. А остались ли силы?
И дейная насыщенность последней повести В. Тендрякова, есте­
ственно, много шире и разнообразней. Н о важ но отметить главное.
А остальное пусть будет тем самым хлебом, который так не реко­
мендуется у читателя отнимать.
Работа над книгой слагается из чтения и размышления над
тем, что прочитано. Сам В. Тендряков — работник великого трудо­
любия. Все его творчество, включая и помещенные в этот сборник
три повести, носит печать истовой напряженности чувства и мысли,
знак полной отдачи своему делу. П опробуй, читатель, быть в деле
своем ему равновеликим.
Счастливой тебе работы!
Ю.
ТОМАШЕВСКИЙ
ВЕСЕННИЕ
ПЕРЕВЕРТЫШИ
ПОВЕСТЬ
"к
Дюшка Тягунов знал, что такое хорошо, что такое
плохо, потому что прожил на свете уж е тринадцать
лет. Хорошо — учиться на пятерки, хорошо — слу­
шаться старших, хорошо — каж дое утро делать з а ­
рядку...
:
Учился он так себе, старших не всегда слушался,
зарядку не делал, конечно, не примерный человек —
где уж! — однако таких много, себя не стыдился, а мир
кругом был прост и понятен.
Но вот произошло странное. Как-то вдруг, ни с того
ни с сего. И ясный, устойчивый мир стал играть с Дюшкой в перевертыши.
1
Он пришел с улицы, надо было садиться за уроки.
Вася-в-кубе задал на дом задачку: два пешехода вышли
одновременно... Вспомнил о пешеходах, и стало тоскли­
во. Снял с полки первую подвернувшуюся лод руку
книгу. Попались «Сочинения» Пушкина. Не раз от не­
чего делать Дюшка читал стихи в этой толстой старой
книге, смотрел редкие картинки. В одну картинку вгля­
дывался чаще других — дама в светлом платье, с кур­
чавящимися у висков волосами.
Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя М адонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
Наталья Гончарова, жена Пушкина, кому не извест­
но — красавица, на которую клал глаз сам царь Ни­
колай. И не раз казалось: на кого-то она похожа, на
кого-то из знакомых, — но как-то не додумывал до кон­
11
ца. Сейчас вгляделся и вдруг понял: Наталья Гончаро­
ва похожа на... Римку Братеневу!
Римка жила в их доме, была старше на год, училась
на класс выше. Он видел Римку в день раз по десять.
Видел только что, минут пятнадцать назад, — стояла
вместе с другими девчонками перед домом. Она и сейчас
стоит там, сквозь немытые весенние двойные рамы средь
других девчоночьих голосов — ее голос.
Дюшка вглядывался в Наталью Гончарову — курчавинки у висков, точеный нос...
Тебя мне ниспослал, тебя, моя М адонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
Красавица!.. Голос Римки за окном.
Дюшка метнулся к дверям, сорвал с вешалки паль­
то. Н адо проверить: в самом ли деле Римка красавица?
А на улице за эти пятнадцать минут что-то случи­
лось. Н ебо, солнце, воробьи, девчонки — все как было,
и все не так. Н ебо не просто синее, оно тянет, оно заса­
сывает, кажется, вот-вот приподымешься на цыпоч­
ки да так и останешься на всю жизнь. Солнце вдруг
косматое, непричесанное, весело-разбойное. И недавно
освободившаяся от снега, продавленная грузовиками
улица сверкает лужами, похоже, поеживается, дышит,
словно ее пучит изнутри. И под ногами что-то посапы­
вает, лопается, шевелится, как будто стоишь не на зем­
ле, а на чем-то живом, изнемогающем от тебя. И по ж и­
вой земле прыгают сухие, пушистые, согретые воробьи,
ругаются надсадно, весело, почти что понятно. Небо,
солнце, воробьи, девчонки — все как было. И что-то
случилось.
Он не сразу перевел глаза в ее сторону, почему-то
вдруг стало страшно. Неровно стучало сердце: не надо,
не надо, не надо! И звенело в ушах.
Не надо! Но он пересилил себя...
Каждый день видел ее раз по десять... Долговязая,
тонконогая, нескладная. Она выросла из старого пальто,
из жаркой тесноты сквозь короткие рукава вырываются
на волю руки, ломко-хрупкие, легкие, летающие. И тон­
кая шея круто падает из-под вязаной шапочки, и вы­
бившиеся непослушные волосы курчавятся на висках.
Ему самому вдруг стало жарко и тесно в своем незастегнутом пальто, он сам вдруг ощутил на своих стри­
женых висках щекотность курчавящихся волос.
12
И никак нельзя отвести глаз от ее легко и бесстраш­
но летающих рук. Испуганное сердце колотилось в реб­
ра: не надо, не надо!
И опрокинутое синее небо обнимает улицу, и разбой­
ное солнце нависает над головой, и постанывает под но­
гами живая земля. Хочется оторваться от этой страдаю­
щей земли хотя бы на вершок, поплыть по воздуху —■
такая внутри легкость.
О чем-то болтают девчонки. О чем? И х голоса пере­
путались с воробьиным базаром — веселы, бессмыслен­
ны, слов не разобрать.
Но вот изнутри толчок — сейчас девчоночий базар
кончится, сейчас Римка махнет в последний раз легкой
рукой, прозвенит на прощание: «Привет, девочки!» И по­
вернется в его сторону! И пройдет мимо! И увидит его
лицо, его глаза, угадает в нем подымающуюся легкость.
Мало ли чего угадает... Дюшка смятенно повернулся к
воробьям.
— Привет, девочки! — И невесомые топ, топ, топ за
его спиной, едва касаясь земли.
Он глядел на воробьев, но видел ее —■ затылком
сквозь зимнюю шапку: бежит вприпрыжечку, бережно
несет перед собой готовые в любой момент взлететь руки,
задран тупой маленький нос, блестят глаза, блестят
зубы, вздрагивают курчавинки на висках.
Топ, топ — невесомое уж е по ступенькам крыльца,
хлопнула дверь, и воробьи сорвались с водопадным
шумом.
Он освобожденно вздохнул, поднял голову, повел не­
добрым глазом в сторону девчонок. Все знакомы: Ляль­
ка Сивцева, Гуляева Галка, толстая Понюхина с друго­
го конца улицы. Знакомы, не страшны, интересны только
тем, что недавно разговаривали с ней — лицом к лицу,
глаза в глаза, надо же!
А раскаленная улица медленно остывала — небо ста­
новилось обычно синим, солнце не столь косматым.
А сам Дюшка обрел способность думать.
Что ж е это?
Он хотел только узнать: похожа ли Римка на Н а­
талью Гончарову? «Тебя мне ниспослал, тебя, моя Ма­
донна...» Он и сейчас не знает — похожа ли?
Двадцать минут назад ее видел.
За эти двадцать минут она не могла измениться.
Значит — он сам... Что с ним?
13
Вдруг да сходит с ума?
Что, если все об этом узнают?
Страшней всего, если узнает она.
2
Дюшка жил в поселке Куделино на улице Ж ан-Поля
Марата. Здесь он и родился тринадцать лет тому назад.
Правда, улицы Ж ан-Поля Марата тогда не было, сам
поселок тоже только что рождался — на месте деревни
Куделино, стоявшей над дикой рекой.
Дюшка помнит, как сносились низкие бараки, как
строились двухэтажные улицы — Советская, Боровая,
имени Ж ан-Поля Марата* названная так потому, что
в тот год, когда ее начинали строить, был юбилей фран­
цузского революционера.
В поселке была лесоперевалочная база, речная при­
стань, железнодорожная станция и штабеля бревен. Эти
штабеля — целый город, едва ли не больше самого по­
селка, со своими безымянными улочками и переулками,
тупиками и площадями, чужой человек легко мог за­
блудиться среди них. Но чужаки редко появлялись в
поселке. А здесь даж е мальчишки хорошо разбирались в
лесе — тарокряж, крепеж, баланс, резонанс...
Надо всем поселком возносится узкий, что решетча­
тый штык в небо, кран. Он так высок, что в иные, особо
угрюмые, дни верхушкой прячется в облака. Его видно
со всех сторон за несколько километров от поселка.
Он виден и из окон Дюшкиной квартиры. Когда
семья садится за обеденный с гол, то кажется — боль­
шой кран рядом, вместе с ними. О нем за столом каж ­
дый день ведутся разговоры. Каждый день целый год
отец жаловался на этот кран: «Слишком тяжел, сатана,
берег реки не выдерживает, оседает. В гроб загонит,
будет мне памятничек на могилу в полмиллиона руб­
лей!» Кран не загнал отца в могилу, отец теперь на него
поглядывает с гордостью: «Мое детище». Ну а Дюшка
большой кран стал считать своим братом — дома с
ним, на улице с ним, никогда не расстаются, даж е когда
засыпаешь, чувствуешь — кран ж дет его в ночи за
окном.
Отец Дюшки был инженером по механической вы­
грузке леса, мать — врачом в больнице, ее часто вызы­
вают к больным по ночам. Есть еще бабушка — Клав14
Д И Я Климовна. Это не родная Дюшке бабушка, а при­
ходящая. У нее в том же доме на нижнем этаж е своя
комнатка, но Климовна в ней только ночует. А когдато даж е и не ночевала — нянчилась с Дюшкой. Сейчас
Дюшка вырос, нянчиться с ним нужды нет, Климовна
ведет хозяйство и страдает за все: за то, что у отца
оседает берег под краном, что у матери с тяжелоболь­
ным Гринченко стало еще хуже, что Дюшка снова схва­
тил двойку. «О господи! — постоянно вздыхает она
обреченно. — Ж изнь прожить — не поле перейти».
3
Непривычная, словно раскаленная, улица остыла,
снова стала по-знакомому грязной, обычной.
Ж дать, ждать, пока Римка не выскочит из дома и
улица опять не вспыхнет, не накалится.
Нет, сбежать, спрятаться, потому что стыдно же
ждать девчонку.
Стыдно, и готов плюнуть на свой стыд.
Хочет — не хочет, хоть разорвись пополам!
А может, он и в самом деле разорвался на две ча­
сти, на двух Дюшек, совсем непохожих друг на друга?
Бывало ли такое с другими? Спросить?.. Нет! З а ­
смеют.
За домом на болоте слышались ребячьи голоса.
Дюшка двинулся на них. Впервые в жизни, сам того не
понимая, испытывал желание спрятаться от самого
себя.
Болото на задах улицы Ж ан-Поля Марата не пере­
сыхало даж е летом — оставались ляжины, до краев за­
полненные черной водой.
Сейчас на окраине этого болота, как встревоженные
галки, прыгали по кочкам ребята. Среди них в сплавщицкой брезентовой куртке, в лохматой, «из чистой
медвежатины», шапке Санька Ераха, Дюшке сразу же
расхотелось идти.
Санька считался на улице самым сильным среди ре­
бят. Правда, сильней Саньки был Левка Гайзер. Левке,
как и Саньке, шел уж е пятнадцатый год, он лучше всех
в школе «работал» на турнике, накачал себе мускулы,
даж е, говорят, знал приемы джиу-джитсу и каратэ.
Впрочем, Левка знал все на свете, особенно хорошо ма­
15
тематику. Вася-в-кубе, преподаватель математики, го­
ворил о нем: «Из таких-то и вырастают гении». И Левка
не обращал внимания на Саньку, на Дюшку, на других
ребят, никто не смел его задевать, он не задевал
никого.
Дюшка среди ребят улицы Ж ан-Поля Марата, если
считать Левку, был третьим по силе. Там, где был Сань­
ка, он старался не появляться. И сейчас лучше было бы
повернуть обратно, но ребята, наверное, уж е заметили,
поверни — подумают, струсил.
Санька всегда выдумывал странные игры. Кто выше
всех подбросит кошку. А чтоб кошка не убегала, чтоб
не ловить ее после каждого броска, привязывали за ногу
на тонкую длинную бечевку. Все бросали кошку по оче­
реди, она падала на утоптанную землю и убежать не
могла. И Санька бросал выше всех. Или ж е раз на ры­
балке — кто съест живого пескаря? От выловленных
на удочку пескарей пресно пахло речной тиной, они би­
лись в руке, Дюшка не смог даж е поднести ко рту —
тошнило. И Санька издевался: «Неженка. Маменькин
сынок...» Сам он с хрустом умял пескаря не моргнув
глазом — победил.
Сейчас он придумал новую игру.
На болоте стоял старый, заброшенный сарай, остав­
шийся еще с того времени, когда улица Марата только
строилась. На его дощатой стене был нарисован мелом
круг, вся стена заляпана слизистыми пятнами. Ребята
ловили скачущих по кочкам лягушек. Их здесь водилось
великое множество — воздух кипел, плескался, скреже­
тал от лягушачьих голосов. Плескался и кипел в сторо­
не, а напротив сарая — мертвое молчание, лягушки за­
таились от охотников, но это их не спасало.
Санька в своей лохматой шапке, деловито насуплен­
ный, принимал услужливо поднесенную лягушку, на­
брасывал веревочную петлю на лапку, строго спрашивал:
— Чья очередь? — И передавал из руки в руку ве­
ревочку со слабо барахтающейся лягушкой: — Бей!
Веревочку принял Петька Горюнов, тихий парнишка
с красным, словно ошпаренным лицом. Он раскрутил
привязанную лягушку над головой, выпустил из рук ко­
нец веревочки... Лягушка с тошнотно мокрым шлепком
врезалась в стену. Но не в круг, далеко от него.
— Косорукий! :— сплюнул Санька. — Беги за вере­
вочкой!
16
Петька послуш но запры гал по ды ш ащ им кочкам к
стене сарая.
Только теперь Санька посмотрел на подошедшего
Дюшку — глаза впрозелень, словно запачканные боло­
том, редко мигающие, стоячие. Взглянул и отвернулся:
«Ага, пришел, ну, хорошо же...»
— Мазилы все. Глядите, как я вот сейчас... Лягуху
давай! Эй ты там, косорукий, веревочку неси!
Колька Лыеков, верткий, тощий, с маленьким, мор­
щинистым, подвижным, как у обезьянки, лицом, для
всех услужливый, а для Саньки особенно, подал пой­
манную лягушку. Запыхавшийся Петька принес вере­
вочку.
— Глядите все!
Санька не торопился, уставился в сторону сарая вы­
пуклыми немигающими глазами, лениво раскачивал при­
вязанную лягушку. А та висела на веревочке вниз го­
ловой, растопыренная, как рогатка, обмершая в ож ида­
нии расправы. А в стороне бурлили, скрежетали, поста­
нывали тысячи тысяч погруженных в болото лягушек,
знать не знающих, что одна из них болтается головой
вниз в руке Саньки Ерахи.
На секунду лягушка перестала болтаться, повисла
неподвижно. Санька подобрался. А Дюшка вдруг в эту
короткую секунду заметил ускользавшую до сих пор
мелочь: распятая на веревочке лягушка натужно дыша­
ла изжелта-белым мягким брюхом. Дышала и глядела
бессмысленно выкаченным золотистым глазом. Жила
вниз головой и покорно ж дала...
Санька распрямился, сначала медленно, потом азарт­
но, с бешенством раскрутил над шапкой веревочку и...
мокрый шлепок мягким о твердое, в круге, обведенном
мелом, — клякса слизи.
— Вот! — сказал Санька победно.
У Саньки под лохматой — «из чистой медвежати­
ны» — шапкой широкое, плоское, розовое лицо, на нем
торчком твердый решительный нос, круглые, совиные, с
прозеленью глаза. Дюшка не мог вынести его взгляда,
склонил к земле голову.
Под ногами валялся забуревший от старости кир­
пич. Дюшка постепенно отвел глаза от кирпича, натолк­
нулся на переминающегося краснорожего виноватого
Петьку — «косорукий, не попал!». И Колька Лысков
2
В. Тендряков
17
осклабился, выставил неровные зубы: до чего, мол,
здорово ты, Ераха!
Воздух клокотал от влажно картавящих лягушачьих
голосов. Никак не выгнать из головы висящую лягуш­
ку, дышащую мягким животом, глядящую ржаво-золоти­
стым глазом. Широкое розовое лицо под мохнатой шап­
кой, а нос-то у Саньки серый, деревянный, неживой.
Неужели никому не противен Санька? Петька виновато
мнется, Колька Лысков услужливо скалит зубы. Кри­
чат лягушки, крик слепых, не видящих, не слышащих,
не знающих ничего, кроме самих себя. Молчат ребята.
Все с Санькой. У Саньки серый нос и зеленые болотные
глаза.
— Теперь чья очередь? Ну?..
«Сейчас меня заставит», — подумал Дюшка и вспо­
мнил о старом кирпиче под ногами. Весь подобрался...
— Д ай я кину, — подсунулся к Саньке Колька Лыс­
ков, на синюшной мордочке несходящая умильная улы­
бочка. Он д а ж е противнее Саньки!
— Вон Минька не кидал. Его очередь, — ответил
Санька и снова покосился на Дюшку.
Минька Богатов самый мелкий по росту, самый сла­
бый из ребят — большая голова дыней на тонкой шее,
красный нос стручком, синие глаза. Дюшкин ровесник,
учатся в одном классе.
Если Минька бросит, то попробуй после этого отка­
заться. Не один Санька — все накинутся: «Неженка, м а­
менькин сынок!» Все с Санькой... Кирпич под ногами,
но против всех кирпич не поможет.
— Я не хочу, Санька, пусть Колька за меня. — Го­
лос у Миньки тонкий, девичий, и синие страдальческие
глаза, узкое лицо бледно и перекошено. А ведь Минькато красив!..
Санька наставил на Миньку деревянный нос:
— Не хоч-чу!.. Все хотят, а ты чистенький!
— Санька, не надо... Колька вон просит. — Слезы в
голосе.
— Бери веревочку! Где лягуха?
Кричит лягушачье болото, молчат ребята. У Миньки
перекошено лицо — от страха, от брезгливости. Куда
Миньке деться от Саньки? Если Санька заставит
Миньку...
И Дюшка сказал:
— Не тронь человека!
18
- Сказал и впился взглядом в болотные глаза.
Кричит вяерелив лягушачье болото. Крик слепых.
У Саньки в вязкой зелени глаз стерегущий зрачок, нос
помертвевший и на щеках, на плоском подбородке стали
расцветать пятна. Петька Горюнов почтительно отступил
подальше, у Кольки Лыскова на старушечьем личике
изумленная радость — обострилась каждая морщинка,
каждая складочка: «Ну-у, что будет!»
— Не тронь его, сволочь!
— Ты... свихнулся? — У Саньки даж е голос осел.
— Бросай сам!
— А в морду?..
— Скотина! Палач! Плевал я на тебя!
Для убедительности Дюшка и в самом деле плю­
нул в сторону Саньки.
Жестко округлив нечистые зеленые глаза, опустив
плечи, отведя от тела руки, шапкой вперед, Санька дви­
нулся на Дюшку, бережно перенося каждую ногу, слов­
но пробуя прочность земли. Дюшка быстро нагнулся,
выковырнул из-под ног кирпич. Кирпич был тяжел —
так долго лежал в сырости, что насквозь пропитался
водой. И Санька, очередной раз попробовав ногой проч­
ность земли, озадаченно остановился.
— Ну?.. — сказал Дюшка. — Давай!
И подался телом в сторону Саньки. Санька заворо­
женно и уважительно смотрел на кирпич. Клокотал и
скрежетал воздух от лягушачьих
голосов. Не дыша
стояли в стороне ребята, и Колька Лысков обмирал в
счастливом восторге: «Ну-у, будет!» Кирпич был надеж ­
но тяжел.
Санька неловко, словно весь стал деревянным — вотвот заскрипит, — повернулся спиной к Дюшке, все той
же ощупывающей походочкой
двинулся на Миньку.
И Минька втянул свою большую голову в узкие
плечи.
— Бери веревочку! Ну!
— Минька! Пусть он тронет тебя! — крикнул Д ю ш ­
ка и, навешивая кирпич, шагнул вперед.
Колька Лысков отскочил в сторону, но счастливое
выражение на съеженной физиономии не исчезло, на­
оборот, стало еще сильней: «Что будет!»
— Бери, гад, веревочку!
— Минька, сюда! Пусть только заденет!
Минька не двигался, вжимал голову в плечи, глядел
2*
19
в землю. Санька нависал над ним, шевелил руками, по­
еживался спиной, однако Миньку не трогал.
К артаво кричало лягуш ачье болото.
— Минька, пошли отсюда!
Минька вжимал в плечи голову, смотрел в землю.
— Минька, да что ж е ты? — Голос Дюшки рас­
строенно зазвенел.
Минька не пошевелился.
— Ты трус, Минька!
Молчал Минька, молчали ребята, передергивал спи­
ной Санька, кричало болото.
— Оставайся! Так тебе и надо!
Сжимая в руке тяжелый кирпич, Дюшка боком, осту­
паясь на кочках, двинулся прочь.
По улице, прогибая ее, шли тяжкие лесовозы, заля­
панные едкой весенней грязью. Они, должно быть, це­
лый день пробивались из соседних лесопунктов по раз­
мытым дорогам, тащили на себе свежие, налитые соком
еловые и сосновые кряжи. Они привезли из леса вместе
с бревнами запах хвои, запах смолы, запах чужих да­
лей, запах свободы.
Н ад крышами в отцветающем вечернем небе деж у­
рил большой кран. Дюшкин друг и брат. И за рыча­
нием лесовозов улавливался растворенный в воздухе
невнятно-нежный звон.
Дюшка бросил ненужный кирпич. Дюшке хотелось
плакать. Санька теперь не даст проходу. И Минька пре­
дал. И Миньку Санька все равно заставит убить лягуш­
ку. Хотелось плакать, но не от страха перед Санькой и
уж не от жалости к Миньке — так ему и надо! — от
непонятного. Сегодня с ним что-то случилось.
Что?
Кого спросить? Нет, нет! Нельзя! Ни отцу, ни матери,
если только большому крану...
И Дюшка почувствовал вокруг себя пустоту — не
на кого опереться, не за что ухватиться, живи сам как
можешь. Как можешь?.. Земля кажется шаткой.
И стоит перед глазами Римка — легкие, летающие
руки, курчавящиеся у висков волосы... И не прогнать из
головы дышащую животом лягушку... и он ненавидит
Саньку! Все перепуталось. Что с ним сейчас?..
Рычат лесовозные машины, тащат тяжелые бревна, в
20
тихом небе дремлет большой кран. Стоял посреди ули­
цы Дюшка Тягунов, мальчишка, оглушенный самим
собой.
Откуда знать мальчишке, что вместе с любовью при­
ходит и ненависть, вместе с неистовым желанием брат­
ства — горькое чувство одиночества. Об этом часто не
догадываются и взрослые.
Лесовозы прошли, но остался запах бензина и хвой­
ного леса, остался растворенный в воздухе звон. Это с
болот доносился крик лягушек. Крик неистовой любви
к жизни, крик исступленной страсти к продолжению ро­
да, и капель с крыш, и движение вод в земле, и шум
взбудораженной крови в ушах — все сливалось в одну
звенящую ноту, распиравшую небесный свод.
4
Д ома шел разговор. Как всегда, шумно говорил
отец, как всегда, о своем большом кране:
— Кто знал, что в этом году будет такой паводок.
Берег подмывает, гляди да локти кусай — кувырнется
в воду наш красавец. А кто настаивал: надо выдвинуть
в реку бетонный мол. Нет, мол — накладно. Из воды
выуживать эту махину не накладно? Д а дешевле новый
кран купить! Всегда так — экономим на крохах, прого­
раем на ворохах!..
У матери остановившийся взгляд, направленный
куда-то внутрь себя, в глубь себя. Она неожиданно пе­
ребила отца:
— Федя, ты не помнишь, что случилось пятнадцать
лет назад?
— Пятнадцать лет?.. Гм!.. Пятнадцать... Нет, что-то
не припомню... Кстати, как сегодня здоровье твоего
Гринченко?
■
— Представь себе, лучше.
— А почему похоронное настроение, словно у тебя
там несчастье?
— Д а так... Вдруг вот вспомнилось... Пятнадцать лет
назад бежали ручьи и капало с крыш, как сегодня.
Отец стоит посреди комнаты в клетчатой рубашке
с расстегнутым воротом, взлохмаченная голова под по­
толок. Косит глазом на мать — озадачен.
— Что за загадки? Говори прямо.
21
— Пятнадцать лет назад, Федя, в этот день ты мне
поднес... белые нарциссы, помнишь ли?
— Ах да!.. Да!.. Бежали ручьи... Помню.
— С этих цветов, собственно, и началось.
— Д а, да.
— Ты тогда был неуклюжий, сутулился... Цветы,
ручьи и твоя слоновья вежливость.
— Действительно... Я боялся тогда тебя.
— Я прижимала твои цветы и думала: господи, воз­
можно ли так, чтобы просыпаться по утрам и видеть
этого смущающегося слона день за днем, год за годом?
Не верилось.
— Мы вместе, Вера. Пятнадцать лет...
— А вместе ли, Федор? Краны, тягачи, кубометры,
инфаркты, нефриты — гора забот между нами. Чем
дальше, тем выше она... Федя, ты мне уж е никогда боль­
ше не дарил цветов. Те белые нарциссы — первые и
последние.
Отец грузно зашагал по комнате, влезая пятерней
в растрепанные волосы, мать глядела перед собой
углубленными глазами.
— Белые нарциссы... — с досадой бормотал отец. —
Я даж е еловых шишек не могу здесь поднести, к нам
приходят раздетые донага бревна... Вера, ты сегодня
что-то не в настроении. Что-то у тебя случилось? Какая
неприятность?
— Случилась очередная весна, Федя.
Мать и отец даж е не заметили вернувшегося с ули­
цы Дюшку, никто не спрашивал его, сделал ли он д о­
машние задания. Он так и не решил задачу о двух
пешеходах.
Бабушка Климовна штопала Дюшкин свитер, тоже
прислушивалась к разговору о нарциссах, шумно вздох­
нула:
— Ох, батюшки! Мечутся, всё мечутся, не знай чего
хотят.
Дюшку не волновали белые нарциссы, до них ли сей­
час, он потихоньку взял «Сочинения» Пушкина, убрался
в другую комнату, раскрыл книгу на портрете Натальи
Гончаровой. Белое бальное платье с вырезом, нежная
шея, точеный нос, завитки волос на висках — кра­
савица.
Тебя мне ниспослал, тебя, моя М адонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
22
5
Утром он рано проснулся с кипучим чувством — ско­
рей, скорей! Едва хватило сил позавтракать под воркот­
ню Климовны, схватил свой портфель — и на улицу.
Скорей! Скорей!
Но, спрыгнув с крыльца, он понял, что поторопился.
Улица была тихо населена, но не людьми, а грачами.
Большие парадно-мрачные птицы молчаливо вперевал­
ку разгуливали по дороге, каждая в отрешенном уеди­
нении носила свой серый клюв, нет-нет да трогая им зем ­
лю задумчиво, рассеянно, брезгливо. Большие птицы,
черные как головешки, углубленные в свои серьезные
заботы. Странное население, а потому и сама улица
Ж ан-Поля Марата кажется странной, словно в фанта­
стической книжке: люди вымерли, хозяевами остались
мудрые птицы, один Дюшка сл-учайно уцелел на всей
земле. Представить и — бр-р-р! — жутковато.
Но жутковато так, между делом. Дюшку беспокоили
сейчас не грачи, он только теперь сообразил, чего хотел,
почему спешил: не пропустить Римку, чтобы идти сле­
дом за ней до самой школы (бож е упаси, не рядышком!),
издали глядеть, глядеть... Сковывающее пальто, кусо­
чек тонкой белой шеи между воротником и вязаной
шапочкой. Кусочек белой и теплой кожи...
Но пуста улица, по ней лишь гуляют прилетевшие
из дальних стран грачи. Н адо ждать, но это трудно, и
скоро на улице появятся прохожие, станут подозритель­
но коситься: а почему мальчишка топчется у крыльца,
а кого это он ждет?..
И опять влез в мысли непрошеный Санька Ераха.
Он-то уж помнит вчерашнее, он-то уж непременно будет
сторожить на дороге. Просто кулаками с Санькой не
справишься. И снова в грудь отравой полилась бессиль­
ная ненависть: зачем только такая пакость живет на
свете?
Дюшка стоял возле крыльца, глядел на грачей, на
молодую, крепкую березку, окутанную по ветвям сквоз­
ным зеленым дымком, на старый пень посреди истоптан­
ного двора. Днем этот пень как-то незаметен, сейчас
нахально лезет в глаза. И неспроста!
Неожиданно Дюшка ощутил: что-то живет на пустой
улице, что-то помимо грачей, березки, старого пня. Солн­
це переливалось через крышу, заставляло жмуриться,
23
длинные тени пересекали помятую машинами дорогу,
грачи блуждали между тенями, в полосах солнечного
света. Что-то есть, что-то, заполняющее все, — невиди­
мее, неслышимое, крадущееся по поселку мимо Дюшки.
И оно всегда, всегда было, и никто никогда не замечал
его. Никто никогда, ни Дюшка, ни другие люди!
Дюшка стоял затаив дыхание, боясь спугнуть свое
хрупкое неведенье. Вот-вот — и откроется. Вот-вот —
великая тайна, не подвластная никому. Стоит лишь под­
напрячься — вот-шот...
Береза... Она в сквозной дымке. Вчера этой дымки
не было — ночью распустились почки. Что-то тут, рядом,
а не дается.
Грачи неожиданно, как по приказу, дружно, молча,
деловито, с натужной тяжестью взлетели. Хлопанье
крыльев, шум рассекаемого воздуха, сизый отлив чер­
ных перьев на солнце. Где-то в конце улицы сердито
заколотился звук работающего мотора. Грачи, унося с
собой шорох взбаламученного воздуха, растаяли в не­
бе. Заполняя до крыш улицу грубым машинным рыком
и грохотом расхлябанных металлических суставов, давя
ребристыми скатами и без того вмятую щебенку,
прокатил лесовоз-тягач с пустым мотающимся при­
цепом.
Он прокатил, скрылся за домами, но его грубое ры­
чание еще долго билось о стены домов, о темные, масля­
нисто отсвечивающие окна. Но и этот отзвук должен
исчезнуть. Непременно. И он исчез.
И береза в зеленой дымке, которой вчера не было...
Вот-вот — тайна рядом, вот-вот — сейчас!..
Пуста улица, нет грачей. Улица та же, но и не та —
изменилась. Вот-вот... Кажется, он нащупывает след то­
го невидимого, неслышимого, что заполняет улицу, кра­
дется мимо.
Хлопнула где-то дверь, кто-то из людей вышел из
своего дома. Скоро появится много прохожих. И улица
снова изменится. Скоро, пройдет немного времени...
И Дюшка задохнулся — он понял! Он открыл! Сам
того не желая, он назвал в мыслях то невидимое и не­
слышимое,
крадущееся мимо: «Пройдет
немного
времени. .. »
В р е м я ! Оно крадется.
Дюшка его увидел! Пусть не само, пусть его следы.
Вчера на березе не было дымки, вчера еще не рас­
24
пустились почки — сегодня есть! Это след пробежавш е­
го времени!
Были грачи — нет их! Опять время — его след, его
шевеление! Оно унесло вдаль _рычащую машину, оно
скоро заполнит улицу людьми...
Беззвучно течет по улице время, меняет все вокруг.
И этот старый пень — тоже его след. Когда-то тут,
давным-давно, упало семечко, проклюнулся росточек,
стал тянуться, превратился в дерево...
Течет время, рождаются и умирают деревья, р ож да­
ются и умирают люди. И з глубокой древности, из б ез­
ликих далей к этой вот минуте — течет, подхватывает
Дюшку, несет его дальше, куда-то в щемящую бесконеч­
ность.
И жутко и радостно... Радостно, что открыл, ж ут­
ко — открыл-то не что-нибудь, а великое, дух захваты­
вает!
Течет время... Дюшка даж е забыл о Римке.
— Дюшка...
Бочком, боязливо, склонив на плечо тяжелую голо­
ву в отцовской шапке, приблизился Минька Богатов —
на узкие плечики навешен истрепанный ранец, руки
зябко засунуты в карманы.
— Дюшка... — И виновато шмыгнул простуженным
носом.
— Минька, а я время увидел! Сейчас вот, — объявил
Дюшка.
Минька перестал мигать — глаза яркие, синие, а рес­
ницы совсем белые, как у поросенка, нос, словно толь­
ко что вымытая морковка, блестит. И в тонких бледных
губах дрожание, должно быть, от страха перед Дюшкой.
Дюшке ж е не до старых счетов.
— Видел! Время! Не веришь? — Он победно развер­
нул плечи.
— Чего, Дюшка?
— Время, говорю! Его никто не видит. Это как ве­
тер. Сам ветер увидеть нельзя, а если он ветки шевелит
или листья, то видно...
— Время ветки шевелит?
— Дурак. Время сейчас улицу шевелило. Все! То нет,
то вдруг есть... Или вот береза, например... И грачи бы­
25
ли, да улетели... И еще пень этот. Погляди, как его
время...
Минька глядел на Дюшку, помахивал поросячьими
ресницами, губы его начали кривиться.
— Дюшка ты чего? — спросил он шепотом.
— «Чего, чего»! Ты пойми — пень-то деревом раньше
был, а еще раньше кустиком, а еще — росточком ма­
леньким, семечком... Разве не время сделало пень
этот?
— Дюшка, а вчера ты на Саньку вдруг... с кирпи­
чом. — Минька расстроенно зашмыгал носом.
— Ну так что?
— А сейчас вот — в пне
время
какое-то...
Ой, Дюшка!..
— Что — ой? Что — ой? Чего ты на меня так та­
ращишься?
Глаза у Миньки раскисли, словно у Маратки, ничей­
ной собаки, которая живет по всей улице Ж ан-Поля
Марата; есть в кармане сахар или нет, та все равно
смотрит на тебя со слезой, не поймешь, себя ли жалеет
или тебя.
— Ты не заболел, Дюша?
И Дюшка ничего не ответил. Сам вчера за собой за­
метил — что-то неладно! Вчера — сам, сегодня — Минь­
ка, завтра все будут знать.
Улица как улица, береза как береза, и старый пень
всего-навсего старый пень. Только что радовался, дух
захватывало... Хорошо, что Минька ничего не знает о
Римке.
И ради собственного спасения напал на Миньку
сердитым голосом:
— Если я против Саньки, так уж и заболел. Может,
вы все вместе с Санькой с ума посходили — на лягуш
ни с того ни с сего!.. Что вам лягушки сделали?
— Санька-то тебе не простит. Ты его знаешь — по­
калечит, что ему.
— Плевал, не боюсь!
— Разве можно Саньки не бояться? Сам знаешь, он
и ножом... Что ему.
Минька поеживался, помаргивал, переминался, яв­
но страдал за Дюшку. И глаза у друга Миньки как у
ничейной Маратки.
Дюшка задумался.
26
— Кирпич нужен. Чтобы чистый, — сказал он реши­
тельно
— Кирпич? Чистый?..
— Ну да, не могу ж е я грязный кирпич в портфель
положить. Теперь я всегда с портфелем буду ходить по
улице. Санька наскочит, я портфель открою и... кирпич.
Испугался он тогда кирпича, опять испугается.
Минька перестал виновато моргать, уважительно
уставился на Дюшку: ресницы белые, нос — морковканедоросток.
— Возле нашего дома целый штабель, — сказал
он. — Хорошие кирпичи, чистые, толем укрыты.
— Пошли! — решительно заявил Дюшка.
Они выбрали из-под толя сухой кирпич. Дюшка очи­
стил его рукавом пальто от красной пыли, придирчиво
осмотрел со всех сторон — что надо, — опустил в порт­
фель. Кирпич лег рядом с задачником по алгебре, с хре­
стоматией по литературе. Портфель раздулся и стал тя­
желым, зато на душе сразу полегчало — пусть теперь су­
нется Санька. Оказывается, как просто: для того чтобы
жить без страха, нужен всего-навсего хороший кирпич.
Мир снова стал доброжелательным. Минька с уважени­
ем поглядывал на Дюшкин портфель.
Они отправились в школу. Поджидать Римку вместе
с Минькой глупо. Да и какая нужда? И все-таки хоте­
лось ее видеть. Хотелось, хотя умом понимал — нужды
нет!
Санька не встретился им по дороге.
6
Он успел ее увидеть перед самым звонком в толчее
и сутолоке школьного коридора. И сейчас, на уроке, он
тихо переживал это свое маленькое счастье.
— Тягунов! Федор! Ты уснул?
Женька Клюев, сосед по парте, ткнул Дюшку в бок:
— Вызывают. К доске.
Учителя математики звали Василий Васильевич, и
фамилия у него тоже Васильев, а потому и прозвище —
Вася-в-кубе. Он был уже стар, каждый год грозится
уйти на пенсию, но не уходит. Высок, тощ, броваст, с
прокаленной, как бок печного горшка, лысиной, с вися­
27
чим крупным носом и басист. Его бас, грозные брови,
высокий рост пугали новичков, которые приходили из
начальных школ. Ребята чуть постарше хорошо знали —
Вася-в-кубе страшен только с виду.
Он всегда о ком-нибудь хлопотал: то путевки в ю ж ­
ный пионерлагерь больному ученику, то пенсию родите­
лю. Почти всегда у него дома на хлебах жил парнишка
из деревни, в котором Вася-в-кубе видел большой та­
лант, занимался его развитием.
Он верил, что талантливы все люди, только сами то­
го не знают, а потому таланты остаются нераскрытыми.
И он, Вася-в-кубе, усердствовал, раскрывал.
Рассказывают, что когда Левка Гайзер, тогда еще
ученик пятого класса, начал решать очень трудные за­
дачи, Вася-в-кубе плакал от радости, по-настоящему,
слезами, при всех, не стесняясь.
Он видел нераскрытый талант и в Дюшке, чем силь­
но отравлял Дюшкину жизнь. Математика Дюшке не
давалась, а Вася-в-кубе не уставал этому огорчаться.
Сейчас Дюшка стоял у доски, а Василий Василье­
вич мерил длинными ногами класс в ширину, от двери
к окну и обратно.
— Это что же, Тягунов, такое? — расстроенным гро­
мыхающим басом. — Что за распущенность, спраши­
ваю? Куда ж е ты катишься, Тягунов? Идет последняя
четверть. Последняя! У тебя две двойки, сейчас постав­
лю третью! А в итоге?.. — Густые брови Васи-в-кубе
выползли почти на лысину. — В итоге ты второгодник,
Тягунов!
Дюшка и сам понимал, что вчера эту проклятую за ­
дачу о путешественниках, пешком отправившихся на­
встречу друг другу, кровь из носу, а должен бы решить.
Ну, на худой конец, списать у кого. Не получилось.
Дюшка убито молчал.
— Что ж... — Сморщившись, словно сильно заболе­
ла поясница, Василий Васильевич склонился над ж ур­
налом: двойка!
Дюшка двинулся к своей парте.
— Куда? — грозно спросил Вася-в-кубе и указал
широкой мослаковатой рукой на пластмассовую про­
долговатую коробочку на своем столе: — Почиститься!
— Я ж е не трогал мела.
— .Почиститься!
28
Васю-в-кубе никак нельзя было назвать большим
аккуратистом — носил брюки с пузырями на коленях,
мятый пиджачок, жеваный галстук, — но почему-то он
не выносил следов мела на одеж де у себя и у других.
Вместе с классным журналом он приносил на уроки
платяную щетку в коробочке. Каж дому, кто постоял у
доски, вручалась эта коробочка и предлагалось удалить­
ся на минуту из класса, счистить с себя следы мела.
Тем, кто ответил хорошо, ласковым голосом: «Приведи
себя в порядок, голубчик»; кто отвечал плохо — резко,
коротко: «Почиститься!» И уж лучше не спорить, Васяв-кубе тут выходил из себя.
Дюшка с коробочкой в руках вышел из класса.
В пустом коридоре, заполненном потусторонними голо­
сами, привалясь плечом к стене, стоял Санька Ераха,
лицо хмурое, соломенные волосы падают на сонные
глаза — за что-то, видать, выставили с урока.
Санька и Дюшка — один на один лицом к'лицу в
пустом коридоре. Портфель с кирпичом в классе...
Н о Санька не пошевелился, не оторвал плеча от
стены, он только глядел на Дюшку из-под перепутанных
волос сонно и холодно. И Дюшке стало стыдно, что он
испугался. Во время уроков в коридоре Санька не по­
лезет.
Дюшка не спеша раскрыл коробочку, вытащил щет­
ку, принялся чистить свои брюки, старательно, не про­
пуская ни одной соринки, словно чистка старых шта­
нов — наслаждение.
Он чистил и ж дал — Санька заговорит. Тогда Д ю ш ­
ка ему ответит, не спустит. Он чистил, а Санька молчал,
смотрел. Дюшка прошелся по одной штанине, принял­
ся за другую — Санька молчал и смотрел в упор. И тог­
да Дюшка понял, что Санька молчит неспроста — уж
очень сильно его ненавидит, иначе бы не выдержал,
ругнулся. Молчит и глядит совиными глазами, молчит
и глядит...
Дюшка принялся чиститься по второму разу — вдруг
да Санька не выдержит, ругнется хотя бы шепотом.
Но молчание. И пришла в голову простая мысль: а поче­
му все-таки Санька его ненавидит? Он хорошо знает,
что Дюшка не станет его подстерегать, ему, Саньке, не­
чего бояться Дюшки, жизнь не портит, настроение не
отравляет, как это делает сам Санька, а все-таки нена­
видит. Только за то, что он, Дюшка, не захотел бросить
29
лягушку, не подчинился? Д а ж е защитить Миньку ему
не удалось. Мало ли чего кому не хочется. Вот он,
Дюшка, например, не захотел решить задачу о путе­
шественниках, Васе-в-кубе это неприятно, Вася-в-кубе
огорчен, но представить — возненавидел за это... Нет,
слишком!
И тут спохватился: а ведь и он Саньку ненавидит не
только за то, что тот отравляет жизнь, заставляет но­
сить с собой кирпич. Ненавидит, что Саньке нравится
мучить кошек, убивать лягуш. Казалось бы, тебе-то ка­
кое дело — пусть, коли нравится. Нет, ненавидит Санькины привычки, Санькины выкаченные глаза, Санькин
нос, Санькино плоское лицо, ненавидит просто за то, что
он такой есть.
Санька глядел остановившимся взглядом, и Дюшка
попробовал представить себе, каким видит сейчас его
Санька. Но не успел, так как кончилась последняя шта­
нина, начать чиститься по третьему разу просто смешно,
черт те что может подумать Санька.
Дюшка вложил щетку в коробочку, взглянул напо­
следок на Саньку, и взгляды их встретились... Стоячие,
холодные, мутно-зеленые глаза. Д а, не ошибся. Д а, Сань­
ка неспроста молчит. Кирпич все-таки
ненадежная
защита.
Так в молчании и расстались. Дюшка вернулся в
класс.
На перемене ему уж е некогда было выглядывать
Римку, он искал Левку Гайзера. Кирпич — ненадежно,
один только Левка мог помочь.
Он отыскал Левку возле кабинета физики, отозвал
в сторону. У Левки серые спокойные глаза и ресницы,
как у девчонки, загибались вверх. У него уж е начали
пробиваться усы, пока чуть-чуть, легким дымком над
полными красными губами. Красивый парень Левка.
— Научи меня джиу-джитсу, Левка, или каратэ.
Очень нужно, не просил бы.
— А может, мне лучше научить тебя танцевать, как
Майя Плисецкая?
— Левка, нужно! Очень! Ты знаешь приемы, все
говорят.
— Послушай, таракан: незнаком я с этой чепухой.
Вы там черт те какие басни про меня распускаете.
30
Зазвенел звонок, Левка ударил Дюшку по плечу:
— Так-то, насекомое! Не могу помочь.
И ушел пружинящей спортивной походочкой.
Одна надеж да на кирпич.
7
— Минька! Вон травка выползла, зелененькая, умы­
тая. Почему она такая умытая, Минька? Она ж е из
грязной земли выползла. Из земли, Минька! Из мокро­
ты! На солнце! Ей тепло, ей вкусно... Она ж е солнечные
лучи пьет. Растения солнцем питаются. Лучи им как мо­
локо... Ты оглянись, Минька, ты только оглянись! Все
на земле шевелится, даж е мертвое... Вон этот камень,
Минька, он старик. Он давно, давно скалой был. Скалато развалилась на камни, Минька... А потом льды тут
были, вечные, они ползали и камни за собой таскали.
Этот камень издали к нам притащен. Он самый старый
в поселке, всех людей старше, всех деревьев. У него,
Минька, долгая жизнь была, но скучная. Ух какая скуч­
ная! Ему ж е все равно — что зима, что лето, мороз или
тепло...
Свершилось! Впереди шла Римка Братенева — вя­
заная шапочка, кусочек обнаженной шеи под ней.
И тесное, выгоревшее коричневое пальто, и длинные
ноги — походочка с ленцой, разомлевшая. В самой
Римкиной походке, обычно летящей, чувствуется слиш­
ком щедрое солнце, заставляющее сверкать и зеленеть
землю, вызывающее ленивую истому в теле. Дюшке не
до истомы. Шла впереди Римка в стайке, средь других
девчонок, и счастье не умещалось в теле. Дюшка легко
нес тяжелый портфель — спасительно тяжелый — он не
боялся встречи с Санькой, а потому ничто сейчас не
омрачало его счастья. Дюшка говорил, говорил, слова
сами лились из него, славя траву и влажную землю, лу­
чи солнца и угрюмый валун при дороге. И как хорошо,
что было кому слушать — Минька Богатов поспевал
мелким козлиным скоком со своим истрепанным ранцем
за спиной.
— Минь-ка-а! — Дюшку захлестывала нежность к
товарищу. — Это хорошо, что мы родились! Взяли да
вдруг родились... И растем и все видим! Хорошо жить,
Минька!..
31
Минька!.. А я ненавижу, Минька... Я Саньку Ераху не­
навижу! Ж ивет себе лягушка, ему надо ее убить. Живем
мы, ему надо, чтобы мы боялись его. А я не боюсь! Буду
ходить куда хочу, глядеть что хочу. Я только портфель
с собой стану носить, пока себе мускулы не накачаю и
приемы не выучу. А тогда на что мне портфель с кирпи­
чом, тогда я и без кирпича... И тебя я не дам, Минька,
в обиду. Ты держись за меня, Минька!
Шла впереди Римка Братенева, девчонка в вязаной
шапочке, от нее накалялся белый свет, от «ее горел
Дюшка. Он говорил, говорил, словно пел, и не мог с со­
бой справиться. Песнь траве, песнь солнцу, песнь вес­
не и жизни, песнь благородной ненависти к тем, кто
мешает жить.
— Вон кран стоит, он мне вроде брата, Минька! П о­
тому что поставлен отцом. Я отца, Минька, люблю, он,
увидишь, еще такое завернет здесь, в поселке, — ахнут
все! И мать у меня, Минька, хорошая. Очень, очень,
очень хорошая! Она людям умирать не дает. Сама,
Минька, устает, ночей не спит, чтобы другие жили. Это
ж е хорошо, скажи, что нет? Хорошо уставать, чтоб дру­
гие жили. Правда, Минька?.. Минька, что с тобой...
Минь-ка!
Дюшка только сейчас заметил, что по щекам Минь­
ки текут слезы. Идет, спотыкается и плачет, и лицо у
него какое-то серое, с выступающими сквозь кожу го­
лодными косточками.
— Минька, ты что?..
И Минька сорвался, сгибаясь под ранцем, дергаю­
щимся скоком побежал прочь от счастливого Дюшки.
— Ми-и-нь-ка!
Минька не обернулся. Дюшка остановился в расте­
рянности.
Земля вокруг была ослепительно рыжей. Удалялась
вместе с девчонками Римка Братенева — вязаная шапоч­
ка в компании цветных платочков, беретов, других вя­
заных шапочек.
И стало стыдно, что был так неумеренно счаст­
лив. И недоумение: чем ж е он все-таки мог обидеть
Миньку?
Солнце обливало рыжую, по-весеннему еще обнаж ен­
ную землю. Дюшка стоял среди горячего, светлого,
праздничного мира, не подозревая, что мир играет с ним
в перевертыши.
32
8
С отравленным настроением он взялся за ручку две­
ри и вдруг услышал за дверью перекатывающийся бас.
Дома его ж дал гость столь неприятный, что хоть пово­
рачивай и беги обратно на улицу. Минуту-другую Д ю ш ­
ка мялся, портфель, из которого он внизу вынул кирпич,
снова показался тяжелым. Может, и в самом деле по­
гулять, пока незваный гость не уйдет?
Гость-то уйдет, а беда останется, что уж труса
праздновать. И Дюшка открыл дверь, обреченно шаг­
нул через порог навстречу гремевшему басу.
Посреди комнаты лысиной под потолок стоял Вася-вкубе, размахивал длинной рукой и ораторствовал. Отец
и мать, пришедшие с работы на обед, озабоченная ста­
рая Климовна сидели вокруг застланного скатертью
стола и почтительно слушали. Вася-в-кубе считался од­
ним из самых умных людей в поселке.
Мать не оглянулась в сторону сына, отец лишь
стрельнул сердитым глазом. Климовна вздохнула и опу­
стила седую, гладко причесанную голову, а Вася-в-кубе
покосился, но речи своей не прервал.
— Нет от природы дурных людей, есть дурные вое*
питатели! Д а! — гремел Василий Васильевич, и окон­
ные стекла отзывались на его голос. — Мы, учителя, не
справляемся с воспитанием, даем брак... Согласен! П од­
писываюсь! Но!.. Но ведь в школе ученик проводит
всего каких-нибудь шесть часов в сутки, остальные во­
семнадцать часов — дома! Законно спросить: чье влия­
ние сильней на ребенка? Н ас, учителей, или вас, роди­
телей?
— Вы хотите сказать, Василий Васильевич... — на­
чал было отец Дюшки.
— Хочу сказать, Федор Андреевич, — голос Василия
Васильевича стал тверд, лицо величественно, — что
когда вы в ущерб семье с раннего утра до позднего ве­
чера пропадаете на работе, то не считайте — мол, это
так уж полезно для общества. Обществу, уважаемый
Федор Андреевич, нужно, чтоб вы побольше отдавали
времени своему сыну, зараж али его тем, чем сами бо­
гаты. Д а! Вы трудолюбивы, вы работоспособны, а сын,
увы, этого от вас не перенял. Не перенял он и вашу ки­
пучую энергию и ваше чувство ответственности перед
делом. Не обижайтесь за мою прямоту.
33
— Да что уж обижаться — вы правы, сына вижу
только вечером, когда с ног валюсь, — отмахнулся огор­
ченно отец. — И мать тоже по горло занята. На Клав­
дии Климовне он...
Климовна ответила вздохом, мать промолчала.
— Поймите меня, — снова зарокотал Василий В а­
сильевич, — я вовсе не хочу, чтобы каждый... каж-дый
родитель влиял на своего ребенка. Есть родители, от
влияния которых я бы с удовольствием оградил детей.
Возьмите всем известного Богатова... Кто он, этот Ни­
кита Богатов? Хронический неудачник! И это передается
на его мальчика — забит, робок, несчастен! Можно
только сожалеть о влиянии Богатова на своего сына.
Д о сих пор все, что говорил Вася-в-кубе, было и не­
нужно и неприятно Дюшке, сейчас насторожился: Бо­
гатов Никита — отец Миньки, несчастный мальчик —
сам Минька. А Дюшка только что видел Минькины
слезы...
Но Вася-в-кубе не стал углубляться в судьбу Минь­
ки, его интересовала судьба Дюшки. Он повернулся
к нему:
— Я хочу от тебя одного: чтоб ты потесней сошелся
с Левой Гайзером. Он-то уж поможет... По-тес-ней! П о­
нимаешь?
Он, Дюшка, понимал Васю-в-кубе, да тот плохо по­
нимал Дюшку. Какой интерес Левке водиться с Дюшкой,
с тем, кто моложе почти на два года. Левка таких та­
раканами зовет. Будет звать тараканом и показывать,
как решаются задачки про пешеходов... Уж лучше Дюш ­
ка сам как-нибудь. Но вслух этого он не сказал.
Зато Климовна съябедничала:
— У него, Минька, сын Богатова, — первый това­
рищ. Охо-хо!
— Василий Васильевич, спасибо вам, — подала го­
лос мать. — Что в наших силах, то сделаем. Как-никак
он у нас один.
— Ну и прекрасно! Ну и превосходно!.. А я, со своей
стороны, уверяю вас, тоже... Под прицелом будешь у
меня, голубчик, под прицелом!
Вася-в-кубе заметно подобрел. Он и вообще-то не
умел долго сердиться, а уж после того, как поговорит,
поораторствует, громко, всласть отчитает, всегда ста­
новится мирным и ласковым. Все ребята это знали и
молчалй, когда он ругался.
34
Он ушел успокоенный
проводили его до дверей.
и великодушный, родители
Климовна, п одж ав
губы, с вы ражением
щий ты человек» стала собирать на стол.
«п роп а­
^
Отец вернулся в комнату, пнул стул, подвернувшийся
на пути, навис над Дюшкой:
— Достукался! Краснеть за тебя приходится. Не-ет,
я приму меры — забудешь улицу, Минек, Санек!.. Я най­
ду способ усадить за рабочий стол!..
Мать опустилась на стул и позвала:
— Подойди ко мне, Дюшка.
Отец сразу умолк, а Дюшка несмело подошел. Он
больше боялся тихого голоса матери, чем крика отца.
Мать положила ему на плечо руку и стала молча
вглядываться, долго-долго, в углах губ проступали опас­
ные морщинки.
— Дюшка... — И замолчала, снова стала вглядывать­
ся в лицо. Наконец заговорила: — У меня сейчас в боль­
нице умирает человек, Дюшка. Я сейчас уйду к нему и
вернусь поздно... И завтра я должна быть там, в боль­
нице, и послезавтра... Человек при смерти, Дюшка,
должна я его спасти или нет?
— Д олж на, — выдавил Дюшка, в тон матери,
тихо.
— Я спасу этого, появится другой больной. И мне
снова придется спасать... А может, мне лучше не спа­
сать больных, заняться тобой? Ты здоров, тебе смерть
не грозит, но ты так глуп и ленив, что нужно следить,
хватать тебя за руку, силой вести к столу, чтобы учил
уроки.
— Черт! — В полном расстройстве отец пнул ногой
стул, было ясно, что с таким же удовольствием он отве­
сил бы пинок Дюшке.
— Мам... — У Дюшки сжалось горло. — Мам...
Я все... Я сам... Не надо обо мне... ду-мать.
Мать сняла с плеча руку, отвела глаза, сказала
устало, словно пожаловалась:
— У меня сейчас сложная операция. Будем опериро­
вать Гринченко. Я очень волнуюсь, Дюшка.
— Мам! Не думай обо мне. Я сам... Вот увидишь.
— А я все-таки приму меры! Не-ет, я на самотек не
пущу! — Отец решительно направился к телефону, на­
брал номер: — Алло! Гайзер!.. Слушай, Алексей Яковле­
вич, просьба к тебе. И нет, не к тебе, а к твоему сыну.
3*
35
Пусть он займется моим балбесом, подтянет по матема­
тике... Как мужчина мужчину прошу, так и передай —
как мужчина мужчину... Ну, спасибо... Что — платформ
нет? Выкатку приостановить?! Д а ты что, Гайзер? В та­
кую воду держать лес в запани! А если ночью прорвет
запань?.. Нет, дружочек, нет, не крути! Вышибай плат­
формы — кровь из носу!..
И отец забыл о Дюшке.
Климовна вздыхала над столом:
— Э-эх! Курица пестра сверху, человек изнутри.
После обеда Дюшка никуда не пошел, сел за стол,
разложил перед собой учебники и задумался... Сначала
о матери, которая, наверно, в эти самые минуты спасает
от смерти какого-то незнакомого Гринченко. Потом
всплыл в памяти Минька. Почему он вдруг?.. Минька
расплакался, должно быть, потому, что Дюшка стал
хвастаться отцом. Минькиного отца, Никиту Богатова,
не любили в поселке. Минькина мать бегала по соседям и
жаловалась на мужа: не зарабатывает, не заботится о
семье... И это верно, Минька ходит в школу в рваных
ботинках.
Дюшка только издали видел Минькиного отца. Тот
не выглядел уж таким злодеем — обычный человек,
носит помятую шляпу, старое пальто с длинными пола­
ми, в которых он путается ногами на ходу, и нельзя ни­
когда понять, пьян он или от рождения таков. И лицо
у Минькиного отца мятое, как его шляпа, бесцветное,
только глаза синие, точь-в-точь как у Миньки. Еще у
Минькиного отца странная привычка — всегда что-то
бормочет на ходу. А однажды Дюшка его увидел в ле­
су — стоит один-одинешенек на поляне, помахивает ру­
кой и громко декламирует:
Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты...
Что-то непонятное. Стихи — деревьям!
Странный.
Он сам пишет стихи и раньше жил в городе, работал в
газете, которая каждый день приходит в Куделино.
Газету все читают, стихов Богатова никто не знает.
И работает теперь Богатов простым делопроизводителем
в конторе.
30
^Каль
Миньку.
Ж аль, пожалуй,
больше,
себя.
Задача о путешественниках никак не решалась.
чем
9
Левка Гайзер сам подошел к Дюшке:
.— После уроков потолкуем, таракан.
И вот после уроков они вышагивают бок о бок. П о­
ролоновая курточка, джинсы в обтяжечку, румяные ще­
ки, серые глаза под девчоночьими ресницами, папка в
руках и еще какая-то умная книга, не уместившаяся в
папку. Дюшка рядом со своим потасканным портфе­
лем. Портфель оттягивает руку, в нем кирпич против
Саньки Ерахи.
Левка с ленцой шагает, нехотя говорит, словно такие,
как Дюшка, насекомые ему, занятому, надоедают каж ­
дый день:
— Вася-в-кубе считает, что к математике нужно
тянуть за уши. У меня на этот счет свое мнение...
У Дюшки своего мнения нет: отец заставляет и... дал
слово матери.
— Я считаю, в математику нужно бросать человека,
как в воду: выплывешь — значит, и дальше станешь пла­
вать, не выплывешь — черт с тобой, тони, того стоишь.
Дюшка терпит свою насекомость, ждет, как и когда
умный Левка бросит его в математику, словно в воду.
— Вот... — Левка протянул Дюшке книгу. — Нырни
в нее, постарайся с головой. Популярная, легко читает­
ся. Проплывешь до конца — буду с тобой разговари­
вать. Не проплывешь... Что ж, ходи по суше, как все хо­
дят. Ничем тогда не смогу тебе помочь, таракан.
Дюшка взял книгу, попросил:
— Левка, не зови меня тараканом.
Левка впервые с интересом посмотрел на Дюшку,
неожиданно согласился:
— Хорошо, не буду, если не нравится.
Нет, он все-таки человек невредный, другой бы, ви­
дя, что не нравится, стал настаивать: «Так ты и есть та­
ракан, клопа перерос, до кошки не дорос!» От благодар­
ности захотелось поделиться с Левкой.
— Левка, а может такое быть — я тут время увидел.
■— Время? Увидел?!
•— Понимаешь, утром вышел на улицу, и вдруг...
37
Грачи улетели, машина прошла, почки на березе распу­
стились. Все это видят, а никто не догадывается, что это
время все меняет. Грачи были, да нет, машина была, да
пропала, почек не было — появились. Хочешь стой,
хочешь ходи, хочешь спи себе, а время идет, все
меняет.
— Гм...
Левка не рассмеялся, наоборот, озадаченно закосил
глазом на сторону.
— Любопытно. Только ты не время, нет, ты движе­
ние видел. Почки на березе — тоже движение.
— Ну да, движение. Ветер двигается — и видно, как
он ветки раскачивает. Так и время...
— Гм... Движение-то во времени. А ты не такой
простой, таракан... Ох, извини, забыл.
— Ничего. — Дюшка теперь готов был великодушно
простить Левке и «таракана».
Грязную улицу Ж ан-Поля Марата пересекала кош­
ка, брезгливо ставя лапы на мокрую землю. И Дюшка
с Левкой загляделись на нее. Кошка достигла противо­
положного тротуара.
— Двадцать пять секунд! — объявил Левка.
— Чего — двадцать пять? — не понял Дюшка.
— Двадцать пять секунд прошло, пока кошка через
улицу переходила. Она на двадцать пять секунд стала
старше, мы с тобой — старше на столько же, земля вся
старше, вселенная...
Дюшка задумался, еще раз представив себе в мыс­
лях кошку, брезгливо ступающую чистыми, вылизанны­
ми лапами по грязной земле, и неожиданно возразил:
— Нет, Левка, у кошки прошло не двадцать п я е ь
секунд.
— Я считал.
— Ты наши секунды считал, человечьи, не кошкины.
— Какая разница — наши, кошкины?
— Кошки живут на свете меньше людей. Пока она
шла через улицу, у нее времени больше прошло.
— На земле одно время у всех.
— Как так одно? Мне вот тринадцать лет, а я еще
молодой. Кошка в тринадцать лет старуха. Если годы
для людей и для кошек разные, то и секунды разными
быть должны.
Левка помолчал, хмуря брови, уходя взглядом в сто­
рону, и рассмеялся:
38
Черт знает что у тебя в голове вертится! Кошкино
время' Эйнштейн со смеху бы лопнул.
— Кто?
о
о
Альберт Эйнштейн, самый великий ученый двадца­
того века, а может, всех веков. Он относительность вре­
мени открыл.
— Чего времени?..
Ну, ты этого не поймешь сейчас. Ты прочитай кни­
гу, потом поговорим.
— Хорош о. — Дюшка открыл портфель, стал втиски­
вать в него книгу.
— А что он у тебя такой пузатый? Чем ты его набил?
— Д а ерунда — кирпич тут.
— Кирпич?! Зачем?
Дюшка помялся — сказать ли Левке правду? И по­
стеснялся.
— Мускулы развиваю.
— Чудной ж е ты... Мускулы. Кирпич в портфеле.
— Вот если б ты мне приемы дж иу-дж итсу показал...
Левка только махнул рукой:
— Чудной!
Они расстались.
10
То, что на свете существует любовь, Дюшка хорошо
знал. По кино, по книгам. Д ’Артаньян по ошибке влю­
бился в миледи. Гринев любил капитанскую дочку, Том
Сойер тоже там какую-то девчонку в панталончиках...
А Дюшкин отец когда-то, до Дюшкиного рождения, д а ­
рил матери белые нарциссы. А сколько раз любил Пуш­
кин, и не только свою ж ену Наталью Гончарову. «Тебя
мне ниспослал, тебя, моя Мадонна...» У Римки волосы
у висков вьются, как у Натальи Гончаровой.
Наверное, он и сам должен когда-то влюбиться.
Когда-то?.. А вдруг да уже! Вдруг да он в Римку Братеневу?..
Но в кино, в книгах те, кто любит, всегда встречают­
ся, а при встречах всегда признаются друг другу: «Я вас
люблю». И потом целуются... Дюшке ж е хочется видеть
Римку, только видеть, лучше издали, а встречаться —
нет, вовсе не обязательно. Чтоб встретиться, нужно ж е
подойти совсем близко. Раньше подойти к Римке близко
было нетрудно, теперь — нет, и стыдно и боязно. А ска­
39
зать ни с того ни с сего: «Я вас люблю» — легче прова­
литься сквозь землю. А уж поцеловать... Думать не хо­
чется.
Но что-то случилось, что-то странное с самим Дюшкой. И Римка тут ни при чем, она знать ничего не знает,
смешно на нее сваливать. Случилось! Д аж е Минька за ­
метил: «Ты не болен, Дюшка?» Вдруг да и в самом де­
ле, вдруг да опасно! Не влюбился, нет! Любовь не бо­
лезнь, людей не портит.
Господи! Как плохо быть не таким, как все. Как
плохо и как страшно! Одна надеж да, что проснешься в
одно прекрасное утро и почувствуешь — все прошло: на
Римку не хочется глядеть, улица снова кажется обычной
улицей и к Саньке Ерахе нет выворачивающей душу не­
нависти, с Санькой можно даж е пойти на мировую, вы­
бросить ненужный кирпич.
Негаданное успокоение — встреча с Левкой Гайзером. Левка не рассмеялся, не спросил — болен ли ты?
Левка самый умный из ребят...
Дюшка со страхом открыл Левкину книгу, не слиш­
ком толстую, но научную. Наверное, сплошная матема­
тика, утонет в ней Дюшка, не доплывет до конца, от­
вернется тогда Левка.
Но никакой заковыристой математики не было. В са­
мом начале задавался простой вопрос: «Как велик мир?»
И дальше говорилось о... толщине волоса. Оказывается,
это самое малое, что может увидеть человеческий глаз.
Толщина волоса в десять тысяч раз меньше вытянутой
человеческой руки. Вытянутая рука в десять тысяч раз
короче расстояния до гор на горизонте. Расстояние до
горизонта только в тысячу с небольшим меньше диа­
метра Земли. А диаметр Земли опять ж е в десять ты­
сяч раз меньше расстояния до Солнца...
В черной пустоте висит плоская, как блин, сквозная
туча искр. Каждая искорка — солнце, их не счесть. Сре­
ди них и наше — пылинка.
А в стороне другая такая ж е туча искр-пылинок —■
солнца, солнца, солнца! Уже чужие, дальние — Туман­
ности Андромеды, нашей соседки!
А за Андромедой новые и новые туманности, нельзя
их сосчитать. Звездные тучи, дым солнц-пылинок клочья­
ми по всей великой пустоте. По всей, всюду, без конца!..
40
Х в а т и т ! Хватит!..
Страница за страницей мир б е зж ал остн о разбухал.
А Дюшка съеживался, становился все ничтожней —
страница за страницей — до ничего, до пустоты! Вместе
с поселком Куделино, вместе с родной Земле;!, ... ) своим
родным Солнцем... Хватит! Д а хватит же! Вселенная не
слушается, вселенная величаво растет...
Ночью он не мог уснуть.
Спал дом, спал поселок, слышно было, как шумит
вышедшая из берегов река. Странно, люди могут спать
спокойно, не ужасаются неуютности огромного мира.
Спят... Предоставили одному Дюш ке терзаться за
ничтожество всего человечества, живущего на затерян­
ной Земле. И Дюшка не выдержал, тихонько поднялся
с постели. Как уснуть, когда великая вселенная стоит за
стеной. Он выскользнул из комнаты, у дверей ощупью
нашел свое пальто, сунул босые ноги в сапоги...
Ш умела река за домами, причмокивала под сапогами
сырая земля, висели звезды над поселком. К ним-то и
поднял лицо Дюшка, взглянул в бездонную пропасть,
редко заполненную лучащимися мирами.
И где-то, где-то в глубине этой распахнувшейся над
ним пропасти стоит кто-то, какой-нибудь другой Д ю ш ­
ка, и, задрав голову, тож е смотрит, наверняка мучаем­
ся — неведомый брат, затерявшийся в бесконечном
мире.
— Брат, тебе страшно, что мир так велик?
— Страшно.
— Лучше бы не знать этого?
— Лучше, покойней.
— Не знает ничего таракан. Хочешь быть тараканом?
— Нет.
— И я не хочу.
— Значит, хочешь все-таки знать?
— Все-таки хочу.
— А страх, а покой?
— Пусть.
— Ты дочитал свою книгу?
— Нет, не до конца.
— Я тоже.
Пропасть над головой, пропасть без дна, заполненная
лучащимися мирами. Там где-то братья... Встретятся ли
их взгляды? Услышат ли они друг друга? Объединятся
ли они воедино против пугающей вселенной?
41
Ш умела река, спал покрытый звездным небом посе­
лок Куделино. Стояли друг против друга — мерзнущий
от ночной прохлады маленький страдающий человек и
равнодушное мироздание. Лицом к лицу — зреющий
хрупкий разум и неисчерпаемая загадка бытия.
И
Утром, как всегда, он вышел из дому, чтоб по знако­
мой улице Ж ан-Поля Марата шагать в школу. Береза,
старый пень, продавленная дорога, бабка Знобишина,
тянущая на веревке упирающуюся козу. Ничего не изме­
нилось в знакомом мире, а все-таки он стал иным, снова
перевернулся.
Береза, пень, старуха с козой...
Все кажется мелким, не стоящим внимания. Д аж е
не хочется видеть Римку. Что — Римка? Тоже человек.
Осуждающими глазами смотрит Дюшка на примелькав­
шуюся улицу и... ощущает к себе небывалое уважение.
Никто не знает, как велик мир, как мелки люди, он знает,
он не такой, как все.
Кирпич Дюшка все-таки достал из-под лестницы, су­
нул в портфель — на всякий случай. Какое дело Саньке
Ерахе, что за эту ночь он, Дюшка, поумнел, открыл все­
ленную, — возьмет да и поколотит. Нет, лучше уж при­
хватить кирпич... на всякий случай.
— Здравствуй, Дюшка.
Как всегда, стеснительно, бочком, руки в карманах
пальто, старый ранец за плечами — Минька. Дюшка
не пошевелился, не соизволил взглянуть, не ответил,
храня на лице мировую скорбь, молчал с минуту, а мо­
жет, больше, наконец изрек:
— Скажи: для чего люди живут на свете?
Минька виновато посопел носом, помялся, не обро­
нил ни звука.
— Не знаешь?
— Не, — сознался Минька.
— А я знаю.
Минька ничуть не удивился, скучненько, без интере­
са, вежливости ради выдавил из себя:
— Д ля чего?
— Ни для чего! — торжественно объявил Дюшка. —
Просто так живут.
42
И опять никакого впечатления, Минька безучастно
поморгал бесцветными, поросячьими ресницами.
— Родились сами по себе какие-то клопы — и я, и
ты, и все на свете. Вот и живем. А подумаешь, так и
жить не хочется.
Минька судорожно вздохнул, опустил лицо и тихо,
глухо, как из подвала, вдруг признался:
— И мне, Дюшка, тоже.
— Чего — тоже? — насторожился Дюшка.
— Тоже жить не хочется.
Одно дело, когда так говорит он, Дюшка, вчера про­
читавший умную книгу, получивший право глядеть свы­
сока на весь род людской, другое — Минька, таких книг
не читавший, ничего не знающий, значит, и не имеющий
никаких прав страдать, как страдает сейчас Дюшка.
— Это почему ж е тебе-то?..
— Д а отец с матерью все... Ж изни нет, Дюшка.
Минька поднял глаза, влажные, но не собачьи, а за ­
гнанные, как у раненой птицы. Птичье, беспомощное и
в бледном до голубизны лице, в торчащем носе. И Д ю ш ­
ка вспомнил, что он до сих пор и не знает толком, поче­
му тогда расплакался Минька. Д а ж е забыл об этом...
«Для чего живут люди на свете?»
— Мамка каждый день плачет. Отец ей жизнь загу­
бил, Дюшка.
— Как — загубил?
— Д а женился на ней.
— Ж енился и не любит, что ли?
— Любит, очень любит. То и беда, Дюшка, так лю­
бит, что без матери умрет.
— Это ж е хорошо, Минька.
— Плохо, Дюшка. Отец от этой любви вроде забо­
лел, делать ничего не хочет. У меня вон ботинки рваные,
у матери платья нового нет, а он... любит, видишь ли.
— Недобрый он, что ли?
— Добрый, Дюшка. Только это все равно плохо.
От его доброты все и получается не как у людей. Я не­
навижу его, Дюшка!.. — Слезы в синих глазах и срываю­
щийся, захлебывающийся голос. — Думаеш ь, за доброту
ненавидеть нельзя? Можно!.. Он добрый, а плохой. Все
из-за него над нами смеются, над матерью тоже. Мать
каждый день плачет, Дюшка. Отец ей жизнь загубил.
Она и сейчас еще красивая, а он?.. Погляди, как мы жи­
43
вем, мамка себе платья купить не может. Если б еще
пил отец, как другие, так не обидно.
И тут стукнула дверь на выходе: топ, топ, топ — по
ступенькам крыльца. И по улице словно дунул свежий
ветерок — мимо пробежала Римка Братенева, крикнула
на ходу:
— Чирикаете, чижики! В школу опоздаете!
Она сняла сегодня тесное зимнее пальтишко, в коро­
тенькой курточке — освобожденная, летящая. Топ, топ,
топ! — по дощ атому тротуару прозрачные звуки. Топ,
топ — по всей улице, словно музыка. Освобожденная и
чуточку нескладная. Уносит сейчас летящим наметом
свою хватающую за душу нескладность.
«Чижики!» — подумаешь, задавака.
От Минькиных слов съежилась, погасла разгорев­
шаяся вчера вселенная. Плевать на то, что Солнце —
пылинка, что Земля невразумительна, плевать, что ты
сам ничто, плевать на вопрос — для чего живут люди
на свете? Не плевать на Миньку, на его слезы. Хочется
любить и жалеть все на свете — эту рыжую весеннюю
улицу, большой кран над крышами, затоптанные доски
тротуара, которых только что коснулись быстрые Римки­
ны ноги.
Любовь и жалость выплеснулись на Миньку:
— Минька! Не смей реветь! Ты смотри — хорошо как
кругом!.. У тебя ж е друг есть, Минька! Я! Я твой друг!
Я тебе помогу чем хочешь! Честное слово, не вру! Ты
лучше всех ребят... Брось реветь! Брось, говорю, не то
стукну!..
Но Минька уж е не ревел, слезы еще блестели на его
глазах, но он уж е застенчиво улыбался.
12
Так много навалилось, что на все стало не хватать
Дюшки — жизнь узка и тесна, не развернешься.
Кончились уроки, все заспешили по домам. Домой
отправилась и Римка. Дюшке хотелось кинуться за ней
следом. Идти бок о бок с верным Минькой, смотреть
в узкую спину, чувствовать незримую натянутую стру­
ну — от нее к нему, и изумляться взахлеб лезущей во
все щели траве, каменному упрямству валуна при д о­
роге, нагретости крыш, синеве дня, собственному сущ е­
ствованию на этом свете.
44
Но он не успел переговорить с Левкой. Разговор на­
столько серьезен, что его нельзя было втиснуть между
уроками в какую-нибудь перемену.
Уроки кончились, звала за собой Римка. И звал...
Нет, не Левка. Звало только что открытое мироздание.
Что делать, когда один только Левка знаком с ним. Ми­
роздание перевесило Римку.
— Левка, ты почему мне такую книгу дал? Она же
не о математике, совсем о другом.
Они устроились в пустом спортзале на сложенных
в углу матах. Левка только что сошел с турника — вер­
тел «солнце», делал «склепку», «перекидку» и даж е стой­
ку на руках вниз головой: мастер, залюбуешься. Д ю ш ­
ка решил — надо тоже начать заниматься на турнике,
накачивать себе мускулы. Левка накинул поверх майки
на голые плечи куртку, опустился рядом.
— Ты что, уж е прочитал? — спросил он недоверчиво.
Пока не всю, все не успел... Страшно, Левка.
— Страшно? Почему?
— Д а мир-то вон какой! А я? А ты? А все мы, лю­
ди?.. Я, Левка, твою книгу читал и нет-нет да себя щу­
пал: есть ли я на свете или только кажется?
— Ну и что, нащупал?
— Есть, но уж очень, очень маленький. Все равно что
и нет.
— А голову свою ты щупал?
— Ты, Левка, не смейся. Я серьезно.
— И я серьезно: пощупай голову, прошу.
Нет, Левка не улыбался, косил строго серым глазом
на Дюшку.
— Голова как голова, Левка? Ты чего?
— А того, что она по сравнению со звездами и галак­
тиками мала. Не так ли?
— Сравнил тоже.
— А в нее вся вселенная поместилась — миллиарды
звезд, миллиарды галактик. В маленькую голову. Как
ж е это?
Дюшка молчал.
— Выходит, что эта штука, которую ты на плечах
носишь, таракан, — уж извини! — самое великое, что
есть во вселенной.
— я... Я не подумал об этом, Левка.
— То-то и оно. Не размеры уважай.
Дюшке и в самом деле захотелось вдруг до зуда в ру­
45
ках пощупать свою великую голову, начиненную сейчас
вселенной. Действительно! Но стеснялся Левки, подав­
ленно стоял, не смея радоваться.
А Левка победно продолжал:
— Ты спросил: почему я такую книгу тебе подсу­
нул — не о математике? Когда яму вырытую видят, ни­
кто о лопате не вспоминает. Без лопаты, голыми паль­
чиками большую яму не выкопаешь. Вот и ученые рас­
копали вселенную с помощью математики.
— А я-то думал, они, ученые, в телескопы все это
увидели, — несмело произнес Дюшка.
— Разве можно увидеть все, даж е в телескопы?
— В телескопы нельзя?..
— Ты видишь ночью звезды?
— Вижу, конечно, — ответил Дюшка.
— А расстояние от Земли до этих звезд ты видишь?
— Как — расстояние?
— А так, расстояние — сколько километров или све­
товых лет?.. Увидеть это нельзя, надо вычислить. А м ож ­
но ли увидеть в телескоп, что случится на небе через год,
через десять лет, через сто?
— Ну уж?
— Нельзя увидеть, а вычислить можно.
— Ну-у...
— Солнечные или лунные затмения, например...
Спроси — ответят на сто лет вперед: в такой-то день,
такой-то час, в такую-то минуту начнется, тогда-то кон­
чится, с такого-то места лучше всего будет видно. Кол­
дуны и гадалки, сравнить с математиками, сопляки. П о­
следний дурак тот, кто математику не уважает.
— Я ее уважаю, Левка, только...
— Только математика меня не уважает?
— Неспособен я, Левка. Какую задачку ни возьму
трудно, сил нет.
— Потому что неинтересно.
— А разве задачки бывают интересными?
— Вот те раз! — Левка рассмеялся. — Д а каждая,
кроме уж очень простых.
— Очень простые... неинтересны?
— Само собой.
— А я думал: само собой, неинтересны трудные.
— А ты представь себе: задачка — это тайна. Чем
труднее тайна, тем сильней хочется ее разгадать.
— Путешественники друг дружке навстречу идут.
46
Из пункта А да из пункта Б — какая тут тайна, да еще
интересная?
— А если из пункта А комета летит, а из пункта Б
двигается наша Земля. Интересно или неинтересно знать,
встретятся ли эти путешественники, Земля и комета,
в какой точке, когда? Если встретятся, то это ж е ка­
тастрофа.
— А может такое быть, Левка?
— Было уже.
— Д а ну! Катастрофа?..
•— О Тунгусском метеорите слышал? Это комета,
правда небольшая, по Земле шарахнула. Хорошо, что
в дикие леса шлепнулась.
— Вдруг да большая прилетит?..
— Тогда встретим ее ракетой с бомбами, чтоб в кус­
ки! Вот тебе снова задачка с двумя путешественника­
ми — ракетой и кометой...
Дюшка помолчал и вздохнул:
— Счастливый ты, Левка. Все узнавать наперед ста­
нешь.
И Левке, по всему видать, понравилась зависть, про­
звучавшая в Дюшкином голосе, он порозовел от удо­
вольствия.
— Все не все, а кое-что, — ответил он скромно.
— Левка, а можно через математику узнать, сколько
я лет проживу, когда умру?
— Зачем тебе это?
— Интересно. Очень даж е. Тайна же!
Левка закосил глазом в сторону.
— Я тут поважней нащупал.,, тайну... — сказал он.
И замолчал, и еще сильней закосил глазом.
— Важней ничего нет, Левка.
— Я не хочу знать, когда я умру. Я хочу знать, р о ­
ж у с ь ли я с н о в а п о с л е с м е р т и .
Последние слова Левка произнес глухим, замогиль­
ным голосом. В большом, пустынном, сумрачном спорт­
зале на минуту наступила особенная тишина, укрываю­
щая что-то грозное, чего нельзя касаться людям.
Стараясь не спугнуть эту тишину, Дюшка выдавил
из себя шепотом:
— Лев-ка-а, разве такое может?..
— М ожет — не может, надо узнать.
— После смерти чтоб?..
— После смерти.
47
— Вроде привидения? Да?
— Привидение — сказки!
— А как тогда?
— По-настоящему, как сейчас.
■
— Левка-а, ты не болен?
■
— Ничуть.
Сердитый и вовсе не смущенный ответ восхитил
Дюшку в душе.
— Вот это-о да-а!.. Умереть и — снова!.. Только ведь
в могилу закопают, Левка.
— Пусть.
— А может, ты все-таки болен.?
— Слушай, таракан... Хотя вряд ли ты поймешь.
— Я постараюсь, Левка. Я изо всех сил постараюсь!
— Н адо для этого открыть одну проблему...
■— Чего?
— Проблему. Научную. Великую. Н ад которой
сейчас бьются все ученые мира. Я жизнь положу, а
открою.
— Какая она, Левка?
— Д а с виду простая: бесконечна наша вселенная
или конечна?
— А-а, — протянул Дюшка разочарованно. — З а ­
чем это?
— Это ключ к тайне, будем ли мы после смерти жить
или нет.
— Бесконечна... Вселенная... Ключ?
— Скажи: из чего я состою?
— Из костей, из мяса, как все.
•— Из атомов я состою. Из самых обычных атомов,
сложенных особым порядком.
— Ну и что?
Левка так интересно начал, но сейчас что-то путал:
бесконечность, вселенная, атомы, черт знает что!
— Атомов во мне очень, очень много, но все-таки чис­
ло их конечно. Понимаешь?
— Нет, Левка.
— Я конечный, а вселенная-то бесконечна. Учти,
Дюшка, дважды бесконечна — во времени и в про­
странстве.
— Тебе-то от этого какая выгода?
— Большая, Дюшка. Р аз наша вселенная нигде не
кончается и никогда не кончается, то где-нибудь, когданибудь, рано ли, поздно, но наверняка... Понимаешь,
45
на-вер-ня-ка! Случится невероятное — атомы случайно
сложатся так, как они леж ат во мне.
Левка замолчал, торжествующе, изумленно, взволно­
ванно взирая на Дюшку. А Дюшка подавленно задал все
тот же, уж е надоевший, вопрос:
— И что?..
— Как — что?! — воскликнул Левка с дрожью в го­
лосе. — Ведь это я! Это буду снова я! Я появлюсь во
вселенной где-то, когда-то, уж е после смерти! Выходит,
я бессмертен! Понял?
— Нет, Левка.
И Левка сразу увял:
— Туп ж е ты, таракан.
— Ну, а я — после смерти?
— И ты тоже. — Ответ без энтузиазма.
— А другие?..
— И другие. Все. Я не исключение.
Дюшка помолчал, соображ ая, наконец возразил:
— Нет, тут что-то не так. Ну, хорошо — ты один. Ну,
я еще — согласен. А то все... Нет, что-то не то.
— Ладно, таракан, замнем этот разговор для ясно­
сти. — Левка поднялся, скинул куртку, стал натягивать
через голову рубаху.
Дюшка взялся за свой портфель с кирпичом. Пора
было идти домой.
Д ома после обеда он раскрыл задачник: «Два путе­
шественника...» Тайна, даж е две маленькие — сколько
прошел первый и сколько второй путешественник. Тайны
так себе, самые завалящие, но для тренировки сгодятся.
Дюшка навис над задачником и стал думать.
13
Путешественники не имели ни лиц, ни имен, ни ха­
рактеров, они отличались друг от друга только тем, что
один на полчаса раньше отправился в путь. Полчаса —
тридцать минут... Минуты помогли открыть тайну прой­
денных километров. В другой задачке угол в градусах
помог узнать высоту заводской трубы. В третьей — дли­
на и ширина бака водонапорной башни подсказала,
сколько пионеров отдыхало в пионерском лагере.
На улице Ж ан-Поля Марата зажигались окна. Боль­
шой кран купался в зеленом закате. Старуха Знобиши4
В. Тендряков
49
на снова протащ ила на веревке козу, на этот раз в д р у ­
гую сторону — к дом у. Д ю ш ка вышел погулять.
Он решил подряд несколько задач, и голова с непри­
вычки отяжелела, казалось, даж е немного распухла, но
на д у ш е
покойно. Д ю ш ка был так доволен собой, ^что
даж е походка у него стала медленной и задумчивой.
Странная вещь математика. Она связывает между
собой, казалось бы, самые несвязуемые вещи — граду­
сы с заводской трубой, бак водокачки с отдыхающими
пионерами! Или бесконечность вселенной — кому, ка­
залось бы, до нее какое дело! — нет, она обещ ает Левке
Гайзеру новую жизнь... после смерти. Ничего себе!
За домами в тишине кричали лягушки, не столь шум­
но, как прежде, не столь звонко, но по-прежнему кар­
таво, с усердием. Вспомнилась лягушка, распятая на
Санькиной веревочке, с ржаво-золотым глазом, дыша­
щая желтым брюхом. Она, незваная, влезла в чинные и
умные Дюшкины мысли о математике. Эта лягушка за ­
ставила Дюшку носить в портфеле кирпич. Лягушка и
кирпич — тоже странная связь. И математика здесь ни
при чем. Оказывается, не только в задачнике, но и в са­
мой жизни есть эти странные до нелепости связи.
Лягушка и кирпич, бесконечная вселенная и вторая
жизнь как подарок... А старинная красавица, давнымдавно умершая Наталья Гончарова вдруг неожиданно
нарушила спокойствие Дюшкиной жизни. Больше того,
если б эта Наталья Гончарова сто с лишним лет назад
носила, другую прическу — не с завитками у висков, —
с Дюшкой ничего особенного не случилось бы: не обра­
щал бы теперь на Римку Братеневу внимания, не свя­
зался бы с Санькой из-за лягушки, не схватил бы оче­
редную двойку у Васи-в-кубе, не сошелся бы близко
с Левкой Гайзером, не получил бы от него книгу о га­
лактиках, не заметил бы странности задачника, не от­
крыл бы для себя удивительных связей в мире. П оду­
мать только, все оттого, что Наталья Гончарова, жена
Пушкина, носила модную для тех лет прическу с локончиками.
А вдруг да... Дюшка задохнулся от догадки. Вдруг
да Наталья Гончарова и Римка Братенева!.. И очень д а ­
ж е просто, Левка Гайзер все объяснил: атомы случайно
сложились в Римке точно так, как прежде лежали в ж е­
не Пушкина. Родилась девчонка, никому и в голову не
пришло, что она уж е однажды рождалась. По ошибке ее
50
назвали Римкой. И сама Римка ничего не знает, только
Дюшка нечаянно открыл сейчас ее секрет...
Левка Гайзер неизвестно еще появится ли, а Наталья
Гончарова появилась... И где? В поселке Куделино!
С Дюшкой рядом!
Растекался над сумеречным поселком зеленый закат.
Тихо и пустынно на улице Ж ан-Поля Марата. Н едруж ­
ный крик лягушек не нарушает тишину. И покой, и удив­
ление, и почтительный страх, и восторг Дюшки перед
миром. Знакомый мир опять перевернулся — неожидан­
ной стороной, дух захватывает.
И в этом вывернутом, неожиданном мире неожиданно
возникла перед Дюшкой вовсе не странная, а надоевше-знакомая фигура Кольки Лыскова. В мятой кепчонке, широкая улыбочка морщит обезьянье личико, откры­
вает неровные зубы, ноги не стоят на месте, выплясы­
вают.
— Дюшка! Хи-хи! Здравствуй... Гуляешь, Дюшка?
— Чего тебе, макака?
— А ничего, Дюшка. Мне — ничего... Хи-хи! Кто это,
думаю, идет? А это он, сам по себе... без портфельчика.
Где портфельчик, Дюшка? Хи-хи! Ты же с ним не рас­
ставался...
Колька Лысков с ужимочкой оглянулся через плечо,
и Дюшка увидел Саньку.
Тот стоял в стороне — угловато-широкий, ноги рас­
ставлены, руки в карманах, остановившиеся глаза, твер­
дый нос — Санька Ераха, мешающий жить на свете.
Он не двигался, он не спешил. А на болотах за д о­
мами упрямо картавили самые неуемные лягушачьи пев­
цы, прокрадывались по улице застенчивые сумерки, о б ­
житым теплом светились окна домов, и над Санькиной
головой в не помрачневшем еще небе висели две-три
бледные, невызревшие звезды. В самом центре вечно не­
ожиданного мира, где бак водокачки связан с пионера­
ми, бесконечность с новой жизнью, Наталья Гончарова
с Братеневой Римкой, в самом центре, закрывая мир
собой, — Санька. И за ту короткую минуту, пока Сань­
ке медлил, а Колька Лысков выплясывал, Дюшка еще
раз пережил открытие.
В его ли мире живет Санька? Он ж е знать не знает,
что бледные звезды над его головой — далекие солнца
с планетами, для него нет бесконечной вселенной, не по­
дозревает, что лягушка может заставить человека носить
4*
51
кирпич в школьном портфеле. Санька живет рядом
с Дюшкой, но вокруг Саньки все не так, как вокруг
Дюшки, — другой мир, нисколько не похожий. Сейчас
Санька шагнет... в Дюшкин мир.
Сучащий ногами Колька Лысков отбежал в сторону:
— Санька, он налегке сегодня, он без портфельчика!
Слышал, Санька, он спрашивает: чего тебе?.. Хи-хи!
Скажи ему, Санька, чтоб понял. Хи-хи!
Санька, не вынимая рук из карманов, шагнул на
Дюшку, произнес с сипотцой:
— Ну!
— Чего — ну!
— А ничего — встретились. Не рад?
Они встретились, Санька вплотную к Дюшке, незва­
ный гость из другого мира: круглые застывшие глаза,
мертвый нос, тяжелое дыхание в лицо.
Кирпич лежал дома под лестницей. Не мог ж е Дю ш ­
ка выйти вечером на прогулку с портфелем. Пуста ули«
ца, в дом ах мирно горят окна.
— Р ад или не рад, спрашиваю?
— Днем-то боялся наскочить на меня.
Колька Лысков, держ ась в стороне, ответил за
Саньку:
— Хитер бобер! Днем-то ты кирпич в портфельчике
носишь. Зна-а-ем!
— А ты, Санька, что в кармане носишь? Покажи.
— Увидишь, успеется.
Дюшка успел присесть, Санькин кулак сбил с го­
ловы фуражку. Закрывая рукавом лицо, Дюшка при­
готовился ударить Саньку ногой, но неожиданно донесся
голос Кольки Лыскова:
— Шухер!
Послышалось Санькино пыхтение:
— П-пыс-сти, падло! Пыс-ти!
Он вырывался из рук какого-то человека, тот при­
крывал Дюшку сутуловатой спиной, отталкивал Саньку:
— Охладись, парнишка, охладись!
— П-пыс-ти! Г-гад!
— И не скотинься, поганец, уши надеру!
Санька был сильней всех ребят на улице, но перед
ним стоял взрослый, хотя и мешковато топчущийся, не­
уклюжий, но все-таки человек иной, не мальчишечьей
породы.
— Уймись лучше, уймись, не распускай руки!
52
И Санька отступил, бессильно закричал:
— Ну, Дюшка, помни! Завтра встретимся! Прольет­
ся кровушка!
— Кровушка?.. Ах ты гаденыш! Жить только начал,
а уж е звереешь.
— Я и тебя, огарок! И тебя! Ужо вот камнем из-за
угла!..
— Эх, бить людей не умею, а стоило бы! — П рохо­
жий стал оттеснять Дюшку в сторону: — Идем отсюда,
паренек, идем от греха!
Вдалеке выплясывал Колька Лысков, кривлялся, кри­
чал весело:
— Ой, Санька, умяли тебя! Ой, Санька, встречу ис­
портили! А как было хорошо встретились!
— Еще встретимся! Поплачешь, Дюшка. И Минька
слезами умоется.
— Эх, не умею людей бить!.. Идем, паренек, идем!
Д о дому провожу...
Спасителем Дюшки был Минькин отец Никита Бо­
гатов в сбитой на затылок шляпе, суетящийся в своем
слишком просторном пальто, с выражением досадливой
зубной боли на узком лице. Он шел вместе с Дюшкой,
разводил длинными рукавами, бормотал, не заботясь
о том, слышит его Дюшка или нет:
— Как вылечить людей от злобы? Ж ена мужа не
уважает, прохожий прохожего, сосед соседа... Найти б
такое, чтобы все друг к друж ке с понятием: ты мое пой­
ми, я — твое. А то на вот, с самого детства — прольется
кровушка! Такие-то и портят жизнь. От таких-то, поди,
и войны на земле идут...
Непонятный человек. Идут рядом, бок о бок, но он
где-то. И бормотание его непонятно, и вообще, сам себе
читает стихи, сам себе и деревьям... Опять все не так,
как вокруг Дюшки, — идут рядом, живут рядом, но
в разных мирах. А Дюшкин отец тоже совсем-совсем ря­
дом, но у Дюшки одно, у отца другое. И у матери дру­
гое, не похожее ни на Дюшкино, ни на отцовское, ни на
Никиты Богатова... Неужели, сколько людей, столько и
разных миров? К Левке Гайзеру Дюшка чуть-чуть за­
глянул. Тоже ведь странный мир, там даж е смерть счи­
тается какой-то ненастоящей... Хотелось бы заглянуть и
к этому — Никита Богатов, Минькин отец, добрый че­
ловек, но сам Минька почему-то его не любит.
53
И Дюшка старательно прислушивается к бормо­
танию.
— Почему не понимаем друг друга? Д а потому, что
слова не найдем, которое бы до сердца дошло... Что сло­
во? Звук, сотрясение воздуха? Нет — сила! Скажи хо­
рошее слово человеку — и он счастлив. Хорошего ро­
дить не можем, ругань в нас легче рождается, ругань
всегда наготове в каждом лежит... Пущу кровушку!
Тьфу! Вот ты, паренек, знаешь ли хорошие слова?
— Знаю, — неуверенно ответил Дюшка.
— А ну скажи — какие?
И Дюшка растерялся, какое именно из хороших
слов сказать сейчас, все они как-то вдруг вылетели из
головы. Никита Богатов вздохнул:
— Л адно уж, не тужься, постарше тебя этого не зна­
ют. Хорошее слово, как чистый алмаз, редко. Беги д а ­
вай домой, ты вроде тут живешь. Беги, не ж ду от тебя.
Ни от кого не ж ду. — И внезапно надтреснутым голо­
сом прочувствованно продекламировал:
Уж не ж д у от жизни ничего я,
И не ж аль мне прошлого ничуть;
Я ищ у свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть...
Д а-а, слово...
Богатов повернулся и пошел, путаясь ногами в полах
пальто, продолжая бормотать. Дюшка прибито стоял,
смотрел в его сутулую спину, вдруг сорвался, рванулся
следом:
— Дяденька Богатов! Дяденька!.. Спасибо вам!
— А, — сказал он вяло, едва оглянувшись. — Ладно.
П охоже, он не считал «спасибо» таким уж хорошим
словом. А лучших слов Дюшка не знал.
— Минька, скажи, что плохого сделал тебе отец?
Молчание.
— Может, он бьет тебя, Минька?
— Нет, что ты!
— И не пьет?
—- И ке пьет.
— И не ругается?
— И не ругается.
— Что тогда? Что?!
54
— Он... Он не такой, как все, Дюшка.
— А разве ты — как все? А я — как все? А Левка
Гайзер — как все? А есть ли такие, которые •— как все?
— Дюшка, я его то очень люблю, то ненавижу.
— Так не бывает, Минька.
— Бывает, Дюшка, бывает. У меня — так.
14
У матери на коленях лежит недовязанный свитер и
губы сплюснуты в ниточку. Когда у матери неприятно­
сти, Климовна подсовывает ей вязанье: «Успокаивает».
Иногда мать начинала возиться со спицами и в самом
деле успокаивалась, но чаще не помогало — мать си­
дела неподвижно над недовязанным свитером, глядела
прямо перед собой, сжав губы.
Не помогал свитер и теперь. Мать боялась за жизнь
Гринченко, а сегодня неожиданно умерла девочка, не­
давно доставленная в больницу из дальней деревни.
Отец ходит по комнате на цыпочках, ворошит пятер­
ней волосы, пробует сердиться, но осторожно — как бы
не осердилась в ответ мать.
— Ты ж е не могла знать, что у такой маленькой ока­
жется больное сердце.
— Долж на знать. Не проверила.
— Но у нее ж е воспаление легких!
—■ Тем более обязана снять кардиограмму.
Климовна вздохнула:
— Охо-хо! Одна у всех голова и та на ниточке!
Дюшка помаялся, помаялся и не выдержал, подлез
к матери под руку, заглянул в запавшие глаза:
— Мам, а я виноват?
— Ты?.. В чем?
— Ты, наверное, много обо мне думала?
Мать отвела глаза.
— Нет, сынок, ты нисколько не виноват.
Дюшка, не зная, чем еще помочь, решился сказать:
— Мам, эта девочка, может, не насовсем умерла.
Мать легонько отстранила Дюшку:
— Иди, сынок, зачем тебе думать о смерти.
Отец перестал ходить взад и вперед, насторожился.
А Климовна вздохнула:
— Господи! Господи! Где уж не насовсем. Ныне
в царствие небесное даж е мы, старые, не верим.
55
— Мам, девчонка ожить еще может когда-нибудь.
— Такого не бывает, сынок.
— Мам, для этого надо знать только, что вселенная
бесконечна. Если бесконечна, то обязательно... И ты, и
я, и все, и девочка.
— Что за чушь? — громыхнул стулом отец. — Кто
тебе напел это?
Если б отец спросил иначе, Дюшка, наверное, и от­
крыл кто. Левка Гайзер не сказал, что это секрет. Но
«чушь», но «напел», и стул пнул, и голос сердитый. Э-э,
нет, Дюшка не собирается подводить Левку,
— Никто. Я сам.
■
— Сам ты не мог.
Мать вступилась за Дюшку.
■
— А я бы сама с охотой поверила, что от смерти есть
лазейка. С охотой, если б могла.
— Как ты можешь так говорить: ты ж е врач, ты же
соприкасаешься с наукой ежедневно!
— Потому и говорю, что едва ли не ежедневно стал­
киваюсь с бессилием своей науки, и уж если не каждый
день, то часто... Как вот сегодня — со смертью. Бессмыс­
ленной. Равнодушной. Если б поверить — есть лазейка
в бессмертие!
— И что? Помогло бы твое «поверить» бороться со
смертью?
— Нет. Но мне самой было бы тогда куда легче.
■
— Так в чем же дело? Возьми да поверь. К твоим
услугам даж е старые рецепты: райские кущи, нетленные
души, ангелы-серафимы и прочая белиберда.
— Слишком старые рецепты, наивные — вот беда.
Не могу поверить.
— Меня лично смерть не пугает! Сколько мне там от­
пущено природой — шестьдесят, семьдесят, больше лет?
Они для меня только и важны. Уж их-то я постараюсь
использовать. Я за свое время успею наследить на земле.
А смерть придет — что ж... Потусторонним спасать себя
не стану.
Отец стоял посреди комнаты, расправив широкие пле­
чи, вскинув большую взъерошенную голову, с обветрен­
ным, крепким, словно вычеканенным из меди лицом —
сам себе бог. И у матери впервые за этот вечер обмякли
сплюснутые губы, дрогнули в улыбочке.
— Счастливый, — сказала она.
56
— Да! — с жаром ответил отец. — Да! Жизнью, мне
выпавшей, счастлив.
— Но коза бабки Знобишиной счастливее тебя. Она
живет себе и знать не знает, что существует такая непри­
ятность, как смерть.
Отец фыркнул, отпихнул ногой стул, слишком близко
стоявший к нему, а мать со слабой улыбкой склонилась
над вязаньем.
И тогда отец повернулся к Дюшке:
— Я знаю, откуда у тебя эта шелуха! Д руж ок твой
тебе принес, этот Минька! Отец у него не от мира сего,
накрутил сыну...
— Уж верно, — подтвердила Климовна. — Их-то ат­
лас липнет до нас.
И как раз в эту минуту за дверью раздался робкий
полустук-полуцарапанье.
' — Кто там? Входите! — крикнул отец.
И вошел Минька. В новешенькой куртке с «молнией»,
как у Левки Гайзера, — мечта всех ребят, мечта Дюшки. Встал на пороге со стеснительной светлой улыбочкой,
но натолкнулся взглядом на Дюшкиного отца и зар о­
бел — улыбочка слиняла.
— У меня сегодня... День рождения у меня... Так я
думал — Дюшку... Мама торт к чаю испекла.
— Мам, я пойду! — вскочил Дюшка, готовый спо­
рить и доказывать.
— Надень только чистую рубашку. И хорошо бы по­
дарок...
— Минька! Я тебе свой конструктор подарю!
Минька снова стеснительно заулыбался, а отец мол­
чал. Отец попросту был лишен права голоса.
Коробку «Конструктор» Дюшка положил в порт­
фель, вытряхнув из него учебники, а спустившись вниз,
отдал конструктор Миньке, вместо него загрузил выну­
тый из-под лестницы кирпич. Дураков нет — снова в ла­
пы Саньке.
— Минька, одна девчонка... Но это секрет, Минька!
Никому!
— Не. Могила.
— Одна девчонка второй раз живет.
— Как это, Дюшка?
57
— Очень просто. Ж ила, жила когда-то да умерла, а
потом второй раз родилась.
— Дюшка, ты чего?
— Спроси Левку Гайзера — так бывает, наукой д о ­
казано.
— Левка... Он знает. Только я все разно не верю,
Дюшка.
— Раньше эта девчонка знаешь кем была?
— Кем?
— Женой Пушкина.
— Д-дюш-ка!..
— Слышал, никому, секрет!
15
На столе стояло два торта — один уж е разрезанный,
для еды, другой большой, круглый, красивый, для све­
чей. Тринадцать тоненьких елочных свечей горели бес­
кровно-бледными огоньками. Тринадцать лет Миньке,
он на два месяца моложе Дюшки. Дюшке ко дню рож де­
ния такого торта со свечами не поставили — ни мать,
ни Климовна не догадались.
И еще на столе бутылка, не ситро какое-нибудь, а
настоящее вино, красное до черноты, торжественный
мрак под поблескивающим стеклом, сразу видно —
праздник не на шутку.
Минька не захотел снимать новую куртку, так в ней
и уселся за стол, — потеет, поеживается от удоволь­
ствия, щурится на тринадцать свечей и улыбается так
широко, что видна щербинка в зубах, которую раньше
Дюшка не замечал.
Минькина мать в кружевном воротнике, с большой
брошью, толстые косы обвиты вокруг головы, лицо круп­
ное, белое, с выдвинутой вперед нижней губой. Она и
прежде всегда немного пугала Дюшку, сейчас он при ней
чувствовал себя что-то неловко, в голове с самого дна
всплывали забытые наставления вроде: не клади локти
на стол, держ и нож в правой руке, не смейся слишком
громко. И Дюшка старался: не клал локти на стол, улы­
бался по-взрослому, не раскрывая рта, уголками губ,
тонко, значительно, высокомерно, как какой-нибудь граф
Монте-Кристо.
Минькин отец вблизи, в домашней обстановке, не вы­
глядел уж таким странным, каким казался на улице:
58
умытый, светлый, щупленький, беспокойный, с мальчи­
шеским хохолком на макушке, с сухим, судорожным, во­
все не мальчишеским блеском в потемневших глазах. Он
постоянно порывался помочь жене, но видел, что меша­
ет, конфузился, впадал на минутку в уныние, но быстро
веселел, снова начинал дергаться и суетиться.
Наконец он ломкими, неловкими пальцами раскупо­
рил парадную бутылку и, рискованно балансируя, налил
мрачное вино — полную рюмочку жене, полную рюмоч­
ку себе, капнул на донышко Дюшке, капнул Миньке,
вытянулся, значительно прокашлялся:
— Мой сын! Все мы желаем тебе счастья. А что это
такое, сын?..
Минька кинул взгляд на мать, и щербинка в зубах
исчезла, он поежился и стал медленно клониться к сто­
лу. А мать — ничего, сидела с высоко поднятой голо­
вой, глядела прямо перед собой, и белое лицо ее было
спокойно,
— Ты радуешься новой куртке, сын. Радуйся, но по­
мни — ни куртка, ни любая другая вещь не делает че­
ловека счастливым. Люди наделали много вещей, по­
лезных, помогающих удобно жить, но счастливей от это­
го не стали...
— Никита...
Мать по-прежнему глядела перед собой со спокой­
ным лицом.
— А что?.. Разве я что-нибудь?..
— Хоть сегодня-то не заумничай, Никита. Дети же
перед тобой. Что они поймут?
И Минькин отец загляделся в свою рюмку, в крас­
ные отсветы тяжелого вина.
— Д а... — сказал он. — Д а... Так выпьем... Выпьем,
сын, за то, чего не было никогда у твоего отца —• за
уважение.
Опрокинул в себя рюмку, сел, и хохолок бесцветных
волос потерянно торчал на его макушке.
— А я, сынок, — подняла рюмку мать, — пью за то,
чтобы стал ты нормальным человеком, жил нормальной,
как у всех, жизнью. Это, наверное, и есть счастье.
— Что та-кое нор-маль-ность? — спросил Минькин
отец.
— Не будем сегодня затевать спор, Никита.
— Д а... Д а... Хорошо, Люся. Не будем.
Выпили. Дюшка тоже — каплю сладкого, едкого ви­
59
на со дна рюмки. За столом наступило молчание. Дюш ­
ка не клал локти на стол, улыбался уголками губ.
Счастье, должно быть, очень приятная вещь, но Дюшка
замечал, что разговоры о счастье у взрослых почти все­
гда бывают неприятными. И Дюшкин отец недавно го­
ворил о счастье раздраженно: «Жизнью, выпавшей мне,
счастлив». И Дюшкина мать не верила ему: «Коза баб­
ки Знобишиной счастливее».
Заговорила Минькина мать, грустно, ласково, на
этот раз глядя прямо на Миньку:
■
— Я хочу, сынок, чтоб у тебя в жизни было поболь­
ше маленьких радостей, хотя бы таких вот, как эта но­
вая куртка. И чтоб ты и другим дарил такие малень­
кие...
— Нет! Нет! — снова пришел в волнение Минькин
отец. — Ж елать маленького — курточек, чистых прос­
тынь, вкусных пирогов... Нет! Нет! Унизительно!
Минька в своей новой нарядной куртке пригибался
к столу, прятал лицо. Минькин отец беспокойно ерзал на
стуле, глядел на Минькину мать просящими глазами,
ждал возражений. Но Минькина мать молчала, только
лицо ее стало неподвижным, каким-то тяжелым.
— Ты клевещешь на себя, Люся.
— Я простая баба, Никита, хочу уюта, чистоты, по­
коя, не заносясь высоко.
— Нет, нет, ты не такая! Не клуша!
— Была... Девчонкой верила: с милым рай и в ша­
лаше. Теперь не устраивает.
Минькин отец повернулся к Дюшке:
— Мальчик, не верь ей. Это великая женщина!
— Брось, Никита, не надо.
— Четырнадцать лет мы живем рядом, в одних сте­
нах. Я вижу ее каждый день... Каждый день по многу,
многу раз. И всякий раз, как я вижу ее, во мне что-то
обрывается. У меня изорвана вся душа, мальчик. Все
внутренности в лохмотьях. И я... я благодарен ей за это.
За рваные незаживающие раны... В конце концов ис­
ступленная боль заставит меня найти такие слова, от ко­
торых все содрогнутся!
Любить иных тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен,
60
Это еще не мои слова. Я пока не дорос до такого. Но д о­
расту, дорасту! Мир содрогнется, когда выплесну избо­
левшееся!
— Мир?.. От тебя?! Я уж е разучилась смеяться, Ни­
кита.
— А вдруг да, вдруг да, Люся! Вдруг да явится Д ан ­
те из поселка Куделино, воспевающий свою Беатриче.
Сколько было на свете таких, которые казались смеш­
ными, над которыми издевались при жизни, а после
смерти ставили им памятники.
— О господи! После смерти — памятник. Чем ты се­
бя баюкаешь? Какая цена этому бреду? Цена — наша
жизнь, моя, его! — Мать кивнула на Миньку. — Он се­
годня в первый раз получил подарок. А я хотела бы хоть
раз, хоть на одну недельку вырваться из этого сырого
леса, из этого заваленного бревнами Куделина... Я ни
разу в жизни не видела моря,.. «Любить иных тяжелый
крест». Ложь! Быть любимой — тяжелый крест, когда
тебя любят не просто, а с расчетом на... на памятник
после смерти.
У Минькиной матери покраснел лоб, в глазах блесте­
ли слезы, блестели и не проливались, а отец 'Линьки
съежился, втянул голову в плечи, на макушке, словно
выстреленный, несолидный хохолок.
— Я раб. Я не могу взбунтоваться, — сказал он.
Мать Миньки ничего не ответила, сидела прямая, кра­
сивая, с высоким возмущенным лбом под тяжелыми ко­
сами, смотрела куда-то далеко сквозь непролитые
слезы.
— Люся, поедем отсюда... в город. Я снова поступлю
в газету.
Она не шевельнулась.
— Люся, я забуду, что презирал газетчину. Я буду
писать статьи...
— Нас никто не ж дет в городе. Где нам там жить?
И твои обозрения не прокормят... Если ехать, то без тебя,
мне хватит одного груза — сына.
Минька сидел, уткнувшись лицом в стол, в новой
куртке, такая во всем поселке только у одного Левки
Гайзера. У Минькиной матери па глазах невылившиеся
слезы, а у Миньки... не видно. Разговоры о счастье.
На круглом торте оплывали тонкие свечи ■
— трина­
дцать свечей, тринадцать лет.
б:
— Он стихи, Дюшка, пишет. Он все знаменитым
стать хочет.
ц
— Минька, он очень несчастный.
— А мамка не несчастная, Дюшка?
— Он ее любит, она его — нет. Кто несчастнее?
Вечерний воздух на улице Ж ан-Поля Марата был
пронизан блуждающими запахами — земляной сы­
ростью, горечью новорожденных листьев, сладковатой
древесной истомой выкаченных из реки бревен. И от са­
мой реки через весь поселок мощно тянуло пресной про­
хладой. Но всего сильней пахнул одинокий молодой то­
полек, стоящий на углу Минькиного дома. Неприметный
днем, неказистый, забытый, он сейчас буйствовал в су­
мерках, источал такую напористую свежесть, что хоте­
лось пить, пить, пить воздух, наливаться бодрой силой.
Весь пахучий мир лишь слабо подтягивал этому малень­
кому запевале.
— Значит, мамка плохая, Дюшка?
— А разве я говорил, что она плохая?
— Не любит же, виновата.
— А можно любить, если не любится, Минька? Это
все равно — пей воду, когда не пьется.
— Так мамка хорошая, Дюшка?
— Д а.
— И папка хороший?
— Да.
— Как ж е так, Дюшка: мамка хорошая, папка хоро­
ший, а дома плохо, хоть беги?
Дюшка растерялся: случается ли, что хорошие люди
творят плохое? Было бы куда проще найти виновника.
Выскочивший провожать Минька убито топтался пе­
ред Дюшкой. Блуждали в воздухе беспокойные запахи.
Неказистый, смиренный тополек — главный бунтарь
средь беспокойных.
16
«Одному ученому нужно было узнать, сколько в пру­
ду рыб. Д ля этого он забросил сеть и поймал тридцать
штук. Каж дую рыбу он окольцевал и выпустил обрат­
но. На другой день он снова забросил сеть и вытащил
сорок рыб, на двух из которых оказались кольца. И уче­
ный вычислил, сколько приблизительно рыб в пруду.
Как он это сделал?»
62
Вася-в-кубе время от времени проводил «урок одной
задачки» вместо контрольной. В такие дни он был строг,
немногословен, важен — он ж дал победителя. И уж это­
го победителя Вася-в-кубе заносил в отдельную книгу,
хвалил где только мог: «Проницательного ума. Н еза­
урядных способностей. Н адеж да школы».
Дюшка ж е победителем стать не мечтал — выше
тройки никогда не хватал по математике. Но в послед­
нее время он научился решать задачки. Каждая за д а ­
ча — нераскрытая тайна. Тайна и здесь...
Гуляют в пруду рыбы. Д а разве можно их пересчи­
тать? Руками не перещупаешь — мол, раз, два, три, че­
тыре... Ин-те-рес-но!
Дюшка по привычке записал: «Сколько рыб в пру­
ду = X». Икс тайны не раскрывал, и Дюшка сразу за ­
был его.
С первого ж е раза ученый вытащил тридцать рыбин.
Ничего улов, значит, водится в пруду рыбка.
Тридцать рыб гуляют в пруду с кольцами на хвос­
тах. Д ве из них — только две! — вытащил ученый среди
сорока. Есть в пруду рыбка, есть. Маловато вытащено
с кольцами. Во сколько же раз больше неокольцованных? Сорок, а среди них всего две. Д а ясно ж е —
в двадцать раз!.. Ха! И это называется трудная задача!
Тридцать окольцованных помножить... Но икс? При чем
тут он? Куда бы его приспособить?..
Все это как-то очень быстро пронеслось в Дюшкиной
голове — за каких-нибудь пять минут. Вася-в-кубе не
успел еще стряхнуть с себя мел, не успел опуститься на
стул.
— Чего тебе, Тягунов? —■кисленько спросил он, уви­
дев Дюшку, тянувшего руку.
Конечно ж е, он подумал, что Тягунову приспичило
выйти из класса — самое время, подальше от задачи.
— Я решил.
Грозные брови Васи-в-кубе поползли к лысине, а
класс притих.
— Покажи! — Приказ недобрым голосом.
Показывать Дюшке было нечего, в тетради после
условия задачи стояла только одна запись: «Сколько
рыб в пруду = Х». И непонятно, к чему этот икс
нужен?
— Я в уме решил, Василий Васильевич.
— Час от часу не легче, — проворчал Вася-в-кубе и
63
снова кисленьким голосом: — Что ж, Федор Тягунов,
выйди к доске, послушаем твое решение.
,
Дюшка сам оробел от своей дерзости, однако вышел,
встал, как положено, лицом к классу и рассказал:
— Тридцать рыбин в кольцах. Д ве попались среди со­
рока. Значит, неокольцованных в двадцать раз больше.
Тридцать на двадцать — всего шестьсот.
И все, умолк, страдая, что рассказ его занял так мало
времени.
Класс недоверчиво молчал. Вася-в-кубе возносил
к лысине брови и разглядывал Дюшку.
— Д а!.. — наконец подал он голос. — Д а!.. Все пра­
вильно. Просто и ясно. У тебя ясный ум, Тягунов! Ты
лодырь, Тягунов! Ты два года водил меня за нос, пря­
тал за ленью свои способности. Незаурядные способ­
ности! — Вася-в-кубе повернулся к молчащему клас­
су. — Вот как надо мыслить, друзья. Молниеносно!
Вламываться сразу в самую суть.
И громовым басом, почти угрожающе Вася-в-кубе
принялся расхваливать Дюшку. Дюшка стоял у доски и
от непривычки чувствовал себя очень плохо ■
— хоть про­
вались сквозь пол от этих похвал.
Наконец Вася-в-кубе торжественно умолк, торже­
ственно вынул из нагрудного кармана самописку, тор­
жественно отвинтил колпачок, торжественно склонился
над журналом... Сомневаться не приходилось — пятерка.
— Голубчик, возьми щетку, приведи себя в порядок.
...Слух о Дюшкином ученом подвиге быстро разнесся
по всей школе: шутка ли, за пять минут — в уме! — за ­
дачу «на победителя».
На перемене к нему подошел Левка Гайзер:
— Старик, ты быстро научился плавать.
Как равный равному, уж е не называя Дюшку тара­
каном.
И это слышали все, кто был в эту минуту в коридоре.
И случайно тут стояла Римка Братенева. Стояла, слы­
шала, смотрела на Дюшку. Уважительно.
Он станет великим математиком и прославит школу,
поселок Куделино, отца, мать, Миньку, с которым дру­
жит, бабушку Климовну, которая его вынянчила.
Он вместе с Левкой откроет, что вселенная бесконеч­
на. И хотя он не знает, почему от бесконечности должны
вновь рождаться уж е умершие люди, все равно откроет.
Левка снова появится на свет, он, Дюшка, тоже, и Минь­
64
ка, и отец с матерью — все, все узнают, что никто не
умирает насовсем.
Он еще знает то, о чем не подозревает даж е Левка:
Римка Братенева когда-то была женой Пушкина.
: Он умеет видеть, чего никто не видит.
■ Он разглядел, что отец Миньки вовсе не такой уж
плохой человек.
'
Он пойдет к Минькиной матери и скажет: полюби
мужа ■
— он станет счастливым.
И Минька тоже...
А все в поселке удивятся: какой хороший человек
Дюшка Тягунов.
И какой умный!
И Римка первая подойдет к нему: давай, Дюшка,
дружить.
А он ее тогда спросит: «Ты знаешь, кто ты?» —
«Нет». — «Наталья Гончарова, жена Пушкина, первей­
шая красавица — «чистейшей прелести чистейший о б ­
разец».
Дюшка был счастлив и не подозревал, что счастье
капризно.
После уроков он одним из первых выскочил с порт­
фелем из школы. В портфеле по-прежнему лежал кир­
пич. Существует на белом свете Санька Ераха, и с этим
хочешь не хочешь приходится считаться.
Миньке он решительно сказал:
— Иди один, у меня дела.
Он хотел видеть Римку. Почему-то он надеялся: се­
годня она пойдет домой одна, без девчонок. И он по­
падется ей на глаза. Конечно, нечаянно. И она загово­
рит, и они вместе пойдут домой. И кто знает, быть мо­
жет, он уж е сегодня, сейчас, через несколько минут
скажет: «Чистейшей прелести чистейший образец». Вче­
ра о таком и мечтать не смел. Вчера он был обычным
мальчишкой, каких много в школе.
Он долго кружил на углу улицы Ж ан-Поля Марата
и Советской, пока не увидел ее.
Она шла без девчонок, но не одна. Шла тихо, нога
за ногу, смотрела в землю, тонкая, скованная, знакомая,
хоть задохнись. И рядом с ней — поролоновая курточка
нараспашку — вышагивал Левка Гайзер. И тоже нога
за ногу, не спеша, вдумчиво. Он что-то говорил ей, она
5 В. Тендряков
65
слушала и клонила голову вниз, и было видно издале­
ка — не хочет быстрей идти, нравится. Знакомая и
чужая.
Минуту назад он верил, что прославит школу, посе­
лок, отца, мать, старую Климовну, даж е Миньку. Сейчас
он представил себя со стороны
так, как если б Рим­
ка вдруг подняла голову и увидела его. Посреди улицы
мальчишка в штанах с пузырями на коленях, с толстым
портфелем в руке. Он носит с собой кирпич, потому что
боится Саньки Ерахи. Ему постоянно чудится черт знает
что, черт те о чем мечтает. Он случайно решил задачу
и зазнался. Он не умеет крутить на турнике «солнце»,
у него нет накачанных мускулов, нет красивой куртки.
Римка с Левкой не спеша двигались на него. Надо
было уходить, надо прятаться, но ноги не слушались...
Минуту назад он чувствовал себя чуть ли не самым
счастливым человеком на свете. Ошибался — самый не­
счастный.
Мир играл с Дюшкой в перевертыши.
17
А на следующий день на уроке Васи-в-кубе в тихую
минуту Дюшка, доставая тетрадь из портфеля, нечаянно
выронил кирпич на пол. Гулкий удар, должно, слышен
был на всех этажах.
Кирпич перешел в руки Васи-в-кубе.
— Тягунов, что такое? Для чего тебе эта штука?
Дюшка не пожелал сказать.
— Выясним.
После урока Вася-в-кубе торжественно отнес кирпич
в учительскую.
Исчезли лужи, подсохли тропинки, выползала трав­
ка, распустившийся лист ронял на землю сквозную тень,
и в скворечниках раздавался уж е писк новорожденных
скворчат. Все, что могла совершить весна, сверши­
лось, — состоялось ежегодное сотворение всего живого.
Живому теперь предстоит расти и мужать. В разгар вес­
ны проглядывало лето.
И ребята праздновали: все высыпали теперь во время
перемены во двор без пальто, без шапок — крик, возня,
взрывы смеха, каждый немножко пьян от солнца и воз­
66
духа. Д а ж е верный друг Минька по-поросячьи повизги­
вает где-то в стороне, забыв о Дюшке.
Девчонки тесно сбились у прогретой стены, галдят.
С ними Римка...
Нет радости, что она близко, что глаза ее видят, уши
ее слышат.
Нет радости от тепла, от солнца, от яркой узорной
зелени.
И вообще всякая радЬсть — обман. Сейчас есть, че­
рез минуту — исчезла.
И впереди тягостное объяснение с Васей-в-кубе, быть
может, с самой директрисой Анной Петровной: «Зачем
кирпич? Почему кирпич?»
И Санька, конечно, уж е знает, что он, Дюшка, об ез­
оружен.
Санька стоит под столбом, на котором когда-то висе­
ли канаты для «гигантских шагов». Как всегда, вокруг
Саньки холуи вроде Кольки Лыскова. Дюшке видна
Санькина соломенная шевелюра, слышен его сипловатый
голос. Вокруг Саньки сейчас смеются. Д олж но быть,
Санька говорит о нем, Дюшке, должно, что-то обидное.
И Санькины речи, возможно, слышит Римка. Она сей­
час стоит ближе к Саньке, чем Дюшка, ей слышней...
От Санькиной группы отделился Колька Лысков,
с прискоком жеребенка подтрусил к Дюшке, жмурится
всей сведенной в кулачок старушечьей рожицей.
— Дюшка... — Голос
сладенький,
сочувственный
(сейчас скажет пакость). — Как ж е ты сегодня без кир­
пича домой?..
Дюшка смотрит мимо счастливо жмурящегося Коль­
ки, молчит. А Колька хоть бы что — привык, когда
встречают: «Видеть тебя не могу».
— Дю-юш-ка... Санька говорит, чтобы ты лучше не
выходил из школы. Он тебя и с кирпичом хотел... У тебя
кирпич, а у него ножик. Хи-хи!.. Теперь он тебя и без но­
жа... Хи-хи! Мамка не узнает.
Привирает Колька про нож. А может, и нет. Не зря
же Санька тогда кричал: «Кровь пущу!»
Колька улыбчиво жмурится, Колька рад, что скоро
увидит, как Санька расправится с Дюшкой. Сам Колька
никогда ни с кем не дрался, но любит глядеть драки,
хлебом не корми. Дюшка не выдержал, засмотрелся на
улыбчивого Кольку. Стукнуть его, что ли? Утрется и убе­
жит, а Саньку все равно не минуешь. Санька не знает
5*
67
жалости, а за Дюшкой теперь много числится — будет
бить насмерть.
Радостно, в самое лицо улыбается Колька Лысков.
И в Дюшке вдруг что-то поднялось из глубин, от ж е­
лудка к горлу, стало трудно дышать. Не столько от нена­
висти к Саньке, сколько от стыда за себя: боится ж е.
боится, и это сейчас видит Колька, наслаждается его
страхом. Он таскался как дурак с кирпичом и прятался
за спину Никиты Богатова. Богатов никак не герой, но
Саньки не испугался. А если у Саньки нож, что стоило
ему ударить ножом взрослого. И ни разу он, Дюшка, не
схлестнулся по-настоящему с Санькой. Санька готов был
открыто помериться силой, Санька, выходит, честней...
Жмурится в лицо Колька Лысков. Девчоночьи голо­
са в стороне. Девчоночьи голоса и смех. И резануло по
сердцу — прозвучал смех Римки, звонкий, чистый, сереб­
ряный, не спутаешь.
Дюшка шагнул вперед. Колька Лысков шарахнулся
от него столь быстро, что морщинистая улыбочка не
успела исчезнуть.
Опустив плечи, пригнув голову, Дюшка двинулся пря­
мо на столб, под которым торчала соломенная нечесаная
Санькина волосня. Окружавшие Саньку ребята зашеве­
лились, запереглядывались меж ду собой и... расступи­
лись, давая Дюшке дорогу.
Санька оторвал плечо от столба, встал прямо: болот­
ная зелень в глазах, серый твердый нос, на плоских ску­
лах, на подбородке стали медленно просачиваться крас­
ные пятна. Все-таки чуточку он побаивается, все-таки
Дюшка чем-то страшен ему — пятна и глаза круглит.
Дюшка зарылся взглядом в зелень Санькиных глаз.
— Палач! Скотина! Думаешь, боюсь?
— Д а неуж?.. Может, тронешь пальчиком?
Над школьным двором стоял звонкий веселый гвалт.
Никогда еще так плохо не чувствовал себя Дюшка: ни­
кому до него нет дела, никому, кроме Саньки. Санька не­
навидит его, он — Саньку!
И со стороны снова донесся беззаботный Римкин
смех, особый, прозрачный, колеблющийся, как нагретый
воздух, что дрожащим маревом поднимается над
землей.
И смех толкнул... Всю выношенную ненависть, свои
несчастья, свой стыд — в пятнистую физиономию, в не­
чистую зелень глаз, в кривую, узкую улыбочку! Кулак
68
Дюшкин врезался с мокрым звуком, Санька качнулся,
но устоял. Дюшка ударил второй раз, но попал в жест­
кое, как булыжник, Санькино плечо.
Прямо перед собой — два круглых провальных глаза.
Дюшка не успел выбросить им навстречу кулак. Он не
почувствовал боли, он только услышал хруст на своем
лице, и яркий солнечный двор, и синее небо качнулись,
потекли, стали жидко проваливаться местами, пятнами,
а на голову словно нахлобучили чугунный тяжелый гор­
шок. Кажется, он успел пнуть ногой Саньку, тот охнул
и согнулся...
После этого он помнил только какие-то пестрые
клочья: нацеленный серьезный Санькин нос; треснув­
шая на груди рубаха; судорожно сжатый кулак, свой ку­
лак, запачканный свежей кровью, собственной или Санькиной — неизвестно; Санькин скривленный рот; стена
мальчишеских лиц, серьезных от испуга... И тишина во
дворе, солнце и тишина, и тяжелое сопение Саньки...
Дюшка налетал, бил, промахивался. Санька отбрасывал
его от себя, но Дюшка снова налетал, снова бил... Вы­
таращенные глаза Саньки, скривленные губы Саньки,
кулак в судороге...
Кто-то робко попытался схватить Дюшку, он оттолк­
нул локтем, уголком глаза успел поймать перекошенное
лицо Миньки...
И неожиданно вместо Санькиной ненавистной носа­
той, глазастой, косогубой физиономии появилось перед
ним возбужденное, румяное, с туго сведенными бровями
лицо Левки Гайзера. Он хватал Дюшку за грудь:
— Эй! Эй! Хватит!
Но за Левкой маячила Санькина шевелюра, Дюшка
рванулся к ней, Левка уперся ему в грудь:
— Хва-тит!
Тогда Дюшка с размаху ударил Левку и... пришел
в себя.
Яркий солнечный двор и тишина. Оцепеневшие гла­
застые лица ребят. Н ад их головами врезан в синеву
большой кран. Левка с сухим недобрым блеском в гла­
зах ощупывал рукой скулу.
— Дерьмо ж е ты, оказывается, — сказал он.
Дюшка не возразил и не почувствовал раскаянья. Н е­
нависти уж е не было, была усталость.
И тут как из-под земли вырос Вася-в-кубе, лысиной
в поднебесье, выше большого крана, и с немыслимой вы­
69
соты глядело на Дюшку темное лицо. Вася-в-кубе взял
тяжелой рукой за плечо, повернул:
— Пошли.
Завороженная стена ребячьих физиономий колыхну­
лась и распалась на две части, давая проход. Серой
гибкой кошкой метнулся через дорогу Колька Лысков.
А Дюшка только сейчас почувствовал, что у него ис­
чезло лицо, вместо него что-то тяжелое, плоское, как
набухшая от сырости дубовая доска. Неся перед всеми
свою деревя'нность, он цеплялся нетвердыми ногами за
качающуюся, ненадежную землю.
Впереди кучкой стояли девчонки, все еще оцепенело
завороженные. Среди них Римка — взметнувшиеся бро­
ви, круглые, как пуговицы, глаза, курчавинки на висках.
Римка — совсем обычная, совсем ненужная сейчас.
Но когда толкающая рука Василия Васильевича и
нетвердые ноги приблизили Дюшку к девчонкам, среди
них раздался визг, и все они с выражением страха и
брезгливости дружно шарахнулись в сторону. И Рим­
ка — тоже, со страхом и брезгливостью в круглых
глазах.
Это окончательно привело Дюшку в сознание. Он по­
нял, как выглядит, — рубаха располосована, окровав­
лен, нет лица, есть что-то деревянное, плоское, чужое...
Ш арахаются от него. Римка — тоже.
И вспомнил, что ударил Левку Гайзера...
...Окровавленную располосованную рубаху стащили
и отправили отцу прямо на работу. Его ж е самого об­
мыли под краном, обмазали йодом, заставили поглядеть­
ся в зеркало.
Лицо осталось, не исчезло и было вовсе не плоским,
наоборот — дико распухшее, в рыжих пятнах йода, по­
среди, где раньше находился нос, торчал трупно-синий
бесформенный бугор. Он-то и ощущался деревянным.
18
Мать осмотрела Дюшкин нос, потрогала его холод­
ными, сильными пальцами, больно — искры из глаз! —
до хруста нажала, сказала почти равнодушно:
— Срастется. С неделю проходит красавцем.
И ушла в спальню, легла на кровать не раздеваясь.
Бабушка Климовна прибрала посуду на столе, по­
вздыхала:
70
— Ох-хо-хонюшки! Тупой-то серп руку режет пуще
острого.
Тоже ушла к себе.
Дюшка остался один на один с отцом. Отец ходил по
комнате, попинывал — не сильно, не в сердцах — стулья,
яростно ворошил пятерней волосы, не ругался, только
время от времени ронял:
— Д а... Д а...
Короткое и тяжелое — в ответ своим мыслям.
А за окном торчал большой кран, под ним, должно
быть, как всегда, суетятся люди — сортируют лес, раду­
ются весне, ходят друг к другу в гости, любят — не лю­
бят. Дюшке уж е нет среди них места. Римка шарахну­
лась от него. И он ни за что ни про что ударил Левку
Гайзера. И на лице деревянный, мешающий нос, с таким
носом нельзя выйти на улицу...
А Левка хочет открыть бесконечность, и непонятно,
почему-то эта бесконечность обещает Левке вторую
жизнь. Зачем вторая, когда и одну-то прожить так
трудно.
Отец оборвал хождение, взял стул, поставил напро­
тив Дюшки, оседлал его. Лицо отца за этот день опало,
стало угловатым, лоб вылез вперед, глаза спрятались,
глядят, словно из норы, настороженно, выжидательно,
с тревогой, но, кажется, без гнева.
— У нас, Дюшка, на сортировке попадаются эдакие
крученые кряжи, которые ни в строительный не зане­
сешь, ни в крепежник, ни в тарник. Их выбрасывают на
дрова, но и дрова из них тоже плохие — не колются, на­
маешься. Д ерево как дерево, а ни на что не пригодно...
Дюшка догадывался, куда клонит отец, но молчал.
—• Человек, Дюшка, тоже может расти вкривь и
вкось, — продолжал отец. — Часто болтается среди лю­
дей эдакая нелепость — где ни приткнется, всем мешает,
все его отпихнуть стараются. А если упирается, рубят
по живому.
У отца и взгляд прочувствованный, и голос сдерж ан­
ный, по всему видать — собрался с силами, хочет от ду­
ши объяснить непутевому сыну. От души, без раздра­
жения. Но Дюшке меньше всего нужны такие объясне­
ния. Он и без отца теперь знает, что ненормален, пере­
кручен, трудно жить... Это лучше отца объяснила ему
Римка Братенева — шарахнулась в сторону. «Тупой
серп руку режет пуще острого».
71
Отец с досадой заскрипел стулом, подался вперед, за­
говорил горячее:
— У тебя перед глазами пример есть — Никита Бо­
гатов. Перекошенный человек, недоразумение. Сам не­
счастный, жену несчастной сделал, сына... Таким стать
хочешь?
Дюшка наконец разж ал губы, спросил:
— Пап, Богатов плохой, ну а Санька Ераха хоро­
ший?
— Я ему о Фоме, он мне о Ереме. При чем тут
Санька?
— Я с ним дрался.
— Так за это я должен поносить его? Ну, знаешь!
— Богатов плохой, Санька хороший?
— Д а плевать я хотел на твоего Саньку! Мне на те­
бя не плевать.
— Санька убивать любит... лягуш.
— Лягуш?.. Черт знает что! Д а мне-то какое дело до
этого?
Действительно, какое кому дело, что Санька убивал
лягуш? Почему к нему ненависть? Почему Дюшка так
много думает о Саньке? Только о нем. Родился непохо­
жий на других — мучает кошек, бьет лягуш. И не в кош­
ках, не в лягушках дело, а в том, что он любит мучить
и убивать. И это страшное «любит» почему-то никого не
пугает. «Да мне-то какое дело до этого?» Никому нет
дела до того, что л ю б и т Санька. Д о Богатова есть де­
ло, Богатова осуждают... вместе с Минькой.
И Дюшка, давясь словами, произнес:
— Он и людей бы убивал, если б можно было.
— Ну, знаешь!
— Он зверь, этот Санька, а Богатов не зверь. Что
тебе Богатов плохого сделал? За что ты его не любишь?
За что? З а что-о?!
— Ты что кричишь?
— Боюсь! Боюсь! Вас всех боюсь!
— Эй, что с тобой?
— Никому нет дела до Саньки. Никому! Он вырас­
тет и тебя убьет и меня!..
— Дюшка, опомнись!
— Опомнись ты! Убивать любит, а вам всем хоть
бы что. Вам плевать! Живи с ним, люби его! Не хочу!
Не хочу! Тебя видеть не хочу!
72
Дюшка, вскочив на ноги, тряс над головой кулаками,
визжал, топал:
— Не хо-чу!..
Отец верхом на стуле замер, глядя снизу в разбитое,
перекошенное, страшное лицо сына.
На крик появилась мать, бледная, прямая, решитель­
ная, казалось, ставшая выше ростом. Отец повернулся
к ней:
— Вера, что с ним?
— Принеси стакан воды.
Дюшка упал ничком на диван и затрясся в рыданиях.
— Что с ним, Вера?
— Обычная истерика. Пройдет.
Мать никогда не теряла головы, и сейчас ее голос
был спокоен. Дюшка рыдал: никто его не понимает, ни­
кто его не ж алеет — даж е мать.
Его заставили выпить валерьянки и лечь в кровать.
Он лежал и ни о чем не думал. Все кругом стало какимто далеким и ненужным — Никита Богатов, Санька,
Римка, непонимающий отец, Левка Гайзер, которого он
ударил... И самый, наверное, ненужный и далекий из
всех — он сам, пропащий человек.
19
Дюшкин кирпич лег на стол директрисы школы Анны
Петровны. Рыжий кирпич на зеленом сукне письменного
стола...
Анна Петровна появилась в поселке Куделино вместе
с новой школой. Казалось, ее где-то специально загото­
вили — для красивой, сияющей широкими окнами шко­
лы молодую, красивую директоршу с пышными волоса­
ми, громким, решительным голосом, университетским
значком на груди.
С Анной Петровной не так уж трудно встретиться
в школьных коридорах, даж е на улицах поселка, но
в кабинет к ней попадали только в особо важных слу­
чаях.
Рыжий кирпич на зеленом сукне — случай особый.
Напротив стола разместились учителя и ученики: судьи,
свидетели и преступники — Дюшка с Санькой. Д аж е
73
Колька Лысков был приглашен, даж е Минька затаился
возле самых дверей на краешке стула.
Раз на столе в центре внимания — кирпич, то само
собой вспоминают Дюшку: «Тягунов, Тягунов...» Саньку
почти не трогают, он сидит нахохлившись, повесив нос,
смотрит в иол, хмурый, обиженный: мол, что приходится
терпеть человеку понапрасну.
— Гайзер, ты кому-то говорил, что видел этот кир­
пич и раньше у Тягунова? — ведет опрос Анна Пет­
ровна.
Подымается Левка. У него под левым глазом махро­
вая желтизна — отцветший синяк, сотворенный Дюшкиным кулаком.
Левка отвечает без особого усердия и старается не
глядеть в сторону Дюшки:
— Я, собственно, не видел этого кирпича...
— Как так — собственно?
— Я как-то заметил, что у него... Тягунова, толстый
портфель, спросил: чем ты его набил? Он ответил — там
кирпич.
— И больше ничего не спросил?
— Поинтересовался, конечно, — зачем кирпич? Отве­
тил: мускулы развиваю.
— Давно это было?
— С неделю назад.
— И все это время Тягунов таскал... развивал мус­
кулы?
— В портфель к нему я больше не заглядывал, кир­
пичом не интересовался.
— Он таскал! Таскал кирпич! Я знаю! Не расста­
вался! — выкрикнул Колька Лысков. Он и здесь, в ка­
бинете директора, вел себя деятельно и радостно, словно
ждал интересной драки.
Угнетенно-хмурый Вася-в-кубе подал голос:
— Странно все-таки. Н еудобная вещь, даж е для
драки.
— Как ж е неудобная? Очень даж е удобная! Тяже­
лая... — охотно отозвался Колька. — Сзади по затыл­
ку — тяп, и ваших нет. Кирпичом и быка убить
можно.
Анна Петровна грозно покосилась на Кольку, и тот
опять ж е охотно, почти восторженно оправдался:
— Извиняюсь. Я чтоб понятней...
— Тягунов, — спросила Анна Петровна, — скажи,
74
только откровенно: для чего?.. Д ля чего тебе этот
кирпич?
Дюшка долго молчал, наконец выдавил:
— Если Санька вдруг полезет... Д ля этого.
— И ты бы ударил его... кирпичом?
Врать было бессмысленно, Дюшка признался:
— Полез бы — ударил.
— А ты не подумал, что действительно... таким —
быка? Не подумал, что убить им можно человека?
Вася-в-кубе подож дал-подож дал Дюшкиного ответа
и не дож дался, с досадой крякнул, а одна из приглашен­
ных на обсуж дение учительниц, совсем молодая, препо­
дававшая в школе всего лишь первый год, Зоя Иванов­
на, выдавила из себя:
— Какой ужас!
Вася-в-кубе решил прийти на помощь.
— Но ведь ты для самозащиты эту штуку таскал? —•
спросил он.
— Для защиты, — призвался Дюшка почти с благо­
дарностью. Он не хотел, чтоб его считали убийцей, даж е
Санькиным. — На всякий случай, когда Санька по­
лезет...
— Полезет?.. — переспросила Анна Петровна. ■
—
Первый на тебя?
— Д а.
— А вот все говорят, что первым в драку полез ты,
Тягунов. Ты первый ударил Ерахова. Или на тебя наго­
варивают? Или это не так? — У Анны Петровны от
негодования глаза стали опасно прозрачные, холод­
ные.
Дюшка снова замолчал. Он молчал и понимал, что
его молчание выглядит сейчас дурно. Так в кино мол­
чат пойманные шпионы, когда им уж е некуда деться.
— Как-кой ужас! — снова выдавила из себя моло­
дая Зоя Ивановна.
А Вася-в-кубе крякнул еще раз.
Л еж ал перед всеми на зеленом столе рыжий кир­
пич — страшная, оказывается, вещь, им можно убить
человека. Дюшкин кирпич, кирпич, специально приготов­
ленный для Саньки. И он, Дюшка, первым напал на
Саньку...
И сидел обиженно нахохленный Санька, чудом спас­
шийся от страшного кирпича.
Дюшка и сам начинал верить, что он преступник.
75
Помощь пришла неожиданно с той стороны, с кото­
рой ни Дюшка, ни кто другой не ожидал.
Притаившийся возле дверей Минька, Минька, случай­
но попавший на разбирательство, Минька, которого и не
собирались сейчас спрашивать, вдруг вскочил на ноги и
закричал тонко, срываясь, словно петушок, впервые про­
бующий свой голос:
— Дюшка! Ты чего?.. Дюшка! Скажи всем! Скажи
про Саньку! Он ж е хвастался, что убьет тебя! Я сам
слышал! Н ожом стращал!
И Санька взвился, его лицо потекло красными пят­
нами:
— Врет! Врет! Не хвастался!.. У меня даж е ножа
нет! Обыщите! Нет ножа!
— О каком нож е речь? Ты что? — Глаза Анны Пет­
ровны утратили прозрачность, стали обычными — испу­
ганными.
Но Минька, тихий Минька с яростью накинулся на
Саньку:
— Ты все можешь, ты и ножом! Про твой нож Коль­
ка хвастался!
■— Ничего я не хвастался! Ничего не знаю! — завер­
телся ужом Колька Лысков.
— Честное слово! Дюшка добрый. Дюшка даж е ля­
гушку... Дюшка слабей себя никогда не обидит! А Сань­
ка и ножом, ему что?
■
— Чего он на меня? Ну, чего?.. Никакого ножа... Вот
глядите, вот... ■
— Санька начал выворачивать перед все­
ми пустые карманы.
— Он трус! Он только на слабых. Потому Дюшка
и кирпич... Знал — Санька тогда на него не полезет, ис­
пугается. И верно, верно — Дюшка давно этот кирпич
таскал в портфеле. Давно, но не ударил ж е им Саньку.
Убить мог? Это Дюшка-то? Саньку! Отпугивать только.
Санька ■
— трус: на сильного никогда!..
— Ну-у, Минька, н-ну-у!
— Слышите?.. Он и сейчас... Он теперь меня... Мне
тоже кирпич... Житья Санька не даст! Мне тож е кирпич
нужен!..
— Ну-у, Минька, н-ну-у!
Санька стоял посреди кабинета всклокоченный, с пят­
нистым лицом, с выкаченными зелеными глазами, вывер­
нутыми карманами.
Л еж ал рыжий кирпич на зеленом столе. Все молча­
76
ли, пораженные яростью тихого, маленького, слабого
Миньки. И только Зоя Ивановна, молодая учительница,
изумленно выдохнула свое:
— Как-кой ужас!
20
Александр Матросов своей грудью закрыл амбразу­
ру с пулеметом, чтобы спасти товарищей. Александр
Матросов — герой, человек великой души, о нем напи­
саны книги.
Д о сих пор великой души люди — те, кто своей
грудью, своей жизнью ради товарищей! — жили для
Дюшки только в книгах. В Куделине таких не наблю да­
лось. Великой души люди, казалось, непременно должны
быть и велики ростом, широки в плечах, красивы лицом.
У Миньки узкие плечи, писклявый голос. И жил
Минька все время рядом, на улице Ж ан-Поля М арата,
ничего геройского в нем не было — самый слабый из
ребят, самый трусливый.
И вот Минька против Саньки! Санька слабых не ж а ­
леет. Санька не даст проходу. Минька добровольно ис­
портил себе жизнь, чтоб спасти Дюшку с Закрыв грудью.
А ведь он, Дюшка, всегда немного презирал Минь­
ку — слабей, беспомощней.
От Дюшки шарахнулась Римка, от Дюшки отвернул­
ся Левка Гайзер, дома Дюшка устроил истерику. Сам
себе противен. Стоит ли такому жить на свеге? Кому
нужен?
Оказывается, нужен! Грудью за него.
Минька, Минька...
...Утром Дюшка повернул не к школе, а к Миньки­
ному дому. Санька станет сторожить Миньку. Рядом
с Минькой всегда будет он, Дюшка.
Портфель непривычно легкий, тощий — кирпич боль­
ше не нужен. Пусть сунется Санька, нет перед ним стра­
ха! Пусть сунется к Миньке!
Минька нисколько не удивился, что Дюшка ожидает
его у крыльца. В мешковатом, старательно застегнутом
на все пуговицы пиджаке, со своим большим потертым
ранцем, узкое лицо прозрачно и сурово. Эта суровость
так была непривычна для Миньки, что Дюшка вместо
«здравствуй» встревоженно спросил:
— Ты чего?
77
— Ничего, Дюшка.
— Нет, Минька, что-то есть, я вижу.
— Ты слышал, как он вчера, каким голосом: «Н-ну-у,
Минька»? Убьет, ему что.
— Пусть прежде меня.
— Но ведь ты ж е не всегда со мной ходить будешь.
— Всегда, Минька.
— Д а я и сам хочу... Сам за себя! Как ты, Дюшка.
Минька судорожно расстегнул пуговицы, распахнул
ПОЛу — за брючным ремнем торчала деревянная ручка
ножа.
— Ты что?!
— Кирпич хотел, но с кирпичом меня Санька сразу...
Это тебя он с кирпичом боится, а меня — нет. Такого
гада мне только... железом.
— С ума сошел, Минька!
— Сойдешь, когда всю ночь уснуть не мог.
— Унеси, Минька, нож обратно.
— Нет!
— Силой, Минька, отберу!
— Нет, Дюшка, не сделаешь этого.
— Тогда прошу тебя, Минька...
Минька помялся, поежился, помигал и уступил:
— Я его под крыльцо пока... С тобой буду без но­
жа. А без тебя, Дюшка... Хочу сам за себя, как ты.
Нелепый кухонный нож с деревянной ручкой пугал
Дюшку. Но Минька стал вдруг упрям.
21
Под вечер, после работы, мать и отец принимали го­
стя. Вернее, гость пришел только к матери. Тот самый
Гринченко, о котором Дюшка так часто слышал: еле
жив, при смерти. Два дня назад Гринченко выписали из
больницы, сейчас его угощали чаем.
Это был вовсе не хилый человек, а громоздкий, с глу­
хим, нутряным, густым голосом, с темным губастым ли­
цом сплавщик, одетый по-праздничному в темно-синий
в полоску костюм, в галстуке, завязанном таким толс­
тым узлом, что он мешал двигаться массивному подбо­
родку. И только запавшие глаза и тупые кости скул, про­
ступающие сквозь темную пористую кожу, напомина­
ли о болезни, не совсем еще покинувшей мощное
тело.
78
Гринченко пришел в гости к матери, но разговор вел
лишь с отцом.
— Скажу вам, Федор Андреевич, какой это человек
Вера Николаевна, супруга ваша. Святая сказать :— ма­
ло! Кто ей я? Ни сват, ни брат, даж е за столом вместе
не сиживали, хлеб, соль, водку пополам не делили. И
добро бы я, Степка Гринченко, уж очень полезен дер ­
ж аве нашей был. Так нет этого. Работяга обычный. Л ю ­
бил рубль длинный сорвать, водку любил, баб и всякое
прочее безыдейное. И вот из-за меня, из-за безыдейного,
эта женщина ночами не спала, своим здоровьем трати­
лась, можно сказать, колотилась самым героическим об­
разом.
Мать виновато посмеивалась, а отец серьезно согла­
шался:
— Что есть, то есть, не отымешь — самозабвенна.
— Тыщи лет люди богородицу хвалили. А за что,
позвольте спросить? Только за то, что Христа родила да
вынянчила. Любая баба на такое, скажу, способна. Вот
пусть-ко богородица с эдаким, как я, понянчится. Не ра­
ди бога великого, чтоб потом аллилуйю многие века пе­
ли, а ради простого человека, без надежды всякой, что
тебе там вечную славу отвалят или награду золотую
на грудь. Тут тебе богородицы мало, тут уж выше бери.
— Богородица — это суеверие, Степан, — настави­
тельно отвечал отец. — А старые суеверия мы жизнью
бьем не в первый раз. Так что из ряда вон выходящего
ничего не произошло.
— Ой, не скажите, Федор Андреевич, не скажите.
Вы думаете, Вера Николаевна мне только требуху мою
вылечила — нет, душу вылечила. Открылось мне: раз я,
Степан Гринченко, героического стою, то и держаться
я в дальнейшем должон соответственно, не распыляясь
на мелочах. Не-ет, теперича я так жить уж е не стану,
как жил. Буду оглядываться кругом, да
позорчей.
Сколько лет я еще проживу, Вера Николаевна?
— Я не гадалка, Степан Афанасьевич. Наверное, вас
еще надолго хватит.
— Сколько ни проживу — все людям. Осветили вы
мне нутро, Вера Николаевна, ясным светом.
— Очень рада такому побочному явлению.
— Эх, для вас бы что сделать! Вот было бы счастье.
Не сумею, поди, — мал. Да-а!
Гринченко поднялся и стал чинно за руку прощать­
79
ся, а Дюшка кинулся к окну, чтоб видеть, как спасен­
ный матерью от смерти человек пойдет на своих ногах
по улице среди здоровых людей.
Дюшка припал к окну и увидел не Гринченко, а...
Римку. В легком платьице в клеточку, в темных волосах
солнечной каплей цветок мать-мачехи, и курчавинки
у висков, и нежный бледный лоб над бровями — до чего
она непохожа на всех людей, рождаются ж е такие на
свете. Солнечная капелька цветка в волосах...
Римка исчезла в подъезде, появился Гринченко, не
обративший на Римку никакого внимания. Нескладно­
громоздкий, нарядный в своем костюме в полосочку, он
бережно выступал, сосредоточенно нес в себе свое спа­
сенное здоровье, свою вылеченную Дюшкиной матерью
душ у — весь в себе.
После Римки Дюшка снова обрел способность ви­
деть то, чего не замечают другие. Сейчас глядел на вы­
ступающего бережным шагом Гринченко и видел в нем
то, чего сам Гринченко и не подозревал: слишком боль­
шую занятость собой, своим неокрепшим здоровьем,
своим исцеленным духом.
Гринченко, не заметив, промаршировал и
мимо
Минькиного отца, путающегося в полах своего длинного
пальто. А Минькин отец спешил. Дюшка вгляделся в
него, и по спине поползли мурашки — что-то случилось.
Никита Богатов беж ал изо всех сил — размахивает ру­
кавами, лицо без кровинки, рот распахнут, задыхается.
Он пересек двор их дома, двинулся к крыльцу. Что-то
стряслось! Что-то страшное!
А отец с матерью продолжали говорить о Гринчен­
ко, о том, как удачно тот «выскочил из болезни».
Дверь распахнулась без стука, бледный, потный Ни­
кита Богатов обессиленно привалился скулой к ко­
сяку.
— Вера Николаевна!
— Что?..
—• Ножом...
И Дюшка все понял, Дюшка закричал:
— Минь-ку-у!
— Д а, Миньку... ножом. И нож-то наш... Не знаю
и что?..
•
— Санька —■ Миньку! Санька — Миньку!!
— Дюшка, помолчи! Где он?
80
— В больницу повезли... Я к вам... Спасите, Вера
Николаевна!
— Санька — Миньку! Мама, спаси Миньку! Спаси,
мама!!
•
22
Они вдвоем сидели у телефона, ж дали звонка из
больницы. Дюшка объяснял отцу, как кухонный нож
Богатовых оказался в руках Саньки:
— Я говорил Миньке: не смей, не бери! А он мне —
Санька убьет, только ж елезом спасусь. Ну, Санька и от­
нял у него нож этот и этим ножом... У Миньки любой
бы отнял. Минька мухц не обидит.
— Черт! — Отец это слово произнес без своей обыч­
ной энергии, д а ж е с тоской. Он сейчас как-то присми­
рел, не расхаживал по комнате, не пинал стулья, сидел
напротив Дюшки, приглядывался к нему с непривычным
вниманием. —■ Ты говорил: Санька лягуш убивал? —
спросил он.
— Лягуш убивал, кошек мучил.
— Зачем?
— Так просто. Нравилось.
— Нравилось? Больной он, что ли?
— Что ты, пап. Здоровый. Здоровей Саньки только
Левка Гайзер, он на турнике «солнце» крутит.
— Так почему, почему он ненормальный такой? Н ра­
вилось...
— Д а нипочему. Таким родился.
— Родился?.. Гм... У Саньки вроде родители нор­
мальные. Отец сплавщик как сплавщик, честно ворочает
лес, выпивает, правда, частенько, но даж е пьяный не
звереет. Ни кошек, ни собак, ни людей не мучает...
— Пап, и Левка же Гайзер тоже на своего отца не­
похож. Левкин отец за жизнь, наверно, ни одной задач­
ки не решил.
— Гм, верно. Обидней всего, Дюшка, что этог l уро­
да еще и оправдать можно.
— Саньку? Оправдать?
— Видишь ли, получается, твой
Минька против
Саньки запасся ножом заранее, с умыслом. И наверног,
он в драке выхватил этот нож. А Санька безоружный.
Выходит, что Санька защищался, а нападал-то Минька.
Дюшка обмер от такого поворота.
6
В. Тендряков
81
— Пап, Минька и мухи... Пап! Кто поверит, что
Минька — Саньку?..
— Верят, сын, фактам...
Факты... Дюшка часто слышал это слово. Отец, мать,
учителя произносили его всегда уважительно. Факты —
ничего честней, ничего неподкупней быть не может. Это
то, что есть, что было на самом деле, это — сущая
правда, это — сама жизнь. И вот сущая правда неспра­
ведлива, сама жизнь против жизни, защищает убий­
ство. Так есть ли такое на свете, чему можно верить до
конца, без оглядки? Все зыбко, все ненадежно.
Дюшке было лишь тринадцать лет от роду, он не
дорос до того, когда невнятные мысли и смутные опа­
сения облекаются в отчетливые слова. Он не мог бы
рассказать, что именно сейчас его пугает — слишком
сложно! — он лишь испытывал подавленность и горест­
ную растерянность. И отец, его взрослый, сильный отец,
который смог поднять над поселком огромный много­
тонный кран, помочь ему был бессилен.
А хотел бы,
страдает, тоска во взгляде. Что-то есть сильнее отца,
что-то без имени, без лица — невидимка!
— Пап, — произнес Дюшка сколовшимся голо­
сом, — неужели Саньке будет хорошо, когда он вы­
растет?
Отец поднял голову, озадаченно уставился на сына,
и зрачки его дрогнули.
— Если Саньке хорошо, мне, пап, будет плохо.
И отец медленно встал со стула, распрямился во
весь рост, шагнул вперед, взял в широкие теплые ладо­
ни запрокинутое вверх Дюшкино лицо, с минуту вгля­
дывался, наконец сказал:
— Да... Д а, ты прав. Этого не должно случиться.
— Пап, Минька не виноват, если даж е и факты...
Все, все пусть знают.
— Д а... Д а, ты прав.
Они оба вздрогнули — разливисто зазвонил теле­
фон. Отец рванулся от Дюшки, схватил трубку:
— Слушаю!.. Так... Так... Кровь?.. А родители?.. Не
могут. Как ж е так, они родители, а кровь не подходит?..
A-а... Ну, хорошо, Вера, ну, хорошо. Я передам, я все
ему передам.
И положил трубку обратно.
— Д ело обстоит так, Дюшка: твоему Миньке надо
переливать кровь. Ни мать, ни отец дать кровь не доо82
гут. Родители, а не могут, бывает такое. И тут Никита
Богатов оказался неподходящ...
— Я дам кровь Миньке! Я!
— Д ает кровь твоя мать. После этого ее сразу из
больницы не выпустят... Так что нам надо ждать ее
только к утру.
— Я знаю, знаю — мама спасет Миньку!
— Спасет, будь спокоен. Санькам — хорошо! Ну
не-ет!.. За Минькой твоим будут следить во все глаза.
Его мать оставили в больнице на ночь.
— А Минькин отец?
— Отправили домой. Нельзя ж е всей семьей тор­
чать в больнице.
— Пап!.. Пап, ему плохо.
— Д а уж можно себе представить.
— Пап, я сбегаю, позову его сюда.
— Зачем?
— Ему плохо одному, пап. С нами будет легче.
Я сбегаю, можно?
Отец снова с прежним серьезным вниманием с ми­
нуту разглядывал сына, наконец сказал:
— Зови. А я тут пока чай организую.
23
За столом встретились два отца, более несхожих
людей в поселке Куделино, наверное, не было.
Отец Дюшки — его побаиваются, его уважают, в
нем постоянно нуждаются, все время его ищут: «Был
здесь, куда-то ушел». Он заседает, он командует, пере­
брасывает, ремонтирует, ругается, хвалит, отчаивается,
обещает надбавки: Федор Тягунов-старший — человек,
распахнутый для всех.
Отец Миньки никем не командует, ничем не распоря­
жается, больше беседует сам с собой, чем с другими, он
и всегда-то пришиблен, а сейчас — лицо серое, глаза
красные, в расстегнутом вороте рубашки видна выпи­
рающая ключица, хрящевато-тонкая, жалкая, по ней
видно, какой он весь ломкий, жидко склеенный, особен­
но рядом с ширококостным, плотно сбитым Дюшкиным
отцом.
Никита Богатов не сразу согласился идти с Дюшкой. Дюшка его застал в пальто, сгорбившимся за сто­
лом. Он с трудом оторвал от пустого стола взгляд, уста­
6*
83
вился красными глазами на Дюшку, долго не понимал,
чего от него хотят, наконец понял, спросил:
— Зачем?
Дюшке было трудно объяснить, зачем он зовет его
к себе.
— Папа просит... попить чаю.
Никита Богатов глядел на Дюшку, помигивал крас­
ными веками, наконец тихо продекламировал:
В огне и холоде тревог —
Так ж изнь пройдет. Запомним оба...
И вдруг передернулся лицом, плечами, словно про­
снулся, заговорил захлебываясь:
— Не слушай меня, мальчик. Я клоун, я паяц! Я ж и­
ву чужими мыслями, чужими словами. Ж иву невпопад.
Меня не стоит жалеть.
— Мама спасет Миньку, мама обязательно спасет!
Она кровь свою дала.
Минькин отец заволновался:
— Д а, да, меня зовут. Меня не часто зовут, а я по
привычке паясничаю, строю из себя непонятого гения.
— Идемте.
— Д а, да... Я благодарен. Не помню, когда меня зва­
ли к себе.
И вот отец Миньки сидит напротив Дюшкиного отца.
Дюшка вместе с ними за столом.
Дюшкин отец косится на горбящегося Никиту Бога­
това с опаской, начинает с неуклюжей осторожностью:
■
— Странная ты личность, Никита. Я не говорю пло­
хая — странная.
— Не стоит со мной церемониться, Федор Андреевич.
— Церемониться не собираюсь, но и зря обижать не
хочу. Кто ты? Для меня загадка. Образован, начитан,
умен ведь, а поставить в жизни себя не сумел. П руж и­
ны в тебе какой нет, что ли?
— Пружина есть... То есть была пружина, но шаль­
ная, которая заводит не силы, не энергию, а самомнительность.
— Самомнительные-то обычно выбиваются выше, чем
им следует, а ты, прости уж , сколько тебя знаю — ка­
мешком ко дну идешь. В областной газете работал —
бросил. Почему?
— И з-за самомнительности.
84
— Гм...
— Быть газетным поденщиком, править статьи о си­
лосе, о навозе — нет! Мне ж е «угль, пылающий огнем, во
грудь отверстую водвинут», мне свыше предначертано
«глаголом жечь сердца людей». Газета — смерть для
возвышенной души. Н адо жить в гуще простого народа,
черпать от него вдохновение. Я убедил жену, я забрал
свои тетради, заполненные рифмованной пачкотней, и
появился у вас в Куделине. А дальше?.. Дальше вы и са­
ми видели. На сплаве выкатывать бревна слаб, сунулся
в контору... Камешком ко дну. Хотя нет, барахтался и
пачкал бумагу, рифмовал, заведенная пружина действо­
вала: «Глаголом жги сердца людей!» Я любил чужие
глаголы и рассчитывал — кто-то полюбит мои, боялся
признаться: мои глаголы сыры, серы, стерты, любить не
за что.
Богатов говорил мечущимся, срывающимся голосом,
при каждом признании весь передергивался от отвраще­
ния к себе. Дюшкин отец слушал его с откровенным не­
доумением, почти с испугом.
•— А может, все-таки... — произнес он неуверенно.
Никита Богатов перебил его кашляющим смешком:
— Вот-вот, а может, все-таки я талант. Я... я убаю ­
кивал себя этими словами много лет. И себя, и жену...
Камешком ко дну. Но если б я только один камешком,
но ведь и ее и сына... Они ж е связаны со мной. Я любил
ее: складки ее платья, движение ее бровей, звук ее ша­
гов, ее улыбку, ее усталость! Весь мир несносен, един­
ственная радость — она. Радость и боль! И ее я топил!..
Дюшкин отец крякнул и почему-то виновато глянул
на Дюшку, а Никита Богатов продолжал мечущимся
голосом:
— Я рассчитывал на чудо — меня вдруг признают,
ко мне придет слава, почет, деньги. Все положу к ее
ногам. Писал в последнее время только о ней, только ее
славил — сонеты, элегии, письма в стихах. И надоел,
надоел ей до тошноты. Она-то давно открыла, что я за
глаголыцик. И неприязнь ко мне, сперва спрятанная, по­
том откровенная, наконец воинственная. И унылая кон­
тора, жалкая зарплата делопроизводителя, сын без зим­
него пальто... А у нее появляется мания, идея фикс —
побывать раз в жизни на юге, увидеть море...
— Д адим путевку! — вскинулся Дюшкин отец, нако­
нец-то почувствовавший, что чем-то может помочь.
85
Богатов отмахнулся вялой, бескостной рукой, голос
осел, перестал метаться — глухой, тусклый:
— Вчера... с Минькой... Меня словно молнией шарах­
нуло, очнулся: прячусь от правды — беадарь, ничтоже­
ство, эдакий литературный наркоман... Хватит! Хва­
тит!
— Что — хватит? — подобрался Дюшкин отец.
— Хватит тянуть камнем.
— Это верно.
— Пора освободить их от себя.
— То есть как это — освободить?
— Не все ли равно — как.
Дюшкин отец навалился грудью на стол, звякнули
чашки.
— Опять?! — с придыханием.
— Что — опять, Федор Андреевич?
— По-новому угорел. Тогда — к вершинам славы, а
теперь — в пропасть вниз головой. А может, в середке
зацепишься, с головы на ноги встанешь, по ровной зем ­
ле походишь?
— Ходить по земле, надоедать людям своей особой,
уверять себя, что исправлюсь?.. Э-э, Федор Андреевич,
зачем ж е тянуть песню про белого бычка?
—■ Испакостил бабе жизнь и бросаешь, а еще •—
складки платья, усталость даж е... И не просто, а с фор­
сом — мол, вот я какой самоотверженный, вниз головой,
помните и страдайте. А так и будет — станут помнить,
станут страдать! Сукин ты сын, Никита!
Никита Богатов беспокойно задвигался, казалось,
стал что-то искать вокруг себя.
— Но что?.. Что?.. На что я способен? Только на
это. Ни на что другое!
— Эт-то, друг, мы еще посмотрим. Виноваты — ми­
мо глядели. Увидели, теперь возьмемся. Я возьмусь!
Я из тебя человека сделаю!
И Дюшка насторожился. Он сидел, молчал, слушал,
внимательно слушал. Последние слова отца — «челове­
ка сделаю» — напомнили ему слова матери: «Наш отец
любит ковать счастье несчастным на их головах. Не за ­
метит, как человека в землю вобьет от усердия». Как бы
нечаянно отец не вбил в землю Минькиного отца.
— К делу тебя приспособлю. Наше дело грубое, др е­
весное, славы не отваливает, зато жить дает. Я тебя су­
ну туда, где некогда будет в мечтаниях парить — шеве­
86
лись давай! Я и с женой твоей по-крупному пого­
ворю...
— Только не это, Федор Андреевич!
— Молчи уж! Право слова потерял!
— Не трогайте ее, Федор Андреевич!
— Не бойсь, плохого не сделаю!
— Пап! — подал голос Дюшка.
— Э-э, да ты тут! Ты еще не спишь?
— Пап! Тебя просят — не делай!
— А ну спать! Здесь разговоры взрослые, не твоего
ума дело!
— Я лягу, пап, только слушай, когда просят. Ты и
с мамкой так — она просит, ты не слышишь.
— Ты — что? Просит — не слышу. Не присни­
лось ли?
— А помнишь, мамка жаловалась, что ты ей всегонавсего один раз цветы подарил?.. Это ж она — что!..
А ты не понял.
Негодование — вот-вот взорвется! — затем досада,
остывающее недовольство, наконец смущение — раду­
гой по отцовскому лицу.
— Ладно, Дюшка, ложись. Мы тут без тебя ре­
шим, — сказал отец.
Дюшка поднялся, подошел к Богатову:
— Если Миньке еще кровь нужна будет, тогда
я дам.
— Хороший у вас сын, Федор Андреевич.
— Минька
лучше меня, — убежденно
возразил
Дюшка.
Раздеваясь в соседней комнате, Дюшка видел в рас­
крытую дверь, как его отец сел напротив Богатова, по­
ложил ему на колено руку, заговорил без напора, де­
ловито:
— Мне крановщики нужны. Работа непростая, но
платят прилично. Учиться тебя пошлю на курсы, три ме­
сяца — и лезь в будку. А то ходишь, шаришь, себя
ищешь...
Отец все-таки хотел сделать несчастного Никиту Бо­
гатова счастливым — сразу, не сходя с места.
Дюшка еще не успел уснуть, когда отец, проводив
гостя, подошел, склонился, зашептал:
— Слушай: мне сейчас нужно уехать. Не отклады­
87
вая! Спи, значит, один. А я утречком постараюсь поспеть
до прихода матери.
Но мать пришла раньше.
Дюшка проснулся оттого, что услышал в соседней
комнате ее тихие шаги, ежеутренние, уютные шаги,
опрокидывающие назад время, заставляющие Дюшку
чувствовать себя совсем-совсем маленьким.
Он выскользнул из-под одеяла:
“
— Мама!
Мать еще не сняла кофты, ходила вокруг стола, не
прибранного после вчерашнего чаепития двух отцов и
Дюшки.
— Мама! Как?..
У матери бледное и томное лицо — обычное, какое
всегда бывает после ночных дежурств. Не видно по не­
му, что она отдала свою кровь.
— Как, мама?
— Все хорошо, сынок. Опасности нет.
— А была опасность?
— Была.
— Очень большая?
— Бывает и больше... Где отец?
— Он уехал, мам. Еще вечером.
— Куда это?
— Не знаю.
Мать постояла, глядя в окно на большой кран, про­
изнесла:
— Опять у него какую-то запань прорвало.
— Не говорил, мам. Не прорвало.
Мать загляделась на большой кран.
— Тебе нравится, когда тебя хвалят? — спроси­
ла она.
— Д а, мам.
— Мне тоже, Дюшка... Почему-то мне хотелось, чтоб
он сегодня похвалил меня... и погладил по голове.
— Ты ж е не маленькая, мам.
— Иногда хочется быть маленькой, Дюшка, хоть на
минутку.
Пришла Климовна, гладко причесанная, конфетно
пахнущая земляничным мылом, принялась охать и ахать
насчет Саньки:
88
— Не хочет собачья нога на блюде лежать, так под
лавкой наваляется.
О Миньке на этот раз она ничего плохого не сказала,
ушла на кухню, деловито загремела посудой.
По улице зарычали первые лесовозы. День начинал­
ся, а отца все не было. Мать ходила из комнаты в ком­
нату, не снимая с себя рабочей кофты. Дюшка думал о
ее словах: хочется быть маленькой и чтоб отец погладил
ее по голове. Д умал и смотрел в окно, ж дал отца, кото­
рый так нужен сейчас матери. Климовна собирала на
стол завтрак, и Дюшке пришлось оторваться от окна.
Отец вырос ца пороге с каким-то газетным пакетом,
который бережно держ ал перед собой обеими руками.
Он улыбался так широко, радостно, что заулыбался и
Дюшка.
— Вот! Держи! — Отец шагнул к матери и опустил
на ее руки невесомый пакет.
Мать заглянула под бумагу и — порозовела.
— Откуда?
А отец светился, притопывал на месте, глядел по­
бедно.
— Откуда?..
— Ладно уж, похвастаюсь: ночью в город сгонял на
катере...
— Так ведь и в городе не достанешь ночью-то.
— А я... — Отец подмигнул Дюшке. — Я с клумбы...
Милиции нет, я раз, раз — и дай бог ноги!
Д о города по реке было никак не меньше ста ки­
лометров, неудивительно, что отец опоздал.
— Мам, что там?
Она осторожно освободила от мятой газеты букет —
нервно вздрагивающие цветы, белые, с узорной сердце­
винной. И Дюшка сразу понял — нарциссы! Хотя ни
разу в жизни их не видел. Нарциссы не росли в поселке
Куделино, а когда отец дарил их матери, Дюшки не
было еще на свете.
24
Самым знаменитым человеком в поселке вдруг стал...
Колька Лысков. Его теперь останавливали на улице, во­
круг него тесно собирались взрослые, слушали раскрыв
рты. Колька Саньке не помогал, Колька вообще Сань­
ке никакой не друг, не приятель, он даж е на дух Сань­
89
ку всегда не выносил, только боялся его: «Такому — что,
такой и до смерти может!» И Колька видел все своими
глазами, как Санька Миньку... Колька любил смотреть
драки, сам в них никогда не влезал, это знали все ребя^
та. И Колька взахлеб рассказывал, поносил Саньку,
хвастался, что его, Кольку, вызывали на допрос в мили­
цию, что он там честно, ничего не скрывая, слово в
слово...
Колька стал знаменит, но силы у него от этого не
прибавилось, а потому он начал соваться к Дюшке то
на перемене, то по дороге из школы:
— Дюшка, а у меня леска есть заграничная, право
слово... А хочешь, Дюшка, я для тебя у Петьки старин­
ный пятак выменяю?.. Дюшка, а Санька-то тебя боялся,
право слово, я зна-а-аю!
Саньку теперь, должно, уберут из поселка, Дюшка
будет первым по силе среди ребят улицы Ж ан-Поля
Марата. Не считая, конечно, Левки Гайзера.
Дюшка гнал от себя Кольку:
— Уходи, макака, по шее получишь!
Колька послушно исчезал, но зла не таил, все равно
славил Дюшку: «Честный, храбрей нет никого... Один
против Саньки!»
Дюшке разрешили навещать Миньку в больнице.
На больничной койке укрытый до подбородка Минька
казался почему-то большим, почти взрослым, вовсе не
таким шкетом, каким он выглядел на улице. Быть мо­
жет, потому, что из-под одеяла выглядывала лишь одна
Минькина голова, а она крупна еще и потому, что Минь­
кино узкое, с проступающими косточками лицо сильно
изменилось.
— Минька, — сказал ему Дюшка при первом ж е по­
сещении, — мы с тобой теперь братья, в нас одна
кровь течет.
Как-то на улице подошел Левка Гайзер, в легкой
тенниске, мускулистые руки уж е прихвачены загаром,
под гнутыми ресницами смущение.
— Давай, старик, что называется, выясним отноше­
ния. Лично меня гложет совесть, что я у директорши
рассказал о твоем кирпиче. Вроде бы донес, съябед­
ничал.
— А мне, Левка, совесть и совсем покою не дает —
ни за что ни про что тогда тебе заехал.
— Все ясно, старик... Я тут над твоими кошкиными
90
секундами думал. Что-то в биологии со временем пута­
ница. Медведь и лошадь примерно поровну живут на
свете. Но медведь целые зимы спит. А когда спишь,
время сжимается, исчезает даж е. Выходит, что у лошади
больше времени в жизни, чем у медведя. А если на лю­
дей перенестись... Я случайно узнал, что бабка Знобишина в один год с Эйнштейном родилась. Эйнштейн умер,
бабка живет, наверно, еще не один год протянет. Сравни
их время. Тут уж такая относительность — с ума сой­
дешь. Вот бы разобраться, найти общий закон.
— Левка, ты что? Ты ж е бесконечность хотел искать,
чтоб люди по второму разу жили.
— Что-то я стал остывать к этой проблеме, Дюшка.
— Д а как можно, Левка? Важней этого ничего нет!
— Что-то меня отталкивает, старик. Механистично
уж очень.
— Механистично!.. Д а плевать! Зато важней ничего
нет на свете! А я тут, Левка, такое открыл... — И Д ю ш ­
ка запнулся, но только на секунду: была не была, сказал
же Миньке, скажет я Левке. — Открыл, что одна дев­
чонка на ж ену Пушкина похожа!
— Ну и что?
— Как это что, Левка? Может, она второй раз... Мо­
жет, она в первую-то жизнь женой Пушкина...
— Ерунда, — серьезно возразил Левка.
— Ты и про кошкины секунды говорил — ерунда.
А теперь из-за них важную для людей проблему бро­
саешь.
— Я ж е тебе тогда объяснял — бесконечность нуж ­
на. А жена Пушкина и всего-то сто лет назад жила —
мгновение!
— Сто лет — мгновение? Ну уж!
— Рядом с бесконечностью и тысяча лет мгновение
и миллион!
— Все равно вдруг да... атомы, долго ли им. Разве
не может такого?
Левка замялся, кисленько замямлил:
— Теоретически, конечно, не исключено. Но уж
слишком мала вероятность. Ничтожна.
— Ага! Все-таки может! — восторжествовал Дюшка.
— Теоретически можешь ты вдруг ни с того ни с се­
го в воздух подняться.
— Ну, это совсем не то.
■
91
— То. Вероятность примерно такая ж е... Кто эта дев­
чонка, если не секрет?
Дюшка ж дал этого вопроса и боялся его. И все-таки
он застал его врасплох, кровь ударила в лицо, пришлось
поспешно отвернуться. «Если не секрет?» Не назови —
не знай что подумает. Левка не Минька, не отмахнешься.
И Дюшка сказал в сторону, хотел как можно равно­
душней, но не получилось — сорвался предательски
голос:
— Римка... Братенева.
— А-а. — Голос у Левки не дрогнул. — Нет, Дюшка.
Римка — женой Пушкина... Нет. Девчонка как дев­
чонка.
Стало вдруг просто скучно. «Девчонка как девчон­
ка» — обидел Римку. Лучше бы самого Дюшку. Муску­
листые руки, загнутые ресницы, дымчатый пушок над
верхней губой — красивый парень Левка Гайзер. Кра­
сивый и очень умный.
25
А между тем весна шла. Полностью распустились ли­
стья на деревьях. Кончились в школе занятия. Миньке
в больнице разрешили подниматься с койки, выходить
во двор.
Белые нарциссы давным-давно завяли и засохли.
Дюшка вырвал из сочинений Пушкина портрет Н а­
тальи Гончаровой, повесил над койкой. Скорей всего
Левка прав: Римка не жила сто лет назад, не умирала,
и родилась, как все, и, наверное, как все, проживет всего
одну жизнь. Как все, но какое это имеет значение?
Он по нескольку раз в день встречал Римку, и всегда
у него обрывалось сердце... По нескольку раз каждый
день.
Случилось невероятное. А может, это и должно было
случиться рано или поздно.
Дюшка первый раз в году выкупался. Река еще не
прогрелась, и Дюшка в прилипшей к телу рубашке, с
мокрой головой бежал с берега бодрой рысцой, старался
согреться. И наткнулся на нее. Она стояла на тропе, ко­
выряла носком туфли землю. Нельзя ж е было проско­
92
чить мимо, словно не заметил, да и ноги вдруг пере­
стали слушаться.
Дюшка остановился, она подняла голову, и глаза их
встретились. У нее от ресниц падала прозрачная тень, и
румянец на щеках какой-то глубинный, пушистый, и ко­
лечками волосы у нежных висков.
Она спросила:
— Вода очень холодная?
— Не очень.
— Почему ты дрожишь?
— Не от холода.
— Отчего?
Сам для себя неожиданно он сказал:
— Оттого, что тебя вижу близко.
Она нисколько не удивилась, она только опустила
ресницы, спрятала под ними глаза. Мягкие тени падали
от ресниц, рдел румянец, тронутый незримым пушком,
замерли приоткрытые губы. Она ж дала, что скажет он
дальше, готова слушать затаив дыхание.
И он говорил трудным, горловым, спотыкающимся
голосом:
— Римка... я... я... никуда от тебя не могу спрятать­
ся... Я... я... тебя... люблю, Римка.
Тенистые ресницы, застывшее лицо, она слушала, но
не собиралась помогать барахтающемуся Дюшке.
И Дюшка бросал ей горловые, измятые слова:
— Я знаю, что ты... Что Левка... Я это знаю, Рим­
ка... Левка хороший парень. Очень! Он лучше меня...
знаю...
И по ее отстраненному, замороженному лицу прошла
смутная волна.
— Если хочешь знать, я даж е рад, Римка... потому
что не кто-нибудь, а Левка... Умней его — никого... Рад,
что он...
Он вдруг почувствовал, что его несвязная речь по­
ходит на заевшую пластинку, и замолк, уставившись на
Римкины ресницы.
А над их головами, над рекой, играющей вдребезги
расколотым солнцем, плавала чайка, манерно — и так
тебе и эдак! — выламывала крылья, одна в синем океа­
не, капризная от обилия свободы.
Римка ковырнула носком туфли землю, выдохнула:
— Он меня — нет...
— Кто, Римка? Левка, Римка? Тебя, Римка? Нет?
93
Чуть-чуть кивнула, чуть громче с тоской выдавила:
— Он только книжки свои любит.
Под опущенными ресницами родилась 'колючая
искорка, поиграла робким лучиком и освободилась от
плена — прозрачная капелька, нехотя ползущая по глу­
бинному, опушенному румянцу.
Слеза не по нему. Слеза пролита по другому —
счастливцу, не осознающему своего счастья. Хоть кри­
чи! И он еще не успел сказать ей, что она похожа на
красавицу Гончарову — «чистейшей прелести чистейший
образец». И неизвестно, просто ли похожа, обычна ли?
Не из глубины ли времен она? Не из тех ли, кому из ве­
ка в век изумлялись поэты?
Н ад головой дыбилось оглушающе синее небо. В си­
неве белым лепестком поигрывала свободная чайка.
В стороне, судорожась в веселой лихорадке, до рези в
глазах сверкала река. Л езла из-под земли умытая зе­
лень. Прекрасный мир окружал Дюшку, прекрасный и
коварный, любящий играть в перевертыши.
ТРИ МЕШКА
СОРНОЙ ПШЕНИЦЫ
ПОВЕСТЬ
*
Однажды ночью к телефонистам затерянной среди
степи промежуточной станции явились нежданные гос­
ти — дерганый, крикливый старшина и два солдата.
Они притащили на себе раненного в живот лейтенанта.
Старшина долго кричал по телефону, объяснял на'
чальству, как над их машиной «навешали фонари», об­
стреляли с воздуха...
Раненого пристроили на нары. Старшина сообщил,
что за ним скоро приедут, помельтешил еще, надавал
кучу советов и исчез вместе со своими солдатами.
Свободный от дежурства телефонист Куколев, со­
гнанный с нар, ушел досыпать из землянки в окоп.
Женька Тулупов остался один на один с раненым.
Едва дышал придавленный огонек коптилки, но даж е
при его скупом свете была видна потная воспаленность
лобастого лица и черные, скипевшиеся, словно струпная
рана, губы. Лейтенант, едва ли не ровесник Ж еньке —
лет двадцати от силы, — лежал без сознания. Если б
не потный, воспаленный румянец, то можно подумать —■
мертв. Но узкие руки, которые он держ ал на животе,
жили сами по себе. Они лежали столь невесомо и на­
пряженно на ране, что казалось — вот-вот обожгутся,
отдернутся прочь.
— П-пи-и-ить... — тихо, сквозь плотную накипь неразведенных губ.
Женька вздрогнул, услужливо дернулся за фляжкой,
но тут ж е вспомнил: среди многих советов, которые вы­
сыпал перед ним старшина, самый строгий, самый на­
стойчивый, повторенный несколько раз подряд, был:
«Пить не давай. Ни капли! Умрет».
— Пи-и-ить...
Отложив на минуту телефонную трубку, Женька рас­
потрошил индивидуальный пакет, оторвал кусочек бин­
7 В. Тендряков
97
та, намочил его, осторожно приложил к спеченным
губам. Губы дрогнули, по воспаленному лицу словно про­
шла волна, шевельнулись веки, открылись глаза, непо­
движные, устремленные вверх, заполненные застойной
влагой. Открылись только на секунду, веки снова упали.
Лейтенант так и не пришел в сознание; продолжая
бережно прикрывать ладонями рану, он зашевелился,
застонал:
— Пи-и-ить... Пи-и-ить...
—
Женька мокрым бинтом вытер потное лицо ранено­
го. Тот притих, обмяк.
— Лена? Ты?.. — неожиданно спокойный, без сипо­
ты, без боли голос. — Ты здесь, Лена? — И с новой си­
лой, со счастливой горячностью: — Я знал, знал, что
тебя увижу!.. Д ай мне воды, Лена... Или попроси маму...
Я ж е тебе говорил, что война уберет грязь с земли!
Грязь и плохих людей! Лена! Лена! Будут города Солн­
ца!.. Белые, белые!.. Башни! Купола! Золото! Золото на
солнце — больно глазам!.. Лена! Лена! Город Солнца!..
Стены в картинах... Лена, это твои картины? Все смот­
рят на них, все радуются... Дети, много детей, все сме­
ются... Война прошла, война очистила... Лена! Лена! Ка­
кая была страшная война! Я тебе об этом не писал,
теперь говорю, теперь можно говорить... Золотые шары
над нашим городом... И твои картины... Красные карти­
ны на стенах... Я ж е знал, знал, что построят при кашей
жизни... Мы увидим... Ты не верила, никто не верил!..
Белый, белый город — больно глазам!.. Горит!.. Город
Солнца!.. Огонь! Огонь! Черный дым!.. Го-о-орит! Ж ар­
ко!.. Пи-и-ить!..
Поеживался рыжий червячок огонька на расплющен­
ной гильзе противотанкового ружья,низко нависал кос­
матый мрак, под ним на земляных нарах метался ране­
ный, воспаленное лицо при тусклом свете казалось брон­
зовым. И бился о глухие глинистые стены рвущийся
мальчишеский голос:
— Лена! Лена! Нас бомбят!.. Наш город!.. Горят
картины! Красные картины!.. Дым! Ды-ым! Нечем ды­
шать!.. Лена! Город Солнца!..
Лена — красивое имя. Невеста? Сестра? И что это
за город?.. Женька Тулупов, прижав к уху телефонную
трубку, подавленно смотрел на мечущегося на нарах ра­
неного, слушал его стоны о странном белом городе.
И рыжий червячок коптилки, шевелящийся на ребре
98
сплюснутого патрона, и приглушенное кукование в те­
лефонной трубке: «Резеда»! «Резеда»! Я — «Лютик»!..»
И вверху, над накатом, в ночной опрокинутой степи, д а ­
лекая автоматная перебранка.
И — бред умирающего.
Его забрали часа через три. Два спящих на ходу ста­
рика санитара в расползшихся пилотках втащили бре­
зентовые носилки в узкий проход, сопя и толкаясь, пере­
валили неспокойного раненого с нар, покряхтывая, вы­
несли его к нетерпеливо постукивающему изношенным
мотором пыльному грузовику.
А над утомленно серой, небритой степью уж е проса­
чивался призрачно блеклый рассвет, еще не совсем от­
мытый от тяжкой ночной синевы, еще не тронутый сол­
нечной золотистостью.
Женька провожал носилки. Он с надеждой спросил:
— Ребята, если в живот, то выживают?..
Ребята — тыловые старички — не ответили, караб­
кались в кузов. Ночь кончалась, они спешили.
На нарах остался забытый планшет. Женька открыл
его: какая-то брошюра о действиях химвзвода в боевой
обстановке, несколько листков чистой почтовой бумаги
и желтая от старости, тонкая книжка. Письма от своей
Лены лейтенант хранил где-то в другом месте.
Тонкая пожелтевшая книжка называлась — «Город
Солнца». Так вот оно откуда...
Кожаный планшет Женька через неделю подарил
командиру взвода, а книжку оставил себе, читал ее и
перечитывал во время ночных дежурств.
За Волчанском, при ночной переправе через малень­
кую речку Пелеговку, рота, за которой Женька тянул
связь, была накрыта прямой наводкой. На плоском бо­
лотистом берегу осталось лежать сорок восемь человек.
Женьке Тулупову осколком перебило ногу, он все-таки
выполз... вместе с полевой сумкой, где леж ала книжка
незнакомого лейтенанта.
Сохранил ее в госпитале, привез ее домой — «Город
Солнца» Томмазо Кампанеллы.
1
Поселок Нижняя Ечма ни разу не видел над собой
вражеских самолетов, знать не знал, что такое свето­
маскировка. Изрытые снарядами поля были где-тр за
7*
99
много сотен километров — здесь тишь, глухой, недося­
гаемый тыл. И все-таки война даж е издалека разруша­
ла поселок: попадали заборы, и некому было поднять
их, разваливались — до того ли? — дощатые тротуа­
ры, магазины стояли с заколоченными окнами, а те, что
еще работали, открывались всего на два часа в день,
когда привозили из пекарни хлеб, чтоб продать его по
карточкам и опять закрыться.
В свое время нижнеечменские ярмарки собирали на­
род из-под Вятки и Вологды, но это уж е помнят только
старики. Однако и позднее, вплоть до самой войны, еще
ходили завистливые поговорки: «На Ечме не паши, не
борони, только зернышко оброни», «У ечмяка намо­
лот — на три года вперед».
Сейчас липкое утро с натужно вялым рассветом, по­
черневшие бревенчатые дома, черные ветви голых д е­
ревьев, черная грязь кривых улиц, застойность свинцо­
вых луж — одноцветность, тусклота, заброшенность.
Позднее утро поздней осени.
Но это осень 1944 года! В центре поселка на площа­
ди — столб с алюминиевым раструбом громкоговори­
теля:
— От Советского Информбюро!..
Голосом Левитана — величавые сводки с фронтов.
Что ни день, то взяты новые города, форсированы но­
вые реки. Война перекатилась на чужие земли.
— От Советского Информбюро!..
Сильней всяких клятв эти слова. Четвертый год тя­
нется война, но теперь-то уж скоро, скоро... Нет ничего
более желанного, чем проснуться утром и услышать, что
наступил мир, — счастье, одинаковое для всех!
Над поселком Нижняя Ечма — серое небо за ­
тянувшейся осени, свинцовые лужи, грязь, одноцвет­
ность. Но пусть осень, пусть свинцовость — скоро,
скоро!..
Тут же у площади — двухэтажное здание райиспол­
кома. Сегодня возле него выстроилось несколько обре­
мененных грязью полуторок, и еще лошади, низкорос­
лые,
лохматые, запряженные в разбитые
возки.
На крыльце топчутся шоферы, повозочные, служи­
лый люд.
100
Людно и в коридорах райисполкома — висит махо­
рочный дым, хлопают двери кабинетов, сдержанно гудят
голоса.
Вчера в район прибыла бригада уполномоченных.
Не один, не два, а целая бригада с областными ман­
датами, но из другого района — из Полдневского, более
глухого, чем Нижнеечменский. Тринадцать человек, чер­
това дюжина, в стареньких пальто, в дошках, в растоп­
танных сапогах, в брезентовых плащах — свой брат районщик, а поди ж ты — начальство, каждый призван
командовать от имени области.
В кабинете на втором этаж е (дверь охраняет суровая
интеллигентная секретарша с махорочной самокруткой в
зубах) сидит в мягком креслице сухонький старичок с
коротко стриженной седой головой, с розовыми мальчи­
шескими ушами — грубые сапоги, помятый пиджачишко,
галстучек с замусоленным узлом — глава бригады упол­
номоченных, председатель Полдневского райисполкома
Чалкин. Он морщится простецкой улыбочкой, сокрушен­
но качает ушастой головой, говорит со вздохом:
— Надо, детки, надо.
А «детки» перед ним — не кто иные, как местные хо­
зяева, первый секретарь райкома и здешний предрик,
люди видные, властные, с опытом, с хваткой, не столь
давно занимавшие ответственные посты в областном го­
роде, посланные сюда со спецзаданием — вытянуть из
прорыва район.
Н аиболее известен из них — Иван Васильевич Бахгьяров, седой, грузный, пухлоплечистый, на широком, гру­
бовато вытесанном лице дремотная невозмутимость.
Он до войны был агрономом, удивил урожаями, получил
славу, орден и место директора самого крупного совхо­
за в области. В начале войны, с наплывом эвакуирован­
ных, в областном городе стало совсем плохо со снабж е­
нием — по рабочим карточкам выдавали хлеб да се­
ледку. Вспомнили о Бахтьярове — кормил до войны,
накорми сейчас. И он за год на пустошах, на бросовых
землях сколотил вокруг города более десятка подсобных
хозяйств, выдававших картофель, капусту и другие ово.щи. Бахтьярова начали бросать и на местную "промыш­
ленность, и в захиревший без товарооборота облпотреб­
союз — туда, где что-то можно получить. Одно то, что
он оказался в Нижней Ечме секретарем райкома, гово­
рит само за себя.
101
Как это ни странно, но Нижняя Ечма страдала от
своего богатства, от вызывавших постоянную зависть
земель — «зернышко оброни». С хороших земель и всегда-то спрос хорош, а уж в военное время особенно: пла­
ны госпоставок круто взлетели, да сверх их выдай в
фонд обороны, да добавочные нагрузки, чтоб покрыть
отстающие районы... «Зернышко оброни» только в при­
сказках само по себе прорастает — рабочих рук нет, муж ­
чины ушли на фронт, а вместе с ними большая часть трак­
торов и лошадей. Недодал в этом году — значит, за то­
бой должок, отдай в следующем, а на следующий и без
этого должка недодача; долги растут, как крапива на
навозе. Четвертый год идет война, с каждым годом рай­
он в сводках по области скатывался все ниже и ниже.
Здесь много раз менялось начальство, сюда потоком
шли уполномоченные — ничего не, помогало. Выходит,
что и Бахтьяров на этот раз не помог, коль область ре­
шилась бросить к нему «ударную» бригаду. Не та па­
лочка-выручалочка.
В области отставал не один Нижнеечменский район,
всюду требовалось подталкивать, во все концы приходи­
лось направлять уполномоченных. Снимались с мест не
только инструкторы, инспектора, штатные единицы облминзага, но и руководящие работники связи, образова­
ния, культуры, даж е деятели местной кинофикации, д а ­
же партактив краеведческого музея — всем вручались
командировки в глубинки. И этих уполномоченных, одна­
ко, не хватало. Тогда кому-то пришло в голову действо­
вать «массированными ударами». (Шла война, военная
терминология и военные приемы были в моде.) То есть
подымать служащих из тех районов, которые числятся в
передовых, бросать в отстающие. Уже не единицами, а
целыми партиями-бригадами — «массированно».
Полдневский район — лесной да болотистый, област­
ная окраина. С такого много не возьмешь — мало пахот­
ных площадей. Потому и война его не очень подкосила.
П реж де жили не красно, теперь тоже хвалиться особо
нечем, но планы выполняли, иногда даж е — если уж
сильно нажимали — с излишком. За неимением лучших
в области Полдневский район числился на хорошем
счету.
В Полдневе наметили бригаду, согласовали списки с
областью: заврайтоп, завкожзаготсырье, завдоротделом,
словом, набор мелких завов, которыми и у себя-то обыч­
,102
но затыкали каждую дыру. А во главе встал предрик
Чалкин, чтоб общаться с местным начальством на одном
уровне.
И Чалкин сейчас морщится стариковской улыбочкой:
— Надо, детки, надо. Должны, кровь из носу, добыть
какой-то хлеб, иначе зачем ж е мы к вам нагрянули.
У Бахтьярова под дремотными веками никак не др е­
мотные глаза — остренько ощупывают улыбчивого гос­
тя. Сам Бахтьяров едва ли моложе старика Чалкина —
не столь морщинист, зато сединой гуще. Но — «надо,
детки!» — молчит, сносит. Хотя совсем недавно — по­
встречай он в городе такого Чалкина — в упор бы не
заметил, если б тот сам о себе не напомнил. Предрик из
забытого Полднева, из лесной дыры! Такие обычно оби­
вают пороги кабинетов, выпрашивают на бедность то
лишнюю сотню литров горючего, то «ради Христа какихнибудь промтоваров подкиньте, обносился народ, сам в
латаных штанах хожу»... А теперь: «Надо, детки, на­
до!» — похлопывает. И не вздумай осадить: «Вы не в
семейном кругу, товарищ Чалкин!»
Добрый дедушка
живенько даст острасточку — старший, область по­
слала.
Бахтьяров грузно ворочается в тесном кресле, отвеча­
ет глухим баском:
— Что же, действуйте. Мне лично интересно узнать,
как достается хлеб там, где он не вырос.
Но Чалкин пропускает мимо ушей «не вырос», не
вскидывается — что, мол, за речи? — добрейше улы­
бается, успокаивает:
— Как-нибудь, как-нибудь. Раз надо, так надо —
отыщем резервишки.
Бахтьяров невозмутимо из-под тяжелых век ощупы­
вает лицо гостя, каждую улыбчивую морщинку с предель­
ным вниманием, а молчащий предрик, второй хозяин
Нижней Ечмы, шумно вздыхает — от безысходного со­
чувствия к себе.
2
В это время члены бригады Чалкина, все эти завтоп,
завкож, завдор, выбрались на крыльцо, без воодушевле­
ния взирали на унылый поселок. Люди пожилые, обре­
мененные язвами желудка, сердечными пороками, диа­
бетами, — потому и не на фронте! — уставшие от бес­
103
конечных командировок, от ночевок на полу, от дирек­
тивных звонков, от жалоб, от домашних забот — нет
дров, картошки, одежонки, — эти районные «мальчики
на посылках» жалели чужой район, но жалели без доб­
рожелательства.
— Обрастай, овцы, шерсткой — стригалей нагнали.
— Как бы овцы самих нас не остригли. Прикажут
сверху — помогай!
— Эх, веселое занятие — своих толкали, теперь
чужих...
— А тут еще погодка — удавиться хочется...
И отворачивались друг от друга, скользили тоскую­
щими глазами по грязной дороге, по черным стенам д о­
мов, по мокрым крышам — осень, унылая захребетница,
ворующая у зимы неделю за неделей.
Только двое из всей бригады не разделяли общего
настроения. Первый — Илья Божеумов, заместитель
Чалкина. Он сейчас «зондировал почву», долговязый,
тонконогий, в короткой дошке, в хромовых сапогах с га­
лошами, бродил возле машин, заводил беседы и уж е на­
чальственно
помахивал костлявым
пальцем — на­
ставлял.
Второй стоял в общей куче — молодой парень с за­
стенчиво румяной физиономией, в шинелке, тесно уши­
той в талии, приосанившийся в петушиной стоечке —
одна нога (раненая) чуть поджата, тяжесть тела пере­
несена на толстую, выструганную из добротной доскиполуторадюймовки палку. Женька Тулупов, недавно вер­
нувшийся из госпиталя, выдвинутый вторым секретарем
Полдневского райкома комсомола...
Он глядел на всех внимательными, разнеженно теп­
лыми глазами. Старики, встречаясь с этим взглядом,
отворачивались с досадой: уставился барашек, хорошо
такому — ничто не беспокоит, ни о чем всерьез не д у ­
мает. И ошибались. Парень думал, оценивал стариков,
жалел их даж е, презирал чуть-чуть, считал себя мудрей
и старше.
Д а, старше! Д а, опытнее! Эти старики прожили
долгую-долгую жизнь, считают — все видели, все зна­
ют. Нет! Вранье! Он, Женька Тулупов, видел и пережил
больше них!
Грязь, сырость, небо лежит чуть ли не на крышах —
значит, проклятое место, нет в нем никакой радости.
Избаловались старички. Каждый из них твердо знает,
104
что и завтра, и послезавтра увидит и это небо, и эти
мокрые крыши. Увидят они и первый снег, тот слепя­
щий, тот подмывающе чистый, который скроет эту уны­
лую грязь. И наверняка все они доживут до весны, до
лопнувших почек, до вечеров с тополиным запахом...
Он, Женька, много месяцев просыпался по утрам,
видел солнце, видел облака, видел рыжую изрытую
землю, все, что положено видеть человеку, но никогда не
знал, что увидит это ж е вечером. Вечером для него мог­
ло не быть ни солнца, ни облаков, ни земли, ни возду­
ха. Нет для тебя ничего прочного на свете, все выдано
до случая. А он, этот случай, может нагрянуть через ми­
нуту, через час, через неделю. Д аж е не верилось, что
где-то на планете живут еще люди, которые знают — и
завтра они будут жить, и год спустя. Знают и не особо
этому радуются...
Низкое небо, мокрые крыши, грязь — да лишь бы они
были, лишь бы знать, что навечно! Их видеть! Их чув­
ствовать! Там он часто бывал счастлив куда меньшим:
ночью в темноте вылезал из окопа, из пыльной, душной
земляной норы, разгибался во весь рост, не боясь — за ­
метят, не боясь — убьют! Во весь рост, не на брюхе, не
на четвереньках — по-человечьи какой-то миг. Б лаж ен­
ство!
Что знают эти много-много лет прожившие на свете
старики, всегда ходившие по земле выпрямившись, а по­
тому и не замечавшие саму землю? Кислая погода, ви­
дишь ли, — кислое настроение. Он, Женька Тулупов, от­
крыл для себя простую истину: «Дышать воздухом
умеет каждый, но умей насладиться дыханием». Он ды­
шит сейчас сколько угодно, полной грудью. Они — тоже.
Какого им ляха еще?.. Живи, пока можно!
На болотистом берегу Пелеговки осталось лежать со­
рок восемь человек. Среди них Женькин друж ок Васька
Фролов. А он, Женька, не остался. Счастлив без меры.
Кто отымет сейчас это счастье? Пусть-ка попробует.
Неожиданно возле крыльца появились собаки, не
одна, не две — целая свора. Лохматые, вывалянно-мокрые, они деловито, по очереди поднимали лапы на райисполкомовскую оградку, усаживались на грязный тро­
туар, остервенело чесались. Выделялись два рослых
пса — тощие, угрюмого волчьего склада.
105
Собаки сопровождали щупленького человека в граж ­
данской кепке и в полупальто шинельного сукна. Один
рукав был пуст, но зато под локтем здоровой руки заж ат
снятый протез-рука. Кисть протеза в кожаной перчат­
ке торчала за спиной, словно тайком от хозяина просила
милостыню.
Божеумов, возвращаясь от машин, брезгливенько
пнул галошей подвернувшуюся под ноги собачонку, та
взвизгнула и залилась захлебывающимся лаем. И вся
разнокалиберная стая вместе с псами волчьей масти
всколыхнулась, залаяла и басовито, и сварливо, и прон­
зительно. Божеумов, растерянно оглядываясь, попя­
тился...
Человек с протезом крикнул на собак, крупные псы
замолчали, а мелкота продолжала неистовствовать. Бо­
жеумов, взметывая галошами, рванул на полусогнутых к
крыльцу. Его встретили дружным смехом:
— Вприсядочку, Илья Дмитриевич!
— Не задевай — мы кусачие!
Божеумов неловко поеживался, приходил в себя:
— Черт их нанес. Словно с неба...
— Хлеба нет, а собак развели.
— А ну-ка, подойди сюда! — Божеумов обратил вни­
мание на человека с протезом, поманил пальцем: —
Давай, давай, пошевеливайся!
Человек, скособочив плечико, прошел сквозь обло­
живших крыльцо собак, задрал острый подбородок.
— А вы, похоже, невежливы
не только с собака­
ми, — сказал он.
На крыльце заинтересованно притихли. Божеумов по­
качивался с носков на пятки, с высоты крыльца разгля­
дывал стоящего внизу человека с запрокинутым, истощен­
но бледным лицом, с протезом, зажатым под мышкой.
Кисть протеза в черной перчатке торчала за спиной, попрежнему казалось — она просит тайком от хозяина
милостыню.
— Послушай, дружочек, как тебя?..
— Моя фамилия Кистерев, я председатель Кислов­
ского сельсовета.
— Тем более... Председатель сельсовета, представи­
тель, так сказать, власти, а оглянись-ка — на кого ты
похож?..
— Вам не нравится, что я похож на самого себя?
106
С собаками к учреждению... И в какое время!
Стыд!
— Каждый выбирает себе компанию по вкусу.
— Председатель сельсовета со вкусом... собачьим!
Ну и ну! — Божеумов перестал покачиваться, поджал
губы, нацелил хрящеватый нос в запрокинутое лицо, посмурнел: — Вот что, приятель, убирай-ка отсюда своих
ублюдков.
— Забыл вам сообщить, что я еще и бывший фрон­
товой офицер.
— Ты слышал меня? Убирай! И побыстрей!
— И мне не составит большого труда наказать вас
за невежливость.
— Д а ты знаешь ли, с кем говоришь, братец?
— П охоже, с невменяемым грубияном...
Председатель сельсовета Кистерев осторожно опус­
тил из-под локтя под оградку, на щетинистую мокрую
траву, протез, шагнул к крыльцу. Д ва рослых пса сразу
же поднялись и двинулись следом.
—■ Извинитесь за невежливость, или... или я отвешу
вам пощечину своей единственной рукой.
Божеумов поводил ломаным носом с лица Кистерева
на псов, стоящих у ног.
— Вы слышали?.. Или отсчитать вам до трех?..
Божеумов резко повернулся, пробил плечом своих
земляков, скрылся в коридоре. Кистерев не спеша под­
нял протез, снова заж ал его локтем, взошел на крыльцо
и тоже плечиком вперед: «Прошу прощения, прошу про­
щения...» — скрылся за входной дверью.
— Д а-а, — раздалось на крыльце, — здесь кусачи не
только собаки.
А собаки расположились на мокром, грязном тро­
туаре, без интереса поглядывали на людей, выкусывали
блох...
...Через час хмурый Божеумов отыскал Женьку Ту­
лупов а:
— Едешь со мной.
— Куда?
— В Кисловский сельсовет, к этому... собаководу.
— Пришлось извиниться перед ним?
— Цацкаются, особая личность, видите ли, с боевы­
ми заслугами.
.
107
— Нарвался ты.
— Не твоего ума дело — «нар-вал-ся»! И на заслу­
ги бы не поглядели, если б не этот Бахтьяров. Секретарь
райкома водит друж бу с чокнутым, чокнутый — с соба­
ками. Компания! А наш старик ни с кем портить отно­
шения не хочет.
— Выходит, все против тебя.
— Ничего, еще не вечер, поглядим, что впереди
будет. Едем-то к нему в гости, к собаководу...
3
Грузовичок-полуторка, сельское детище военных лет,
сколоченное, свинченное из других погибших грузовиков,
с рычанием, смахивающим на истерику, вгрызался в
грязную дорогу. Обшарпанный кузов качало, как на мор­
ской волне. В нем страдали два знакомых угрюмых
пса, которых волочило от борта к борту.
Божеумов занял место в кабине, рядом с шофером,
Женька — в кузове, на смятом мокром брезенте, бок о
бок с председателем Кисловского сельсовета Кистеревым. Его искусственная рука упрятана от дож дя под
брезент. Женька поинтересовался:
— Зачем вы ее с собой таскаете, если не носите?
— Для парадных случаев.
— Где ранены?
— Хотите спросить: где покалечен? В безымянной
степи, на подступах к хутору, название которого так и
осталось для меня тайной.
Сидит напряженно прямо, держ ась за борт един­
ственной рукой, лицо под мокрой кепчонкой хрупко­
костистое, упрямо хранит капризное выражение ребен*
ка, презирающего взрослых. Тонкие губы сложены в
пресыщенно ядовитую складку, а линия заостренного
подбородка невинно чиста — старичок-подросток; труд­
но сказать, сколько ему лет, — может, с небольшим за
двадцать, может, все пятьдесят. Вот уж воистину — ма­
ленькая собачка до старости щенок.
Какое-то время ехали молча, отдавшись качке. А ми­
мо тянулись широкие поля, знаменитые поля Нижней
Ечмы, — в гнилой стерне, размокшие, еще более унылые
и однообразные, чем ровное нависшее небо. Глаз не­
вольно с тоской рыскает по ним, ищет признаки жизни:
не выглянет ли из стерни обугленно черная голова гра­
108
ча, не вспорхнет ли озябший жаворонок, — но нет, пус­
то, пусто, безнадежно мертво кругом. Только где-то на
краю, забитые в щель меж ду плоской землей и плоским
небом, — темные крыши деревенек, почему-то трудно
поверить, что и в них кто-то сейчас живет. И грязная,
истерзанная дорога — мученическая рана на неопрят­
ной, до бесстыдства небритой земле. И с истерическим
воплем лезет по грязи машина. И качается кузов, и ма­
ются две собаки с мученически угрюмыми мордами,
сползают то к одному борту, то к другому.
— Вы что ж е это не всю свору захватили? —■не вы­
держ ал молчания Женька. — В селе собак вокруг вас
было около десятка.
Кистерев, глядя вдаль, чеканной скороговоркой и
ясным голосом ответил:
— Эти — моя семья. Те, что остались, ■
— добрые
знакомые. Так что — свиделись и расстались до новой
встречи.
— Вы только передо мой шута разыгрываете или
всегда такой?
— Придурковатый? — подсказал Кистерев.
— Д а уж, не в обиду, — вроде этого.
— А кто в жизни без придури? Вот вы, например,
едете сейчас собирать хлеб, когда он давно уж е собран
п вывезен. Собирать собранное, искать найденное, гло­
тать проглоченное — не придурь ли это?
Машину вдруг бросило, собаки скатились на Женьку,
на собак — Кистерев. Собачий визг, тенористое чертыха­
ние Кистерева, Женькино сопение. Наконец кой-как от­
делились друг от друга, — машина не застряла, вихляя
кузовом, плелась дальше, захлебывалась в истерике. П о­
среди кузова каталась вырвавшаяся из-под брезента ру­
ка Кистерева, подпрыгивала Женькина мыльница,
Женька на коленях добрался до протеза, поймал мыль­
ницу, стал искать глазами свою полевую сумку. Она
оказалась под ногами у Кистерева. Тот выудил ее, за­
жав сумку меж ду коленями, попытался запихнуть вы­
валившееся полотенце, мешала книжка, Кистерев вынул
ее, взял в зубы, справился с полотенцем, повертел перед
глазами книжку.
— Вон как! Кампанелла, «Город Солнца».
— Д айте сюда! — Чего доброго, еще над этим на­
чнет издеваться.
— Не беспокойтесь, почтительно положу на место.
109
Женька упрятал в брезент протез, Кистерев вернул
ему застегнутую сумку, собаки на время пристроились
в заднем углу кузова, с надеждой прижимаясь друг к
ДРУГУ> — прежний порядок был восстановлен.
Кистерев какое-то время заинтересованно разгляды­
вал Женьку, наконец спросил:
— Как это вас бросило?
— Куда бросило?
— На утопию. «Город Солнца» — сказка о правед­
ном мире.
— А что тут такого?
— Вы ж е из окопа только что выскочили.
— Окоп, по-вашему, человека снова обезьяной дел а­
ет: думать не смей, интересоваться не смей!
— Окоп — самое трезвое место на земле. В нем
не до сказочек. Или не так?
— Я эту книгу у раненого взял, значит, не я один в
окопах сказочками интересовался.
— Мда-а... Мечтатели в обнимочку со смертью. Л и­
куй, святой Томмазо!
— Вы, вижу, Кампанеллу не очень...
— А разве можно к нему теперь — очень?
— Это почему ж е нельзя? —■ обиделся Женька.
— Триста лет назад он надавал людям кучу сове­
тов: как из плохого мира сделать мир хороший. Триста
лет прошло, а советы так до сих пор и не использованы.
Значит, одно из двух: или все человечество глупо — не
умеет их использовать, или глупы сами советы. Вы счи­
таете — глупо человечество?
— Есть ли для вас святые люди? — Женька уж е
не скрывал недоброжелательства.
— Часто вижу и вам покажу. Святые апостолы нын­
че председателями колхозов работают.
— И какая польза от этих апостолов?
— От святости никогда большой пользы не было.
Пэльзу-то делают те, кто не боится согрешить.
— Интересно бы хоть одним глазком посмотреть на
такого, кто выше святости.
— Вы сегодня видели одного.
— Кого?
— Ивана Васильевича Бахтьярова, который вас при­
нимал.
— Не видно, чтоб он большую пользу своему райо­
ну принес. Без хлеба сидите.
110
— Бахтьяров в нашем районе месяц с неделей.
— Тогда что же он сделал такого?
— Д а у него подвигов — что у Геракла. В тридцать
третьем году он спас от голода свое село да еще помимо
него многих. А через пять лет на голом месте поставил
город — полсотни двухэтажных домов, залюбуешься.
А в войну, в сорок втором, — уж е и вовсе великое: на­
кормил тысяч двести человек! Иисуса Христа славят:
мол, пятью хлебами — пять тысяч, чудо! Бахтьяров —
без чудес, греша по мелочам: где-то нарушал втихомол­
ку инструкции, где-то ловчил, даж е вымогательством за ­
нимался, если видел, что лежат неиспользованные креди­
ты, заброшенные земли, бесхозные стройматериалы.
Не святой, нет. И не чудотворец.
Машина завывала, изнемогая в муках и трудах.
И поля кругом не двигались — стыли в величавой уны­
лости. Казалось, они засасывают в себя машину, она
лишь роется на месте, судорожит расхлябанным корпу­
сом, не продвигается вперед.
Женька произнес с надеждой:
— Ну, тогда он и этот район...
Кистерев ничего не ответил, глядел мимо Женьки в
мутную даль, подергивал скулой.
— Здесь — не двести тысяч, здесь легче накормить...
Кистерев не отвечал. Кузов качало из стороны в сто­
рону. Ползали по кузову собаки, не находили себе
места.
4
Кисловский сельский Совет — две полутемные ком­
наты, занимающие чуть ли не весь каменный низ двух­
этажного дома, наследство забытого всеми купчишки.
Актив уж е собрался и ждал. Главным образом жен­
щины, закутанные в платки, какие-то кротко-печальные,
беседующие голова к голове с тихим шелестом. Мужчин
только двое: хромой старичок с сепараторного пункта да
представитель МТС, белобрысый человек с лицом, слов­
но навечно закисшим в плаксивости.
Распоряжалась всеми легко, бойко, весело секретарь
сельсовета Вера, румяная, широкобедрая, слепящая бе­
лозубым оскальцем девица.
Божеумов и Кистерев уселись за председательский
стол, Вера пристроилась у того же стола на торце, по­
ложила перед собой лист разграфленной бумаги, както по-особому певуче выгнула спину, приготовилась за­
писывать выступления.
Кистерев тихо, не вставая, домашним голосом открыл
собрание актива и сразу ж е предоставил слово Божеумову.
Женька Тулупов знал этого человека еще с довоен­
ных времен — Илья Божеумов работал завхозом в их
школе. Был он тогда криклив, суматошен, за длинные
ноги ребята его прозвали Циркулем.
В начале войны Божеумова не взяли в армию —
нашли очаги в легких, — однако отправили на трудфронт в рабочий батальон. Рассказывают, что вернулся
он скоро, еле передвигал ноги, держ ался за стенку.
Но отлежался, отъелся на картошке и снова забегал:
«Работку бы мне сподручную, на тяжелую теперь не
годен».
Как-то в порядке общественной нагрузки его послали
с подпиской займа в Пунькино-Осичье. Это едва ли не
самая глухая деревня в Полдневском районе, народ в
ней лесной, упрямый, к общественным мероприятиям
всегда глух, от займов отлынивал. И вот эти-то пунькинцы у Божеумова оказались на первом месте в районе
по подписке. Божеумов сразу ж е был примечен Чалкиным, взят на работу в райисполком. Месяц назад его
перевели завотделом сельского хозяйства. Отдел веду­
щий, Божеумов, по сути, стал правой рукой Чалкина.
Если Божеумова спрашивали, чем ж е ты берешь: у
тебя и госпоставки легко выполняют, и на заем без осо­
бых затруднений подписываются, и в лес по разнарядке
быстренько выезжают, поделись, каким секретом поль­
зуешься, — Божеумов отвечал:
— Секрет тут один, веди себя подобающе, чтоб ви­
дели — ты не шуточки шутить явился.
Сейчас для Божеумова — особое в жизни собрание.
Он еще никогда не появлялся перед народом с таким
солидным мандатом, с такими высокими полномочиями.
Он сегодня не фигура районного масштаба, а наделен
правом говорить от имени области. И уж конечно, шу­
тить не намерен.
Чуть надломленный в лопатках, свесив нос, свесив во­
лосы, Божеумов опирался костяшками пальцев на стол,
бросал взгляды исподлобья и говорил ровно и глухо:
— Область послала к вам целую бригаду. Это, то­
112
варищи, последняя мера. Мы вынуждены поставить во­
прос ребром: или хлеб, или саботаж! Других разговоров
с вами не будет...
Ровно и глухо, без крика, без надрыва — обычно от
такого подхода слушателям становилось зябко.
Но сейчас активисты и слушали, и не слушали, гляде­
ли без выражения в сторону, терпеливо ждали, когда
приезжий оратор выдохнется. Д ля Божеумова — особое
собрание, а для них-то — самое обычное. Сколько здесь
прошло уполномоченных! Н аезжали и не такие, не таки­
ми басами сотрясали воздух. Взгляды в сторону, послу­
шание и терпеливость на лицах.
Божеумов сел, потный, бледный, недовольный собой.
По собранию прошел шорох, раздались полуоблегченные
вздохи, еще ниже пригнулись головы — на всякий слу­
чай, чтоб не бросаться в глаза.
Кистерев никого заставлять не стал, заговорил сам,
опять домашним негромким голосом, словно извиняясь
за Божеумова:
— Наш уважаемый гость не знает нашей обстановки,
потому-то не совсем верно вас ориентирует, товарищи...
Божеумов откинулся назад, округлил глаза, нацелил­
ся на Кистерева гнутым носом.
— Вот тут вы, товарищ Божеумов, стращали нас.
А вам было страшно, товарищи?.. Д а, нет, не заметно.
Вы все сейчас поедете по колхозам, не перенимайте ме­
тода товарища Божеумова. Не пугайте понапрасну баб
в деревнях. От громкого крика и грозного голоса они
не ойкнут и хлеб из-за пазухи к нашим ногам не вы­
ронят.
— Послушайте, эт-то пахнет... — у Божеумова посе­
рели губы.
— Вы хотите сказать — выпадом? — спросил Кистерев.
— Нет, прямой деморализацией!
— Ни то, ни другое, товарищ Божеумов. Мы давно
уж е примечаем, что страх в людях умер, а совесть...
Представьте себе, совесть еще жива! Так давайте и поль­
зоваться тем, что живо. Давайте соберем баб в дерев­
нях и скажем: «Знаете ли вы, что на фронте каждый
день убивают? А умирают ли у вас в деревне каждый
день? Нет! Вам трудно, вам голодно — знаем! — но
кому трудней — солдатам в окопах или вам, бабы, в
своих избах?» Криком, угрозами уж е не возьмешь, това8
В. Т ен дряков
ИЗ
рищ Божеумов, а добрым словом можно. Последнее от­
дадут. Если есть у них это последнее...
З а Женькиной спиной кто-то вздохнул:
— Эхма! Что верно, то верно — народ пуганый, ка­
кой год с осени бесхлебье.
— Страшней голоду, поди, ничего нет. Немца обло­
мали, а голод остался.
Божеумов переводил взгляд с лица на лицо, встре­
тился глазами и с Женькой — пепельные тени под ску­
лами, в углах сплюснутого рта жесткие складки. Ж ень­
ке даж е вчуже стало жаль его: приехать впервые в ж из­
ни с таким мандатом и получить сразу в макушку — не
возносись, мол! Запереживаешь.
Божеумов повернулся к секретарю Вере:
— Вы запротоколировали эти рассуждения?
— Нет.
— Прошу вас... Запишите все, и поточней. И еще за ­
пишите: я согласен! Д а, товарищ Кистерев, вы считаете,
что ваш метод даст хлеб. Отлично! Какой может быть
разговор... Но вот ежели выяснится, что ваш метод хле­
бом государство не обогатил... Тогда уж извините. Тогда
уж я буду вынужден поставить вопрос о дезориента­
ции... И деморализации! Занесите все это в протокол!
Собрание притихло, женщины прятали лица в платки
и отворачивались. Вера растерянно переводила взгляд
с Кистерева на Божеумова, с Божеумова на Кистерева.
— Записывайте! Что ж е вы! — прикрикнул на нее
Божеумов.
И Кистерев спокойно сказал:
— Запиши, Вера.
Народ разошелся, в комнате, загроможденной лав­
ками и стульями, осталось только четверо: Кистерев,
Вера, Божеумов и Женька.
Божеумов широкими шагами ходил от стены к стене.
Кистерев сидел за столом согнувшись, на зеленом ли­
ц е — ввалившиеся глаза, тонкий синий рот.
— Вы и в самом деле рассчитываете добыть хлеб
одним лишь добрым словом? — обратился Божеумов к
Кистереву.
Тот помолчал, сгибаясь над столом, и наконец об­
ронил:
— Хлеба нет.
114
— Это как понимать?
— Д а так и понимайте. Хлеба нет, его нельзя добыть
ни добром, ни злом.
Божеумов повернулся всей грудью, заложил длинные
руки за спину:
— Та-ак! Тогда зачем же вы свой метод подсовы­
вали?
— Чтоб вашим не пользоваться, разумеется.
— Та-ак! — Божеумов сделал шаг вперед, грудью на
Кистерева, руки по-прежнему заложены за спину: — Не
знаю, как вы себя вели на фронте, а здесь вы пораже­
нец, Кистерев! Д а ж е удивительно, как таким доверяли
взвод!
— Мне доверяли батальон.
— Тем более страшно.
— Где вы раньше были, товарищ Божеумов? П роя­
вили бы ко мне недоверие перед тем, как отправить на
фронт, глядишь, был бы я сейчас таким, как вы, — с
двумя руками.
— Откуда-то вы принесли пораженческие настрое­
ния. Государство это должно насторожить.
— Вы, похоже, путаете себя с государством.
— Я здесь не по своему желанию, меня сюда посла­
ло го-су-дар-ство, Кистерев. Вы этого не поняли, так
поймете!
— Смотрю, вам очень хочется напугать меня до
смерти.
— Не храбритесь, Кистерев, не храбритесь. С пора­
женцами у нас теперь разговор короткий.
Минутное молчание, затем тихий, с усилием голос
Кистерева:
— Поглядите на меня, Божеумов. Поглядите внима­
тельней — кого вы пугаете? У меня не только рука от­
кушена, я еще ношу в себе, как дорогую память, под
сердцем несколько железок. Врачи не могут понять,
почему я до сих пор еще жив. Вы пугаете, Божеумов, а
ведь самое страшное, что может случиться с человеком,
со мной уж е случилось. Что еще? Что на свете может
испугать меня?.. Молчите, Божеумов. Не знаете, что
сказать... Сказать нечего...
Божеумов молчал, он смотрел на Кистерева, и лицо
его с хрящеватым большим носом постепенно стало ис­
пуганно-асимметричным. Кистерев был голубовато бле­
8*
115
ден, на его лбу, словно роса на камне, леж ал пот. Он по­
пытался встать, к нему бросилась Вера:
— Гос-по-ди! Опять?
— Похоже...
— Обопритесь на меня, Сергей Романович. Вот так,
вот так... Раньше проходило, и теперь ничего...
Кистерев доверчиво обнял единственной рукой креп­
кую белую Верину шею, Женька кинулся расталкивать
стулья и скамьи, прокладывать проход к двери. Б ож еу­
мов, по-прежнему окостеневше прямой, растерянно и
чуть брезгливо взирал на них сзади.
Из двери в дверь, пять шагов по коридору, — малень­
кая комнатушка. В ней стояла железная госпитальская
койка, стол на хлипких ножках, стул. На койке валялся
знакомый протез...
Кистерева уложили на койку, накрыли одеялами,
сверху набросили полупальто из шинельного сукна.
Н аруж у торчала из-под одеяла детская макушка, зарос­
шая редкими белесыми волосами.
За стеной, под низеньким оконцем, раздался вдруг
надрывный, раздирающий душу вой, его подхватил вто­
рой голос, хриплый, с глухими утробными модуляциями.
Женька вопросительно посмотрел на Веру, та объяс­
нила:
— Собаки учуяли. Каждый раз, как Сергей Романыч
свалится... Рядом не были, ничего не видели, а на вот —
заводят... Ишь как страдают.
У Женьки от собачьего воя першило в горле,
5
Н ад сельсоветом, на втором этаже, для наезжающих
уполномоченных была отведена специальная комната —
две койки и тумбочка.
С вечера собаки вроде притихли, но в середине ночи
их словно прорвало. В два голоса под самым окном то
вперебой, переливисто, истошно тенористо, с подвизгиванием, то трубно, рвущимися басами — при обморочной
тишине спящего села.
Божеумов ворочался, ворочался, наконец поднялся:
«Чтоб разорвало вас, треклятые!» — заж ег лампу, спро­
сил:
— Ты спишь?
— Тут мертвый проснется, — нехотя ответил Женька.
116
Божеумов сидел на койке в обвисшем, слишком про­
сторном для его костлявого тела белье, сквозь ворот
рубахи проглядывала ребристая грудь, лицо кривилось
как от зубной боли. Собаки внизу надрывались в звери­
ной тоске.
— Скажи мне, — заговорил Божеумов, — но скажи
откровенно, не бойся обидеть — за что ты, к примеру,
не любишь меня?
— Ты что? — удивился Женька. — Мы вроде не пья­
ны, чтоб среди ночи выяснять — ты меня любишь, ты
меня уважаешь?
— Все не любят, не только ты... Вот Чалкин... Без
меня как без рук, хвалит, выдвигает, а рядком поси­
деть — нет, нос в сторону. И тебя сейчас к стенке воро­
тит, тебе со стенкой приятней, чем с Божеумовым...
Выли в ночи собаки, сидел на койке в серых кальсо­
нах не похожий на себя Божеумов, глаза у него в эту
минуту были влажные, блуждающие.
— Люди больше блаженненьких любят, вроде Ки*
стерева, — продолжал Божеумов. — И тот это знает, вы­
ламывается, красавчик: глядите, мол, какие у меня белые
ручки, ни пятнышка на них. А подумать, ведь только
бездельник незапятнанным может сохраниться в наши­
то дни. Страна в крови, в пепле — война не мать родна, — гляди в оба, успевай только чистить, чтоб не зар­
жавело. Гордиться надо, что не белоручка.
— Ты что-то путаешь — чистые руки с чистой сове­
стью ,— возразил Женька.
— А разве это не одно и то же?
— Грязь на руках обычно от труда, так сказать, след
пользы, а совесть пачкается вовсе не от полезных усилий.
— «Не от полезных усилий...» Красивых словечек из
книжек понахватался. Полезному-то делу всегда кто-то
крупно мешает, а раз так, то тесни его с дороги. А он
дорожку-то за будь здоров не уступит — упрется, да еще
юшку тебе пустит.
— А вдруг да ты ошибаешься — не того, кого нужно,
потеснишь? — спросил Женька.
— Не могу ошибиться, — возразил Божеумов. — Н е­
допустимо!
Ни намека на спесивость, только убеждение, выно­
шенное, твердое, не терпящее возражений. Женька даж е
растерялся.
— Ну-у!.. Д а ты бог, что ли?
117
— Я маленький человек, — ответ с прежней твер­
достью.
— Что-то новенькое для тебя.
— Я — маленький человек, — повторил Божеумов уп­
рямо. — Не сам нужную линию выдумываю, мне ее ука­
зывают: так держать! Мое дело проверять — по струнке
идешь или на сторону тебя заносит.
— А ежели кого нечаянно чуть занесет, меня хотя
бы, ■— простишь?
— Нет.
.
— Д а ж е если нечаянно?!
'
— Война, брат, война! Враг кругом, отец родной
подвести может. Начни кому поблажку давать — совсем
распустишься.
— Вот и ответил сам себе.
— Что — ответил?
— О чем недавно спрашивал: почему тебя не любят.
— Чтой-то не пойму.
— А что не понимать — ты в каждом врага видишь,
почему все тебя другом считать должны?
Божеумов долго молчал, блуждал взглядом, помар­
гивал на лампу, скреб грудь. Выли под окном собаки.
— М да-а, — протянул он наконец. — А ты ведь прав,
парень. Молодо-зелено, а вот ведь в точку попал. В ре­
мя-то нынче шибко серьезное — война смертельная, а раз
так — о любви не мечтай... Раскис я.
— Вот видишь, как легко и просто.
— Легко — не легко, а распускаться не смей.
Взгляд Божеумова успокоился, лицо обрело обычную
значительную уверенность. Он полез под одеяло:
— Собаки треклятые, от них любой свихнется. Эвон
надрываются — душу мутит.
А Женька поднялся, сунул ноги в сапоги, накинул
шинель.
— Ты куда это?
— Собаки надрываются... Вдруг да с хозяином со­
всем плохо. Пойду проверю.
— Ну-ну...
Божеумов повернулся к стене.
В темном коридоре тускло светилась щель неплотно
прикрытой двери. Женька осторожно заглянул. Горела
на столе лампа в окружении склянок и коробочек с
118
лекарствами. На табуретке, сложив на коленях руки,
сидела Вера. Она вскинула, как конь, головой, устави­
лась из-под отяжелевших век на Женьку.
— Извините. Может, чем помочь?
Вера покачала головой.
И з-под кучи одеял, пальто, полушубков по-прежне­
му торчало беззащитное, в редких светлых волосах
темя.
— Спит?
— Только что стонал... А уж если Сергей Романыч
стонет, то, значит, плохо... — Вера поспешно вскочи­
ла: — Ой, да что это я! Присаживайтесь!
— А вы стоять будете?
— Я вот в ногах на койке приткнусь... А ведь похоже,
что спит. Вот хорошо-то бы. К утру, глядишь, и полег­
чает.
Лицо Веры менялось на глазах, только что было
бледное, стертое, глаза маленькие, тупо мигающие, а
сейчас — греющий румянец по скулам, голова откину­
лась назад, веки утратили тяжесть, и за ресницами бес­
покойный блеск.
— Вы что же, одна дежурите? — спросил Ж ень­
ка.
— Кому-то надо. Родных у Сергея Романыча нет.
Фельдшерица ночь напролет
сидеть не может, вот
утречком — пожалуйста, придет, подменит меня.
— Он не здешний, Сергей-то Романович?
— Откуда-то недалече. Бахтьярова, секретаря райко­
ма, знаете? Земляки они вроде.
— А почему он здесь оказался?.. Без родных, боль­
ной, в чужом месте?
— Поди, в тягость родным быть не хочет. Явился
и живет. Вот уж год как.
— Странный он, вам не кажется?.. Эти собаки, эти
речи, никого не признает, ни с кем не считается...
Вера помолчала с минутку и вздохнула:
— Потревоженный он.
— Как понять?
— Хочет еще что-то сделать, мечется: то жалеет лю­
дей, то клянет их — собаки-де милей. Жить, мол, мало
осталось, так надо не тянуть, а бросаться на все, что
пользу обещает. Возле него и ты начинаешь кипеть да
разбегаться. Словно и у тебя жизнь вот-вот кончится —
спеши-давай.
119
— Я его понимаю, —■ задумчиво заметил Женька.
Вера проблестела глазом в его сторону:
—■ Сергей Романович, мне сдается, и сам-то себя
не понимает.
— А я понимаю: тянуть, ждать смерти — занятие
унылое. Уж пусть лучше — спеши-давай.
— Смерть-то, поди, унылее жизни, — скуповато воз­
разила Вера, пряча нескромный блеск глаз.
И Женьке стало неловко, словно Вера упрекнула:
сам-то небось собираешься жить долго, а других торо­
пишь.
— Он предложил мне поехать в колхоз «Красная
нива». Говорит, там какой-то необыкновенный человек
живет, — перевел разговор Женька.
— В «Красной ниве», в Княжице? — удивилась
Вера. — Что-то не помню, а уж всех там знаю с мала
до велика. Сама-то я из деревни Юшково, всего'пять
километров в сторону.
— Может, председатель колхоза это?
— Адриан Фомич?.. Старик хороший; только что
в нем особого? Необыкновенный? В Княжице? Нет,
что вы!
Наступила тишина. Торчит из-под груды одежды без­
защитная мальчишеская макушка. Вера сидит в ногах
у больного, стеснительно теребит пальцами пуговицу на
груди, скромно опустила веки, но мечутся под ними гла­
за, и все горячей и горячей румянец на твердых щеках.
— А собаки-то замолчали, — спохватился Женька.
— Да... И Сергей Романыч уснул. Кажется, опять
пронесло...
Снова неловкая тишина, мальчишеская макушка, и на
лице Веры пышущий румянец, веки опущены и немая
жалобная просьба: уж лучше бы ты ушел... И Женька
стал торопливо прощаться.
Наверху все еще горел свет, но Божеумов, повернув­
шись лицом к стене, спал, летуче, по-детски, посапывая.
Утром в сельсовете начался трезвон. Звонили из рай­
кома, из райисполкома, из райзо, из конторы уполминзаг, требовали примерные цифры, спускали сроки, про­
сили указать, кто персонально в какие колхозы направ­
лен. Толкались вчерашние активисты, одетые по-дорожному: в сапогах, в плащах, с сумками, с портфелями.
120
Одни из них выясняли — на чем добираться, другие пы­
тались дозвониться в подопечный колхоз — пусть встре­
тят, третьи просто выжидали — на ретивых воду возят.
Всю суету возглавлял Божеумов, висел на телефоне,
ругался, ставил на место, получал сведения, просил со­
единить себя с Чалкиным. Вера бегала с какими-то бу­
магами, подсовывала их под локоть Божеумова, на ходу
объяснялась с активистами...
Женька ж дал подводы из «Красной нивы», глядел
на суету со стороны, сопереживал и время от времени
вспоминал слова Кистерева: «Собрать собранное, искать
найденное, глотать проглоченное...» Телефонная пере­
бранка, приказы, требования, запросы — крутится кару­
сель. А нужна ли она?.. «Собрать собранное, искать най­
денное...»
Женька чувствовал странное раздвоение в душе.
Чтоб как-то спастись от самого себя, он решил наве­
стить больного Кистерева.
Кистерев лежал всеми забытый, даж е Вере было не
до него. В комнатушке с побеленными стенами было
душно и жарко, и из-под овчинно-суконного вороха вы­
глядывало распаренно-розовое, словно после бани, лицо.
Веки дрогнули, приподнялись, открыли глаза, мутно-си­
ние, как весенний лед.
— Как вы себя чувствуете?
— Буду жить, — тихо и серьезно ответил Кистерев.
Женька не удержал шумного облегченного вздоха.
— А зачем?..
— Что — зачем? — спросил Женька.
— Буду жить.
— Неужели вам жить не хочется?
— Хочу.
— Тогда что и спрашиваете?
Кистерев повернул к Ж еньке мутный, воспаленный
глаз:
— Я — человек, а не трава. Хочу знать — зачем
мне жить?
Женька помялся с ноги на ногу.
— А вам не приходилось под обстрелом кричать про
себя, — сказал он: — Жить! Жить! Хотя бы часок! Хотя
бы эту минуту!
— Было, — согласился Кистерев.
121
— Тогда небось не спрашивали — зачем?
— Жить?.. Жить?.. У меня, юноша, от жизни одни
лохмотья остались.
— Так это ж е все-таки лучше, чем ничего.
— Возможно.
Кистерев прикрыл мутные глаза и замолчал. Женька,
постояв, помявшись, уж е хотел тихо выйти, но Кистерев
снова повторил:
— Жить?..
Веки поднялись, глаза, направленные на Женьку,
были уж е не мутные, не воспаленные — осмысленные.
—■ Есть вещи на свете, за которые я бы сменял те­
перь жизнь. Д а ж е не такую, какая у меня сейчас, не
излохмаченную — здоровую. Да!
В эту минуту открылась дверь, и в комнату бочком
протиснулся высокий старик. Был он тощ и прям, лицо
бескровное, правильное, какое-то чисто вымытое, сивая
бородка лопаточкой, маленькие живые глаза. Он прирос
плоской спиной к косяку, участливо произнес:
— Что, Романыч, опять свалило?..
Кистерев кивнул, посмотрел на Женьку. И Женька
понял — это тот самый, обещанный... Он поднялся с та­
буретки, протянул старику руку:
— Вы из «Красной нивы»?
— Оттуда. Глущев я, председатель, — старик, ото­
рвавшись от косяка, осторожно подержал Женькины
пальцы в шершавой ладони.— За вами, выходит, приехал.
— Я готов.
— Обиходят ли тебя, Романыч? — повернулся старик
к Кистереву. — Не нужно ли чем помочь?
— А чем ты мне поможешь, Фомич? Ты не бог, мне
здоровья не отвалишь.
— Может, тебе помельче что нужно — не богово, че­
ловечье?
— В том-то и дело, Фомич, мне теперь все мало...
Д а ж е полного здоровья...
— А ты поторгуйся с собой, вдруг да согласишься и
не на полное — лишь бы ноги носили. Что уж...
— Мы как-то село заняли, — заговорил тихо Кисте­
рев, глядя в потолок. ■
— Я еще ротой командовал. В о­
рвались мы, глядим — на площади виселица. Каратели
бабу повесили, за связь с партизанами, что ли. Смот­
рим — детишки в сторонке. Девчонка тощенькая, лет
десяти, и мальчонка... Этот и совсем заморыш, ну, лет
12.2
пять, — ватник рваный на плечах, рукава до земли, ноги
босые, красные, как гусиные лапы. Стоят они рядом и
глядят, не шелохнутся. Кто такие? Хоте;ли прогнать —
не для детишек
картина. Оказывается, дети этой...
Д а, казненной. Рядком, бледные, тихие и без слез.
Такое горе, что и у детей слез не хватает. И черные
трубы от печей вместо улицы, и дымом вонючим тя­
нет... И меня тогда впервые охватило... Д о этого я, как
все, хотел до конца войны дожить, жениться хотел, д е­
тей иметь, зарабатывать... Как все... И тут-то, под висе­
лицей, перед сиротами, понял вдруг я — жена ласковая,
обеды на скатерке, детишки умытые, а помнить-то этих
стану. И чем у меня лучше жизнь устроится, тем, навер­
ное, чаще в душу будет влезать мальчишка в ватнике,
рукава до земли... После этого и начал задумываться:
если уж жить случится, то делай что-то для таких.
Для мальчишек, для взрослых, для всех, кто в сирот­
ство попал. Что-то... А вот — что, что?! Если б знать!
Жизнь ради этого — да пожалуйста, да с радостью!
Хоть сию минуту умру, лишь бы люди после меня улы­
баться стали. Но, видать, дешев я, даж е своей смертью
не куплю улыбок... Так-го, старик.
Бескровно чистое, подбитое аккуратной бородкой
лицо старика председателя не выражало ни волнения,
ни удивления, только внимание. Он покачал головой и
произнес:
— Смертью целишься добро добыть, Романыч.
— Своей смертью, не чужой.
— А ежели вдруг твоей-то одной для добычи недо­
станет, как бы тогда других заставлять не потянуло —
давай, мол, не жалей, не за зря ж е — добра ради!
Прошла минута, другая, Кистерев лежал, глядел в
потолок и молчал. Он так ничего и не ответил.
Молчал и Женька, испытывая в душе странную су­
мятицу. Ему приятно было спокойствие старика, о кото­
рое разбивалась надрывная смятенность больного Кисте­
рева, но согласиться... Нет, Женька всегда считал, что
общее для всех счастье можно — иногда должно! —
покупать смертью. Не зря ж е люди славят героев.
Он зашел проститься к Божеумову.
Тот встал, одернул гимнастерку, прошагал на тонких,
деревянно ломающихся ногах к дверям, поплотнее
123
прикрыл их, повернулся фасадом — брит, строг, пас­
мурен.
— Ты что-то, Тулупов, к Кистереву зачастил — и
ночью, и днем.
— Не положено?
— Помнить должен — служишь не Кистереву, а
бригаде.
— А я-то думал, служ у трудовому народу.
— Через нас, Тулупов, через нас — трудовому. А так
как в бригаде уполномоченных я как-никак постарше
тебя считаюсь, то и вся служба твоя народу только че­
рез меня идет. Ясно?
— Не совсем.
— А именно?
— Не ясно, зачем ты мне все это говоришь?
— Вынужден говорить, Тулупов, вынужден. Кистерев
твой любезный — сам слышал — мутит против нас
водичку. А тут все под ним ходят, да и в районе его
оглаживают. Сам Бахтьяров готов локотком прикрыть.
Так что слепому видно — личность крайне опасная!
— Может, придушить, пока он болен?
— Не иронизируй, Тулупов! Ты — представитель от
самой области, поэтому всякие там шуточки напрочь
забудь. Едешь сейчас в колхоз, гляди там в оба, чтоб
на кривой не объехали. Чуть что — сигналь. И мне!
Только мне! Я — Чалкину. Никаких других инстанций
для нас здесь не существует.
— Наставляешь, словно мы во вражеском лагере.
Божеумов долгим взглядом проплыл по лицу Женьки.
— Возможно, — сказал он. — Очень даж е возможно.
Не в гости нас посылали.
6
Председатель «Красной нивы» Адриан Фомич подо­
гнал уж е подводу к самому крыльцу, сидел, свесив са­
поги с грядки.
— Случилось что? — спросил он, вглядываясь в лицо
Женьки.
— Нет, ничего, — ответил Женька.
— Садись-ка... вот так. Шинелку-то подбери, а то
о колесо запачкается... Н-но, родимушка, трогай!
Лошадь потянула телегу к грязной дороге.
Выехали за село, в поля, окруженные тяжелой, мут­
124
ной просинью. Влажный воздух густ и недвижен, ни на­
мека на ветерок — не вздрогнет былинка на обочине,
не колыхнется волглый лист на искалеченном колесами
кусте. Все замерло и подчиняется одной только силе —
гнетущей вниз силе земного притяжения. Чавкают в ти­
шине по грязи копыта да стучит, скрипит, постанывает
расхлябанная телега. Недавно сыпал скупой дож дь, пе­
рестал на минуту, но снова копится, снова будет жидко
сеять.
Адриан Фомич помахивает концами вожжей, под­
гоняет:
— Эй, касаточка, шевелись! Скоро темнеть начнет, а
дорога не почата.
Женька увозит с .собой тупую неуютность, вызван­
ную разговором с Божеумовым: не смей доверять...
враги! Словно ты не на своей земле, не среди своих лю­
дей. На фронте досыта навраждовался — надоело!
— Чтой-то, право, ты не в себе, молодец? — снова
поинтересовался старик.
И Женьке захотелось услышать утешение — нет здесь
врагов, ошибается Божеумов, враги далеко, за линией
укатившегося в глубь Европы фронта.
— Война, что ли, людей испортила, — сказал он. —
Одну песню поют: не верь, враги кругом!
— Э-э, такие-то порченые всегда были: им жизнь не
в радость, ежели за горло взять некого.
»— За горло — нет, это уж совсем... Я о других — кто
за горло не хватает, только печать ставит: тот, мол, не­
хорош, этот, мол, плох. Наслушаешься, и душно стано­
вится.
Старик невесело покачал головой:
— Начинают-то с малого — с припечатывания, с исто­
вости: защищаю-де! А конец бывает всякий, иной раз до
лютости. Вот у нас в деревне в двадцать первом году
случай был: один норовистый из-за слова поперечного
другого убил, да заодно еще и бабу безвинную... Топо­
ром, зверь, двоих.
— И з-за слова?
— То-то, слово, брат, злая штуковина... Митрофан
Зобнин... Отец у него до революции шибко широко жил:
десятин сто земли, крупорушка, маслодавильня, работни­
ков десятка два. После революции его и тряхнули: зем­
лю обрезали, крупорушку и маслодавильню — в общее
пользование. Старик-то захворал с горя и помер, а сын
125
единственный — наследник — на свой манер свихнулся.
Отняли, мол, и ладно. Не большевики отняли, а бог, по­
тому что без бога ни один волос не упадет... Д а-а, бог.
Стал этот Митрофан бога любить, но уж очень круто,
даж е на киселевского попа с кулаками бросался: плоходе бога обиходишь! А мужик он в соку, кулаки пудо­
вые... Но тут как раз вернулся его сосед из армии —
Венко Крюков. Восемь лет дома не был, навоевался и
за царя, и против царя, грамоты небольшой, но прави­
ла блюдет уж е новые — бога нет, царя не надо! Как
такого соседа Митрофану терпеть?.. Словом печатают,
говоришь? Слово, парень, всему начало — и хорошему,
и плохому. Уж как обливали друг дружку — Венко и
Митрофан — крутым кипяточком, сами корчились, а
другим жарко. Пасху, помнится, праздновали. Венко
хоть и неверующий, а подвыпил. Нет, не сильно, так —
до веселого настроения. Взял он гармошку, сел под ок­
нами у себя и давай во всю голосинушку частушки бла­
жить. Про бога там, про святую богородицу, и уж ради
праздничка не стеснялся, конечно, — запускал такие
словца, что хоть уши заткни. А Митрофан послушал, по­
слушал — да икону со стены, и к нему: «На колени,
нехристь!» Венко — гармонь в сторону, кол из ограды,
да колом-то по иконе... Выбил ее на землю и еще каб­
луком приступил: вот, мол, твой бог — под пяткой у
меня! Митрофан перед ним — пепла серей. Постоял
молчком, да к себе. Венко понял, что вернется, тоже к
себе домой крутанул. Д ома и стены помогают... Не по­
могли. Вломился к нему Митрофан с топором. Жена
Венкина, дура-баба, нет чтоб выскочить да народ клик­
нуть, промеж них кинулась разнимать. Митрофан сперва
ее уложил, а потом и Венке череп раскрыл... Так-то.
Слово истовое...
— Ну, отец, далеко увел. Я все-таки о другом гово­
рил. — Женька и в мыслях не мог поставить Б ожеумо­
ва рядом с Митрофаном.
— Ты о тех говорил, кому богу молиться — лоб рас­
шиби. А от таких всего жди, парень.
— Венко, пожалуй, тоже из тех — лоб расшиби, но
все-таки не Митрофан, убийцей не стал.
— Убийцей не стал, а до убийства довел.
Помолчали.
— Ну и что с этим Митрофаном сделали? — спросил
Женька.
126
— Что делают с убийцей? Руки скрутили да увели.
Был да нет, царствие ему небесное. А у Венки-то в
люльке пятимесячное дитя осталось...
Лошадь тянула телегу в глубь влажного, мира, где
все наперед известно — те ж е щетинистые поля, то же
плоское небо, та же смытая, безликая, удручающая одно­
цветность.
Старик пошевеливал вожжами, глядел вперед задум ­
чиво и грустно.
— К себе взял ребеночка-то. Ж ена у меня своего
грудью кормила. Обоих на ноги подняли, кто свой, кто
чужой — не отличали... Ровно росли ребятишки, а вот
судьба вышла разная. Володька, родной-то который,
еще в сорок втором... под Ростовом. Кирюха, приемыш,
вместе с ним ушел, третий год в армии, а войны и не
видел. Попал к большому начальнику — удобная служ ­
ба, строительства военные оберегать. Д а ж е на побывку
пускают, вот и снова обещается приехать. Недалече слу­
жит... Н-но, золотая, пошевеливайся!
Старик подхлестнул лошадь.
Начало смеркаться.
Впереди замаячила одинокая фигура, сгорбившаяся
под гнетом влажных сумерек. Лошадь, кивающая на
каждом шагу головой, нагоняла ее.
Адриан Фомич вытягивал тощую шею, пошевеливал
вожжами: «Но, касаточка!», пытался угадать со спины:
кто же это?.. Уж он-то знал всех в округе.
Телега кренилась, оседала, выравнивалась без толч­
ков, без тряски, — не путь, а качели, неспешная езда
дедов и прадедов. А где-то воют пикирующие бомбарди­
ровщики, кромсают землю гусеницы танков: «От Совет­
ского Информбюро!..» Война далеко — на чужой земле.
Здесь лошадь кланяется лохматой мордой придорожным
кустам, пням, расквашенной дороге...
Наконец она стала отбивать поклоны в сгорбленную
спину...
Не понять сзади — баба или мужик? Длинное не по
росту пальто врасх-люстку — допотопный балахон с мок­
рыми тяжелыми полами, на голове платок, стянутый
концами на затылке, а ноги в штанах, заправленных в
опорки. Баба или мужик?.. Обернулся — из густой боро­
ды торчит клином темный нос.
127
Председатель придержал лошадь:
— Чей ты, бедолага?
— Подвези... Свалюсь... — хриплое с отдышкой из
нутра, из глубины перепутанной бороды.
— Садись быстрей, заботушка.
Женька помог старцу забраться на телегу. Тот был
легок, словно весь состоял из ветхого тряпья. Он при­
строился сзади, лицом к Женьке, поджав под себя ноги
в грязных опорках, придавил бороду к груди, нахохлил­
ся, смежил веки.
— Кто ты таков? Чтой-то тебя не знаю? — спросил
Адриан Фомич, заставив лошадь снова отбивать по­
клоны.
— Я и сам уж себя не знаю, — пробубнил старец, не
открывая век.
— Зовут-то как, человече.
— Давно не человече, а тень мающаяся.
— Куда путь держишь?
— Туды же, куды и все, — к могиле.
— Ну, с тобой не разбеседуеш ься, — усмехнулся
Адриан Фомич.
— Верст семь мне всего осталось...
— Через семь верст по этой дороге деревня Княжица, туда и мы едем.
— Деревня Княжица — шесть верст, а на семой-то
версте — лесочек должон... Аль не цел, аль свели? Ч а­
совенка еще там стояла...
— Эге! Д а ты, видать, из здешних, только вот никак
не признаю тебя. Лесок цел, даж е часовенка не совсем
еще развалилась. Кладбище, оно и есть кладбище —
не скудеет, растет потихоньку.
— Приду туда и лягу. Не повезут ж е куда в другое
место хоронить.
— П охоже, издалека тащишься?
— Отсюды ушел, сюды и пришел. Двадцать с лишком
лет шел, кружным путем, через Соловки, через Колыму,
через якутов... Имя потерял, лик божеский потерял,
жизнь вот потеряю, но уж там, где родился. Как в свя­
том писании: «Доколе не возвратишися в землю, из
коей ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишися».
Адриан Фомич, отвернувшись от дороги, от лошади,
пристально вглядывался в бубнящего старца, нахохлив­
шегося на задке.
— Нет, — сказал он обреченно. — Не признаю. Чую,
128
что из наших, а вот угадать не могу. Д а и не диво, за
двадцать лет много из деревни людей уплыло.
И Женька тоже вглядывался в старика — блаженно
смеженные веки, глубоко пропаханные морщины, уто­
пающие в грязно-серой поросли, твердый нос, черные
руки с обломанными ногтями, отдыхающие на коленях.
«Имя потерял, лик божеский потерял, жизнь поте­
ряю...» — равнодушный, с замогильной успокоенностью
голос. И какого только народу не бывает на свете, ка­
ких диких мыслей не возникает в людских головах, —
на родину притащился, двадцать с лишним лет шел.
А родина-то для него — кладбище!
Лошадь надрывалась в бесконечных поклонах.
В деревню Княжицу — в колхоз «Красная нива» —
они въехали в полной темноте.
7
И зба дыбилась черным холмом. Тускловато и покой­
но светилось оконце, счастливый знак пристанища —
путь на сегодня окончен, рядом сухой и согретый мирок,
столь не схожий с этим огромным миром, отравленным
затянувшейся осенью.
Старец суровенько попросил председателя:
— Ты бы мне кусок пирога вынес. Хошь из травки.
Чистого-то хлебушка, поди, у самого нету.
— Входи в дом, человече. Собаку не пустить под
крышу в такую ночь совестно.
— Собака-то почище меня будет. Вошей тебе могу
натрясти.
— Что ж делать, раз гость такой набежал. Не спать
ж е тебе на земле, под дождичком.
— Сведи на конюшню вместе с лошадью. Самое та­
ковское для меня место.
— Полно, нужда. Уж как-нибудь со своими вошка­
ми у порога перебедуешь. Не топить ж е баню сейчас.
Не чумной... Уж как-нибудь... Пошли!
Н ад столом висела керосиновая лампа-пятилинейка,
на расколотом стекле ржавый пластырек из клочка га­
зеты. На столе самовар, раздутый, ведерный, с царски­
ми медалями на боку, должно быть, служивший еще
9 В. Тендряков
129
деду хозяина. И широкое деревянное блюдо с дымящей­
ся картошкой в мундире...
Женька выложил на стол свои припасы — полбу­
ханки сельповского хлеба, тяжелого, непропеченного,
но зато чисто ржаного, не мешанного ни с мякиной, ни
с куглиной, в бумажном кулечке крошащийся маргарин,
десяток кусков сахара-рафинада.
Адриан Фомич отрезал от полбуханки два ломтя, на
каждый положил по куску сахара. Один ломоть отдал
мальчугану, внуку, такому ж е костисто вытянутому, с
голубенькой тонкой шеей, белобрысому. Другой ломоть
отнес сам на печь больной старухе:
— Нут-ко, хворая, полакомься.
Женька поинтересовался:
— Давно женка свалилась?
— Д а нет, не жена, — нехотя ответил Адриан Фо­
мич. — Ж ена-то у меня померла, как на сына похорон­
ную получили.
— Верно, сокол, верно! Спроси-ка его — кто я ему?
Кто?! — раздалось с печи.
— Ну, заведет сейчас, — поморщился хозяин.
— Не мать, не свекруха — седьмая вода на киселе,
да и то есть ли, — старуха, припав виском к кирпичам,
глядела вниз темными блестящими глазами, говорила
ж е бойко, даж е со страстной, надрывной силой. — Чу­
жая я им, как есть чужая! А вот к себе забрали — лядащую. Кормят, греют, обиходят, а спроси, добрый че­
ловек, почто?.. Какая корысть с меня?
— Д а ладно тебе, Пелагея. Думаешь, интересно ко­
му слушать тебя?
— Чего ладно-то, чего ладно! От себя ж куски отрььваете. Смотри-ка — хлебушка чистого да сахарку пере­
дал. А сам?.. Сам-то небось забыл, какой скус у сахару.
Сам-то посовестится глазом поглядеть на сахарок-то.
А на меня ли добро тратить? Меня в нужник кинуть
полезно...
— Вечно недовольна, устроена уж так.
— Недовольна! Истинно! Тем, любой, что никто не
видит, какой ты! Слепы люди! — Больная по-прежнему
не подымала головы, но запавшие глаза дико и гордо
блестели, и в-голосе слышался негодующий вызов, слов­
но не Адриан Фомич, а она сама свершила непостижи­
мый подвиг добра.
— Соседка наша, одна-одинешенька... — пояснил Ад­
130
риан Фомич Женьке, — не глядеть же, как умирает под
боком. А попробуй-ка содержать ее на стороне — избу
топи, по ночам к ней через улицу бегай, так вот к себе
прибрали, удобнее. А она никак не успокоится...
— Д о гроба не успокоюсь, до гроба! Кто б другой
меня вот так приютил да согрел? Нету таких, как ты!
На всем белом свете не сыщешь!.. Ох, ноги бы мне, но­
ги! Пожила бы еще, рабой бы тебе, Фомич, стала. Раабо-ой!..
И старуха еще сильней вжалась дряблой щекой в
кирпичи, захлюпала носом. Адриан Фомич махнул в ее
сторону рукой, принялся угощать Женьку:
— Ты ешь давай, картошка остынет. Чем уж бога­
ты... А богаты мы не шибко, сам понимаешь.
Мальчуган за столом откусывал от ломтя маленькие
кусочки, лизал сахар, ничего не слышал и не видел.
Мать этого мальчишки, невестка Адриана Фомича,
с молодыми густыми бровями и кротко-горьким, увяд­
шим лицом, собрав на стол, пригорюнилась, разгляды­
вая Женьку:
— Молоденький, а уж как старичок, с палочкой хо­
дишь. Д а и то слава богу... А вот я рада бы своего уви­
деть хоть без двух ног.
А в стороне, поближе к порогу, на раскинутом ряд­
не, прижимаясь сутулой спиной к печному боку, сидел
раскосмаченный старец, грел чугунно темные руки о
кружку кипятка. Возле его ног стояла тарелка с кар­
тошкой.
Внезапно Женьку охватило тихое счастье любви и
покоя. Сырая ночь за окном, осенняя гнилая ночь.
За потным черным стеклом — обескровленный войной
район. И еще продолжается эта война, наверное, самая
жестокая, самая отчаянная из всех войн, какие когдалибо были на земле. А здесь, под тускло светящей лам­
пой, — особый мир, собранный вокруг скудно уставлен­
ного стола. Здесь все бесхитростно просто — накормить
голодного, согреть замерзшего, приютить бездомного,
помочь обессиленному. Просто... Не об этой ли челове­
ческой простоте из века в век мечтали лучшие из лю­
дей, ради нее шли в тюрьмы, клали головы на плахи?..
Накормить голодного, помочь обессиленному!..
Под тусклой лампой, вокруг дощатого стола... Ста­
руха, спасенная от смерти. Странник, подобранный на
дороге, приглашенный в тепло. Голубенький, бескров­
9*
131
ный от недоедания мальчонка, углубленно терзающий
лакомство — ржаной ломоть непропеченного хлеба.
Мать мальчонки, усталая баба со своим нехитрым бабь­
им сочувствием: «С палочкой ходишь...» С бабьим со­
чувствием и бабьей бедой — муж убит. И всему хозяин
он — Адриан Фомич, сколоченно прямой старик в вы­
линявшей рубахе, с бледным, чистым лицом, с бородкой
лопаточкой. Хозяин и законодатель роднящей простоты.
Как прекрасно, что есть такие места на земле!
Сколько их? Д а, наверное, не так уж и мало. Но будет
больше! Женька верит в это. Как он счастлив, что по­
пал сюда!
Хотелось сказать об этом, но боялся походить на
больную старуху, которая столь назойливо говорила о
доброте, что становилось стыдно не одному Адриану
Фомичу. Лучше уж молчать и отогреваться душой.
— Д а -a, молодые ходят с палочками... Война, —
произнес Адриан Фомич, — на моей жизни пятая...
Я ведь еще японскую помню. Живут, живут люди, и на­
те — повылезут, прости господи, пакостники, кровушку
реками пустят. Д а будет ли время, когда поганые гри­
бы в земле давить станут?
— Будет! — не выдержал Женька. — Будет! —
повторил он с распиравшей от счастья силой.
— Кхе-кхе! — раздалось от порога. — Съедят лю­
ди друг друга. Кхе-кхе! — смешок у странника смахи­
вал на кашель.
— Чтой-то обличьем ты мне знаком, — воскликнула
старуха, уж е переставшая растроганно хлюпать, при­
глядывавшаяся сверху к страннику. — Гдей-то я тебя
встречала, сударик...
Странник не удостоил ее ответом, потянул с наслаж ­
дением:
— Съе-едя-ат!
—- Ерунда! — сердито отрезал Женька.
— Могут и съесть, — согласился Адриан Фомич.—
Очень просто, потому что война от войны все страшнее.
— Кхе-кхе!.. Из дыма выйдет саранча на землю...
«И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве зем ­
ной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только од­
ним людям... И в те дни люди будут искать смерти, но
не найдут ее...» Кхе-кхе! В книге книг вот что сказано.
В Библии...
— Сказки поповские.
132
— я тож е думаю — сказки, — на этот раз Адриан
Фомич согласился с Женькой. — Саранча ли страшна
людям?
Кхе-кхе! Там оговорено: у саранчи-то лица че­
ловечьи. Значит, люди против людей же... Кхе-кхе! Р аз­
умей святое слово.
— Право, гдей-то я тебя, старик, видела. Знаком
ты мне.
Странник только тряхнул кудлатой головой в сторо­
ну больной старухи — не липни.
— Адриан Фомич, — торжественным голосом по­
просил Женька, — дотянись-ка, вон моя сумка лежит...
Библия — книга книг. Я вам сейчас такую книгу по­
кажу...
Руки дрожали, когда Женька расстегивал сумку. Он
давно ж дал этой минуты, знал: рано или поздно она
случится.
Недолгую и несложную жизнь прожил Женька до
той ночи, когда к ним в землянку внесли раненого лей­
тенанта.
Отец его, который и до сих пор работает фельдше­
ром в районной поликлинике, когда-то устанавливал в
Полдневской волости Советы, был даж е в Москве на
Всероссийском совещании по работе в деревне, свято
верил в скорое царство свободы и справедливости на
всей планете. Этой верой он заразил и сына. Женька
только не успел, как отец, подкрепить свою веру серь­
езными книгами. Он глотал ж адно романы от Дюмаотца до Льва Толстого и не осмеливался открыть Марк­
са. Но помнил всегда — Маркс ж дет его на отцовских
полках.
Началась война. Женька только-только поднялся изза школьной парты, а уж райвоенкомат вызвал его по­
весткой: «Иметь при себе кружку, ложку, смену
белья...»
Он не сомневался, что война быстро кончится. Стоит
только разбросать по Германии листовки с лозунгом:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», как там на­
чнется революция. А за Германией подымутся другие —
«пролетарии всех стран...». Тут-то и родится царство
свободы и справедливости, в которое так верит отец.
Немцы бросали на Женькину каску свои листовки:
133
«Переходя в плен, не забудь захватить котелок!» Вой­
на шла и шла, и конца ей не было.
И вот раненый лейтенант. Он звал какую-то Лену и
бредил белым городом Солнца... Если б не книга, слу­
чайно оставшаяся на нарах, этот бред так и остался бы
для Женьки бредом больного.
Он читал и перечитывал случайную книгу. Мальчиш­
ка, знавший только дорогу из дома в школу, прячась
теперь в окопе, вновь горячо верил: за эту страшную
войну, за трупы, пепелища, за ползание на брюхе дол ж ­
но в будущем вознаградиться. За чудовищные страда­
ния — великим всеобщим счастьем!
А книга рассказывала, как выглядит это счастье.
Упивался ею. Упивался и ж дал случая — открыть гла­
за другим. Дома с отцом сорвалось: «Открывать поли­
тические формы будущ его даж е Маркс не брался...»
Но и Маркс у него пылился. Стареть стал отец, сд а­
вать.
Ж дал случая, он пришел.
Нет, наверное, большей радости в жизни, чем объ­
явить людям: «Глядите! Вот как выглядит ваше сча­
стье!» Но нет и большего страдания, если тебя не пой­
мут, если высмеют твое святая святых. Поэтому руки,
расстегивавшие сейчас сумку, дрожали.
— Вот! ■
— замусоленная, пожелтевшая книжка лег­
ла на стол. — Не расстаюсь с ней. И никогда в жизни
не расстанусь.
— Тонюсенька больно, — заметила от шестка не­
вестка.
— Мал золотник, да дорог. Поувесистей будет са­
мых толстых книг. В давние времена ее один монах на­
писал ■
— Кампанелла по фамилии.
— Монах? — удивился Адриан Фомич. — Уж не свя­
щенное ли тоже?
— Ну, нет! Монах-то был революционный. Считай,
всю жизнь в тюрьме. Д а в какой — в средневековой!
Его и в ямы вонючие бросали, в землю закапывали, ог­
нем жгли, железом рвали, а за что? За справедливое
слово, за светлые мысли. Запомните его имя, стоит —
Кам-па-нелла! Неустрашимый человек, негнущийся!
Д а ж е внук хозяина, лизавший сахар, оторвался от
своего занятия, уставился на тоненькую книжку.
134
И Женька благоговейно открыл ее, обвел всех прос в в тл в н н ы м , радостным взглядом.
Что перво-наперво людям нужно? Как вы д у­
маете?
— Перво-наперво, парень, нужен хлеб, — ответил
не задумываясь Адриан Фомич.
— Нет, отец! Нет! Ум перво-наперво! Ум! С умомто всегда хлеб добыть можно. А как умом наградить,
чтоб каждого, чтоб с мала до велика, чтоб поровну?
— М да-а... М ожно поровну землю поделить, скот,
хлеб, тряпки, чтоб работящему и лядащему одинаков
харч. Но ум... Нет, паренек, шалишь. У одного, мол,
лишка — кус отрезать, другому подбросить. Не-ет, что
матушка-природа дала, с тем и останешься.
— И все-таки можно — знания поровну, чтоб каж ­
дый проникался.
— А другой и проникаться-то не захочет, палкой не
заставишь.
— Верно, Адриан Фомич! Верно! Палкой не заста­
вишь сесть за книгу. Тут-то Кампанелла великую хит­
рость предлагает, простую и гениальную! Не в книги
науки помещать, не под кожаные корочки, а на самое
видное место — на стены!..
— На стены?.. Это как ж е так? — удивился Адриан
Фомич.
— Очень просто. Как тебе не запомнить формулу,
когда она на соседнем доме от окна до окна записана.
Ты мимо соседа по десять раз на дню проходишь, — не
хочешь, а наука тебе в глаза лезет. Рано или поздно,
а формула-то тебе в нутро войдет, в печенках осядет.
Стены учат, заборы учат, куда ни кинь глазом — всю­
ду умные мысли написаны. Дураком остаться — ну ни­
как нельзя! Ведь с малых лет ты жить среди этих на­
учных надписей будешь... Любой и каждый с малых лет
сталкивается с наукой, хочет не хочет — любой и каж ­
дый осваивает ее. И получается, что у всех в общем и
целом знания одинаковые, все одинаково умны.
— Ловко! Походил так по деревне — и академик.
Без труда — рыбку из пруда.
— А вы не смейтесь, Адриан Фомич. Осмеять-то все
можно!
— Не обижайся, сынок. Я ведь на стенках да забо­
рах покуда одни срамные слова читал. Могу по темно­
те и неучености и недопонимать чего-то.
135
— Но сообразить-то можно, какой это переворот для
всей человеческой жизни. Глупость исчезает, а она очень
тесно с подлостью связана. Не так ли? Иль я тут оши­
баюсь?
— Очень может быть — связана, — осторожно со­
гласился Адриан Фомич.
— То-то и оно. Примеров тому полным-полно. Возь­
мем хотя бы — почему бредовые идеи Гитлера силу по­
лучили? Германия — превыше всего. Мы-де раса осо­
бенная, другим не чета. Ведь глупо же! Ан эту глупость
миллионы немцев съели и переварили. Глупость опасна.
А Кампанелла ее уничтожает. Людям просто уж невоз­
можно будет стать глупыми и необразованными. Дикие
идейки перестанут приниматься, не появятся в мире но­
вые гитлеры, войны исчезнут, наступит мир. Застраи­
вай, люди, землю заводами и фабриками. Кажется, шу­
точка — науку на стены вынести, а это ж е величайший
переворот. Во всей истории покопайся, такого не най­
дешь.
— Мда-а, — протянул Адриан Фомич.
А Евдокия завздыхала:
— Мне, поди, худо тогда придется. Туга я на науку.
Мне ее хоть на лоб повесь, не то что на стенку, все одно
не осилю. В училище еле-еле четыре группы кончила.
— Мда-а...
От порога раздался кашляющий смех:
— Кхе-кхе! Опять мир перевернуть... Так он уж и
без того вверх дном стоит. Кхе-кхе!..
— Господи! — воскликнула с печи старуха. — При­
знала ведь! Святое писание толковал — не признала.
Только думаю, что-то знаком... А как сейчас заквохтал
да боком-то повернулся — милушки мои, это ж е Митро­
фан Зобнин! Он самый, что Венку с женкой топором
порушил!.. Не с того ли ты свету, Митрофан? Выжилто как?..
Странник поднял вверх дремучее лицо, долгим, вни­
мательным взглядом уставился на старуху, в путаной
бороде означился зуб.
— Н еуж угадать еще можно? — спросил он.
— Ох, трудно угадать тебя, касатик, трудно. Д а и
то, ведь тебя все схоронили давно.
— Поспешили, значится. А ведь никто не угадывал.
Обличье потерял, имя потерял, сам себя напрочь за ­
был... И Адриан вон не признал...
136
— Легок ж е на помине оказался, по дороге вспоми­
нали тебя.
•
— Ну, словно кольнуло меня что — батюшки, он ж е
это! О-он!
— Умрешь, бабка, скоро, — произнес воскресший
Митрофан. — Это перед смертью тебе такое прозрение.
8
В избе наступило настороженное молчание.
— Что же, Митрофан, здравствуй, — сказал Адри­
ан Фомич.
— Уж не обрадовался ли, словно родному?
Адриан Фомич невесело усмехнулся:
— Родной не родной, а вроде свойственника. Венькин-то Кирюха отцом меня величает.
— Может, за это и спасибо отколешь?
— Нет, спасибо не говорю — не за что, но и зла
держать смысла нету. Д ело прошлое, а ты, поди, за
все сполна получил.
— Значит, прощаешь?
— Я-то прощу. Кирюха обещается в отпуск при­
ехать — его сторонись. Как-никак, ты его кровью роди­
тельской крестил.
— Что мне твой Кирюха, меня не такие хватали да от­
ступались. А уж хватали, уж сполна, полней некуда. Цел
не цел, а до родных палестин добрался. Все вытерпел.
— Ложись спать, Л азарь многотерпеливый. Завтра
баню протопим, там, может, вместе с телом и душа
отмякнет.
Митрофан показал опять в бороде желтый зуб.
— Все жалеешь, жалостивец. Д аж е меня... Кхе-кхе!..
— Не судить ж е мне тебя сызнова.
— Вредный ты человек, Адриан.
— Гос-поди! Что он говорит? — ахнула на печи ста­
руха.
— Д ело говорю. Добренькие-то люди никак не по­
лезны. Самый вред от них. Такие, как ты, Адриан, и д о ­
вели Россию до краю. Добры е да покладистые все вы­
терпят, все простят — крути шабаш.
— Ш абаш-то ты устроил, — напомнил Адриан
Фомич.
— Зазря я Венку... Ж алел потом. Н адо бы тебя,
Адриан, да еще кого из ласковых... Венко-то лютый был.
137
Мы с ним — два сапога пара. Столковаться бы нам
таким, попробуй тогда прижать к ногтю деревню. Уж
не-ет, не-ет!..
— Д а что он говорит?! Что?! — плачуще волнова­
лась на печи старуха.
Женька сидел оглушенный. Недавно переживал ра­
дость — в тихий мир попал. За стенами — война, а
здесь простые, без лукавства, законы: накормить го­
лодного, согреть замерзш его, приютить бездомного. При­
ютили, согрели, накормили.,, убийцу! Нет, не бывшего,
не раскаявшегося, — если б силы — снова готового уби­
вать. Среди поля, на грязной дороге, просил: «П одве­
зи... Свалюсь...» Просил жалости, просил — будьте д о б ­
ры ко мне. И получил... «Надо бы тебя, Адриан...» Тебя
убить, тебя, который открыл дверь в свой дом. Того,
кто поделился последним куском хлеба! Именно за это,
за доброту! Убить?.. А если б оттолкнули — сдыхай на
дороге, нисколько не жаль! —■уважал, славил?.. Не свя­
зывается, не воспринимается — дико! Не человеческое...
Нет, даж е звериным назвать нельзя. Зверь и тот на
ласку не огрызается. Что ж е это такое?..
Сидит растрепанным вороном под порогом, темное
лицо покрыто грязной бородой, не разглядишь — вроде
ни злобы явной, ни торжества — одичание, невнятность.
И сиплый голос из нутра.
Женька взорвался:
— Такие!.. Такие среди
людей!..
Да
близко
подпускать нельзя! Гнать, как прокаженных! В клетки
запирать!..
Митрофан презрительно повел в его сторону твердым
носом:
— Ты уж молчи, мозг куриный, только и можешь,
что квохтать.
— Не-ет! Я и не квохтать могу! Я и с автоматом хо­
дил... На тех, кто убийство-то заслугой считает... Ты же
враг! Старый только. А то мы бы с тобой по разные
стороны фронта встали... Эх, жаль, жаль! Святое бы
дело против такого!..
— Повидал я петухов и понаслышался: зло, насилье,
мол, разрушим, в крупу его истолчем. А оно, зло, плодуще, из каждой толченой крупинки яблоком вызре­
вает. Чем мельче толчете, тем больше его растет. Уж
лучше бы копили зло-то, в одной куче держали — оно,
поди, и пригодилось бы при случае.
138
— Как ж е ты, Митрофан, свое зло с богом пару­
ешь? — спросил Адриан Фомич. — Или забыл уж е бо­
га? Вспоминаешь ли, что из-за него сразу двоих на тот
свет отправил?
— Только дурачки бога добреньким видят. А для
бога зло вроде посошка.
— О господи! Речи-то какие! — простонала на печи
старуха.
— Убийцы с богом-то дружат! — выкрикнул Ж ень­
ка. — Вот гитлеровцы... У них у каждого солдата на
пряжке написано: «Готт мит унс!» — «С нами бог»
то есть...
— Люди в страхе перед господом жить должны.
А страх через добро не добудешь.
— Ты, Митрофан, смотрю, шибко вырос, — Адриан
Фомич поднялся из-за стола. — Кажись, дальше убий­
цы расти некуда, ан нет, еще, выходит, можно поднять­
ся — совсем уж в кромешные ненавистники. Давайте-ка
спать. Во сне-то и такого терпеть можно.
— Не боишься, добренький, — старец показывал из
бороды желтый зуб, — что я добротой твоей попользу­
юсь. Я ведь убийца, и ухваточки у меня арестантские.
Может, ночью вот встану да с ножичком прогуляюсь
по избе.
— Ох! — охнула Евдокия. — Выгони его, батя. Не с
нами, гак с ребенком что сделает. У-у, проклятущий, та­
кую срамоту порешь и не стыдишься.
— Пугает он, Дуняха. Еле жив, глянь-ко — с кури­
цей не справится, а тут двое мужиков в избе.
Женька тож е поднялся:
— Д о сих пор только издалека, из окопа убийц ви­
дел. Чтоб так близко — впервые.
— Страшон, поди? — спросил старец, укладываясь
на полу вдоль печки, ногами к порогу.
— Нет, гнусен.
«С ножичком прогуляюсь по избе...» Конечно, это
сказано просто так, чтоб попугать — шуточка убийцы.
Илья Божеумов днем остерегал: враги... будь наче­
ку. Но таких ли врагов имел он в виду? И как бы сам
Божеумов отнесся к прохожему старцу? Д а , наверное,
так же, как и он, Женька: сплюнул да отвернулся, ина­
139
че и не поступишь. Нелепо воевать с таким. Лежачего
не бьют, а этот, считай, лежит в гробу. Враг отживший.
Божеумов остерегает против других: «Едешь в кол­
хоз, смотри в оба, чтоб не обкрутили...» Кто? Адриан
Фомич?.. И Кистереву не смей верить, и выше Кистере­
ва... Не то чтобы все враги, но лучше на всякий случай
не верить — подозревай каждого! Д а что это за мир
получается у тебя, товарищ Божеумов? Нет своих, од ­
ни чужие, с задушевным словом к кому — не смей, под­
ведет! Живи да оглядывайся, щелкай по-волчьи зубами.
В окопе и то уютней — там только впереди враги, а за
спиной-то свои, надежные. За то и воевал, чтоб землю
от врагов очистить, чтоб друзья во все стороны... И Кампанеллу допытывал по ночам: подскажи, как дружней
жить, по-братски.
Воровато причмокивал на полатях мальчонка — ста­
руха тайком сунула ему свой кусок хлеба с сахаром.
Странник под порогом сопел и чесался во сне.
Адриан Фомич терпит этого «с ножичком», не выста­
вил в шею из избы, а Кампанеллу, похоже, не принял.
Не то чтобы не понял — понять не трудно, — не при­
нял, не понравился Кампанелла Адриану Фомичу. Вы­
ходит, у тебя не только с Божеумовым нет согласия, но
и с Адрианом Фомичом кой в чем не сходишься. А м ож ­
но ли всем во всем сходиться? Можно ли всем думать
одинаково? Наверное, нельзя. Но это не причина для
вражды —■умей принять не похожих на тебя. Божеумов
на дух не принимает. Адриан Фомич принимает даж е
тех, кто «с ножичком»... Тут тоже перехватить можно.
Мысли метались, не находили ясного ответа.
Душно в избе. У порога сипло, с клекотом дышит на­
тужно спящий странник-убийца. Мальчонка на пола­
тях вздохнул сладостно и тяжко. Он разделался с ку­
ском хлеба и сахаром — вздох счастья и сожаления.
Женька не спит. Путаница в Женькиной голове.
Страдая от бессилия, Женька повернулся лицом к
стене и... уснул: мгновенно, крепко, как засыпают здо­
ровые люди, которым едва-едва перевалило за двадцать.
9
Адриан Фомич, погромыхивая тяжелой связкой клю­
чей, отомкнул огромный замок, разогнул его зарж авев­
шие челюсти.
140
— Вот еще сюда...
Председатель колхоза занимался, в сущности, неле­
пым делом — показывал уполномоченному колхозные
закрома. А они были отменно чисты, попахивали слегка
пыльцой, даж е в щелях не найдешь ни зернышка. А д­
риан Фомич водил Женьку от амбара к амбару, отмы­
кал неподатливые замки. Ничего не попишешь, так на­
до, Женька обязан потом с чистой совестью отчитаться:
осмотрел все, убедился — чисто, ни зернышка. На него
надеются — хоть бы тонну хлеба, чтоб было за чем
прислать машину. Тонну?.. Д аж е мыши сбежали, до
того чисто.
А только что в это утро Женька пережил унижение.
Евдокия к завтраку напекла
картофельных оладий.
Подрумянившаяся картошка лежала на черном, с отли­
вом в рыжину и в зелень хлебе, точь-в-точь по виду на­
поминавшем свежий коровий навоз. «Вот она, травкато...» Перед Женькой положили сельповский хлеб.
— К нашему привыкать нужно, сразу-то его не уешь.
Женька во время отступления две недели питался
одними лишь сырыми бураками —■ только сырыми! Его
желудок неспособен был, пожалуй, переварить лишь ж е­
лезные гвозди. Трава, что ж, едят ж е ее другие. Д аж е
интересно, какого она вкуса. Д олж но быть, никакого,
недаром ж е говорят: «Пресный, как трава». И он храб­
ро откусил.
Нет, печеная трава не была безвкусно-пресной. Лип­
кая каша, которую он взял в рот, резко пахла гнилост­
ным, перебродившим запахом. Человек — всеядное ж и­
вотное, и Женька был не самый привередливый из лю­
дей, но... не выдержал, припадая на раненую ногу, вы­
скочил на крыльцо.
На крыльце сидел странник Митрофан в своем рва­
ном малахае, в бабьем платке вместо шапки и уплетал
такую ж е оладью из травы.
И на глазах-то этого Митрофзна-убийцы Женька пе­
регнулся через перильца...
— Кхе-кхе! Оскоромился...
Сейчас его водят по ймбарам, где по-чердачному
пахнет пылью.
— Головой не стукнись, тут низко.
Последний амбар. Адриан Фомич как-то неловко от­
вел взгляд в сторону, бескровное лицо бесстрастно.
В углу под стеной куча. Женька сначала подумал —
141
мусор, мякина. Перевалился с раненой ноги на здоро­
вую, шагнул к куче, зачерпнул горсть и сразу ж е по­
крылся испариной — пшеница, тощая, сорная, дурно
провеянная, но пшеница.
Старик бесстрастно смотрел в сторону и молчал.
Мешка три, если не меньше. Ж алкая куча сорного
зерна. Ее не прячут, иначе бы держали не в обществен­
ном амбаре. Унеси в любой дом, положи на поветь, на­
крой сеном — кто б тогда ее нашел? Прежние уполно­
моченные — а сколько их прошло здесь до Женьки? —
наверняка знали об этой куче.
Адриан Фомич негромко произнес:
— Весна будет. Сеять придется.
И Женька ухватился за его слова:
■
— На семена оставили?
Адриан Фомич покачал головой:
•— Какие ж е эго семена — сор заметенный.
Д а он, Женька, не хуж е старика знал, что в Нижнеечменском районе забрали на госпоставки все, даж е се­
менной фонд.
— Весной людям работать, •—• продолжал спокойно
Адриан Фомич. ■
— Много ли, сам посуди, на траве нара­
ботаешь. Вот все, что сберег, весной по горсточке выда­
вать буду... Работникам...
Женька ковырял палкой в куче: «Чего ж ты мне, ста­
рик, показываешь? Я ж е обязан эту пшеницу сдать! Для
того и приехал — найти резервы. Резерв...» Но ничего
не сказал, тихо высыпал из горсти зерно в кучу, вытер
ладонь о шинель. После сорной пшенички почему-то
жгло ладонь.
Три мешка не спасут ни государство, ни авторитет
приезжей бригады, ни самого Женьку. Если он отсюда
ничего не вывезет, ни одной горсти ■
— поругают за неактивность для порядка, но каждый поймет — уж коль
нет, то и не родишь. Если ж е привезет всего три меш­
ка ■— будут смеяться: е о т , мол, это размах. И никогда
он не простит себе, если отберет эти последние три меш­
ка зерна пополам с сором.
— Д а, — вдруг торопливо заговорил Женька. —
Д а... Весной вам круто придется. Пошли.
«Для работников, для тех, кто закладывает новый
урожай. Разве не резонно?..» Знакомый командир хоз­
взвода старшина Лядушкин частенько говорил: «Приказ
142
начальства для нас — закон. А закон — что телеграф­
ный столб: перешагнуть нельзя, а обойти можно».
Они вышли из амбара под мелкий дождичек, сеяв­
шийся на пустынную деревню Княжицу.
10
В конторе правления, в простенке, рядом с отрывным
календарем, забыто висит пожелтевший портретик — се­
дой нестриженый человек с чопорно горделивым лицом
в подслеповатых очках. Отрывной календарь меняют
каждый год, а портрет бессменен, повешен, быть может,
во времена зарождения колхоза «Красная нива». И как
он попал сюда, в деревню Княжицу? Женька еще
в школе любил почитывать стихи, только потоку и уга­
дал — изображен на портретике поэт Тютчев. Тот са ­
мый, кто написал песню: «Я очи знал, — о эти очи!
Как я любил их, — знает бог!..»
Случайно занесло сюда Тютчева, случаен и Женька.
Самое разумное — встать бы сейчас, взять палку и... Д а ­
ж е лошади бы не просил, пешком бы, хромая по грязи,
из Княжицы, из Кисловского сельсовета, из Нижнеечменского района...
Хлеба нет, в амбарах даж е запах чердачный. Нет
хлеба — наглядно, как бывает наглядна сама пу­
стота. Что тебе здесь делать, товарищ уполномочен­
ный?..
Д о сих пор ты видел войну в лицо: освещенные лу­
ной улицы разбитого Сталинграда, улицы — что доли­
ны среди диких, выветренных скал, скованная льдом
речка Царица, заваленная смерзшимися в корчах трупа­
ми, закопченные горбы печей на углищах — степные
хутора... А теперь погляди вот на эту войну сзади, с за ­
тылка: тихие-тихие, словно вымершие деревни без му­
жиков; подавляюще просторные — «зернышко обро­
ни», — поля, переставшие рожать; лепешки на столах,
похожие на коровий навоз...
Он, Женька, не волен взять палку и уйти, его коман­
дировочное удостоверение выписано на две недели. Ты
словно дал служебную присягу, нарушение ее приравне­
но к дезертирству.
А можешь ли ты сказать во всеуслышание правду,
простую, как капля дождя, очевидную, как грязь на д о­
роге, безнадежную , как осенняя погода? Хлеб надо еще
143
вырастить, а на выращивание урожая уходит целый
год, две командировочные недели тут никак не по­
могут.
Женька глядит мимо портрета Тютчева в окно.
«Я очи знал, — о эти очи!..»
За окном — дож дь не дож дь, просто мокрота, за ок­
ном — осень-сверхсрочница. Всего-навсего осень, впере­
ди долгая зима, весна, лето — ох, как далеко до нового
урожая!
Адриан Фомич сидит рядом, не снимая шапки.
— Может, бумаги
посмотришь?..
Документацию
о сдаче, — предложил он. — У нас каждая справочка
подшита.
Хлеб заменить канцелярскими бумажками!
Командировка выписана на две недели!..
За низеньким оконцем мелькнула тень, прочавкали
быстрые шаги, простучали по крылечку, бухнула вход­
ная дверь.
— Кто там — кладовщица или Симка-счетоводка? —
погадал равнодушно старик.
Нет, не Симка и не кладовщица. В шерстяной шали,
втиснутая в подростковое пальто — талия узкая, бедра
распирают, — стуча солдатскими кирзовыми сапогами,
вошла Вера.
— Здрасте вам! — счастливым голосом. И белозубая
улыбка, и лицо мокрое, исхлестанное ветром, и мокрые,
слипшиеся ресницы, и сияние под ними.
И Женька, сам того не ведая, тоже расплылся от
уха до уха. Не ж дал и не верил, что такое чудо возмож ­
но — «здрасте вам!». Такой вот шальной клыкастенький
оскал бывает у молодых добрых собак: «От избытка
чувств даж е куснуть могу, но вреда не сделаю». И чо­
порно глядит с простеночка засиженный мухами Тют­
чев: «Я очи знал, — о эти очи!..»
— Здравствуй, сорока, — ласково поприветствовал
Адриан Фомич. — Что принесла на хвосте?
— Обожди, не сразу... Отдышусь. Погодка-то —
страсть. В поле дует... Как живете-можете? — И весе­
лым, с искрою, глазом провела по лицу Женьки —• обо­
жгла.
— Д а вот гадаем, что нам делать? И сгадать не мо­
жем. Хоть бы цыганка какая подвернулась, на картах
раскинула.
— Может, я за нее сойду?
144
— Нагадаешь — спасибо скажем. Верно, товарищ
уполномоченный?
Женька смущенно обронил:
— Безвыходное положение.
Вера повела в его сторону румяной скулой:
— Установочку дали...
— Уже кое-что, — одобрил Адриан Фомич.
— Те ометы, что в сырую погоду молотили, — пере­
молачивать. Там должно зерно остаться.
— Кто ж е до этого додумался?
— Д а новый ихний — товарищ Божеумов. Он в кол­
хозе «Борьба» самолично проверил солому после обмо­
лота. Говорит: осталось зерно, можно взять...
— А можно ли?
— Мое дело передать, а вы — как знаете.
— Что ж, Фомич, :1 адо, — подал голос Женька. —
Если хоть какое-то зерно недомолочено, то оставлять его
гнить — преступление по теперешнему времени.
Вера рассмеялась:
— Не сгнило бы...
— Как это? — не понял Женька.
— Они, может, так и молотили, чтоб самый чуток
оставался. Зимой бы каждый по охапочке в дом носил.
С охапки по щепоточке, а с мякиной — пригоршня. В ер­
но я говорю, Адриан Фомич?
— Верно, красавица, верно. Кто-кто, а ты-то своя дев­
ка, соседская, знаешь, что наш народ — ловкач. Зимой
тишком жиреет, никто и не замечает.
Вера фыркнула:
— Д а уж, жиреет... А что-то вам делать надо, сидеть
сложа руки не дадут, да и самим, поди, тошно.
— Опять, умница, в точку попала. Сидеть сложа ру­
ки тошно. Лучше уж с пустой соломой поиграть.
— Трактор скорей просите под молотилку. Не то на
лошадях прикажут. Пока трактор идет, вдруг да погод­
ка повыветреет.
— А все-таки я хотел бы проверить прежде — оста­
лось ли в ометах зерно, — сказал Женька. — Зачем
мартышкиным трудом заниматься.
— Ометы в поле.
— Сходим сейчас к ним, Фомич.
— Сходим, коль хочешь. Ты — начальство, я обя­
зан во всем тебя слушаться.
Ю В. Тендряков
145
— Я могу показать ометы, — вызвалась Вера. —
К себе в Юшково бегу, а это по дороге.
— И то дело, — хитро сощурился Адриан Фомич. —
Проводишь, Евгений, девку, чтоб волки не покусали.
Вера сверкнула оскальцем:
— Волки! У нас их столько же, сколько парней. Все
дороги обегала и ни одного не встретила... волка.
Поля в черной, перепревшей стерне. Скользит, сколь­
зит по ним взгляд, оглушает влажная тишина, утомляет
пустынность. И не понять, чего так садняще жаль —
то ли всю эту дичающую от недостатка рук землю, то ли
самого себя, слабого, не способного помочь ни этой зем ­
ле, ни людям.
А самому себе ты чем-нибудь помочь можешь? Тебе
уж е двадцать два года. Оглянись назад —• жизнь твоя
схожа с этими полями: скупа красками.
В восьмом классе он влюбился в Ляльку Возницыну,
как ни странно, со спины. Лялька сидела в классе впе­
реди него, и однажды он заметил — у нее из-под рыже­
ватых воздушных завитков твердая белая шея падает
вниз с каким-то стремительным уклоном и растекается
под тонким ситцевым платьем в столь ж е твердую, упру­
гую, гибкую и текучую спину. После этого он стал зам е­
чать, что у Ляльки Возницыной и особая походка — по­
рывистая и сдержанная одновременно, и движения креп­
ких маленьких рук мягкие и решительно-властные, и го­
лос у нее низкий, из глубины, обволакивающий. Д аж е
сквозь лицо ее, вяловатое, с этакой не сходящей дремотцей, если вглядеться, проглядывало другое лицо — твер­
дое, настороженное, пугавшее Женьку.
Нет, он не осмелился к ней подойти, не заговаривал,
не провожал после уроков до дому. На переменах он
тайком, стесняясь и страдая, любовался ею со стороны.
Во время ж е уроков он ничего не слышал, ни о чем не
мог думать, все мысли, все чувства были заняты покато
падающей белой шеей. В этот год он учился много хуже.
Он ждал каждый день, каждый час, каждую мину­
ту, от урока к уроку... Он ж дал великого случая — вдруг
да Лялька обернется к нему, первая заговорит... И то­
гда он признается во всем.
Но Лялька так и не обернулась. На следующий год
она уехала из села — ее отца перевели в другой район.
146
И впереди Женьки стал сидеть Витька Ж ижин — ко­
роткая шея заросла волосней. Так и прошла Женькина
первая любовь — со спины. Первая и единственная.
Свои восемнадцать лет он встретил на пересыльном
пункте. Потом землянки запасного полка, походы с пол­
ной выкладкой, стучащие колеса теплушек, фронт...
Вера идет рядом, выступающие из широких кирзо­
вых голенищ колени воюют с полами пальто, норовисто
бодают на каждом шагу. Твердые и округлые колени,
обтянутые рыжими чулками. И з-за края пушистой ша­
ли — мокрая лоснящаяся бровь, оброненные ресницы,
короткий нос, плавная, постепенно крепнущая линия об­
ветренной скулы. В этой скуле застывшее ожидание.
Только самому себе Женька мог признаться, что лю­
бил всего лишь раз в жизни, и то «со спины», нб знал
еще близости ни с одной женщиной, только слышал об
этом из слишком откровенных рассказов бывалых дружков-солдат. Д а читал в книгах... «Я очи знал, — о эти
очи! Как я любил их, — знает бог!..»
Заглядывался... В госпитале на сестру, толстощекую
и сероглазую. В Полдневе — сразу на двух: на остроносенькую делопроизводительницу в райкоме комсомола и
на учительницу математики старших классов, зам уж ­
нюю женщину, а может, уж е и вдову, так как от мужа
с фронта давно что-то никаких вестей. Пока лишь загля­
дывался...
Округлые, булыжно твердые колени отгоняют от се­
бя назойливые полы пальто. Профиль Веры застывше
натянут. Н адо было оборвать молчание, и Женька вспо­
мнил о Кистереве.
— Как он себя чувствует?
Вера разлепила губы:
— Завтра, наверно, на работу выйдет.
— Может, теперь вообще на ноги встанет.
— Нет уж, чего обманываться — помрет скоро.
— Вы об этом так спокойно...
Вера резко повернулась — мрак зрачков в упор,
вздрагивание отточенных ресниц:
— Не жалею, да?
— Зачем вы сердитесь?
— Я на себя!.. Р ада бы всех жалеть, да не хватает
меня на всех-то... — Вера отвернулась и заговорила то­
ропливо, с легкой запальчивостью: — Сейчас еще что,
а вот весной... Весной в деревнях на завалинках ребя­
10 *
147
тишки сидят — ручки тонюсеньки, шейки тонюсеньки,
головы как горшки, и животы, и глазищи... Глаза-то так
в душу тебе и глядят. И лица их как у старичков, кожа
складочками и морщинами. Хоть кричи... Возьмешь пос­
ле кусок хлеба, и рука не подымается ко рту донести.
Все их видишь, глазищами в тебя уставились. Ежели б
своим куском накормить их можно... Отдала бы послед­
ний, умереть готова... Но своей-то пайкой одного не на­
кормишь, не то что всех. Д ай себе волю жалеть — изве­
дешься, а пользы что?.. Я отворачиваться научилась.
А вот Сергей Романыч Кистерев научиться этому не мо­
жет. Все думают, что он от ран болеет, он душой бо­
лен... Он тает, а вот я кремешок. Он помрет скоро, а я
выживу.
Она шла, попинывая коленями полы тесного паль­
то, крепкая, рослая, с заносчивой осаночкой, до чего
хороша — все простишь. Ж енька, опираясь на палку,
тянул по грязи раненую ногу. Небо набрякло, потемне­
ло, казалось, еще больше снизилось, мир распластанных
полей съежился — надвигались очередные сумерки, до
изнеможения похожие на вчерашние, позавчерашние.
— Вон омет, — остановилась Вера. — Самый близ­
кий от дороги... По полю к нему сейчас не пройти —
увязнете. А потом — зачем?..
— Как — зачем? Проверигь-то нужно — есть ли
зерно?
— А ежели зерна не будет, тогда что?
—• Если не будет, не будем и молотить.
— И что же вам тогда делать — сидеть сложа
руки?
— Сидеть?.. — повторил Женька.
И ему сразу вспомнилось, что командировочное удо­
стоверение у него выписано на две недели. Сидеть сло­
жа руки эти две недели, с глазу на глаз с засиж ен­
ным мухами Тютчевым?.. Страшнее казни не приду­
маешь.
— Уйду и честно заявлю — хлеба нет!
— Вы заявите, и вам поверят? Думаете, до вас не
клялись — нет хлеба...
Посреди раскисшего поля в тусклых сумерках возвы­
шался омет, огромный и сутулый, как допотопный ма­
монт. К нему не пройти, да и незачем. И Женька заго­
ворил раздраженно:
— Что ж е вы раньше-то?.. Объяснили бы толком.
148
Мне ведь по грязи скакать непросто — полторы ноги
имею.
Вера примирительно произнесла:
— Все-таки, думаю, чуток возьмете хлеба. В сырость
ж е молотили. — Смущенно отвела взгляд, передернула
зябко плечами: — Мокрядь какая... Д о нашей деревни
идемте. Тут совсем близко. Отдохнете у меня...
Глядела в сторону, каменела в ожидании. Женька
молчал, переминался, наконец не обронил, а скорее
сглотнул:
— Хорошо.
Все крестьянские избы похожи друг на друга — крас­
ный угол, печь, задоски, лавки, фотографии в рамке на
стене... Выглядят схож е, а пахнут по-своему. И зба А д­
риана Фомича пахла согретым жильем, Верина — отсы­
ревшей нежилью.
Вера объяснила:
— Мать к сестре перебралась на всю зиму. Там ей
легче. А я разве могу бегать сюда каждый день из се­
ла. Вот и стоит дом в забросе. Когда прибегу — истоп­
лю, а так — в холоде, тараканы даж е сбежали... Д а вы
раздевайтесь, сапоги сымите. Намяли, должно, ногу-то.
Я вам сейчас валенки принесу.
В полутемной избе, под тусклым светом неохотно р аз­
горающейся лампы, она казалась неестественно круп­
ной. На округлых просторных плечах старенькая вяза­
ная кофта, слепяще белая крепкая шея, лицо ее при
свете лампы выглядит грубым, броским, зовущим. И тес­
ная юбчонка обливает без морщинки бедра... Такая
сильная, такая пугающе красивая выросла в этой мрач­
ной избе, в этом кислом воздухе, в это голодное воен­
ное время!
Она металась по избе, — разгорелась печь, запахло
дымком, появились валенки, новенькие, что железные
на ощупь, но ноге в них было удобно, щелястая выскоб­
ленная столешница покрылась белой скатеркой, и сразу
ж е стало уютно...
— А у меня припрятано... Хотела было отдать трак­
тористам, чтоб дров привезли. Ничего, сделают и за
спасибо... Селедочка даж е есть.
На белой необмятой скатерке оказалась мутно-зеле­
149
ная поллитровка, два пыльных граненых стакана, круп­
но нарезанная тощая селедка, хлеб в деревянной мис­
ке — покупной, с глянцевитой корочкой.
— Сейчас картошка поспеет...
Сели друг против друга, у Веры сбеж ал с лица ру­
мянец, глаза с вызовом блестели. Женька испытывал
озноб под гимнастеркой, от смущения поспешно опроки­
нул в себя полный стакан водки, крякнул как можно
картинней. Выпила и Вера, запрокинув голову, выста­
вив напоказ слепяще белое сжимающееся горло.
— Вот так! — со стуком поставила. — Молчишь?
А ты хвали меня, не стесняйся.
— Молодец. Лихо водку хлещешь.
— Я вообще лихая — сама на шею вешаюсь.
— Зачем ты себя?
— Проверить хочу: могу ли такая нравиться?
— А ты не такая... Не притворяйся.
И она вдруг сникла:
— Верно. Притворяюсь. Я с мужчинами вот так еще
не сиживала, водку не пила...
Женька постеснялся признаться, что и он впервые
в жизни сидит вот так, с глазу на глаз, с женщи­
ной, хотя водку пивал в разном обществе, и даж е
отважно.
— В нашей деревне нас девять девчонок росло, —
негромко заговорила Вера. — Гулять шли — улицу пе­
регораживали, все одна другой краше, и ростом, и ста­
тью... Бабы на нас как поглядят, так и начинают: мол,
скоро от женихов деревне продыху не будет, все огоро­
ды перетопчут. А что получилось?.. Женихи... Они с вин­
товками поженились. Многих и вовсе уж е нет. А мы,
девки... Трое на лесозаготовках надрываются, что ло­
шади. Д вое в ремесленное уехали, живут кой-как на го­
родском пайке. Д ве Любки, Костина да Гвоздева, из де­
ревни так и не выехали, вместе с бабами хлебают ли­
хо, поглядишь теперь — обе старухи, сама даж е не ве­
рю, что они мне ровесницы. А Нюрка Ванина померла
в прошлом году, врачи говорили — воспаление легких.
С голодухи-то и насморк в могилу загонит... Все ждешь,
ждешь чего-то... Нюрка тоже ж дала... — Вера схватила
Женькину руку, прижала к полыхающей щеке: — Как
увидела тебя, так и поняла — он!.. Хоть на вре­
мечко...
150
Она долго возилась за занавеской,
шуршала
одеждой.
Лампа была погашена. Луна то заглядывала в низ­
кое оконце у изголовья, то затуманивалась. Ветер, мо­
тавшийся весь день по полям, разогнал наконец вой­
лочную плотность облаков. То вспыхивали, то гасли ни­
келированные шишечки на кровати.
Шуршание одежды за занавеской, наконец, стихло.
Скрипнула половица... Луна осветила ее ноги. А выше
полыхающих ног, в тени, — туманно-мутное, облачно­
бесплотное тело, можно различить мерцание глаз, мрак
волос, откровенные, как раскрытая книга, бедра... Она
согнулась, окуЦув в лунный свет плечи и вздрагиваю­
щие груди, поднесла вплотную распахнутые глаза, за ­
дышала горячим прерывистым шепотом:
— Ой, миленький, ой, родненький, боюся...
Гладко прохладная, выкупанная в остужающем лун­
ном свете, вздрагивающая, заражающ ая страхом...
Они были оба одинаково неопытны и неловки.
Потом лежали, прижавшись друг к другу, вслушива­
ясь в собственное дыхание, в неясный скрип и покряхты­
вание старой избы. По-прежнему за окном среди обла­
ков летела луна и не могла никак вылететь из тесного
оконного проема. То гасли, то вспыхивали никелирован­
ные шары на кровати. Она жалась к нему, он обнял,
стал гладить густые, мягкие скользкие волосы. Рука
задела за щеку, щека была мокрой и холодной.
— Плачешь?
— Ничего, лежи.
— Ты что?..
— Вот я еще хуже стала... ненамножко.
— Ты хоть сейчас-то себя не пинай.
— Уже не девка, уж е порченая. Пусть.
— Глупая ты.
И она не ответила, тесней прижалась, похоже, согла­
силась. А он вдруг почувствовал себя умней ее, сильней
ее, старше. Вдруг... Потому что несколько минут назад
ни сильным, ни старшим себя не сознавал — послуш­
ный теленок...
И его затопила благодарность.
Он гладил густые, текучие под пальцами волосы.
151
11
Она проводила его за деревню.
Ударил морозец, и пересыщенный влагой воздух по­
мутнел. Сухой, покалывающий туман повис над землей.
А вверху размытая луна в тесном кольце — знать, мо­
роз надолго, — и дорога похрустывает корочкой.
— Не заплутаешь в тумане?
— Дойду.
— Держись дороги, она приведет.
В небрежно наброшенной шали, в наспех застегну­
том пальтишке, лицо в неверном свете начинающегося
рассвета прозрачно, брови на нем кричащие и глаза не­
правдоподобно велики. Подалась вперед, он обнял, пах­
нуло от тела избяным теплом.
— Иди, замерзнешь — коленки-то голые.
— В субботу встретимся... Может, и раньше прибегу.
Откачнулась и сразу — уж е тень, не человек — ра­
стаяла в тумане, утопившем деревню.
Почти не налегая на палку, не ощущая раненой но­
ги, он двинулся вперед. Хрустела морозная корочка под
сапогами... И чувствовал вкус ее губ — молочный, со­
лоноватый, — и ее избяной запах, и благовест в ушах
ее голосом: «Может, и раньше прибегу!.. Может, и рань­
ше!.. Может, и раньше!.. Прибегу! Прибегу!..»
Он улыбнулся в туман, энергично и широко, до уста­
лости, до счастливой боли в скулах.
И туман светлел, неприметно разж иж ался до сине­
вы отснятого молока. И чувствовалось потаенное дви­
жение в глубине этой молочно-синей пучины. Тусклая
стерня на обочине
скоропостижно поседела от инея.
Мерзли руки без перчаток...
«Может, и раньше прибегу!.. Прибегу!.. Прибегу!..»
Но вот туман впереди заиграл цветами, потаенное
движение стало явным, бесплотное обрело плоть. Те­
перь можно было видеть сам воздух, он шевелился, по­
еживался, расправлялся, в нем шла деликатнейшая
война света и тени, нежно-розового с нежно-голубым.
Неожиданно в гуще этого цветного беспокойного воз­
духа открылся исступленно красный глаз. Он стал гру­
бо, горячо назревать и расплющиваться. За великой
толщей напоенного светом тумана, между небом и зем ­
лей, из ничего родилось нечто — багряный бочок солн­
ца! И начал развертываться, как зовущее к себе знамя...
152
Вдруг что-то неощутимо дрогнуло в мире, произошло
какое-то тихое потрясение, столь ж е тихое и значитель­
ное, как просыпание — выныривание из небытия. В д е ­
ликатнейшей войне свершился перелом — свет победил
туман. Негодующе цветя и переливаясь, туман начал
расползаться, цепляясь за землю, но очищая ее. Мир
просыпался, мир распахивался! Какой мир! Не вчераш­
ний, гнилой от влаги, каторжно небритый. Каждая бы­
линка сейчас в пушистой шубке инея. Розовой шубке.
Застенчиво розовые поля ложились под сапоги. Р ож да­
лось солнце, земля, вчерашняя нищая золушка, на гла­
зах превращалась в принцессу.
Ему?.. Все это ему?.. Жизнь! Земля с чудесами!..
И против воли — вина перед теми, кто был с ним ря­
дом, кого теперь нет. Перед Васькой Фроловым, таким
же, как он, парнишкой из-под Уфы. П еред теми сорока
восемью, что легли вместе с Васькой у Пелеговки. П е­
ред теми ■— кто под Старыми Рогачами, под Воропоновом, в самом Сталинграде!.. Их нет — он жив! Поче­
му?! Неисповедимо! Нет тут его вины! Но совесть р аз­
бужена счастьем...
Разросш ееся, варварски красное, громадное солнце
жидко заволновалось, стало ломаться...
Он давно уж е не плакал. Быть может, с детства.
И вообще случалось ли ему когда-нибудь плакать
от счастья?
Еще не велика та радость, которую встречают см е­
хом.
Еще то не горе, что вызывает слезы.
Только тем, кто захлебывается от богатства пере­
житого, — слезы при радости и смех при горе.
В деревне Княжице дымковыми столбами застолбле­
ны крыши.
Деревня Княжица приневестилась от мороза. Гряз­
ная вчера дорога сейчас словно подметена. Обсохшие
избы какие-то ясные, у каждой неожиданно проступила
своя физиономия.
И дым столбами, утверждающий, что тут под крыша­
ми согреваются, варят, пекут — живут люди!
Только что-то одно малое, досадное мешало Женьке
насладиться видом деревни, дружно выкинувшей хво­
статые дымы в небо.
153
Женька скоро пенял, что это — запах. Деревня пах­
ла не по-мирному. В пронзительном морозном воздухе
висел силосно-сладковатый душок. Не тяжелые, дыша­
щие, с золотистым отливом хлеба бросали сейчас с д е­
ревянных лопат бабы в печи, а лепешки из травы... Си­
лосный запах растекался по морозцу.
Стороной по улице прошел, сгибаясь к земле, стран­
ник Митрофан в своем растрепанном балахоне, угарно­
копотный, с лиловым клювом из дремучей бороды.
Он, клюя батожком в черствую землю, прошел и не
заметил Женьку.
Жив, темный старец! И, поди, тож е рад сейчас солн­
цу, неожиданной праздничности в воздухе, столбам ды­
ма в небе...
12
На гвозде возле дверного косяка висела военная фу­
ражка. За столом плотно сидел незнакомый военный.
— Вот и он! Ж дем тебя, Евген... А у нас —■ сын
приехал... — Адриан Фомич в чистой рубахе, с тщатель­
но расчесанной бородкой поднялся навстречу. — П од­
саживайся побыстрей к нашему праздничку.
— Нога разболелась... Пришлось в Юшкове...
— Э-э, брось, парень. Не спрашиваем — нога иль
просто назад дорогу запамятовал. Всяко случается.
— Пока молод, жизнью пользоваться следует, — по­
дал из-за стола голос военный. — Кирилл! — Он чуть
оторвался от лавки, протянул через стол руку.
Кирилл массивен, рыжеват, усеян конопушками, и
все в нем добротно — крутые плечи, ширококостные ру­
ки, ладная гимнастерка с твердыми погонами старшего
сержанта. Все в нем выдавало служаку-удачника, из
тех, кто не в больших чинах, но возле большого на­
чальства, кого не посылают ни в караулы, ни в очеред­
ные наряды, кому спешат услужить знакомые старши­
ны — обмундировочка в первую очередь, питание не из
общего котла, — с кем стараются завязать друж бу моло­
дые офицеры.
На столе — початая поллитровка,
белый хлеб,
вскрытая банка тушенки. На Евдокии кофточка с рядом
стеклянных пуговиц на плоской груди. Д аж е старуха
на печи надела на голову белый платок. Действительно
праздничек!
154
— Признался я ему, — заговорил Адриан Фомич, —
кого мы с тобой на дороге подобрали.
— Сейчас его мельком видел, — сообщил Женька.
— Гуляет!.. Д а-а! — пробасил Кирилл. — По дер е­
венскому сознанию я бы сейчас вскочить должен, кро­
вушку пролитую ему напомнить.
— Знал, что ты парень рассудительный, а все ж по­
баивался — не сорвешься ли тут.
— Срываются те, кто в руках себя держать не умеет.
Я закон чту. Может, закон тогда к этому Митрофану
и не на всю ж елезку применили. Может, следовало бы
ему вышку дать. Могу теперь только сожалеть, а попра­
вить закон не берусь. Что получится, коль всяк сам по
себе порядок устанавливать станет.
Голос у Кирилла был густой, покойный, немного д а ­
ж е сонный.
— Ну, а ежели вам встретиться придется? — поин­
тересовался Женька.
— Мимо пройду.
— И в душ е ничего не шевельнется?
— Шевельнется — зажму.
Адриан Фомич усмехнулся:
— Это чтой-то у тебя за душа такая послушная?
— Д олж на быть, отец, самодисциплинка. Ежели
кажный распустит себя, будет беситься — порядок по­
сыплется.
— А все ж человек — не балалайка, взял себя в ру­
ки и сыграл, что схотел. Порой и не получится.
— Значит, сознательности в тебе маловато. Созна­
тельный себе распуститься не дозволит.
В это время за окном, на солнечной обсохшей улице,
раздался громкий стук мотора, кашляние, лязганье
расхлябанной машины. Адриан Фомич и Женька ут­
кнулись лбами в стекло. Сокрушая затянувшиеся моло­
дым ледком лужи, выплескивая из них темную воду,
по безлюдной деревне шествовал трактор. Шпоры на ко­
лесах игриво поблескивали на солнце, труба, как вски­
нутая зенитка, постреливала в небо копотным дым­
ком. Шествовал трактор, и грохот катился впереди
него...
— Неужели к нам?.. — удивился Адриан Фомич. —
Вчера только позвонили, и нате — уже здесь. У нас по­
жарные тише ездят.
— Порядок, отец.
155
На следующее утро Адриан Фомич бегал спозаранку
от избы к избе, стучал в окна, подымал баб на мо­
лотьбу.
'
Баб раскачать удалось только к полудню.
Сияло холодное солнце над заиндевелыми полями.
Стыли угольно-черные леса в голубом мареве. Дремал
сутулый омет — иней на нем, как седина в русой бо­
роде. Под ометом, опустив к земле брезентовый хо­
бот, — молотилка. В стороне — трактор, мазутно-гряз­
ный колесник, настолько удручающе ветхий, что не ве­
рилось — добрался сюда своим ходом. Тракторист —
девка в картузе и ватных, лоснящихся от масла штанах.
Бабы сбились молчаливой, отчужденной кучкой, —
платки по самые глаза, рваные шубейки с торчащей ов­
чинной шерстью, мужские телогреи, одна в допотопном
гречишном азяме, одна в пехотинском загвазданном
бушлате, и разбитые, перекореженные сапоги, и опорки,
и березовые «туфли в клетку».. Бабы, приодевшиеся
на работу «во что похуже», смахивают сейчас на пере­
селенок, которые уж е много-много дней находились в пу­
ти. Их подняли обмолачивать обмолоченное, переделы­
вать то, что было уж е ими сделано. За такую работу
нечего ждать награды — ни горсти тебе зерна, ни ко­
пейки денег.
Среди баб — Евдокия, невестка Адриана Фомича.
Д ома у нее не только мальчонка, не только больная
старуха на печи, которая без подмоги не спустится и
по малой нужде, но еще и гость. Бросить гостя без при­
зору — кукуй себе один — по деревенским понятиям
хуже, чем бросить без присмотру малого ребенка. Но
Евдокия — родня председателя, не выйти на работу ей
просто нельзя — целый год не оберешься попреков.
«Мы-то ломи, они в закутке отсиживаются...»
Евдокия принесла старику перекусить — утром не
успел даж е присесть за стол. Адриан Фомич пристроил­
ся возле молотилки, подстелив соломки, разложив на
коленях белый плат, торопливо жует... Те ж е ола­
дьи — картошка с травкой. Гость привез хлеба — две
буханки черного и буханку белого, Евдокия могла бы
выделить толику свекру, но как можно на глазах всех
этих баб есть чистый хлебушко. Кусок в горле камнем
застрянет.
Женьке видны со спины вздернутые костистые пле­
чи и тощая стариковская шея. И почему-то эта шея, ис­
156
худавшая, старчески беззащитная, вызывает сейчас ж гу­
чую жалость. Д а ж е скучившихся, устало молчащих баб
не столь жаль...
Женька вспомнил Кистерева, его слова на совещании
актива: «Страх в людях давно умер, а совесть жива...»
Случилось все как-то само собой. Сжимая палку
в потной руке, изнемогая от жалости, от любви к скло­
нившемуся над своей снедью старику, к бабам, сбив­
шимся в сонную кучу, Женька подковылял вплотную и
заговорил сколовшимся голосом:
— Бабы! Родные вы мои! Знаю — голодны!..
И бабы оживились:
— Д а ты что, мил человек, масленых блинов дома
наелись!
— О божди, Манька, не хвались, поверит еще...
— Он, может, любушки, накормить нас хочет.
— Сейчас тебе скатерку раскинет!
— Нас целая деревня, заботуш ка,.на всех-то хва­
тит ли?
— Нет, матери вы мои, не могу вас накормить.
И вас, и ваших детишек. Р ад бы, да нету! В страшное
время живем — война! Вы хлебаете, я тоже нахле­
бался...
— Д а уж верим, нанюхался дымку.
— И дымку, и мертвечинки...
— Гляжу на вас — не веселы, устали — сердце сж и­
мается.
— Может, попляшем вместях заместо работы?
— Плясать, знаю, ни сил, ни желания нету, но и
горевать нам сейчас не ко времени, бабы. Уж просто
потому, что живы мы. Скажете, мол, какая это жизнь!
Д а какая бы ни была — все великое счастье. Тот, кто
сейчас лежит в окопах, вот о таком счастье и мечтает —
жигь. Меня ранило, а сорок восемь моих товарищей ле­
жать остались. Захотите с ними поменяться судьбой?
Нет! Дышите, видите, землю топчете. Вспомните о тех,
кто погиб, чтоб мы дальше дышали. В войну всем не­
сладко, только у одних это горькое пройдет, у других
беду уж ничем не поправишь.
— Что уж, правда.
— И то, нам себя отпевать рано.
— Гос-по-ди! А стонем — жизни нетути! Как нетути, когда дышим.
— Стон-то который год по всей стране стоит. Только
157
давайте, бабы, пораскинем мозгами — не прошло ли
время стонать нам? Терпели четыре года без малого,
сколько еще терпеть? Столько же?.. Д а нет! Сами зн ае­
те — война-то кончается. Каждый день теперь нашу бе­
ду укосит. Мир-то — вот-вот... Он стучится, бабы.
Он близко... А раз так, то близко и жизнь на­
стоящая — пироги пшеничные, пляски с гармош­
кой, работа без надрыва и трудодни выше преж­
них!
— Ох, и не говори, любой, не верится...
— Врете! Верится! Каждая сейчас верит, что войне
конец. Тянули из последних сил, а уж теперь-то дотя­
нем. Еще немного, еще чуточку. Подумайте только: это
ж е последняя такая осень без хлеба. Иль кто не со­
гласен, кто возразит мне, — мол, до следующей осени
война протянется? Нету таких. В голову не придет со­
мневаться.. А раз так, то нам ли унывать?!
И бабы заволновались, зашумели:
— На крохах дотянем, на карачках доползем!
— Мы-то семижильные, а вот у Гитлера тянулка
лопает...
— А не хватит ли болтать, бабы, нас дело ждет...
■
— Поговорили — что хлебушка наелись.
— Д оброе слово душу кормит.
— Давай по местам стройся!
Тракторист — девка в картузе — налегла на ручку,
и разбитый трактор словно сам подогрелся вместе с ба­
бами, чуть ли не с первого оборота чихнул, взревел, ж е­
стоко затрясся.
Адриан Фомич торопливо сунул в карман платок
с недоеденной лепешкой, встал, пошел к молотилке.
Женька скинул шинель, по прислоненной лесенке по­
лез на верх омета. Ему снизу подбросили деревянные
вилы:
— Держи-и, мужичок!..
Перехватил вилы наперевес, как оружие, распрямил­
ся до хруста в спине...
Солнце косматилось над хвойно-сплавленными суме­
речными лесами. Насквозь промороженные, разбега­
лись заиндевевшие поля, синими переполненными озе­
рами копились среди них тени. Не шевельнется воздух,
не мелькнет живое — не в дреме мир, в обморочном сне
из сказки о спящей царевне — все замерло, все скова­
но. И только внизу, под самыми ногами, — звонкий
158
шабаш. Плюется грязным дымом трактор, лихорадит
его, беднягу, до того, что вот-вот развалится. А громозд­
кий зверь — молотилка с хоботом — пока молчит, онато поголосистей трактора. Толкутся, переругиваются,
разбираются кто куда бабы, по захватанным до глянца
держакам грабель плескается солнце.
И Женька не выдержал, задрал голову, захлебнул
сколько мог воздуха и заголосил — бабам, Адриану
Фомичу, солнцу, сумеречным лесам:
— На -ача-ли! Заводи граммсфон!
Оперся покрепче на здоровую ногу, подцепил вилами
охапку соломы — баньку можно накрыть, — сбросил
на головы баб:
— Держи-и!
И взвыла молотилка, запричитала, покрыла рычание
трактора. Замелькали солнечные держаки грабель.
На омете появилась одна кургузенькая, коротконогая
бабенка в пехотинском бушлатике.
— И -ex! В хорошей компании постою...
Но стоять не стала — где там! — бойко замахала
вилами, покряхтывая, поохивая:
— И-ех! И -ex!.. Берегись, бабы! Завалю! И-ех!..
Снизу кричали:
— Эй, Манька! Столкни к нам лапушку-то!
— Ой, нет, бабы, не грабьте! Я туточки хоть поню­
хаю, чем мужичок пахнет... И-ех! И-ех!..
Адриан Фомич в нахлобученной на брови шапке скупенько пошевеливался возле молотилки, совал в бара­
бан перепутанную солому. И озверевшая молотилка то
давилась, с глухим скрежетом пережевывала, то звонко,
голодно взревывала, пока Адриан Фомич не затыкал
жадную пасть.
Жарко. Ныла нога. Приловчился опираться в солому
коленом, давал отдых раненой ступне. И, словно крот,
рылась в соломе бойкая Манька в пехотинском бушла­
тике:
— И-ех! И-ех! Завалю, бабы!..
Бабы! Рваные, усохшие, морщинистые, кормленные
силосными лепешками. Бабы, давно переставшие быть
бабами, исстрадавшиеся над некормлеными детьми,
выплакавшие слезы над похоронками... Переставшие
быть бабами, но не матерями, сестрами, любящими ж е­
нами.
159
Будет еще у вас в доме пахнуть печеным хлебом!
Вырастут ваши дети здоровыми!
К кому-то из вас вернутся мужья.
К кому-то — даж е молодость, даж е красота...
И солнце катилось над зубчатой хвоей дальних ле­
сов, и пластались поля, и в ложбинках стыли нерасплесканные синие-синие тени. Рычала голодно и звонко
молотилка, выплевывала изжеванную солому, гимна­
стерка прилипала к спине.
Очнулся он у самой земли. Омет осел, было уж е
темно, бабы собирали вилы и грабли, переговаривались,
смеялись, поглядывали на него из-под платков.
— Горяченький мужичок нам попался!
— На ночку бы...
— У тебя, бедовая, ночное-то, поди, поприсохло все.
— А пусть проверит, може, и не присохло.
Женька, с трудом разгибая неподатливую спину, по­
думал: «А ведь они, наверное, не старухи, так только
кажутся...» Хотел спрыгнуть лихо на землю, но вовре­
мя спохватился — нога! Хорош бы он был, если б его
после такого праздничного дня потянули в деревню во­
локом. Слезал бережно, с ощупочкой, по-стариковски со­
лидно.
По другую сторону от молотилки вырос новый омет.
Ничего себе горку перекинули! Подошел Адриан Фо­
мич: даж е в сумерках было видно, что старик пропы­
лен с головы до ног. Лицо и борода сейчас одного цве­
та — серые.
— Ну вот, — сказал он без воодушевления, — два
мешка полных намолотили да еще в третий насыпали
чуток.
— Значит, все-таки было зерно! — восторжествовал
Женька. — Значит, прав Божеумов!
Адриан Фомич хмыкнул:
— Выходит, что прав.
— А у вас еще три омета стоят! Если с каждого по
два мешка — шесть! Немного, но помощь какая-ни­
какая.
В стороне собирались бабы:
— Корова-то дома не доена.
— У тебя корова, а у меня одни зверушки голозадые
по избе шастают. Того и гляди, сами себя подпалят.
160
— Косточки чтой-то... Пока работала — ничего, а те­
перь вот не разогнусь.
Одна за другой бабы потянулись в темноту.
И вдруг Женька вспомнил слова Веры: «Зимой бы
каждый по охапочке в дом носил. С охапки — по щепоточке...» Эти бабы носили бы эту солому. Так вот по­
чему Адриан Фомич сдержан! Три омета — шесть меш­
ков (еще наберется ли?), на всю деревню — крохи, но и
того теперь не будет. Зима впереди, весна, лето — толь­
ко к будущей осени вырастет новый хлеб.
Бабы знали это до начала работы. Знали и согласи­
лись остаться без хлеба. Он, Женька, сам того не ведая,
убедил их. Работали дружно, весело, не жалея себя.
Сейчас идут темной дорогой, и наверняка каждая при­
кидывает, как выжить без этих «с охапки — по щепоточке?». Зима впереди, весна, лето... Как выжить до бу­
дущей осени?
Прав оказался Божеумов — был в деревне хлеб.
Чуть-чуть, но был.
И уж Божеумов будет торжествовать!
Теперь-то уж можно не сомневаться — бабы отдали
последнее, если не считать тех трех мешков сорной пше­
ницы, что Адриан Фомич на свой страх и риск оставил
к весне для работников.
«Страх в людях умер, а совесть жива...» Кистерев,
оказывается, хорошо знал баб.
— Сейчас
лошадь придет, Евген. С мешками
уедешь, — озабоченно произнес Адриан Фомич. — Н а­
мял, поди, ногу-то.
Пока ждали лошадь, Женька лазал на коленках по
холодной земле, искал в темноте запропастившуюся
палку. Без палки нельзя — раненая нога и в самом д е­
ле сильно ныла — перетрудил.
13
Утро, на черном небе крупные звезды, рассвет еще
далек, избы неприступно темны.
Деревня Княжица спит... Деревня Княжица с радо­
стью бы не просыпалась, пропустив мимо надвигающий­
ся день. Спать бы и спать, не надо есть, заботиться, д у ­
мать — благодать!
В это утро, выйдя из дому, Адриан Фомич и Женька
поделили деревню Княжицу пополам.
11
В. Тендряков
161
— Что ж, ты — направо, я — налево.
Не мог ж е валяться в постели Женька, когда старик
председатель мотается от избы к избе, стучит под ок­
нами:
— Кончай, бабоньки, ночевать!
Щупая палкой мерзлую землю, Женька идет в тем­
ноте к первой избе. Сейчас он подымет руку и постучит
в окно. Постучать — это так просто...
Нет!
Стучаться приходится в голодный дом: иди добывать
последние остатки хлеба! Ты и твои дети тайком рас­
считывали на него — спасет, поможет пережить страш­
ную зиму. Нет — отдай!
Отдай, потому что те, кто сидит в окопах, должны
есть. Отдай, потому что есть хотят и рабочие, которые
теперь стоят у станков по одиннадцать-двенадцать ча­
сов в сутки. Их жен, их детей тоже никто не накормит,
кроме тебя, баба из тыловой деревни. Отдай, потому что
хлебородные поля Кубани и Дона, Украины и Белорус­
сии перепахала война. Отдай последнее, потому что дру­
гие отдают еще больше — жизнь!
Постучать сейчас в окно, — значит позвать баб на
подвиг, не меньше. Казалось бы, святое дело, но отчего
же не подымается рука?.. Оттого, что ты остаешься
в стороне, требуешь — отдай, а сам сейчас ничего не
отдаешь, ничем, ровно ничем не рискуешь. Через две
недели ты укатишь в свое Полднево, будешь себе жить,
останется ли этот последний из вымолоченных ометов
хлеб в Княжице или не останется — для твоей жизни
безразлично. Зима, весна, лето — что тебе, ты пережи­
вешь.
Подвиг чужим горбом, чужою судьбой. Ты похож на
такого ротного, который бросает солдат в атаку, а сам
прячется в блиндаже. Вся разница — рад бы сорвать­
ся, принять на себя огонь, рисковать вместе со всеми,
рад бы, да невозможно...
При скудном свете звезд — окно, в нем непотрево­
женный, слежавшийся мрак. Протяни руку, потревожь...
Женька нерешительно топтался, медлил.
По другому концу деревни бежит сейчас Адриан Фо­
мич, подымает баб. Одни подымутся на работу, другие
будут спать... Стучи! Так надо! Иного выхода нет.
И он постучал. Во мраке закупоренного окна что-то
замаячило.
162
— На работу собирайтесь! — крикнул Женька и по­
бежал к следующей избе.
Стук! Стук! Стук!..
— На работу!
К следующей:
— На работу!
Давно уж е рассвело, давно уж е развеялись дымы
над крышами, а возле крыльца конторы, куда назначено
сходиться, — никого.
Женька порывался еще раз обежать деревню, Адри­
ан Фомич останавливал:
— Пусть по дому управятся. Наш хлебец не осып­
лется.
Наконец потянулись одна за одной, в платках, зам о­
танных по самые глаза, в рваных шубейках, в простор­
ных, с мужского плеча, телогреях. И опять они смахи­
вают на переселенок — притерпевшиеся, покорно уста­
лые лица. Подвижницы...
Такую ж е покорную усталость Женька часто видел
в походах на лицах своих товарищей. П обеда... О ней,
наверное, потом без конца будут говорить — из века
в век: великая война, героическая! Но забудется одно,
что героические победы делаются не вдохновенными,
а усталыми — предельно усталыми! — людьми.
— Все ли в сборе?
— Аниски Петуховой нету. Поленница у нее завали­
вается, так подпирает, чтоб на детишек не порушилась.
— Ж дать не станем, пусть нагоняет. Пошли, ба­
боньки.
— Что ж, пошли...
Вечером дома их ж дал опухший от пересыпа Кирилл.
Незавидный был у него отпуск — весь день в четырех
стенах, в обществе больной старухи, даж е бутылочку
распить толком не с кем. Кирилл ждал с мутной пол­
литровкой на столе и с известием на устах.
Оказывается, в деревне был Божеумов, прошелся по
амбарам с кладовщицей, уехал... Странно — не завер­
нул на ток, не встретился ни с председателем, ни
с Женькой, не расспросил, не указал. Был да нет,
мелькнул тенью. Что-то тут неспроста.
11*
163
Женька выпил полстакана запашистого, что скипи­
дар, самогона — пьян не стал, а серд«т, пожалуй.
— Фомич, не кажется тебе, что я тут лишний? —
спросил он.
— Объясни на пальцах,
милок, что-то не ураз­
умел, — попросил Адриан Фомич.
— Ты без меня этот хлеб не домолотишь?
— Домолочу.
— И сдашь?
— Сдам. Не спрячу.
— Тогда я зачем?
— Это тебе лучше, парень, знать.
— А вот не знаю, не знаю, почему я послан следить
за тобой, за бабами? Я честней вас? Я больше вашего
конца войны хочу? Иль вы уж без меня фронту не за ­
хотите помочь?
Кирилл хмыкнул осуждающе:
— Разговорчики. С такими докатиться можно.
— Куда?
— К полному беспорядку. Порядок-то, братец, на
старшинстве стоит. Он, — Кирилл указал перстом на
Адриана Фомича, — над бабами старший, ты — над
ним, а этот, что сегодня тут мелькнул, — над тобой.
Все честны, спору нет, а порядочек требует — не пускай
на самотек, проверь как следует. И усердная лошадка
без вожжей воз заваливает. Так-то.
.
— А ты не казнись, парень, — заговорил Адриан
Фомич. — Ты ведь тут не только следишь да высмат­
риваешь, — мол, не прячет ли старик председатель что
в рукав. Ты и помогаешь мне, право. Вон ты как баб
раскачал добрым словом.
— Их раскачал, а сам сбегу на сторону. Будете вы
тут без меня качаться от травки.
— Не впервой, докачаемся, сам ж е говорил — ко­
нец недалече. Ты мне — подпора, даж е не ж дал та­
кой — с душой и пониманием, да тут твой старшой вы­
нырнул. Он поймет ли — вот вопросец.
— Божеумов?.. Что он?..
— Капка-кладовщица успела мне шепнуть: пшеничку-то нашу, весеннюю, углядел. Помнишь ли, показывал
тебе?
— Помню. Сор, а не пшеница.
— Какая ни на есть, а заметет.
Кирилл строго заметил:
164
— Ты, отец, того — не влипни. Самому надо было
замести и сдать, как положено.
.
— А весной станут сеять оголодавшие. Такие увидят
семена и уж е — следи не следи — половину по карма­
нам да по загашничкам растащат. Когда дома детишки
усыхают от бесхлебья — ни острастки, ни совести своей
не послушаешься. Эхма! Сорная пшеничка эта семена
бы нам спасла. А так и на будущий год урожая не жди.
— Объяснить это надо! Государству ж е вред!
— Вот и объясни Божеумову по-свойски. Поймет
он? — подсказал старик Женьке.
— Поймет? Н е-е знаю.
— Какое ему дело до урожая, который когда-то
у нас будет. Урожай — далек, а Божеумову сейчас на­
до себя показать — не зря, мол, послан, хлеб добыл.
— Точно! — Кирилл опустил на стол тяжелую ла­
донь. — У него своя задача. А как бы ты на его месте
поступил, отец?
— Д а так, как и он поступал, — кивнул Адриан Фо­
мич на Женьку. — Поглядел бы да и забыл.
— А тут проверочка! И вас за это обоих за ворот­
ник... Р аз спущена установочка — выполняй ее, чтоб тю­
телька в тютельку. Допусти раз поблажку — все, кому
не лень, уверточки попридумают, не семена, так еще
что. Эдак все хозяйство по карманам да по загашнич­
кам... Д олго ли.
Адриан Фомич с невеселым прищуром разглядывал
сына:
— И в кого ты, Кирюха, такой рассудительный? Б а­
тя твой родной вроде таким не был, и я — тоже...
— Сам дошел, отец, за это и ценят. Прикажут
мне — свято! Умру, да исполню. Так-то.
Со старческим кряхтеньем Адриан Фомич поднялся
из-за стола.
— Давайте-ка спать, ребятушки. Время позднее.
Поднялся и Кирилл, тяжелой головой под темный
потолок.
— Ох, влипнете вы, чует сердце.
14
День начался как всегда. Бабы, долго пособиравшись, кучно, во главе с председателем, двинулись в по­
ле, к разворошенному омету. Женьке нужно связаться
Г65
с Божеумовым. Он сел на стул, продавленный задами,
наверное, многих председателей. Прямо перед ним —
поэт Тютчев, по правую руку — телефон.
Женька полчаса крутил ручку, дозванивался до Бо­
жеумова, наконец дозвонился, — в трубке сладко стра­
дал Лемешев: «К уда-a, куда-а, куда вы удалились...» и
рокотал, как гром из дальней градовой тучи, Илья Бо­
жеумов:
— Ты знал об этой пшенице, Тулупов?
— Знал.
— Знал и оставил, утаил от государства?
— Я ж е тебе объяснял только что. Во-первых, се­
мена!..
— Мне жаль тебя, Тулупов. Молод. Биография чи­
стая. Фронтовик. Ты же сейчас весь свой безупречный
фасад дегтем пачкаешь.
«Придешь ли, дева красоты, слезу пролить над ран­
ней урной...»
Разговор по телефону занял пятнадцать минут, не
считая дозванивания. А что дальше делать? Впереди це­
лый день. Разыгрывай начальника перед собой и перед
поэтом Тютчевым.
Женька достал Кампанеллу и — в который уже
раз! — принялся перечитывать, вникая в мудрость ж и­
телей счастливого города.
«Они утверждают, что крайняя нищета делает людей
негодяями, хитрыми, лукавыми, ворами, коварными, от­
верженными, лжецами, лжесвидетелями и т. д., а богат­
ство — надменными, гордыми, невеждами, изменниками,
рассуждающими о том, чего они не знают, обманщика­
ми, хвастунами, черствыми, обидчиками, и т. д.
Община делает всех одновременно и богатыми, и вме­
сте с тем бедными: богатыми — потому что у них есть
все, бедными — потому что у них нет никакой собствен­
ности, и поэтому не они служат вещам, а вещи слу­
жат им...»
Ну разве не удивительные слова? Триста лет назад
сказаны! Д о чего ж е туго входит в людей слово правды.
Зазвонил телефон на стене. Ж дал — снова услышит
градобитный рокот Божеумова, а прозвенело:
— Женечка, здравствуй. Вечером буду дома. При­
дешь ли?
Запачканный чернилами стол, пыльные папки, осев­
ший шкаф, портрет Тютчева...
166
П ридеш ь ли?..
Ее голос, ее дыхание, ее тепло издалека! «В суббо­
ту встретимся. Может, и раньше прибегу».
Сегодня суббота?.. Вовсе нет — еще только четверг!
Придешь ли?.. Господи! Д а ползком!..
Снова будет луна, нескромно заглядывающая в окно,
туманы над землей, голые коленки, избяной теплый з а ­
пах, солоноватый вкус ее губ, солнце, рождающееся из
ничего, земля-золушка, на глазах превращающаяся
в принцессу...
С простенка смотрит чопорный Тютчев. «Я очи
знал, — о эти очи!..»
Сейчас, считай, еще утро. Она будет дома только ве­
чером. И хорошо, что теперь рано темнеет.
Женька снова принялся листать Кампанеллу.
«Любовь у них выражается скорее в друж бе, а не
в пылком любовном вожделении...»
Отстранился, задумался. Любовь и вожделение... Ни­
чего не поделаешь, приходится ставить эти слова рядом.
Люблю тебя, но не просто так, не за будь здоров —
удовлетворить свое хочу. Вдуматься: святое чувство лю­
бовь, оказывается, изнанку имеет, она, что шуба мехом,
корыстью подбита. «Любовь у них выражается скорее
в друж бе...» Вот друж ба бескорыстна. Там, где проса­
чивается хоть капля корысти, искренней дружбы уж е
быть не может, получится игра в друж бу, притворство.
Мореход, посетивший город Солнца, сообщает:
«Я наблюдал, что у Соляриев жены общи и в деле
услужения и в отношении ложа, однако ж е не всегда и
не как у животных, покрывающих первую попавшуюся
самку, а лишь ради производства потомства в должном
порядке...»
Если б, скажем, эти строчки прочитал кто-нибудь из
армейских бывалых дружков Женьки, тот ж е старши­
на Лядушкин, то-то раздался бы жеребячий гогот: «Ж е­
ны общие! Я, брат, без Кампанеллы всю жизнь в это
верил!»
С Лядушкина взятки гладки. Ну, а тот раненый лей­
тенант, что оставил эту книгу... Он бредил и звал Л е­
ну. Кто она — жена? Навряд ли. Невеста? Сестра, мо­
жет?.. Д а ж е если и сестра, захотел бы этот лейтенант,
чтоб она стала общей?..
Во времена Кампанеллы жили крепостники-собствен­
ники, такие уж жен наверняка держали под замком —
167
не тронь, мое! И не побоялся ж е Кампанелла тогда ска­
зать свою мысль вслух.
Мудрые жители счастливого города Солнца «изде­
ваются над тем, что мы, заботясь усердно об улучшении
пород собак и лошадей, пренебрегаем в то ж е время по­
родой человеческой...».
«Вот оно что!..» — поразился Женька.
Считается: никто не смей заглядывать ко мне в по­
стель, с кем сплю, как сплю — дело личное. Ой, нет,
государственное, и весьма. В своей постели ты можешь
причинить великий вред человечеству — пустишь на свет
белый худую породу, будет она размножаться дальше,
теснить качественных людей. Отсюда недовольство, раз­
доры, войны... Нет, любовь — дело государственное!
А вот друж ба — твое, личное, никому не подотчетна,
не подконтрольна. Отдай кому-то частицу себя и не
требуй ничего взамен, что может быть благородней
такого чувства?
А чист ли он перед Верой? А не тянулся ли он к ней
с какой-то потаенной корыстью? Вглядись в себя, про­
верь, осуди без уступок — время есть. Если ты уваж а­
ешь Веру — а сомнений в том нет! — то постарайся
предстать перед ней кристально чистым.
Тютчев с простенка слепенько пялил очки: «Я очи
знал...»
Женька думал о Вере и мысленно чистил себя, при­
няв за руководство труд доминиканского монаха Томмазо Кампанеллы.
Д о вечера было еще далеко...
Как и в прошлый раз, шумно, треща и стреляя, то­
пится печь, пахнет дымком, отпотевает промерзшая изба.
Женька, отмахавший на больной ноге «сорочьим при­
скоком» пять с лишним километров, обутый в валенки,
сидит сейчас за столом. Вера, откинувшись назад, из­
ломившись в поясе, семенящими шажками, словно при­
плясывая, пронесла на вытянутых руках расфырчавшийся самовар, примостила на сковороду, заменяющую
поднос:
— Вот, обогреемся...
И быстрый взгляд — лукавый, дерзкий, обещающий.
Лицо розовое, накаленное у печет, открытая белая шея,
168
на ней ниточка матовых бус, и синие мелкие цветочки
разбегаются по тонкому ситчику под напором грудей.
— А сахару нет. И во всем сельсовете нету. А то уж
достала бы, расстаралась.
Открытая шея с ровным жемчугом... Женька ста­
рается не глядеть на нее, но не получается.
Вера уселась напротив, зазвенела чашками и блю д­
цами:
— Чай зато настоящий, не морковный.
Бусы на шее, холодное стекло на теплой коже, р аз­
бегающиеся цветочки на туго натянутом ситчике, но по­
мни — ты пришел сюда с самыми чистыми мыслями!
Пряча глаза, Женька заговорил:
— Повис здесь у вас, словно козел на изгороди. По­
могаю трясти солому. Невмоготу...
Говорил и прятал глаза, а голос какой-то отсырев­
ший, занудливый — самому тошно. А перед ним широ­
кое, распахнутое лицо Веры, щеки горят, глаза лучатся,
туго налитые соком губы морщатся смешком. А тут еще
шея слепит, шея, перехваченная бусами...
— О соломе ты... Д а плюнь на нее через левое пле­
чо. Забудем на время, — советует Вера.
Женька вздохнул. Забыть-то готов, только прежде
втолковать Вере должен — не с корыстными мыслями
к ней пришел. А так ли? Большой уверенности в себе
что-то нет. Мысли сейчас в голове путаются всякие,
копни поглубже — и... хоть со стыда сгорай. Вера се­
годня уж очень красива, и эти матовые бусы по белой
шее...
— Вера! — набрался решимости, собрал всю волю
в кулак. — Д уш у тебе излить... Как другу, самому близ­
кому, единственному!
— С друж бой ко мне, значит? — глаза Веры
смеются.
— Д а, Вера! Д а! Я, Вера, друж бу считаю самым вы­
соким, самым дорогим... — И сам сморщился: фу ты,
черт, занесло!
— Верю, миленький, верю, что ты ко мне за этим
на одной ноге прискакал.
— Вера, я, может, жалею, что в тот раз у нас так
просто...
У Веры погасли глаза, исчезла улыбка, по открытому
горлу под тонкой кожей скользнул тугой комок.
— Жалеешь?.. Вот как!
169
И голос у нее стал чужим.
— Вера... Скачу к тебе на одной ноге не для того,
чтобы удовольствие получить... Нет!..
Вера молчала, у нее некрасиво растянулись влаж ­
ные губы, глаза потемнели.
— Ты мне очень нравишься. Очень! Хочу другом тво­
им до гробовой доски... Чтоб без всякой корысти!..
— Я девка, Ж енечка. Девка обычная. Каждой девке
важней дружбы любовь. Те, кто иное скажет, — соврут.
Не верь.
— Но любовь-то должна выражаться не в пылком
любовном вожделении!
У нее приоткрылись влажные губы, глаза истекали
мраком расширившихся зрачков.
— Д а что с тобой? И слова-то какие!.. Д аж е во рту
от них вяжет, как от дурной ягоды.
— Вера, я на любовь стараюсь смотреть не по-обы­
вательски. Ведь что такое любовь, если глубж е вникать?
— А ты не вникай, ты к себе прислушайся: нравлюсь
тебе — хорошо, нет — до свидания. На коленях ползать
да за руки хватать не стану.
Назревшая слеза сорвалась с острой ресницы. Вера
поспешно нагнула голову и кулачком сердито вытерла
глаза. Женька растерялся уж е совсем.
— Хочу, чтоб наша с тобой любовь была не такой,
как у всех, Вера. Необычайной!
— А я обычного хочу, Женечка. Хочу, чтоб меня лю­
били, как других любят, зам уж выйти хочу, детей хочу,
чтоб все, как у других, не хуже.
— Зам уж , дети... И только-то?
— Мало тебе?
— Мало, Вера!
— Ну, а мне бы хватило. Я в войну поднялась. Не
представляю даж е, что может лучше быть.
— И я в войну... Война меня помиловала — жизнь
оставила, как награду. Так неужели за эту жизнь я
только то и сделаю, что женюсь и детей нарожаю? Ма­
ло! Награды своей недостоин.
Вера передернула плечами:
— Зябко чтой-то... — Она встала, поблекшая, без
прежней пугающей осанки, взяла с лавки шаль, закута­
лась, не глядя, произнесла: — На крыльях сегодня ле­
тела сюда...
— Вера! Ведь я ж е тебя люблю!
170
— Не надо...
— Вера!
— Что — Вера?.. Думаеш ь, я ж дала от тебя боль­
шой любви... вечной? Нет же. Но чтоб уж такой лег­
кой... Чтоб на второй встрече — бери друж бу, д а не
обижайся.
— Ты не поняла меня, Вера!
— А понимать-то нечего. Н еуж ели я столь плоха,
что с одной встречи... приелась?
— Вера!
— Необычного хочу. Ты ж е обычна, проста слишком.
— Ну, как сказать, чтоб поняла?!
— Зачем? Все понятно.
И Женька вконец растерялся, замолчал. У Веры на
чистый лоб страдальчески вознесены брови, глаза пря­
чутся за ресницы, потаенно поблескивают невылившейся слезой — красива, дыхание перехватывает.
Женька подавленно молчал, а она тихо и твердо ска­
зала:
— Ничего у нас нынче с тобой не получится, даж е
дружбы сердечной.
На столе все еще шумел неуспокоившийся самовар,
в печке звонко и весело трещали дрова, раненая нога
блаженно нежилась в теплом просторном валенке.
— Ты меня гонишь, Вера?
Она вздохнула и не ответила.
— Мне уйти?
Молчание.
Женька сидел и, пораженный, разглядывал Веру.
Она сутулилась на лавке, куталась в платок, шея с
ниткой матовых бус была не видна.
— Откипим вот... — глухо произнесла она в пол,—
тогда уж видно будет.
Он сидел и хлопал глазами, она молчала и сутули­
лась. Наконец он неуклюже полез из-за стола, все еще
ожидая, что она остановит: «Ладно уж , пошутили, и
хватит».
Она глядела в пол, куталась в шаль и молчала.
П од низкими лохматыми звездами леж ала обнаж ен­
ная, каменно промороженная земля. Женька тянул по
комковатой дороге раненую ногу.
«Ничего у нас нынче с тобой не получится, даж е
171
дружбы сердечной». Кому-то другому будет она пода­
вать на стол самовар — откинувшись назад, словно пе­
реломившись в пояснице, со счастливым лицом: «П о­
чаюем по-семейному, обогреемся». И кто-то другой сни­
мет перед сном с ее шеи нитку бус...
Кампанелла учит...
Кто-то другой... Нет, невыносимо, хочется сесть по­
среди дороги, поднять голову к звездам, завыть истошно,
по-волчьи: «Кто-то!.. Не-ет! Не-ет! Невмоготу! Не-ет!»
Тихо-тихо под звездным небом. Скован воздух, ско­
ваны морозом поля. М ежду звездами и мерзлой землей
только глуховатый стук каблуков, шуршание шинели и
собственное дыхание.
Кампанелла учит... И с каждым шагом дальше В е­
ра. Она не читала Кампанеллу.
Буравя палкой каменную дорогу, сильно хромая, та­
щился в ночь прогнанный Женька.
15
На следующий день в деревню Княжицу явился уча­
стковый. Срочно был отозван от молотилки председа­
тель Адриан Фомич.
Участковый, младший лейтенант милицейской служ ­
бы Уткин, — мужчина с обширными, прямо-таки пе­
ринной пухлости плечищами и виновато-стеснительной
полнокровной физиономией. Стеснительность Уткина бы­
ла хронической.
Каждому встречному не станешь рассказывать, что
у тебя в могучем теле бьется ненадежное сердце. Д о
войны Уткина в свой срок призвали в армию, кончил
дивизионную школу младших командиров и как-то на
учении, в маршевом броске, упал. Тут-то и открылось —
врожденный порок, призывная комиссия его просто не
разглядела. Можно жить до старости, но можно в лю­
бой час, на ходу, без подготовки, умереть.
В начале войны его не раз вызывали на переосвиде­
тельствование, врачи листали бумаги с его болезнью,
качали головами, выстукивали, выслушивали, посылали
на рентген и отпускали: не годен!
Не годен для армии, а для милиции по военному вре­
мени сгодился. Самое неприятное, Уткин не чувствовал
себя больным — наливался полнотой, со стороны по­
глядеть — распирает от здоровья. Как тут не стеснять­
172
ся себя: все на фронте, а ты, этакий слон, околачива­
ешься в тылу. Особенно страдал Уткин, когда приходи­
лось ему приводить в чувство загулявших инвалидов
войны: «Мы, мы-ы кр-ровь!.. Ты р-ряшку!» Застесня­
ешься.
Вот и сейчас, стараясь не глядеть в глаза ни Адриа­
ну Фомичу, ни Женьке, ни кладовщице, темноликой ба­
бе, участковый Уткин обозрел наличие пшеницы, уточ­
нил его вес, опечатал амбар. В конторе правления, сняв
шапку, но не сняв черного дубленого полушубка с по­
гонами, пристроился у стола на просиженном стуле,
начал медленно, старательно, сопя и потея, вырисовы­
вать на форменном бланке акт об укрытии.
Адриан Фомич, Женька, кладовщица, пригорюнив­
шаяся у порога, не спускали глаз с крупной, перевитой
набухшими венами руки, выводящей закорючки. Все
понимали, что в эти минуты свершается таинство пере­
воплощения. Если куча сорной пшеницы, заметенной в
угол амбара, не проведенной ни по каким бумагам, до
этого времени не считалась ни частной, ни колхозной,
ни государственной, то теперь с каждой новой закорюч­
кой невнятная пшеница обретала точную характери­
стику.
Появился Кирилл, затянутый в ремни, в фуражке,
посаженной на голову по-уставному — звезда точно на
линии носа. Он уселся в сторонке, выражая всей своей
внушительной фигурой: «Я полон почтения, но мнение
свое имею».
Участковый Уткин поставил точку, насупив белесые
брови, минуту-другую обозревал содеянное, потом, не­
смело кашлянув, протянул Адриану Фомичу:
— Все ли верно тут нацарапал?
Адриан Фомич, мельком взглянув, отодвинул:
— Д а ведь лишнего ты на меня не напишешь, а ви­
ны не сымешь, что смотреть.
— Порядок такой... Ознакомьтесь и вы, товарищ
Тулупов. И распишитесь.
Женька не притронулся к протянутому акту, скосил
лишь глаз, сказал:
— Я против... Ни о какой подписи речи быть не
может.
Наступило молчание, темноликая кладовщица у по­
рога протяжно вздохнула, а участковый Уткин заворо­
173
женно смотрел на Женьку, кротко помаргивал белыми
ресницами.
■
— Как ж е так? — спросил он.
— Это не укрытие, не присвоение и уж никак не
воровство!
И участковый Уткин не возразил, лишь кротко
моргал.
■
— Как ж е так?
— Я выскажу свое несогласие где следует, — Ж ень­
ке было неловко под кротким взглядом участкового.
Но Уткин не успокаивался:
— Как ж е так? Получается: документ только мною
освидетельствован?
— Не подпишу, извините.
— Имеет право! — вдруг веско заявил Кирилл.
И участковый Уткин обратил помаргивающие рес­
ницы в его сторону.
— Имеет полное право не подписывать, ежели не
согласен.
— Но что ж е получается? Я один документ освиде­
тельствую. Выходит, что мне одному желательно Ад­
риана Фомича привлечь.
— Не подпишу вашу бумагу.
Участковый Уткин совсем было закручинился, но
вдруг широко, во всю свою просторную физиономию,
улыбнулся, стал складывать акт, засовывать его в
сумку:
— Не подписываете, и отлично! Очень даж е!.. Кто
говорит, что вы таких прав не имеете? Имеете! Я пред­
лагал — вы отказались, свидетели есть. Заставить си­
лой не могу. А документик... Документик-то, Адриан Фо­
мич, пока что силы не имеет...
— А если не секрет, как там планировалось — под
статью кодекса подвести или ж е припугнуть только? —
поинтересовался Кирилл.
— Точно не знаю, — отозвался участковый. — Я по­
году не устанавливаю... По моим наблюдениям, ввиду
острого положения могут и под статью. Вполне могут.
Нынче с хлебом большие строгости.
— Попугать отца было бы даж е очень полезно. Для
оздоровления. У тебя, отец, одна болезнь, — Кирилл,
скрипнув ремнями, повернулся к Адриану Фомичу: —
мягкотелость! Д а! Из жалости ты и пшеничку эту при­
174
держ ал, не для себя, для людей, — мол, им туго. А на
мягком-то железные чирьяки вскакивают. Так-то!
— А я, Кирюха, пуган много раз. Видать, горбатого
могила исправит.
— Было бы тебе известно, отец, неисправимых лю­
дей нет! — Кирилл поднялся, добротный, статный, в
ремнях, в сукне, в начищенных пуговицах. — Пригла­
шай, отец, гостей на чаек.
Компанией двинулись к дому Адриана Фомича.
П еред тем как сесть за стол, участковый Уткин вы­
звался полить Женьке на руки, вышли с ведром на
крыльцо.
— Я здесь родился, здесь вырос, здесь три года уж е
участковым работаю, — заговорил вполголоса Уткин.—
Всех знаю, любому могу дать характеристику...
— Ну и... — подбодрил Уткина Ж енька, понимая —
тот что-то хочет ему сказать.
— Ну и заверить вас хочу: честней человека, чем
Адриан Фомич Глущев, в округе нет.
— А зачем вы меня в этом убеж даете — сам вижу.
— За тем, что дело на него собирается, похоже,
серьезное.
— Какое ж е серьезное — три мешка сорной пш е­
ницы!
— Совершенно верно, в другое время — плюнуть
и растереть, а сейчас — нет. Сейчас у нас в районе —
вы, бригада уполномоченных то есть. При вас, как при
представителях, сами понимаете, — каж дое лыко в
строку.
— Мы не люди разве — не поймем? Нами детей
пугать?
— Очень извиняюсь, не точно выразился... Н аобо­
рот, люди, и с совестью, потому и решился подсказать
насчет Адриана Фомича...
— Слушаю.
— Если вы не подпишете... — Уткин крупной рукой
сделал в воздухе решительный крест, — закроется!
И ни-ика-аких!
— Будьте уверены — не подпишу. Вам полить на
руки?
— Плесните, коль не затруднит. И еще... Я — че­
ловек служебный, склоняться в ту или в другую сторо­
175
ну прав не имею, так что — разговор этот между на­
ми, надеюсь, останется.
— Никому! — пообещал Женька.
16
На следующее утро Адриан Фомич, как обычно, со­
вершал стариковскую пробежечку от окна к окну, по­
дымал баб молотить. Женька попросил у него лошадь,
отправился в сельсовет к Божеумову.
Вера, добросовестная секретарша, склонилась над
столом — прядка волос упала на насупленный лоб,
пальцы в чернилах, на столе горой папки. Она разогну­
лась, смахнула со лба прядь, сказала чинненько:
— Здрасте.
И вздрогнула, не всем телом, даж е не лицом, а еле
уловимо каким-то одним мускулом. Женька почувство­
вал, что сейчас здесь вовсе не покойная, деловая обста­
новка, заставляющая обкладываться бумагами, пачкать
чернилами пальцы. Вера взвинчена, хотя и не подает
вида. И з-за дверей кабинета слышались голоса — роко­
чущий Божеумова и тенористо-сверлящий Кистерева.
Они не взлетали до высоких нот, слова разобрать было
трудно, но сквозь плотно прикрытую дверь ощущался
нешуточный накал.
Женька сделал нерешительное движение к двери, но
Вера остановила.
— Лучше обождать.
Д а и он сам уж е это понял — двое рубятся, третий
не мешайся.
Дверь распахнулась неожиданно, показался Кисте­
рев, косоплечий, с воинственным мочальным хохолком
на макушке. Ему в спину летел глуховатый раскатец:
— Не печальтесь, еще доберемся и до вас!
Кистерев передернул плечом, хлопнул дверью. Ж ень­
ка вновь удивился хрупкой тонкости его лица, воско­
вой прозрачности. «Болезный», это слово означает в д е­
ревне не только больной, но беззащитный, страдающий.
— Здравствуйте, Сергей Романович, — сказал Ж ень­
ка. Н адлеж ало бы спросить: «Как себя чувствуете?» —
после приступа не виделись, но не спросил.
— Это вы! — очнулся Кистерев, протянул руку.
— Пришел объясниться... Это ж е черт знает что!
За три мешка сорной пшеницы...
176
— Ему — бесполезно! Объяснял элементарнейше: я
приказал Адриану Глущеву оставить в колхозе зл о­
счастную пшеницу, я настоял, чтоб ее не вносили ни в
какие статьи дохода!
— Это на самом деле так было? — спросил Ж ень­
ка с невольным сомнением.
Кистерев сердито брызнул на него синевой глаз:
— Раз я так говорю — извольте верить! Если ви­
нить, то меня!
— И Божеумов за это не ухватился?
— Нет.
— Странно.
— Ничего странного.
— Он вас... Ну как бы сказать?
— На дух не терпит, — подсказал Кистерев. — Этот
унтер Пришибеев не так глуп, оказывается. Раскусил,
что я вроде Кащея Бессмертного, в лоб не бери, а лови
уточку с яичком, где Кащеева смерть лежит.
— Уточка эта — Адриан Фомич?
— Кто знает, может, старик Адриан всего лишь пе­
ро от уточки. Ваш унтер дальновидный человек.
Вера протянула Кистереву бумагу:
— Сергей Романович, вот переписала, как вы про­
сили.
Он пробежал глазами бумагу, пристроил на уголок
стола, расписался:
— Как в дипломатическом корпусе — нота-протест
против узурпации. В райком направляем. Но райком
наш сейчас под вашей бригадой сидит. Вы у нас вер­
ховная власть, божеумовы.
Женька вспыхнул.
— В данном случае к планам Божеумова я не имею
никакого отношения! — отчеканил он. — Я отказался
подписать акт!
— Знаю.
— Тогда что ж е вы ставите меня на одну доску с ним?
— Вы забываете об одной вещи, юноша.
— О какой?
— О силе коллектива.
Божеумов встретил его из-за стола прицельно-при­
стальным взглядом. За последние дни он тож е похудел,
потемнел лицом, но подтянут, выбрит, свежая царапи­
на украшает подбородок.
12 В. Тендряков
177
— Кончили? — спросил Божеумов.
— Что — кончили? Ты, может, здравствуй скажешь?
— Долго ж е вы, голубки, под дверью ворковали.
— Коршуна славили.
— Д а уж догадываюсь.
Помолчал, встал, прошагал от стены к стене на но­
гах-ходулях, повернулся к Женьке всей грудью:
— Сообщи своему сизарю однокрылому, что я его
теперь любить и холить готов, чтоб ни один волосок с
многострадальной головы и прочее...
— А разве ты ему сейчас сам все это не сказал?
— Повторение — мать учения.
— Давай лучше решать мой вопрос.
— Давай, — буднично согласился Илья, деловито
подошел к столу, выдвинул ящик, вынул знакомый
бланк, исковырянный химическим карандашом участко­
вого Уткина.
— Вот распишись, и делу конец, — сказал он.
— Уж так просто — раз, раз, и в дамки.
Глаза у Ильи были бутылочно-зеленого цвета с кро­
хотным зрачком.
— Еще один в петлю лезет. Везет мне сегодня.
— Выслушай все по порядку!
— А что ты мне скажешь? То, что уж е по телефо­
ну говорил: оставлено на весну... Основа нового
урожая...
— Ты и вправду считаешь, что Адриан Глущев —
преступник?
— Он укрыл от государства хлеб — полтора цент­
нера! А теперь судят тех, кто горсть зерна в кармане
унес.
— Акт я не подпишу!
— Так и сообщить прикажешь?
' - - Так и сообщи.
Илья Божеумов ленивым вздохом, потушив зеленые
глаза, снял с телефона трубку:
— Нижнюю Ечму, пожалуйста. Д а побыстрей... Н иж ­
няя Ечма? Станция? Барышня, отыщите-ка мне Чалкина... Он или в райисполкоме, или в райкоме у первого...
Не кладу трубку...
— Вот хорошо, что с Чалкиным... Ни разу не мог
ему дозвониться...
— То-то он сейчас возликует... Д а! Д а!.. Д а, слу­
шаю, Иван Ефимович! Это Божеумов опять беспокоит.»,
178
Осложненьице, Иван Ефимович, осложненьице! Так ска­
зать, солдат нашей роты по противнику стрелять отка­
зывается... Д а , он самый, Тулупов... Подготовили акт,
Тулупов на дыбки встает, подписывать отказывается...
Уж я втолковывал ему, Иван Ефимович, втолковывал...
Он здесь, напротив сидит. Пожалуйста... Тебя! — Бо­
жеумов протянул Женьке трубку.
Негромкий, но внятный, озабоченно домашний голос
Чалкина:
— Ты что, детка, фокусы устраиваешь?
— Иван Ефимович, мы губим человека! За три меш­
ка сорной пшеницы...
— А нам дело надо спасти, детка. Большое дело,
ради которого сюда посланы.
— Мы ж е в этом колхозе будущий урожай подрыва­
ем! Голодные работники сев сорвут. Три мешка
сорной...
— Ты мне по телефону песню про белого бычка петь
собрался? Я ж е сказал — надо! А дальше сам сообра­
жай.
— Сорвать сев надо?! Голодный колхоз снова без
урожая оставить — это надо?! Три мешка сорной...
— Бестолков ты, детка, бестолков. Я с тобой не дотолкуюсь. Передай, детка, трубочку Илье...
Божеумов принял трубку и стал прохладненько ки­
вать:
— Есть... Л адно... Д а уж попробую... Не пойму толь­
ко, зачем это с ним так... Есть! Есть! — положил труб­
ку, сказал с досадой: — Чего это он тебя спасает? Хо­
чешь в уголовное дело влезть — да милости просим. —
Подтолкнул Женьке акт: — Положи перед собой и
слушай... Сколько вы там собрали хлеба после обм о­
лота?
— Д а считай, что ничего. Мешков шесть из обмоло­
ченных ометов наскребли.
— Значит, нет хлеба. А будет?
— Откуда он возьмется?
—■ Верно — взять неоткуда. Ну, а зачем нас сюда
послали?
— Если арестуем Адриана Глущева, хлеб не по­
явится.
— И с нас спросят: какие меры мы приняли? Что
нам ответить? Никаких?..
— Но ведь эта мера бесполезная!
12*
179
— Ой ли? Мы к т о — специальная бригада, брошен­
ная на чрезвычайно острый участок, или экскурсия?
А раз чрезвычайная, то принимай чрезвычайные меры,
не либеральничай. Случай с Глущевым заставит заче­
саться тех, кто хлебец по тайничкам рассовал. А такие
есть — да, есть в каждой деревне, в каждом колхозе.
Вот и вытряхнем — у одного три мешка, у другого пять,
у третьего и с десяток припрятано на черный день. В об­
щей сумме, глядишь, кругленькая цифра набеж ала. Не
бесполезная мера. Отнюдь!
— Д авай искать тех, кто прячет. Адриан Фомич не
прятал, не скрывал, держ ал в амбаре... сорное зерно,
отходы. И за это его с милицией, как уголовника!
— Что делать, если нарвался. И, кстати, ты в этом
ему помог. Забрал бы тихо-мирно эти три мешка, и ни­
каких осложнений. Нарвался — получи. Мы не в салочки-поддавалочки играть приехали.
— Чужой кровью румяна наводить! — Женька от­
толкнул от себя акт. — Возьми! И разговаривать не
хочу больше!
Божеумов откинулся на спинку стула. В его узкой,
разделенной на две неравные части надломленным но­
сом физиономии ни возмущения, ни раздражения, ско­
рей удовольствие: ну и прекрасно, все дошло до нуж­
ной точки.
— Старик Чалкин что-то сдавать стал, — загово­
рил он, тая усмешку. — Я ведь возражал ему — не
бери этого сопляка в бригаду. Нет, уперся. Нда-а...
И Женьку вдруг осенило... А Божеумову-то очень хо­
чется, чтоб он не подписал этот акт. «Солдат нашей ро­
ты стрелять отказывается...» В бригаде уполномочен­
ных — случай дезертирства. Получается, Чалкин рас­
пустил бригаду, срывает кампанию, он, Божеумов, ее
спасает. Сдавать стал Чалкин — старик, пора на пен­
сию. Как ж е не быть довольным сейчас Божеумову —
козырной туз сам в руки лезет.
— Вольному воля, спасенному рай. Я силой прину­
дить не могу, сам подпишу акт.
— Через мою голову? По колхозу Адриана Глущева
уполномоченный от бригады пока я. Я ведь крик по­
дыму.
— Нет, дружок, ты уж е к тому времени уполномо­
ченным не будешь — отправим домой со славою.
А там — сам на себя Пеняй. Скандал на всю область!
180
В Полдневекой бригаде раскольник объявился, поперек
пошел. Разбирать будут на областном уровне. Словом,
картина ясная.
.
И опять Женька уловил в лице Божеумова, в его го­
лосе надежду: «Скандал на всю область...» Сам-то он,
Женька, в этом большом скандале сгорит, как мотылек
в пламени костра. А Божеумова не обож ж ет, Божеумов
подымется. Выходит, гори во славу Божеумова. П риза­
думаешься...
Леж ит на столе не подписанный акт. Стоит только
взять ручку, написать под ним свою фамилию — скан­
дала не будет. Про Чалкина никто не скажет, что ста­
рик начал сдавать. Божеумов как был под Чалкиным,
так и останется. А он, Женька, через какую-нибудь не­
делю уедет отсюда вместе с бригадой, честно исполнив­
шей свои обязанности, — не либеральничавшей, прини­
мавшей чрезвычайные меры. Л еж ит на столе помятая
бумажка...
А в деревне Княжице станет на одного человека
меньше.
Божеумов усмехнулся:
— Муравей гору не столкнет. Сам понимать дол ­
жен — не маленький. Чалкин настаивает, потому и
нянчусь с тобой. А по мне — как хочешь. Ну, решай!
Д а так да, нет так нет, последнее твое слово, и до сви­
дания. У меня и без тебя дел хватает.
— О бож дем, — сказал Женька.
— Нет уж, ждать не буду.
— Будешь! Без согласия Чалкина не решишься, а
Чалкин навряд ли торопиться станет... к скандалу-то.
Женька поднялся. Божеумов сверлил его зеленым
глазом.
— Божеумов сам подпишет акт! Сам! Я не подпишу,
но не поможет это. Я на все готов, если б помогло...
А тут — и Фомича не спасем, и Божеумова подсадим
на место Чалкина. Хозяином станет в нашем районе...
От Божеумова их отделяла лишь закрытая дверь, но
Женьке уж е было наплевать, что тот может его услы­
шать. Он даж е хотел, чтоб слышал — война так война,
в открытую!
■
Вера, уронив ресницы, сидела за столом, из распах­
нутой старой кофточки рвутся вперед крепкие груди,
181
лицо розовое — взволнованное и замкнутое одновре­
менно. Рядом с ней Кистерев, приткнувшийся на сту­
ле, смотрит в сторону, в низенькое оконце, слушает —
маленький, ссохшийся, скособоченный.
— Не хочу подсаживать такого на высокое место.
Не хочу!
Кистерев, не отрывая взгляда от окна, проговорил:
— Ну а если я вам посоветую... подписать. Вы со­
гласитесь?
И Женька замер. Робко шелестела бумагами Вера.
«Посоветую... согласитесь?..» Он ж е ж дал, ж дал та­
кого совета. Не сам решился — подсказали, посовето­
вали те, кто умней, старше, опытней. Не сам — значит
не станет и мучить совесть, можно спокойно спать по
ночам, жить не казнясь. Не сам — снята вина. И сЧ алкиным отношения не испорчены, и скандала не случит­
ся, и гореть не придется, и Божеумов не выскочит в хо­
зяева. Все на своих прежних местах, знакомый скучный
порядок. Конечно, жаль Адриана Фомича, очень жаль,
но... Но уж тут не поможешь, не его вина.
Ш уршала бумагами Вера. Женька молчал, ошелом­
ленный открытием: тайком крался к самоспасению и не
подозревал.
— Так согласитесь или нет? — повторил вопрос Ки­
стерев.
— Нет, — сказал Женька. И решительнее: — Нет!
Кистерев оторвался от окна, повернулся всем те­
лом — страдальческая синева глаз, узкое бледное лицо.
— То-то. Подло перекладывать на других, что обя­
зан решать сам.
В это время дверь кабинета распахнулась, Б ож еу­
мов, торжественно прямой, держ а в руках бумагу, шаг­
нул к ним.
— Интрижки плетете? Бросьте, напрасный труд. —
В голосе пренебрежение, во всей вытянутой фигуре, в
деревянно прямой спине, разведенных острых плечах —
сознание своей праведной силы. — Ты говорил: быстро
не получится, ждать придется, — обратился он к Ж ень­
ке. — А стрижена девка кос заплести не успела — по­
лучилось, вот!.. — Божеумов тряхнул бумагой: — П од­
писано.
— Ты?..
— Я.
— Ну, смотри!
182
— Нет, теперь уж ты смотри да почесывайся.
— Я ж е опротестую! Я ж е писать буду!
— Куда? Кому?
— И Чалкину! И в область! Не остановите.
— Хм!.. Пока вы тут ворковали, я Чалкина обо всем
как есть информировал. Чалкин и приказал мне подпи­
сать. А в область?.. Зачем? Чалкин раньше тебя область
поставит в известность. Сейчас, верно, крутит телефон,
дозванивается... Так что — пиши, бумага терпит.
Божеумов шагнул к Вере, положил перед ней акт:
— Передай Уткину, пусть оформляет ордер... как по­
ложено, с визой прокурора. И побыстрей.
Снова поворот на каблуках к Женьке:
— Пока ты еще на прежнем положении. Пока... П о­
ворачивай обратно в колхоз, сиди там, жди. Придет
время — вызовем. Здесь тебе отираться нечего. Хочешь
ли, нет ли, а придется сказать старику, чтоб сухари
сушил... А вы, кажется, недовольны, товарищ Кистерев?
Возразить хотите?
Кистерев каменел на стуле, покоя на коленях един­
ственную руку, поводил глазами, следя за каждым ша­
гом, за каждым движением Божеумова.
— Мое возражение впереди, Божеумов.
Божеумов серьезно, без улыбки, даж е с важностью
кивнул:
— Подождем.
17
С печи уставилась провальными глазницами больная
старуха, время от времени она роняла сдавленный стон:
— Ос-по-ди! Что деется!
С полатей торчала мочальная голова мальчишки.
Евдокия у шестка сморкалась в фартук.
Адриан Фомич, только что вернувшийся с молотьбы,
сидел за столом с умытым, спокойным лицом, сивая
бородка лопаточкой еще мокра после умывания и акку­
ратно расчесана гребнем. Он хлебал щи и выговари­
вал Женьке:
— Ты зря это, парень, на рожон прешь. Д обро бы —
своя корчажка вдребезги да моя квашня цела, а то ведь
пользы-то никакой.
— Имеет право. Корчажку свою в огонь сую! — Ки­
рилл в нательной рубахе, в темно-синих галифе, заправ­
ленных в шерстяные носки, вышагивал от стола к по­
рогу, и половицы постанывали под его плотным телом.
Адриан Фомич с досадою повел плечами на его
слова:
— Ты небось свою корчажку в горячее не сунешь.
Кирилл густо крякнул.
— Я тут гость нынче, а он при власти ходит. Пози­
ции наши не одинаковы. Вот я к себе приеду, там я
хоть и не в больших чинах, но фигура. Доступ имею.
Я там нажму на педали. Уж будьте уверены.
— Ты, Евген, — продолжал старик, — еще ведь не
жил, только на первую приступочку ногу заносишь. И нако, на первом шагу тебя пихнут. А заради чего? Д а сто­
рониться не захотел, напролом лез. Напролом-то, па­
рень, не ездют, любая дорога с изгибочками.
— А ежели сторониться в привычку войдет? — хму­
ро спросил Женька.
— Аль только привычкой человек живет, не рассуд­
ком? Рассуди преж де — есть ли нуж да прямиком лезть?
Не к робости да оглядке зову — к пониманию. Силен
медведь, но и его свалить можно при сноровке, жидка
тень, да ее не сковырнешь со стены. С тенями не воюй.
Какая мне польза от того, что тебя гонять станут?
— Оспо-ди! Оспо-ди, что деется!
— Не-ет, отец, не-ет — возмущает! — опять загудел
Кирилл. — Перегибчик с тобой сотворили. Ежели б
это зерно у тебя в закутке нашли, тогда и я слова бы
не сказал, — хоть и отец ты мне, но ответь по всей
строгости!
Светила лампа сквозь туманное, со ржавой запла­
той стекло. Всхлипывала и сморкалась в конец платка
Евдокия. Торчали с полатей мочальные космы мальчиш­
ки. Маячили над печью черные глазницы старухи. Беда
движется к этому дому, она близко, она рядом.
Женька гнется на лавке и думает. Адриан Фомич
пытается сейчас решать за него. Вчера, пожалуй, и по­
слушался бы его. Сегодня стариковская доброта насто­
раживает. Чуется в ней еще невнятная, еще не ущупан­
ная фальшь.
— Сколько тебе лет, Фомич? — спросил Женька.
— Э-э, милый, под метку дотягиваю. Через три го­
дика семь десятков стукнет.
— А сколько тебе дадут — год, три, пять, может?
— Это уж все едино. Д а ж е год... Разве выдюжу?
1#4
Евдокия, тихо давившаяся от слез, пропричитала в
голос:
— Кормилец ты наш! Не свидимся!..
И Женька вскинулся:
— О жизни и смерти вопрос! Человек гибнет, а ты
подпишись! Если б ты сделал такое — простил бы се­
бе? Нет, всю бы жизнь себя клял. На клятую жизнь
толкаешь!
Адриан Фомич ничего не ответил. Сдавленно подвы­
вала у шестка Евдокия.
— Что деется! Ос-по-ди! — глухой стон с печи.
Кирилл остановился посреди избы, громадный, вскло­
коченный, растерянный.
Адриан Фомич отодвинул от себя миску с недоеден­
ными щами, поник над столом лицом.
— Д а-а, — выдавил он. — Совесть зла... С ней не
поладь — заест. Что ж, может, ты прав, парень.
Женька не поддался, решил по-своему. Кистерев был
бы им доволен сейчас. Горькая гордость от ненужной
победы.
А утром, до рассвета, при стынущих звездах, Адри­
ан Фомич, как всегда, побежал сзывать баб на работу.
Оставался недомолоченным последний омет...
18
И вот... Возле крыльца лошадь, впряженная в широ­
кие розвальни, щедро набитые сеном.
Евдокия, тихонько подвывая, собирала старика в д о­
рогу. Долгую ли, короткую? С возвратом или без воз­
врата? Ни участковый Уткин, ни кто другой ответить
на это не мог.
Участковый сидел на лавке, сняв шапку, в полушуб­
ке, громоздкий и смирный, как ручной медведь, выти­
рал пот. На печи, в пещерном мраке, словно в бреду,
металась старуха:
— Оспо-ди праведный! На кого кару наводишь?
И выла вполголоса слепо тычущаяся по избе Евдо­
кия, глядел с полатей, как сурок из норы, мальчишка.
Кирилл в гимнастерке распояской, в синих галифе, за ­
правленных в шерстяные носки, нечесаный, неумытый,
еще днем опроставший бутылку, крикнул:
— Дусь! На стол подай! Знаешь, где у меня стоит...
И-эх! Проводы тебе, отец, вышли. Все садись к столу!
И ты, служивый, подваливай.
— Не имею права, — сокрушенно ответил Уткин.—
При исполнении обязанностей нахожусь. А вы — давай­
те. Никак не тороплю. Сколько нужно, столько подожду.
Евдокия сунула на стол бутылку самогона, снова с
подвываниями заходила кругами по избе.
Женька за стол сесть отказался. Адриан Фомич сел:
— Щец домашних напоследки похлебаю. И что уж,
плесни, Кирюха, для согрева. Только малую...
Адриан Фомич не спеша, сквозь зубы, процедил сто­
почку, принялся есть свои еще вчерашние щи, не спе­
ша, с той проникновенной, вдумчивой аккуратностью,
с какой едят только пожилые крестьяне, больше других
знающие, какова ценность пищи.
Кирилл опрокинул в себя стакан, крякнул. Он был
бледен, россыпь веснушек выступила на его тесаных
скулах.
— Вот думал, отец, сегодня... Весь день думал: ко­
го я на свете люблю, кто мил?.. Уважаю многих, а любто мне ты один. На всем свете — ты только!
— Бедновато живешь, — ответил Адриан Фомич.
— Я бедноват, а ты богат лишка, батя. За то и стра­
даешь — за лишнее богатство души. Встречного и по­
перечного готов миловать и приголубливать. А то ли
время для милованья? Ныне полмира кровью обливает­
ся. Раньше-то говорили: кто не с нами, тот наш враг!
А теперь враги нам даж е те, кто с нами. Вон Англия
и Америка — союзнички, пока с нами, но до первого
поворота. В такое время очень-то жалостливым быть
нельзя: рано или поздно — ожжешься.
— Оспо-ди! Меня накажи, оспо-ди! Меня — нестоя­
щую! Зачем, осподи, добрых людей губишь?
— Вот и ее, батя, ты себе на шею повесил, а зачем?
Какая нужда в том?
— Ну, хватя пустое болтать! — оборвал Адриан Ф о­
мич, отстраняясь от стола. — Поговорим о деле. Тут
Дуська остается с парнем. Меня любишь — полюбика их.
— Отец! Евдокия! Слушай!.. В жизнь не оставлю!
Аттестат переведу. Приезжать буду, следить, чтоб зазря
не обижали. Родные вы мне али не родные? От испол­
нения долгу Кирилл Глущев никогда не уклонялся!
18G
— И ее тоже! — дернул бородкой в сторону печи
Адриан Фомич.
— Ее?.. — Кирилл потряс отяжелевшей головой и
неожиданно согласился: — А пусть... Ежели Дуська не
прогонит.
— В жизнь не прогоню, — откликнулась Евдокия
со стороны.
— Тогда — пусть...
— Ос-спо-ди! Прибери меня, оспо-ди! Хоть энту-то
милость сделай, коль на другое тя не хватает!
— Дотлевай, старая, хоть это и на чужом загорбке...
Но пусть!
— Она всю жизнь на своем загорбке других вози­
ла, — напомнил старик.
Адриан Фомич встал, высокий, плоский, с обычным
покойным бескровным лицом, повернулся в угол, к тем­
ным забытым иконам, перекрестился.
— Все ли изготовила, Евдокия?
— Ох, готово, родной! Ох, кровинушка наша горь­
кая! На кого ты нас покидаешь, лю-у-убый!
Старик повернулся к участковому Уткину:
— Что, служивый, вези, коли так.
Лошадь застоялась, била копытом в мерзлую землю.
На отдалении толпились бабы и детишки, должно
быть, все население деревни Княжицы от мала до ста­
ра: вздохи, горькое сморкание, сдавленный шепот. Сре­
ди баб, сам как баба — в рваном балахоне распояской,
в платочке по волосам, только дико бородат — стран­
ник Митрофан, держит в очугуневших от холода руках
батожок, глядит недвижными, пустыми глазами. Где-то
живет, чем-то кормится, чьей-то пользуется добротой,
забыл, видать, о кладбище, вот пришел проводить не­
любимого Адриана Фомича...
Адриан Фомич в лохматой собачьей шапке, туго под­
поясанный кушаком, — словно собрался в поле, только
котомка в руках. Кирилл, обтянутый ремнями поверх
шинели, но без синей фуражки, простоволосый. Плачу­
щая Евдокия, мальчишка-внук в больших валенках,
участковый Уткин, смиренно-неуклюжий в нагольном
полушубке, и Женька в наспех накинутой шинели, с
палкой.
Евдокия кинулась на шею старику.
187
Слабым тенорком заплакал мальчонка, стал цеплять­
ся за деда. Запричитали бабы:
— Фоми-ич! Золотко!
— Стыдобушки у людей нету! Такого человека сер­
дешного!..
— Заботуш к а ты наш а!..
Адриан Фомич отстранил ласково Евдокию, припод­
нял и притиснулся бородой к лицу внука, шагнул к
Кириллу, обнял:
— Помни, Кирюха!
— Эх, отец!
— Одне остаются!
— С себя кожу сыму да согрею.
— То-то.
Женька стоял за спиной родни. Старик подошел к
нему:
— Ну, Евген, прощай...
— Нет, до свидания... Еще не конец, Фомич, еще
драться за тебя станем. И не только я, Фомич...
— Э-э, золотко, что уж... Ну-ка, обнимемся.
Борода старика попахивала хлебным мякинным за ­
пахом.
Старик повернулся к бабам:
— Не осудите, любые. Как мог, так и жил, может,
и делал что поперек — так простите.
— Д а уж бог с тобой, Фомич, на тебя ли нам оби­
жаться?
— Ласковей тебя мы не знали.
— Заботушка ты наша...
Участковый Уткин разровнял в розвальнях сено, по­
чтительно поддержал Адриана Фомича под локоток.
— Я тут тулупчик специально прихватил. Ноги на­
крой, Адриан Фомич... Вот так, тепленько... Ну что ж?..
— Едем.
Медвежковато-громадный
участковый
подоткнул
тулуп под Адриана Фомича, завалился боком, шевель­
нул вожжами. Конь — не из деревенских конюшен —
резво взял с места.
Завопила Евдокия, запричитали потянувшиеся к ней
бабы.
От толпы, от крика и плача, сутулясь, уходил стран­
ник Митрофан, бывший убийца.
Кирилл длинно выругался, поминая бога, мать, жизнь
в одной хитросплетенной фразе.
188
— Пошли, там у меня еще одна бутылка припря­
тана.
А в избе металась на печи старуха:
— Д а как ж е он уехал? Д а что ж е он на ноги-то
обул? Валенки-то его вона стоят. Валенки совсем но­
вые, теплые.
— Валенки! Новые! — взъярился Кирилл. — Вы все
думаете, что старик на курорт поехал. Валенки! Тулуп­
чик...
Пришла Евдокия, привела трясущегося сына. Стару­
ха уползла вглубь, забилась к стенке, притихла, Ж ень­
ка сидел, не снимая шинели, смотрел в пол. Кирилл вы­
удил непочатую бутылку, вышиб пробку, расплескивая
самогон на стол, разлил в стаканы.
И никак он не мог успокоиться, ворчал рычаще:
— Тулупчик! Ноги продует! Так вашу мать!..
19
П озднее утро, сквозь окна в избу сочится натужный
нечистый рассвет, освещает на неприбранном столе пу­
стые бутылки. За занавеской спит пьяным, обморочным
сном Кирилл. Шуршит на печи старуха. Евдокия
звенит в сенцах ведром, собирается доить корову.
П озднее утро. Сегодня никто не бегал по деревне, не
стучал в окна: «Бабы! На работу пора!»
Адриан Фомич успел управиться до приезда Ут­
кина — вчера кончили перемолачивать последний
омет.
Колхоз остался без руководителя. Кого вместо Фо
мича?.. Женька даж е представить не может — мужиков
в деревне нет, из баб председателя?.. Женька перебрал
в памяти тех, с кем сталкивался, — ни одна не под­
ходит.
И чего он ломает голову — не ему решать. В районе
станут прикидывать, примеривать и скорей всего при­
шлют человека со стороны. Тот будет изо всех сил —
правдами и неправдами — отказываться от Княжицы,
где весной в поля выйдет полтора десятка голодных баб,
где своих семян нет, их выдадут в счет будущ его уро­
жая,
да
и
они,
эти
семена,
до
земли
в
целости не дойдут — порастащат: детишки голодные.
Кому охота взваливать на шею неподъемное хозяйство!..
И прибудет такой сторонний председатель с одной лишь
189
мыслью — потянуть до случая, пусть снимут, пусть да­
ж е с нагоняем, но без особых мер, портящих послуж­
ную биографию. Нет горшей беды для колхоза, чем та­
кие вот птицы перелетные — руководители.
Адриан Фомич... Он не семи пядей во лбу, не агро­
ном с образованием, не организатор с размахом — про­
стой мужик, кого до войны, пожалуй, и простым-то
учетчиком не выдвинули бы. А сейчас этот Адриан Фо­
мич незаменим, потому что свой — не улетит на сторо­
ну, потому что его в Княжице знают, ему верят, без хит­
рости честен, без суемудрия сведущ. Три мешка сорной
пшеницы — дорого ж е они обойдутся для Княжицы.
И для государства в конце концов тоже... Как этого
не понимают Божеумов с Чалкиным?
Ометы перемолочены, все, что можно было сделать,
сделано, торчать здесь Женьке смысла нет. В полевой
сумке весь его дорожный скарб: полотенце, мыло, зуб­
ная щетка, бритва-безопаска и «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы.
Кирилл спал, старуха на печи не откликнулась на
«прощай», шуршала, постанывала. С исчезновением
Адриана Фомича больную старуху мир, что дальше
края ее лежанки, интересовать перестал.
Евдокия в сенцах процеживала молоко.
— Дуся, я уезжаю.
Она разогнулась — лицо темное, в резких морщи­
нах, губы спеченные, глаза вдавленные — за одну ночь
стала старше лет на десять. Вытерла фартуком руку,
молча протянула. Женька подержал ее черствую, без­
жизненную ладонь, сказал горячо:
— Л об расшибу, а докажу — не виновен!
Евдокия, судорожно сглотнув, кивнула головой.
На том и расстались.
Женька не пошел даж е в контору — там пусто, де­
журит на стенке бессменный Тютчев, — направился
прямо в конюшню. Он решил не брать с собой провожа­
того. Лошадь обратно пригонит Вера — лишний раз
съездит к себе в Юшково.
Не спеша ехал по гулкой, окаменевшей от мороза
земле, среди доверчиво распахнутых полей, под высоким
умыто-бледным зимним небом, на котором без вражды
жили косматое холодное солнышко и сквозная, как клок
легкого облачка, луна.
190
П одъезж ая к сельсовету, Женька насторожился —
что-то тут происходит. Д ве машины стояли под окнами:
черная изношенная «эмка» и приземистый, как лягушка,
«виллис», превратностями судьбы выброшенный с фрон­
та на тыловые нижнеечменские дороги. Д ве легковые
машины, — значит здесь, в Кислове, районное началь­
ство. Д олж но быть, и Чалкин тоже...
У крыльца, как всегда, лежали, положив угрюмые
морды на лапы, два кистеревских пса. Их присутствие
говорило: раз мы здесь, то здесь и хозяин, раз мы спо­
койны, то и с хозяином все в порядке — не болен.
Вера вскинулась при виде Женьки:
— Я вам звонила, звонила!.. Никто не отвечает в
Княжице.
— Некому отвечать.
— Идите быстрей, там вас ждут! — Вера кивнула
на дверь кабинета.
За столом, который в последнее время по-хозяйски
занимал Божеумов, снова восседает Кистерев. На этот
раз он выглядит необычно, словно сразу ж е из этого
сельсоветского, с продавленными стульями кабинета со­
брался отправиться на военный парад: на глаженой
суконной гимнастерке от плеча до плеча по впалой гру­
ди — пестрота ленточек, блеск серебра и эмали. И вто­
рая рука у него сегодня на месте: бережно положена
на стол, рукав гимнастерки облегает ее торжественно­
мертвыми складками. Кистерев кажется сейчас выше
ростом, шире в плечах, хотя лицо синюшное, глаза б ес­
покойно поблескивают откуда-то издалека — из-подо
лба.
У стены, локти в стороны, короткопалые руки давят
в разведенные колени, выпирающий под пиджаком ж и­
вот, поднятые плечи, крупная седая голова — секретарь
райкома Бахтьяров. Лицо у него утомленно-озабочен­
ное, угловатое, отражающее суетные тревоги этой
нескончаемой, неприветливой осени, что тянется за
окном.
Напротив него, у другой стены, Чалкин, шея обм о­
тана теплым шарфом, нос лакированно красный —
простужен, — глядит сквозь слепенькие очки в ж ел ез­
ной оправе, очень похожие на те, какие носил поэт
Тютчев.
Божеумов — рядом с Чалкиным, сцепил костлявые
пальцы на остром колене, выкинул вперед хромовый
191
сапог с отчетливым следом снятой галоши, надломлен­
ный нос нацелен на Бахтьярова.
С появлением Женьки все пошевелились, оглянулись
на него: Чалкин пытливо сквозь очки, Божеумов пре­
небрежительно поведя носом, Бахтьяров с отрешенной
терпеливостью, так как что-то говорил, пришлось пре­
рваться, Кистерев с коротким кивком.
— Садись, голубчик, — указал Чалкин на свобод­
ный стул рядом с собой.
Женька сел и оказался напротив Бахтьярова. Все
ясно — два лагеря, предстоит бой. Женьке указали
место — в каком лагере быть.
— Продолжайте, Иван Васильевич. Внимательно вас
слушаем, — произнес Чалкин.
— Так вот... — продолжал Бахтьяров глуховатым го­
л о со м .— Н е нужно быть пророком, чтоб понять — новый
год для нас будет уж е мирным годом. А значит, сейчас
мы должны готовиться к мирной жизни­
— Разве для этого нужна какая-то особая подгото­
вочка? — ласково спросил Чалкин.
—■ Нет, не подготовочка, — твердо ответил Бахтья­
ров. — Придется менять весь образ жизни. В войну ж и­
ли одним — выстоять, выжить сегодня, сейчас! Кто со­
мневается теперь, что выстояли?! А раз так, то думай
о будущем, о том урожае, который вырастет в конце
следующего года, не будь врагом самому себе.
— А посему?.. — подкинул Чалкин.
— А посему — сменим педали, товарищ Чалкин, не
станем выжимать из колхозов последние силы, побе­
режем их.
— Инте-ре-есно! — протянул Божеумов. — Эт-то вы­
ходит, что лозунг: «Все для фронта, все для победы!» —
уж е снят с повестки дня?
Узкое лицо Кистерева при звуке голоса Божеумова
дрогнуло, он уставился, но не на Божеумова, а куда-то
мимо него, вдаль.
— Пока нет, товарищ Божеумов, но нужно быть
слепым и глухим, чтобы не готовиться к тому дню, ко­
гда фронт, как таковой, перестанет существовать, наша
победа окажется свершившимся фактом, а военный ло­
зунг сам собой снимется.
Божеумов нетерпеливо дернул навешенным сапогом:
— Вот когда он снимется, когда будут поставлены
192
новые лозунги, тогда и начнем по-новому действовать.
Пока что не снят!
У Кистерева тонкие губы в брезгливом до страда­
ния изгибе. Бахтьяров же, не шевелясь, раздвинув лок­
ти в стороны, тяжело опираясь на колени, изучающе,
в упор разглядывал Божеумова. В маленьких, упрятан­
ных глазах мерцала колючая искорка.
— Пока не подстегнут вожжой... Хороший конь сам
выбирает дорогу, не ж дет понуканий. А может, вы не ве­
рите в близкий конец войны, Божеумов?
Божеумов снова пнул сапогом воздух:
— Верю в конец, ж ду его, но боюсь, как бы при виде
этого близкого конца мы не расслабились, не раскисли
благодушно.
— Вы видели наш район, Божеумов?
— Д а уж видел, во всей, так сказать, обнаженности.
— Так о каком расслаблении речь, Божеумов? Р ас­
слабляют силы, когда они есть. А нам бы здесь, Б ож еу­
мов, сохранить сейчас остатки сил. Их очень мало, Бо­
жеумов! Н еужели не заметили?
Божеумов решительно скинул ногу с колена, соби­
рался ринуться на Бахтьярова, но Чалкин перехва­
тил его:
— Минуточку... Иван Васильевич, дорогой, что вы
говорите, все верно, но это, извиняюсь, общая страте­
гия. Опустимся-ка пониже. Двиньте-ка нам конкретные
предложения, а мы послушаем.
— Согласен, слушайте... Вы сделали свое дело — на­
шли в районе какой-то хлеб.
— Мало. Ой, мало! — пожаловался Чалкин. — Не
того от нас ждали.
— Мало. Н о я буду требовать от области, чтобы и
это малое осталось у нас.
— К-как?! — удивился Божеумов.
— А вот так: отымете и это — окончательно подо­
рвете район. Богатейший район, когда-то бывший жит­
ницей области.
— Тэк, тэк, тэк!.. — Чалкин даж е встал и снова
сел. — Что ж е это получается, дорогой Иван Василье­
вич? Мы ж е сюда приезжали не ревизовать, мы сюда за
хлебом приезжали... Д а! Д ля страны. А уедем с пусты­
ми руками. Н ас не похвалят, да и вас по головке не
погладят.
— Вот потому-то я к вам и обращаюсь: давайте
13
В. Т ен др яко в
193
встанем плечо в плечо и будем защищать район. Край­
не необходимо!
— То есть сядь, дорогой товарищ Чалкин, на одну
со мной скамеечку?
— Не хотите?
— Д а уж признаюсь откровенно: большого желания
не испытываю.
На тяжелое лицо Бахтьярова легла тень.
— А вы задайте себе вопрос, — проговорил он: —
почему я горю желанием помочь этому обессиленному
району?
— Хе-хе! Не меня, а вас поставили к печке дрова
шевелить. Приходится.
— Я ведь мог пошевелить да сказать: не разгорают­
ся дрова и не разгорятся — тяги нет. Но вот хочу всетаки влезть в печь с головой, исправить тягу, растопить,
чтоб грело всех, и вас в том числе. Помогите. Н е мне —
району. Вас ведь тоже, как и меня, послали сюда... дро­
ва шевелить.
— Д а очнитесь вы, товарищ Бахтьяров! — холодно,
не без пренебрежения одернул его Божеумов. — На что
вы нас толкаете? Мы ж е шутами гороховыми выглядеть
будем. Приехали с заданием взять у вас хлеб, приняли
для этого ряд решительных мер, вплоть до того, что
привлекаем кой-кого — того ж е Глущева хотя бы — к
судебной ответственности. За что? Д а за укрытие пше­
ницы! Теперь эту пшеницу оставить, где лежала? Нас
ж е спросят: что это вы одной рукой отбираете, другой
отдаете, караете и по головке гладите — несерьезно...
— Верно, — не дрогнув ни одной складкой на лице,
ответил Бахтьяров. — Не должно быть шутовства. П о­
этому Глущева надо срочно освободить. Он делал то,
что, на мой взгляд, сейчас нужней всего: на свой страх
и риск пытался сохранить в колхозе силы на будущее.
На минуту наступила тишина. Чалкин ерзая и досад­
ливо морщился, Божеумов в упор сверлил глазами
Бахтьярова. Парадный Кистерев, сплющив тонкие гу­
бы, глядел загадочно скользящим мимо виска Б ож еумо­
ва взглядом, и гримаса брезгливого страдания леж ала
на его лице. Женька цепенел на своем стуле и ждал,
ждал, сам не зная чего — какого-то чуда.
Чуда не случилось, вновь раздраж енно заговорил
Божеумов:
— Лихо ж е вы подминаете под себя. Н у да и мы не
194
дети. Мы приехали не разводить поблажечки, жалостли­
вым» словечками нас не расколешь.
И снова на минуту молчание. Бахтьяров пошеве­
лился:
— Что ж... Я, признаться, и не надеялся особо...
Женька вскочил. У Чалкина под очками, средь
добрых дедовских морщинок, — остановившиеся глаза,
в них отчетливое: «Эй, детка! Эй! Н е шали!»
— Иван Ефимович, — обратился к нему Женька,
сдерживая рвущийся голос, — неужели вы не поняли?..
— Чего, голубь?
— Не поняли, что в яму район толкаем. Я понял,
а вы — нет? Ну, Божеумов не понял — не удивляюсь.
Он нормально глядеть на человека не умеет, только це­
лится — враг! Где тут понять...
— Не зарывайся, Тулупов! — бросил Божеумов.
— А может, ты, Божеумов, зарываешься? С первого
дня, как сюда попал.
— П охоже, яйца курицу учат, — сдвинул в усмешеч­
ке морщины Чалкин.
— Нет, Иван Ефимович, нет! Сам сейчас учусь. Гля­
дя вот на вас, задачу трудную решаю...
— Какую, золотко?
,
— Кто вы такой, Иван Ефимович? Трус или...
— Или?.. Договаривай, детка.
— Или наполовину мертвый, кому уж е ни горячо,
ни холодно от чужой беды. Без сердца надо быть: ви­
деть, что тут творится, и соглашаться — пусть еще
хуж е будет.
— А не кажется ли тебе, молодец: оскорбляешь ме­
ня, старика? Могу и не стерпеть, в сознание привести.
— Пугаете, Иван Ефимович? Н е стоит. Уж как-ни­
будь смерти не боялся на фронте, а тут струшу... Вы
лучше задумайтесь, чего вам-то бояться? Сесть на одну
скамеечку с Бахтьяровым страшно? Чем вы рискуете,
Иван Ефимович? Самое большее — на пенсию выста­
вят. У вас, я слышал, сын на фронте убит. Так вспомни­
те — он большим пожертвовал.
Лицо Чалкина стало прозрачно-восковым, бесчислен­
ные морщинки утонули в бледности.
— Не трогай моего сына, паренек, — сказал он.
— Я не его трогаю. Мне» может, перед ним совестно,
что случайно счастливее оказался. П еред всеми, кто там
остался... Не лучше я их, а мне жить выпало, им — ле­
1
195
жать. Ну, а раз выпало, то уж хочется жить так, чтоб
они попрекнуть меня не могли. А вот вы, Иван Ефимо­
вич, наберетесь ли храбрости сказать перед памятью
сына: «Верно живу»?
— Что я вам говорил: нечего было этого молокососа
в бригаду тащить, — чеканно, даж е с ноткой торжества
произнес Божеумов.
— Конечно, нечего! — подхватил Женька. — Чужой,
на вас не похожий. Мир жить должен, как Божеумов
прикажет. Вот, оказывается, ради чего мы воевали, за
что ваш сын, Иван Ефимович, голову сложил. А может,
все-таки смилостивишься, Божеумов, посоветуешься с
нами, как жить дальше. С ним хотя бы... — Женька
указал на Кистерева. — Он ж е полжизни своей за нашу
будущую жизнь в окопах оставил.
— Я ем-му рта не затыкаю, Тулупов, но и слушаться
его ник-как не обязан. В армии он надо мной был бы
старшим, а здесь — извиняюсь!
А Чалкин молчал.
Кистерев ж е на этот раз глядел из-за стола не сколь­
зяще мимо виска Божеумова, а прямо ему в лоб.
Женька повернулся к Бахтьярову:
— Не знаю, товарищ Бахтьяров, поможет ли вам мое
слово, но я его скажу... Я отдельную записку составлю
J3 том, как Глущева за три мешка сорной пшеницы...
"О том, как в Княжице последние надежды на урожай
украли! Напишу и пошлю. Вот и все!
Женька сел. Бахтьяров в ответ легонько кивнул тя­
желой головой.
— Кажется, ясно, — повернулся Божеумов к Чалкину. — Не пора ли нам кончать?
Чалкин молчал. И Божеумов ответил сам себе с хо­
лодной убежденностью человека, верящего в свою
власть над другими:
— Поговорили. Выяснили. Вы, Бахтьяров, сулите ор­
ла в небе, а нам нужна синица в руки. Все ясно. Будем
делать, что делали.
— Не все ясно! — поднялся Кистерев, подтянуто
стройный, взведенный, на запавших щеках пунцовеют
пятна. — Не ясно мне, Божеумов, кто вы?
— Может, документы вам предъявить? — усмехнул­
ся Божеумов. — Извинить прошу, раньше не догадался.
Кистерев с цветущими пятнами, бледным лицом по­
дался к нему через стол:
196
— До-ку-мен-ты?! — с клекотом в горле. — То-то н
страшно — у вас, Божеумов, документы... с печатями,
подписями... по всей форме! Кто вы — с начальствен­
ным мандатом в кармане?! Вы! Который видит, что бо­
гатый район дошел до истощения, и старается истощить
до дна! Вы! Который знает, что война кончается, победа
близка, и портит эту победу!..
— Но-но! Полегче, Кистерев!
— Полег-че! — Кистерев громыхнул стулом, вышел
из-за стола, встал напротив Божеумова — вишневые
пятна на запавших щеках, жесткая складка тонких губ,
заполненные мраком глазницы. — Нет, вы не портите
победы, вы ждете...
— Не меньше вас, Кистерев.
— Ж дете и делаете все, чтоб после нее богатые поля
зарастали чертополохом! Чтоб в деревнях жрали траву
и толченую кору, а в городе сидели на голодном пайке!
Такую победу ждете, Божеумов?
— Вы слышали?! — голос Божеумова скололся на
тенорок, он оглянулся на Чалкина.
Чалкин молчал. А Кистерев, подавшись вперед у з­
кой, украшенной орденами грудью, задыхаясь, про­
должал:
— Вы враг победы, Божеумов! Враг с мандатом в
кармане! Враг, порожденный войной! Д а, да! Война
рождала не только героев, но и разную сволочь — пре­
дателей, вроде генерала Власова, полицаев, а в тылу...
божеумовых! Д а, таких вот, без души и сердца. Когда
кипит, пену наверх выносит...
Божеумов сорвался со стула, головой под потолок:
— Как вы смеете?!
— Смею!
— Иван Ефимович! Слышите? Оскорбления!
— А вы хотите, чтоб я с врагом осторожничал? Ц е­
ловал вас в сахарные уста?
— Иван Ефимович!
Но Чалкин глядел в пол, прятал подбородок в шарф.
— С врагом — по-вражьи: или он тебя, или ты
его! — Угрожающе цветут пятнами щеки Кистерева,
бледный лоб лоснится испариной. — Только так, Б ож еу­
мов! Фронт приучил меня!
Чалкин молчал, и Божеумов понял — надо защ и­
щаться в одиночку; сутуловатый, с нависшим носом, он
тоже подался на Кистерева и закричал:
197
— Война рождает еще и неврастеников, сумасш ед­
ших! Вы ненормален, Кистерев! Не в себе! Больны!..
— Д а, болен... — тихо, сквозь зубы. — Д а , нена­
вистью... к тем, кто мешает жить.
— Вот, вот! Ваше место в больнице! В желтом доме!
В смирительной рубахе!..
— Мешала гитлеровская сволочь — бил их, не ж а ­
лел себя... А с вами как?..
— Бейте! Давно стращаете. Бейте! Вот он — я!.. —
Божеумов тянулся к Кистереву, подставлял себя.
Кистерев стоял, опираясь здоровой рукой на край
стола, пятна слиняли с его лица, оно стало пугающе
зеленым, на белом лбу — как роса на камне
капель­
ки пота.
— Никакой нейтральной полосы — рядом..*
— Бейте! Д окаж ите всем, что вы сумасшедший!
— Рядом, лицом к лицу...
— Д а, рядом! И не боюсь вас!
— Эй, Сергей! Не вздумай! — колыхнулся всем те­
лом Бахтьяров.
— Ага-а! — торжествовал Божеумов. — Ничего вы
со мной не сделаете, Кистерев! Руки коротки!
А рука Кистерева слепо шарила по столу, наткнулась
на чернильный прибор, сбила стеклянную чернильницу.
На вылинявшей кумачовой скатерти стало расползаться
лиловое пятно.
— Сергей! — Бахтьяров поднялся.
Кистерев подымал тяжелую подставку чернильного
прибора, плитку тусклого серого мрамора. Бахтьяров
шагнул вперед, закрыл собой Божеумова:
— Не дури, фронтовичок!
Кистерев постоял, глядя поверх плеча Бахтьярова на
Божеумова, и осторожно-осторожно опустил на стол
мраморную подставку.
— Д а... Д а... Ты прав, Божеумов... Я ничего с то­
бой... Ты не танк, чтоб со связкой гранат... не взор­
вешь...
И вдруг пошатнулся, начал медленно кланиться впе­
ред, зеленое лицо стало соино-равнодушным. Бахтьяров
подхватил падающего Кистерева. Женька кинулся на
помощь.
Придерживая с двух сторон, они повели обмякшего
Кистерева к двери. Божеумов, пятясь, уступил им д о­
198
рогу, встал у стены, сгорбленный, с желтым, перекошен­
ным лицом. Чалкин растерянно блестел подслепова­
тыми очками, тянул тощую шею из просторного
шарфа.
20
Вера убеж ала за фельдшерицей. На крыльце выли
собаки. Бахтьяров сидел возле койки Кистерева — лок­
ти в стороны, руки в колени. Женька топтался у него
за спиной.
Кистерев пришел в себя, лицо стало, как в прошлый
раз, из бледного до зелени воспаленно-розовым, лосни­
лось от пота. Он лежал и глядел в потолок мутными
глазами.
Выли собаки на улице.
— Иван... — позвал Кистерев тихо, почти одним ды­
ханием.
— Что, Сережа? — склонился Бахтьяров.
— Иван... помнишь... элитные поля за Звонцовом?
■
— Лежи, брат, лежи. Не трать сил.
— Колосья на них... на ладони не помещались...
— Еще будет расти такой хлеб у нас! Будет, Серега!
Молчание. Выли на улице собаки.
■
— Без меня.. — шелестел шепот.
— Нет уж, держись до победы. Не смей сдавать.
— Иван... ведь получился бы из меня агроном, если
б... не война!
— Из тебя я, Серега, тогда хотел не простого агро­
нома — метил вместо себя двинуть. Думал: сам на
пенсию — директором совхоза тебя оставлю.
И больной слабо пошевелился:
— Хотел тут в колхоз... председателем... Но где... бе­
гать по полям... Вот в сельсовете... должность каби­
нетная...
— Молчи. Я буду вспоминать, а ты слушай.. П о­
мнишь, как в школу к вам пришел, рассказывал, что
такое элита?
— Хлебный жемчуг...
— Рассказываю, а сам приглядываюсь: деревенские
парнишки — волосня кудельная, носы от солнца обл ез­
ли, рубахи латаные. Среди них один — ростом мал, но,
видать по всему, гвоздь, не хватай голой рукой —■
уколешься. И вопросы задает дельные, и в глазах инте199
pec. Вот, думаю, кого надо выманить на селекционную
работу...
— Как давно...
— Д а не так уж и давно по времени — восемь лет.
Только годы-то уж очень крупны, из них четыре воен­
ных — эпоха... Черт! Что это твои собаки так закаты­
ваются? П од такую музыку и здоровый сляжет.
— Боятся — помру...
— Сергей, держись! Мир скоро.
— Не будет мира...
•— Будет! В дверь стучится!
— Мир? Пока божеумовы живы?..
— Божеумовы истории не остановят.
Собаки на минуту перестали выть. На крыльце раз­
дались шаги. Это Вера привела фельдшерицу.
В тесной комнатушке пятерым не пошевелиться.
Женька вышел, чтоб не мешать.
За окном на дворе стояла лошадь, на которой Ж ень­
ка приехал из Княжицы.
Чалкин с Божеумовым за закрытой дверью в каби­
нете что-то сердито бубнят между собой. Скорей всего
обсуж даю т его, Женьку. С ними связан, числится в
одной бригаде, вместе придется возвращаться обратно в
свой район. А там-то Чалкин и Божеумов хозяева...
В их глазах он, Женька, — предатель.
А для Кистерева и Бахтьярова он — приезжий, вре­
менный, собственно, тоже чужой.
Дремлет на морозе лошадь за окном. Воют собаки.
Вернуться в Княжицу?.. Уже простился. Там-то он и
вовсе теперь не нужен.
Не нужен и Вере...
Женька никогда в жизни еще не был одиноким.
Д о войны — какое одиночество у мальчишки. Д ом а —
отец с матерью, улица полна товарищей... На фронте...
Там и днем, и ночью с людьми: спишь под одной плащпалаткой, ешь из одного котелка, даж е если вылезешь
на порыв линии один в открытое поле, под пули, под
рвущиеся мины, то знаешь — о тебе сейчас думают, на
тебя рассчитывают, твоего возвращения ждут.
Сейчас словно подвешен в воздухе — все рядом и все
в стороне. Куда девать себя? К кому приткнуться?
И собаки воют, выматывают душу.
200
Проскрипели половицы, кто-то встал за спиной.
Заставил себя обернуться. Вера! Закутана в шаль, пол
длинными ресницами страдальческая
синева,
глаза
устремлены в окно, на Женькину заиндевевшую лошадь.
— Ты сейчас куда? — спросила она.
— А не знаю.
— Вот и я... не знаю.
— Тебе ночью придется дежурить, как в прошлый
раз.
— Не придется. Фельдшерица ни на шаг не отойдет.
Бахтьяров не разрешит.
Помолчали. Неспокойный блеск глаз ис-под шерстя­
ной шали, тихое:
— Едем в Юшково.
— Если приглашаешь...
Она качнулась к нему, припала лицом к шершавому
шинельному плечу:
— Ой, Женечка!.. Спрятаться от всего, хоть на вре­
мечко!
И стало сразу жарко. И весеннее таяние в груди:
смейся и плачь -— не одинок.
На сельсоветском крыльце выли кистеревские псы...
21
Луна снова заглядывала в оконце, только сегодня
она была не целой, а споловиненной. В темноте сияли
никелированные шары на кровати. Вера, уткнувшись в
плечо Женьке, тихо дышала — то ли забылась в др е­
моте, то ли тоже обдумывала свое.
Как-то осенью, такой ж е глубокой, как и эта, что
упрямо держится за окном, был поход. П од дож дем, по
перемешанным танками, машинами, пушками степным
дорогам, по колено в грязи. Позади — окопы, впереди —
окопы, еще не вырытые.
На пути стоял хутор, отрадно целый, обойденный
войной. И врезался в память один дом, ничем, ровно ни­
чем не отличающийся от других. Разве что подокнами у
него стоял кленок-подросток, еще не облетевший, весь
кричаще-багряный, да за мокрыми стеклами в окнах
маячили белые занавески.
Из дома вышел старик, крепкий, несгорбленный, с
топором в руках. Вышел старик, вынес на лице мелкую
хозяйскую заботу — дров наколоть, поправить ступень­
201
ку крыльца. Поход без сна и отдыха сквозь грязь, око­
пы за спиной, окопы впереди — и дровишки для печки,
ступенька крыльца подгнила, и багряный кленок под ок­
нами, и белые занавесочки... Прожил этот старик, день за
днем, год за годом, немыслимо долгую, ровную жизнь.
Месящий грязь Женька позавидовал ему лютой за ­
вистью. Ничего не надо — ни славы, ни богатства, нн
власти — только ровной жизни, где завтра будет похо­
дить на сегодня, где какой-нибудь кленок под окном,
то распуская почки, то багрянея от первых заморозков,
станет напоминать о повторяемости, о неизменности,
значит, о надежности текущего времени. Только тот мо­
жет оценить эту надежность, кто, просыпаясь утром в
окопе, не знает, доживет ли он до вечера. Великое
счастье заложено в однообразии.
Упрямый монах Томмазо Кампанелла заставил
Женьку забыть кленок под окном: не в однообразии
счастье, совсем в ином — твое завтра должно стать но­
вым, не похожим, ищи его, беги от того, что было.
А Вера нет, не приняла: дай тихое счастье, самое
обычное, самое бесхитростное — похожие дни, плыву­
щие один за другим.
— Вера...
— Что? — отозвалась она одним дыханием.
— А если мы... поженимся.
Она помолчала.
— Только здесь жить не станем, и в своем Полдневе
не хочу.
Она потерлась щекой о его плечо и опять ничего не
ответила.
— Я тебе серьезно...
— Миленький, только не серчай...
— Ты не хочешь?
— Не пара мы.
— Это почему?
— Снесло нас нынче вместе, а люди-то мы не под­
ходящие друг к дружке.
— Ты мне подходишь.
— Ой ли? Вспомни: я ж е хочу — как у всех.
— Вера, я, пожалуй, тоже...
— Это сейчас, это на минутку у тебя. А потом ты из
моего «хочу», как из тесного хомута, выпрастываться
станешь. Ты рвешься, я держи — что за жизнь? Кончит­
ся тем, что ты остервенишься, а я надорвусь.
202
— Вера, в прошлый раз я говорил глупость, самому
стыдно.
— Миленький, — она греющей ладошкой провела по
его щеке, — не серчай уж . Ты — что сосновое полено,
ровно гореть не можешь, только с треском, со вспышечками. Эвон как вспыхнул сегодня — жизнь пополам,
лишь бы правда-матка цела осталась.
— Разве это плохо, Вера?
— Очень даж е хорошо, миленький. Д ля правды...
А для семьи?.. Ж изнь пополам — семья вдребезги.
Ты ведь в семью меня зовешь. Как не задуматься, а з а ­
думавшись, не ойкнуть.
Он помолчал и спросил с обидой:
— Сколько тебе лет, Вера?
— А что?
— Слушаю сейчас, и кажется — не старуха ли ря­
дом учит?
— И верно, иной раз спохватываюсь — не в матери
ли тебе гожусь. Муж?.. Мне надо потяжелей, понадеж ­
ней. Д а ты не серчай и горевать не вздумай. Еще мно­
гие из девок по тебе сохнуть будут. Без жены не оста­
нешься, авось и я в бобылках не просижу. Война кон­
чится, парни придут, там выберу.
Он леж ал, глядел вверх, пытался смахнуть веками
темноту с глаз. Л еж ал и мигал.
Уехать в случайно уцелевшее покойно-райское ме­
сто... Клен за окном с переливами — весной в зеленой
дымке, осенью в багрянце, сегодня в точности похоже
на завтра. А возможно ли такое?.. Никак не отвыкнет от
детской привычки раскрашивать мир розовыми краска­
ми. Раскрасит и верит, хочет, чтоб и другие верили. Д у ­
раков нет!
Он все-таки попытался защищать себя, просто так —
с отчаяния:
— Что ж е ты допустила меня к себе, коли не
нравлюсь?
— Кто тебе сказал, что не нравишься? Ласков, добр
и собой не дурен. И почему бы мне отказываться... Мо­
жет, вдруг заболею завтра, помру в одночасье... Зачем
мне отказываться?
— Хищница ты — вроде хорька.
— Какая ж е я хищница, миленький? Опомнись! Хищное-то чужой кровью да чужой бедой живет. А от меня
кому плохо? Тебе?.. Не наговаривай зря. Видать, хоро­
203
шо, ежели жениться предлагаешь. Не вырываю у тебя
куски, сама даю, что могу. Хоть минутку, да радости.
Сказал бы лучше спасибо за эти минутки, нет, обзы­
ваешь — хищная-де, на злого хорька смахиваю.
Она отодвинулась. Он долго молчал, наконец сказал:
— Прости... Это я сдуру брякнул.
— Вот и ладно, — она снова обняла его.
— Согрела... а тут опять на холод выскакивай.
— Болезный ты мой! Пожалеть, что ли, да выйти
за тебя? Будь что будет.
— Нет уж, не надо.
От мороза во тьме крякали нагие березы. Звуки ша­
гов по каменной земле, скрип ворот, собственный голос,
понукающий лошадь, не желающую выходить из стой­
ла, — все какое-то призрачное, потустороннее.
Она ловко и быстро помогла запрячь, только попро­
сила затянуть супонь: «Юбка узка, мешает».
Женька решил не послушаться совета Бахтьярова —
не вернется в Княжицу. Пить там с Кириллом самогон,
ждать, как решат за тебя, — нет, уж лучше быть со все­
ми. Поедет вместе с Верой.
В скудном свете налитых звезд она стояла перед
ним — большая от намотанной шали голова, смутно по­
блескивающие глаза на размытом лице, куцее пальтецо,
едва прикрывающее каменно крепкие колени, все еще
избяно теплая, вытащенная из постели. Наверное, в по­
следний раз вот так они близко с глазу на глаз. Будут
видеть друг друга, будут и разговаривать, но уж е на лю­
дях, по-чужому.
— Ну, лезь первый. Д а ноги-то в сено зарой. В са­
пожках ведь при таком морозе, — сказала она.
И бесхитростная забота обварила, как кипятком: век
бы от нее такие слова слышать, ан нет. Он взял ее за
плечи, взглянул в глаза — там, в глубине, во мраке,
поблескивали пылинки звезд — притянул, поцеловал:
— Спасибо.
— За что, миленький?
— За минутки.
— Тебе спасибо. Помнить буду.
Прощание, но странное — не друг с другом пока, с
теми «минутками», которые удалось провести вместе.
Залезли в телегу, устроились. Вера укрыла его ноги
204
сеном, сама прислонилась к нему поплотней. Он разоб­
рал вожжи, лошадь тронулась.
В звездной ночи страдающе заплакало несмазанное
колесо.
Звезды еще не слиняли, только потеряли свою че­
канность, но краешек неба вылинял, и по земле, при­
жимаясь, полз едва уловимый — зыбкая мечта о новом
дне — рассвет. Можно уж е различить рваную комко­
ватость дороги, сухие остья травы на обочине.
И причитает во всю ширь полей, во всю глубь неба,
до водянистых звезд, несмазанное колесо. И согревает
сквозь шинель тесно прижавшаяся Вера.
Неожиданно она отстранилась:
— Ктой это?
В плотной, неподатливой просини что-то маячило на
дороге, словно под ветром шатало забытое с лета ого­
родное пугало. Но нет ветра, нет вблизи огородов — по­
ля, и дорога, и застывший воздух, и завороженные звез­
ды вверху.
— Кого это несет?
А лошадь не спеша шагала вперед, везла их навстре­
чу пьяно бредущ ему путнику. Страдало несмазанное
колесо.
Бесформенный, не похожий на человека, — встрепан­
ная копна, решившаяся двинуться по дороге. Женька
потянул вожжи, лошадь остановилась, колесный истош­
ный плач захлебнулся. Гулкая тишина скованных моро­
зом полей надвинулась на них, оглушила. И в этой ти­
шине послышалось неровное звонкое постукивание пал­
ки о мерзлую землю.
— A-а, знаю... —■ произнес Женька. — Старый зна­
комый.
Поклевывая палкой черствую дорогу, он приблизил­
ся — без своего бабьего платка на голове, волосня рас­
космачена, лицо безглазое, с чугунным клювом из боро­
ды, — Митрофан, странник-убийца. Стук палки и на­
тужное дыхание...
—• Ты куда это? Эй! — окликнул Женька.
На секунду палка повисла в воздухе.
— Туды... куды и ты придешь, — с сиплым выдохом,
с нелюдимой важностью.
И, шевеля тряпьем, с присвистом дыша, ожесточен­
но вбивая палку в непробиваемую землю, он миновал
телегу. .
205
— Сумасшедший! По такому морозу! Ш уба-то у
тебя сквозная! — крикнул Женька вслед.
Тишина окоченевших полей, упрямый стук палки.
— Женечка, это тот самый?
— Д а, М итрофан Зобнин.
— Ой, слыхала о нем.
— Носит нечисть. И куда?
— Совесть, поди, покою не дает.
—. Д а нет у него совести. И была ли?
Стук палки стал тонок-тонок, как звон сухих про­
мерзших травинок, бьющихся под ветерком друг о дру­
га, — вот-вот оборвется...
— Блукает — его дело... Ладно, поехали.
И снова над землей раздался колесный плач, снова
Вера прислонилась к Женькиному боку.
В это утро так и не показалось солнце. Незаметно
прокравшиеся облака ровно и плотно затянули небо.
Неохотно посыпал сухой, редкий, колючий снежок, ко­
пясь в дорожных выбоинах.
Но Митрофан не выходил из головы. Бродит непри­
каянная старая беда по свету, настолько старая и дрях­
лая, что уж е никого не пугает. Но зачем-то шатается,
живет, не хочет исчезнуть.
Живет?!
Женька вздрогнул и остановил лошадь.
— Ты что? — спросила Вера.
— В ту сторону... куда шел этот... там у вас
кладбище?
—■ Д а. За овражком, в березнячке.
— Так он ж е на кладбище!
— Нам-то что, пусть ходит.
— Он умирать шел... На могилу. Давно собирался.
И Вера отстранилась.
— Л яж ет и замерзнет, скотина. Может, повернем?
Вера промолчала с натянутым лицом, словно изо всех
сил вслушивалась — не застучит ли в тишине палка.
— Мы, считай, час едем, — тихо сказала она. —
Д а туда — еще час...
Женька нерешительно перебирал вожжи. Мертвеца
от смерти не спасешь. Митрофан давно мертв. И два
часа...
Он неуверенно тронул лошадь.
Вера остаток дороги сидела отстраненно. Чужая
смерть встала меж ду ними, сделала чужими. А может,
206
невольное чувство вины: не повернули, не пытались д а ­
ж е спасти, пусть никому не нужную — совсем нико­
му! — жизнь, но жизнь же!.. Д ва часа...
Уже показались крыши села Кислова.
Сыпал реденький снежок, укрывал скованную землю.
Первый снег в этом году. И надрывал душ у надсадный
крик несмазанного колеса.
Едва они въехали в село, как сразу ж е пришлось
забыть кладбищенского Митрофана...
22
Захлебываясь, лают собаки. Напротив
магазина
толкутся люди, люди торчат и на высоком магазинном
крыльце. П адает снежок. Черные люди на белой земле.
И остервенелый собачий лай.
Женька скатился с телеги, забыв палку, судорожным
сорочьим прискоком кинулся к толпе, стал расталки­
вать, пробиваясь вперед. Путь преградила широкая спи­
на, хотел потеснить и ее, но стоявший впереди оглянул­
ся — известковая маска, расплывшиеся зрачки истекают
мраком — Бахтьяров. Он узнал Ж еньку, подался в
сторону...
На сияющей белой припорошенной земле леж ал он
лицом вниз, маленький, скомканный, неловко выбросив­
ший вперед единственную руку, в коротком пальтишке
шинельного сукна, раскидав в стороны валенки с гало­
шами. Шапка свалилась с головы, снег падает <т. ж ид­
кие белесые волосы.
А над ним, распушив загривки, прыгают собаки —
глаза налиты кровью, уши прижаты, желтые клыки на­
показ, и захлебывающийся бешеный лай. Маленький,
скомканный, без шапки — великий господин на земле.
Он изнемог, не смей его тревожить! Остервенелые
оскалы, красные глаза, рычание. Великий господин из­
волил лечь посреди улицы... И люди свято блюдут неви­
димую черту, дальше которой им заказано переступать,
кто потрусливей — прячутся за спину, митингуют в
задних рядах, размахивают руками.
— Настька Семехина первая его увидела...
— Уже с полчаса лежит.
— Шестом бы их...
— Попробуй. Поглядим — резво ли ты бегаешь.
— Ишь, загривки-то!
207
■— Ружьишко бы...
•— Есть у старой Нюшки, что сторож ит горючее.
■— Ружье-то у нее есть, да патронов нету.
— Живой ли?
'
— На мерзлой земле и здоровый загнется...
Ж елтеет на белом снегу кисть руки, валяется возле
нее серая армейская ушанка. Собаки, напружившись,
стоят перед шевелящейся толпой, следят с ненавистью,
скалятся.
Женька дернулся вперед:
— Я отвлеку собак... Тащите его!
Рука Бахтьярова тяжело легла на плечо:
— Не сметь! Изорвут.
Из толпы поддакнули:
— Д а уж , в клочья.
— Еще один покойник будет.
Д ер ж а Ж еньку за плечо, Бахтьяров сказал:
■— Сейчас... участковый с оружием... Я послал.
Известковое лицо, тусклый голос... И колышется во­
круг толпа.
— А вон и он... — возглас позади.
— Милиция да пожарные — всегда последние!
— Скорей, брат, скорей. Давно ждем!..
Участковый Уткин в черном, туго перепоясанном ши­
роким ремнем полушубке, просторно тяжелый; красный,
запыхавшийся, прорезал толпу, встал, расставив ва­
ленки.
Собаки взъярились с новой силой, припадали к зем ­
ле, хрипли от лая.
— А ну, все... по сторонам! — участковый Уткин
произнес это негромко, и, наверное, многие из-за лая
не услышали его голоса, но все поняли.
Вместе со словами Уткин скупым жестом вынул из
кобуры наган, чеканно вороненный, с хищным тонким
стволом. П од мирным небом села Кислова такая вещь
не часто появлялась на свет божий. При виде нагана
толпа расплеснулась — одни хлынули к магазину, дру­
гие тесным роем сплотились за овчинной надежной спи­
ной участкового. И все замерли, и даж е собаки на минуту
оборвали лай. В тишине хрустнул взведенный курок.
— Смотри, брат, не влепи в лежачего, — трезвенько
предупредил кто-то из-за плеча.
Подняв хищный ствол, участковый враскачку дви­
нулся, но не прямо на собак, а по дуге, выманивая в
208
нужную сторону. Собаки разрывались в лае, припадали
к земле. Наконец одна рванулась прямо на ствол. Хло­
пок! Собака перевернулась в воздухе, покатилась по зем­
ле, завизж ала. Вторая перемахнула через нее. Хлопок!
Хлопок! Лохматая морда уткнулась в валенки участко­
вого Уткина.
И толпа вздохнула, зашевелилась, загудела сдер­
жанно:
— Чисто сделал.
— Заработали себе, дурьи головы.
Первая собака продолжала визжать и кататься по
застланной ярким снежком земле. Участковый сверху
вниз в упор дважды выстрелил в нее.
Женька одним из первых подскочил к Кистереву.
Его осторожно перевернули на спину. Он лежал,
уронив за голову единственную руку, падал снег, и сне­
жинки не таяли на костисто-желтом лбу. Голубые, ни­
чуть не потускневшие глаза успокоенно и важно взирали
в небо, куда-то в незримую бесконечность.
Уткин, пригнувшись, обхватив за грудь, Женька, бе­
режно придерживая падающую голову, какой-то добро­
волец из толпы в ногах, обутых в валенки с галошами,
медленно, толкаясь, неслаженно понесли тело к сельсо­
вету. Бахтьяров, не сводя разлитых зрачков с разгла­
женного лица Кистерева, шагал рядом, слепо спотыкал­
ся на каждом шагу.
А сзади, плотно сбившись, двигалась толпа — скорб­
но сморкающиеся, утирающие слезы женщины, среди их
платков то там, то сям торчали шапки мужчин. Молча­
ние, шорох одежды, хруст снега под ногами, прерыви­
стое дыхание несущих.
На крыльце сельсовета стояли Чалкин, зябко зары­
вающийся подбородком в шарф, и надсадно прямой, в
распахнутой дошке Божеумов. Толпа, торжественно
молчащая, пугающе медлительная, двигалась прямо на
них. И они при ее приближении беспомощно зашевели­
лись: Чалкин шагнул было навстречу, остановился, пе­
редернул плечами, втянул голову, отступил в сторону.
Божеумов потоптался на месте, словно решая, куда де­
ваться, сошел с крыльца, остолбенело вытянулся.
Бахтьяров первый поравнялся с ними. Распрямил
пухлую спину, с натугой повернул крупную голову,
бросил отрывисто:
— Пройдите в кабинет. Ж дите меня.
14 В. Т ен др яко в
209
Отрывисто, вполголоса.
И Женька понял: обстановка изменилась — с этой
минуты Бахтьяров снова хозяин Нижнеечменского
района.
Участковый Уткин, не сняв полушубка, занял стол
Веры, углубленно сочинял отчет о случившемся.
— «Собак приш-лось»...
«Аннулировать» — через
два «нэ» пишется или через одно?..
Женька следом за Бахтьяровым прошел в кабинет.
Чалкин и Божеумов ждали их.
Чалкин при появлении Бахтьярова встрепенулся,
уставился тревожным вопросительным взглядом. Бо­
жеумов выпрямился и застыл.
Бахтьяров занял место за столом. На кумачовой ска­
терти — лиловое пятно от пролитых Киетеревым чер­
нил. Чернильный ж е прибор стоял, однако, на своем
месте — стеклянная чернильница ка подставке и з туск­
лого мрамора.
Складки на лице Бахтьярова утратили свою рубле­
ную резкость, само лицо — известковость, рыхлое,
мятое, старческое, без былой тяжеловесности.
Чалкин заговорил первым:
— Иван Васильевич, что с ннм?
— То, что нужно было ждать.
— Но почему это он на улице оказался? Словно сам
смерти, искал.
— Искал возможность жить... — глухо возразил
Бахтьяров. — И что-то делать. С утра почувствовал се­
бя лучше и поднялся... Таких смерть настигает на полпути.
— Больной человек, ненормальный, — подал голос
Божеумов.
Бахтьяров повел в его сторону глазом, холодно от­
ветил:
— Никто вас не собирается обвинять в этой смерти,
товарищ Божеумов. Чужой смертью себя оправдывать!
— А я вовсе и не собираюсь оправдываться! — с вы­
зовом возразил Божеумов.
Бахтьяров налег пухлой грудью на стол.
— Я вас позвал не в связи с кончиной Кистерева, а
чтобы сообщить свои окончательные решения, к кото­
рым пришел в последние дни.
£10
— Д а , да, слушаем, — откликнулся Чалкин.
— Я подаю в обком партии официальное заявление,
где доказываю, что действовать через бригады уполно­
моченных — порочный метод. Как вы понимаете, я по­
стараюсь мотивировать это.
Божеумов хрустнул переплетенными пальцами на ко­
лене. Чалкин озадаченно глядел и молчал.
— Я буду настоятельно просить обком, — продол­
жал Бахтьяров* — оставить на местах те скудные резер­
вы хлеба, заготовку которых вы производите сейчас.
— Тэ-эк! — протянул Божеумов. — Никак не но­
венькое. Ну, а еще чем вы нас обрадуете?
— Еще буду решительно требовать немедленного
освобождения Глущева. Вот мои решения. Ваше дело —
согласиться или протестовать.
— И вы еще думаете, что мы можем согласиться с
вами? — спросил Божеумов.
— Лично вы — не думаю. Нет! А бригада... Не все
в вашей бригаде такие, как вы, Божеумов. Многие, на­
верное, тяготятся выпавшими обязанностями. Что вы
скажете, Чалкин?
Чалкин сосредоточенно помаргивал под очками,
соображал.
— Я протестовать не намерен, — сказал он не­
громко.
— Что-о?! — удивился Божеумов.
— То, что ты слышал, голубчик. Не буду протесто­
вать!
Бахтьяров пожевал губами, покачал головой.
— Этого мало, Чалкин, — устало, без напора, про­
изнес он. — Не протестовать, но и не поддерживать.
Ни на той, ни на другой стороне... Не получится!
Вы участник событий, Чалкин. Вам придется выбирать
позицию.
— Наша позиция выбрана. И не нами!.. — возвысил
голос Божеумов. — Вы запамятовали, Бахтьяров, что
мы посланы сюда с готовым заданием!
— Д а, вы правы — приехали с готовым заданием,
столкнулись с жизнью, вынуждены решать: выполнить
это кем-то придуманное задание или отказаться от него?
— Вот именно — отказаться, сдать позиции, — вы­
крикнул Божеумов.
— Слышите, Чалкин, как мы недовольны вами —
и я, и Божеумов, оба. Довольны ли будут другие?
14*
211
Чалкин долго сидел согнувшись, смотрел в пол, на­
конец пошевелился:
— Мне пора на покой.
— Что это значит?
— Значит — напоследки крутить и изворачиваться
навряд ли стоит. Значит, считайте, что с вами буду...
Божеумов вскочил со стула:
— Вам на покой! Может, и мне прикажете на покой?
Не вый-дет, Иван Ефимович! Я тут вам не слуга покор­
ный! Не-ет! Меня поддержат, не вас! Там, наверху,
когда нас посылали, наверное, думали, а не на картах
гадали! Лезьте в петлю, если хотите, меня не тащите!
Чалкин искоса, нехотя, взглянул на него:
— Петля тебе страшна, а целый район пусть заги­
бается?.. Дорого ж е ты себя ценишь, друг Илья.
— Ценю доверие, которое мне оказали! Спасайте
перед смертью кого хотите, меня не невольте!
— Вот и договорились. Ты — сам по себе. Я ж е по­
пробую заручиться поддержкой всей бригады. На этом
и кончим.
23
Ночь. Вера одна погнала лошадь в Княжицу — не
держать ж е ее на морозе под открытым небом. Бахтья­
ров ушел спать к кому-то из знакомых, Чалкин и Бо­
жеумов — наверху, в комнате для приезжающих. Ж ень­
ка устроился в кабинете председателя сельсовета на
продавленном диванчике, по-походному — шинель вме­
сто одеяла.
Не спалось. Поставил в изголовье лампу, вынул из
полевой сумки «Город Солнца», начал листать знако­
мые, читанные и перечитанные страницы. В тяжелые
минуты рассказ о справедливом городе всегда успокаи­
вал Женьку надеждой — сейчас трудно, но как, однако,
хорошо станет в будущем.
«Верховный правитель у них — священник, именую­
щийся на их языке «Солнце»... При нем состоят три
соправителя: Пон, Син и Мор, или, по-нашему, Мощь,
Мудрость и Любовь...»
Женька вдруг поймал себя на том, что не испыты­
вает сейчас прежнего, подымающего чувства — равно­
душен, листает книгу со скукою, как старую, давно при­
евшуюся сказку, которая должна кончиться неизменной
212
прибауткой: «И я там был, мед-пиво пил, по усам тек­
ло, а в рот не попязто».
Все работают в «Городе Солнца»... «Хромые несут
сторожевую службу... слепые чешут руками шерсть...»
Наконец, самые обиженные судьбой, те, кто «владеет
каким-нибудь членом... получает хорошее содержание и
служит соглядатаем, донося государству обо всем, что
услышит».
А что, если эти обиженные станут завидовать зд о ­
ровым, полным сил счастливцам? Из зависти они могут
донести такое, что счастливые, здоровые люди окажутся
без вины виноватыми перед своим Городом.
Наверху, в комнате, где расположились Чалкин с
Божеумовым, все время слышны шаги и глухие голо­
са — там не спали. Хлопнула дверь, шаги раздались на
л'ёстнице, в сенях, в соседней комнате, в дверь осторож ­
но стукнули:
— Не спишь, детка? Можно к тебе?
— Входите.
Чалкин в пальто, наброшенном поверх нижней руба­
хи, в сапогах, натянутых на теплые байковые кальсоны,
жмурящийся, взъерошенный, домашний. Он подтянул
к Женькиной койке стул, стеснительно запахнул пальто.
— Не гляди, дружок, на меня круглым глазом. Не
надо. Я к тебе не с камушком за пазушкой пришел. Да!
Женька ничего не ответил, да и Чалкин не ждал
ответа, продолжал:
— Клюнул ты меня, голубь, больно. Сына, сказал,
стесняться должен... Леньку...
— Я же не для больно это, Иван Ефимович...
— Знаю.
Чалкин завороженно загляделся на огонек лампы.
— В райзо я работал, инспектором, — продолжал он
после молчания. — Не война, так бы и вертелся десятой
спицей в колеснице. Война подмела всех, кто помоложе,
поэнергичней, головой покрепче. Не успел оглянуться —
отвечай, Иван Чалкин, за весь район. Легко сказать —■
отвечай... Война-то приказывает: не надорвешься — не
вытянешь, погибай! Это как на кручу с тяжелым возом:
не подхлестни лошадь, сорвется, от лошади костей не
соберешь, от воза — щепок. Как бы ты, милок, посту­
пал, кого бы себе в помощнички тянул?.. Д а тоже, на­
верное, хлестунов. Ты думаешь, я не видел, что этот
Божеумов — кисло яблочко, надкуси — скосоротишь213
ся... Видел, парень, хорошо видел. Но те, от кого рот на
сторону не ведет, кнутом-то махнуть отесняются. От Б о­
жеумова стеснения не жди. Вот и вытащил его... в по­
мощнички.
И снова Чалкин замолчал, поправляя на коленях по­
лы пальто. Молчал и Женька.
Оглохшее от ночной тишины, цепенело за окном се­
ло. П од одной крышей, в угловой комнате с выставлен­
ной рамой, лежит Кистерев. В доме покойник. Его при­
сутствие постоянно ощущает Женька, ощущает навер­
няка и Чалкин, ищет общества живых. Но от Божеумова-то он сбеж ал — не тот живой, возле которого можно
согреться.
Неожиданно оба насторожились: за окном завизжал
снег под медлительными тяжелыми шагами — громкий
журавлиный плач в оцепенелой тишине, — хлопнудеа
входная дверь, грузные шаги раздались в соседней ком­
нате, заглохли...
— Не спите?
Присыпанный снежком, в громоздком пальто, с вол­
ной холодного воздуха — Бахтьяров.
— Э-э, да у вас гость. Помешал, похоже.
— Мне-то нет, а вот для вас удобен ли? — отозвал­
ся Чалкин, поплотнее запахиваясь.
— Удобен... Что-то гонит нас друг к другу...
— Вас — ко мне? — удивился Чалкин. — Вы ж е не
Иван Чалкин, вы Иван Бахтьяров — чистая совесть!
Бахтьяров не спеша снял шапку, расстегнул пальто,
сел — локти в стороны, руки в колени:
— Место вот себе не нахожу.
Чалкин сочувственно вздохнул:
— Кто в наши дни не потерял близких?
— Теряем, страдаем и друг друга едим. Привыкли
к потерям, — резко произнес Бахтьяров.
Чалкин сморщился:
— Опять вы!.. Л ежачего ж е бьете.
— Д а не страдайте — не вас бью. Д о вас ли мне
теперь. Себя проверяю: сумею ли после войны район
поднять?.. Н е знаю.
— Э-хе-хе! — Чалкин вздохнул и по-стариковски за ­
кручинился. — Без отчаяния да без риска кобылу не
объездишь, не то что жизнь.
Губы Бахтьярова тронула улыбка:
— Давно вы это поняли, Чалкин?
214
— Понять-то, поди, понял давно, да — что уж!..
— На старости* лет вдруг почему-то расхрабрились?
Рисковать ж е собрались... вместе со мной. Или особо
надеяться нельзя — раздумаете?
— Нет! Н е раздумаю.
— Кому славу петь? Кто растолкал?
— Не вы, Иван Васильевич.
— Кто ж е тогда? Навряд ли Кистерев.
Чалкин скупо кивнул в сторону Женьки:
— Он...
мальчишка-сосунок, под самое сердце
ткнул... Стыдобушка. Обжег ты, парень, меня.
Бахтьяров помолчал и серьезно согласился:
— Тогда все в порядке.
И наступила тишина. Спало за окном село. Но сон
ли это? Не обманывает ли тишина? Не в такие ли глу­
хие' минуты поворачивается колесо истории? Не с этой
ли ночи Нижнеечменскому району, раскинувшемуся сей­
час в темноте заснеженными полями и затаившимися
деревеньками, придется отсчитывать время новой ж из­
ни? Во всяком случае, хочется в это верить.
Новая жизнь — в мире, без войны... Женька знает —
нет, она не будет легкой и гладкой, наверняка откроют­
ся новые сложности, наверняка пот, усталость и слезы
тож... Но жизнь, но мирная!
Бахтьяров давно уж е косился на книгу под лампой,
потянулся к ней, взял:
— Гм... Вот не ждал...
И Женька засмущался:
— Что-то у меня к ней сейчас... досада какая-то.
Бахтьяров бережно положил «Город Солнца» обрат­
но под лампу:
— Всему свое время. Не сразу человек распрямился,
когда-то пришлось побегать на четвереньках. И через
утопию, как через четвереньки, люди должны были
пройти.
— Но я-то еще совсем недавно каждому слову тут...
Еще удивлялся — другие отмахиваются.
— Говорят, в утробе матери каждый из нас был и
рыбой, и хвостатой ящерицей, и четвероногим, то есть
за короткое время созревания приходится пробегать все,
что в природе менялось миллионами лет. Так и в созна­
нии. Вы созревали, вы перешагнули через то, что у че­
ловечества давно позади, — через утопию, четвереньки
общественной мысли.
215
Потянулся к книге и Чалкин, повертел в руках:
•— «Город Солнца»... Нет, не-читывал.
И положил обратно, вздохнул скорбно.
Бахтьяров с натугой поднялся:
— Спите. Нам тоже надо соснуть. Идемте, Чалкин.
Они ушли.
'
.
Женька достал сумку, засунул в нее «Город Солнца»
Томмазо Кампанеллы. Вряд ли когда-нибудь его от­
кроет. Пройдено. За эти дни в Нижней Ечме он повзро­
слел — поднялся с четверенек...
Кистерева хоронили в Нижней Ечме. Ребята-призыв­
ники, совсем еще мальчишки, круглолицые, тонкошеие,
с неловкой связанностью обращающиеся с громоздкими
для них винтовками, дали залп над свежей могилой.
Рядом с Женькой стоял Адриан Фомич, ничуть не
изменившийся, все с тем же бескровно кротким лицом,
аккуратно расчесанной сивой бородкой лопаточкой.
Уходили обратно тесной кучкой — Бахтьяров, Чал­
кин, члены бригады. Не было Божеумова. Он сидел в
доме колхозника в одиночестве.
При выходе с кладбища Адриан Фомич остановил­
ся, обернулся назад, снял свою лохматую собачью шап­
ку, перекрестился:
— Прими, господи, беспокойную душу — чиста
была.
— Воин! — сказал Чалкин.
Бахтьяров отозвался:
•— Не по своей воле — лихолетье заставило. — П о­
молчал секунду, добавил: — Воин... Теперь нужны
строители.
И они двинулись по протоптанной в неглубоком сне­
гу дорожке к селу. А из села, через крыши, навстречу
им, голосом Левитана, властно звучало радио — переда­
вали очередную сводку Совинформбюро.
ЗАТМЕНИЕ
ПОВЕСТЬ
*
Пусть разгорится сердце твое, и тело
твое, и душ а твоя д о меня, и до тела м оего,
и д о в и д у д о моего.
Б е р е с т я н а я г р а м о т а XV в. —
д ре вне йш е е ру сс ко е л ю б о в ­
ное
письмо,
дошедшее
до
нашего времени.
Глава первая
РАССВЕТ
1
«Четвертого июня 1974 года произойдет частное лун­
ное затмение. Оно будет доступно наблюдениям в евро­
пейской части и в западных районах азиатской части
Советского Союза, кроме местностей, лежащ их за Се­
верным Полярным кругом, где Луна в этот день не вос­
ходит над горизонтом.
Лунный
диск
не
весь
покроется
земной
тенью — в
ней
окажется
83%
его
диаметра.
Луна будет находиться в созвездии Змееносца, пример­
но в 6° северно-восточнее звезды Антарес (а Скорпио­
н а), и пройдет сквозь южную область земной тени».
Она случайно наткнулась на это сообщение и загоре­
лась: за свои неполных двадцать два года еще ни ра­
зу не видела лунного затмения. «Хочу видеть!» И она
считала бы себя обворованной, если б это «хочу» испол­
нилось просто, без особых затруднений
и препят­
ствий — дож дись часа, выйди ночью на балкон, по­
любуйся через крыши соседних домов на убывающую
Луну. Едва ли не каж дое ее желание вырастало в слож ­
ную кампанию, требующую подготовки, расчета, само­
отверженности со стороны других людей. В последнее
время главным образом — моей.
Как можно наблюдать затмение в городе, где дома
наполовину заслоняют небо, а уличные фонари назой­
ливо лезут в глаза. «Это все равно что слушать музыку
219
под железнодорожным мостом». Она умела находить
обезоруживающие сравнения. Надо ехать за город,
и подальше — в самое что ни на есть необжитое место.
А затмение начинается без двадцати минут двенадцать,
кончится ж е почти в три часа ночи! Ее добропорядоч­
ные родители — единственная дочь! — должны были
прийти в смятение: на всю ночь за город! Нет, нет, они
нисколько не сомневались в моей высокой нравствен­
ности, но мало ли чего... Был ж е случай, когда парня и
девушку, возвращавшихся поздно из загородной про­
гулки, столкнули с электрички на полном ходу.
Однако Луна не считалась с благоразумием, за­
темнялась тогда, когда все нормальные люди засыпают
в своих постелях. Родители же, увы, должны были счи­
таться с Майей.
Я часто наблюдал, как где-нибудь на автобусной
остановке кто-то бросал скучающий взгляд на Майю —
и вздрагивал, и смущался, косился исподтишка, не смея
оскорбить ее откровенным, назойливым любопытством.
У нее короткие густые, чуть волнистые волосы, очень
темные, но не черные, на ярком свете слегка отливаю­
щие бронзой. П од ними сумрачные до суровости брови.
Лицо ж е нежно-смуглое, неспокойное, молящее — губы
в трагическом изломе, в глазах тревожное неутухающее
тление. У меня она вызывала непроходящее щемящее
желание успокоить, чтоб исчез трагический излом губ:
до чего слабое существо! Но это слабое существо мень­
ше всего хотело покоя. Пожилые, уравновешенные шо­
феры такси неслись по городу сломя голову потому
только, что Майя неизменно им роняла: «Побыстрей,
пожалуйста». Однажды ей пришла в голову шальная
мысль — взглянуть на город с высоты старой Брандмейстерской башни, откуда в оны времена, еще до револю­
ции, дежурные пожарники высматривали городские по­
жары. И она полезла по отвесной ржавой лестнице
вверх, мне ничего не оставалось, как последовать за
ней. Появился разъяренный милиционер, согнал нас,
стал грозиться, что отведет в отделение, а кончилось
тем, что он сам с нами полез на башню, оставив свой
пост на улице.
Она диктатор, которому даж е не нужно высказывать
своих желаний, о них догадывались, их услужливо ис­
полняли.
Я скоро понял, что трагическая складка губ и непро­
220
ходящая тревога в ее распахнутых глазах — вовсе не
отражение ее душевных переживаний. Просто так
устроено ее лицо. Как крепкая от природы нижняя
челюсть вызывает часто впечатление волевого характе­
ра, как ямочки на щеках — мягкости и беспечности, так
и лицо Майи без ее участия, помимо ее желания молило
меня о помощи, и я не имел сил устоять. Давно по­
нял — ничем не обижена, но оберегал от обид, во всем
соглашался, был рабом.
Она пожелала видеть лунное затмение без домов и
уличных фонарей.
— Знаешь что, поедем...
Я покорно ж дал — сейчас оглушит чем-то неве­
роятным.
— ...к Настину омуту!
Ну что ж , это не столь уж невообразимо, могло быть
и хуже. Настин омут всего километрах в трех от
окраины города, да в сторону от шоссе еще километр.
Все-таки не откажешь — она временами не лишена д а ­
ж е какой-то практичности.
2
«Затерялась Русь в Мордве и Чуди...» Наш город на
самой окраине Европы, дальше — Урал, за ним Азия.
Вокруг русские деревни и села перемешаны с марийски­
ми и татарскими. К аж дое селение и до сих пор еще
что-то хранит из стародавнего — язык, наряды, обычаи.
Издавна здесь у всех была одинакова только нищета.
В прошлом веке наш город, тогда «уездную звери­
ную глушь», завоевал один человек — купец-воротила
Курдюков. Д о сих пор в центре города существуют ка­
менные Курдюковские лабазы, а на обмелевшей реке —
Курдюковская пристань.
Он, рассказывают, ходил в мужицкой поддевке, из ко­
торой выглядывали белоснежные манжеты с бриллиан­
товыми запонками, писал каракулями, едва разбирал по
печатному, но был опорой местного просвещения — вы­
строил женскую гимназию, стал ее попечителем. В этой
гимназии он заметил девицу редкой красоты, дочь обед­
невшего дворянчика с немецкой фамилией и русским
именем Настасья. Курдюков купил ее у родителей, по­
обещал царскую жизнь. И слово свое сдержал: за горо­
дом выстроил дворец, разбил вокруг него парк, вырыл
221
большой пруд, соединил его с рекой. Прислуга при ку­
печеском дворце была услужлива, добывала все, что
только могла пожелать курдюковская царевна. И ца­
ревна
не
выдержала
царской
жизни,
весен­
ней ночью кинулась в глубокий пруд. Курдюков будто
бы поджег дворец, бросил свои миллионные дела, ушел
в монастырь. П руд этот давно размыло, он стал за ­
водью реки и называется теперь Настиным омутом. Го­
род год от году надвигается на него, но еще не надви­
нулся.
Высокий речной берег развален широким оврагом.
Пологие склоны этого оврага отягощены тучной черной
зеленью. У самой воды в узлах и изломах толстые
стволы ив. Какие-то ивы рухнули от старости прямо
в омут, их сведенные судорогой ветви торчат над обмер­
шей водой. Вода темна, незыблема, как твердь, и мрач­
но зеркальна. В ней опрокинутые деревья, рваные вер­
шины уходят куда-то вглубь, в четвертое загадочное из­
мерение. Тяжкая путаная поросль овражного склона,
казалось, висит в пространстве между двумя мирами.
А ее черная пучина населена — нет, набита! — лягуш­
ками, мир застойной воды и мир неба кипят от влажных
картавых голосов. В оздух клокочет, трещит, стонет, и
в общем вселенском хаосе выделяется один голос.
Какой-то активист из активистов упоенно, въедливым
сильным тенором убеж дает в чем-то несметное лягу­
шачье общество. Без устали, многословно, с напором!
И в ответ одни изумленно ухают, другие до изнеможе­
ния восторженно захлебываются, третьи крякают уве­
систо авторитетными басами: «Да! Да! Истинно!» Чьито слабенькие, неустоявшиеся голосишки суетно пытают­
ся возражать, взмывают негодующим жидким хором и
безжалостно давятся не знающим устали тенором. Вре­
мя от времени рядом с нами — нагнись, достанешь —
раздавался умудренный стон, какая-то многоопытная и
многоумная лягушка изнемогала, должно быть, от те­
нористой непрекращающейся болтовни.
Мы стоим на дощатом настиле, обнесенном шаткими
перильцами. Мы парим над потусторонним миром, над
нами мрачная бездна. А на самой середине выглажен­
ной до зеркальности водяной тверди — пролитое тело
Луны. Оно дышит, нервно вздрагивает и поеживается —
222
живет мучительно и неспокойно. Зато сверху на мучаю­
щуюся Л уну смотрит другая Луна, плоская, чеканная,
величаво спокойная. Ей-ей, непохоже, чтоб она собира­
лась затемняться. Но к ней тянется узкое отточенное,
словно лезвие ножа, облако.
Завороженная Майя вполшепота, внятным дыханием
произнесла:
Золотою лягушкой луна
Распласталась на тихой воде...
И лягушачий хор вместе с вдохновенным тенором не
заглушал ее голоса.
— Вот закроет сейчас золотую, — сказал я с трево­
гой, указывая на отточенное облако.
Майя подняла к Луне высвеченное, туманно-прозрач­
ное лицо, и белки ее глаз'ййёркнули серебром.
— Не случится. — С тихой убежденностью.
Ее запрокинутое к Л уне лицо было столь зыбким —
соткано из света1 — что я невольно затаил дыхание: ше­
вельнись неосторожно — и растает, исчезнет. Только не­
подвластное сердце набатно колотилось в ребра, да воз­
дух кипел от влажных лягушачьих голосов, и тенор-до­
кладчик неустанно вещал вселенские проблемы, и кор­
чилась изнеможенно луна посреди омута.
Глаза ее нет-нет да отсвечивали серебром. Жесткий
блеск на туманном лице — даж е страшно...
Такой красивой Майю я еще никогда не видел.
3
Кто-то однажды сказал: человеческие взаимоотноше­
ния начинаются с отношений меж ду мужчиной и ж ен­
щиной.
Случайно ли, что понятие «любовь» у разных наро­
дов еще в глубокой древности перестало означать изна­
чальное соединение самца и самки, а превратилось в
определение самого высокого нравственного состояния.
Люблю — лучше относиться я уж е не могу, на боль­
шую отзывчивость не способен, это мой духовный пре­
дел, наивысшее выражение самого себя для других.
И если в последнее время все чаще стали снисходи­
тельно сводить любовь к сексу, вновь к самцово-самочьему, то я это воспринимаю как опасный симптом
человеческой деградации.
Считаю, что я, Павел Крохалев, родился двадцать
девять лет тому назад в деревне Полянка для того толь­
ко, чтоб предельно проявлять себя ради других, а зн а­
чит, кого-то любить. И моя жизнь до сих пор не что
иное, как длительный поиск — кого именно любить и
через что? Блуждая среди людей, путаясь и ошибаясь,
я в конце концов должен был встретиться с ней —
Майей Шкановой.
В наших местах, глубинной Вологодчине, которую
обошли стороной железные и шоссейные дороги, сохра­
нялся обычай: парень, уходя в армию или на заработки,
срубал елочку, а «сговоренная» им девка украшала ее
пестрыми лоскутками. Парень влезал на крышу дома
сговоренной и прибивал елочку к коньку. Пусть она со­
хнет и осыпается, пусть выцветают под дож дем и солн­
цем пестрые ленты, пусть ж дет и сохнет девица, он вер­
нется к ней. Прибитая к крыше елочка — зарок и обе­
щание перед всем деревенским миром.
Мой отец Алексей Крохалев, уходя на фронт, при­
бил «зажданную елку» на дом Зинаиды Решетовой,
Он вернулся через три года с осколком в легком. Осы­
павшаяся, с облетевшими лоскутьями елочка нищен­
ски стояла на крыше. Но стояла, его ждали.
Я был первым послевоенным ребенком в деревне —
родился через неделю после отпразднования победы.
Отца не помню. Помню только его похороны на на­
шем безлесом, сиротливом кладбище. Бабы причитали
на разные голоса, мать плакала молча. Теперь я пони­
маю: она отстрадала за отца раньше, когда ж дала день
ото дня... Он был давно обречен.
У меня было голодное детство. В колхозе не хватало
ни людей, ни лошадей. Моя мать вместе с другими б а ­
бами впрягалась в плуг, так на себе они пахали свои
усадьбы, по очереди — сегодня у одной, завтра у дру­
гой. У моей матери был один сын — не пятеро! — пото­
му-то ей и удалось поставить меня на ноги, выучить.
Удивительней всего, когда я, окончив школу, поки­
нул ее, она не опустилась, не обессилела, а на старости
лет нашла вдруг потерянное житейское счастье — со­
шлась со вдовцом, столяром-колесником, готовившим
колхозу сани, телеги, хомуты. У обоих были взрослые
дети, оба почему-то считали себя виноватыми перед
ними — остаток дней доживают не в сиротстве.
Я учился в первом классе, школа была в соседней
224
деревне, весной приходилось месить грязь по проселку
солдатскими башмаками сорок второго размера. Их при­
нес из госпиталя отец и не успел износить. Мне прихо­
дилось наматывать по три пары портянок, чтоб не спа­
дали, башмаки от этого становились тяжелыми, как пу­
довые гири. А уж если на них налипала грязь, то и во­
все неподъемны, через каждые десять шагов останавли­
вался отдыхать.
И вот так я однажды остановился посреди поля,
меж ду двумя деревнями и увидел то, что видел каж ­
дый день по нескольку раз. Поле в старчески неопрят­
ной прошлогодней стерне, отхлынувшее от меня в маре­
вую даль, сквозной, стеснительно голый березнячок, и
за ним, сквозным, — грозовая мутная синь дальних ле­
сов. И в опрокинутом необъятном небе где-то невиди­
мая глазу точка, из которой звенящей родниковой
струей плещет вниз песня жаворонка.
Каждый день видел?.. Нет! Стояло всегда перед гла­
зами, а увидел-то только теперь, открыл себе — она
есть, это поле, березнячок, грозовые леса. И они были.
Еще до того, как я родился на свет, уж е стоял березня­
чок, висело небо и жаворонок обливал землю своей пес­
ней. Еще до того... Странно, мир без меня! Н евозможно
поверить, но мир без меня, наверное, хорошо помнят
другие — моя мать, бабка Хмырина, даж е Венко Гузнов, которому скоро стукнет пятнадцать. Без меня пел
жаворонок!
Откуда я? Зачем я?.. Извечные вопросы бытия, кото­
рые (мог ли я знать) мучают человечество с тех пор,
как оно осознало себя.
Впрочем, на один из вопросов — зачем? — я без тру­
да отвечал себе: «Чтобы вырасти большим». Д ля маль­
чишки это цель, определенная, не вызывающая со­
мнений.
Поле, березнячок, дальние леса — от пугающего не­
внятного прошлого, которое легко обходилось без меня,
я перебросился в будущее. Оно ясней, оно проще — без
меня-то будущ ее уж никак не обойдется. Можно лишь
гадать, кем стану, если вырасту большим. Бригадиром
ли, участковым милиционером или ж е моряком, как
Гришка Ногин из Панюкова, — синий воротник, ленточ­
ки по спине, широкие штаны, ремень с бляхой. Вот бы!..
И я представил себя таким, как Гришка из Панюкова,
высоким и красивым: ленточки, ремень с бляхой, глаз
15 В. Т ен дряков
225
не отвести! Но кто-то должен любоваться мной. Кто-то
столь же красивый и загадочный.
Раз я представил себя взрослым — глаз не отвес­
ти, — то должен был представить и Ее. Она встретит,
увидит меня и...
Светило солнце, весенне умытое, еще не яростное,
падала с неба ручейковая песня жаворонка, я стоял
посреди грязного проселка в старой, свесившейся ниже
колен телогрейке, в неподъемных отцовских башмаках,
держа в руке узелок с букварем, и обмирал перед таин­
ством далекой встречи.
Стать моряком — для Нее!
Вырасти большим — для Нее!
Родился на свет, выходит, тоже... для Нее! Д ля той
встречи!
Нет, нет, столь рассудочно и логично я тогда не рас­
суждал. Я просто обмирал от смутного радостного ож и­
дания...
Ожидания Ее! Еще неизвестной, еще безликой! Адам
восьми лет, мечтающий о своей Еве!
Восьми лет, не рано ли?..
Но я рос полусиротой, рядом видел полусиротливую
мать, удивительно ли, что — будущ ее возместит сирот­
ство — стало первой моей надеждой.
Нет таких, кто, забегая мыслью вперед по жизни,
рисует себя одиноким, лишенным внимания и любви со
стороны людей. Любви всех людей?.. Такую всеобщую,
беспредметную любовь представить просто себе нельзя.
Каждый, заглядывая вперед, верит (или хочет верить),
что там, в манящем далеке, есть некто, тебя ждущий,
тебе предназначенный. Он верит в Нее, она — в Него!
И вот, оказывается, среди людей, среди невообрази­
мо великого, что называется человечеством, есть кто-то,
от кого ты ждешь внимания и любви, а значит, чув­
ствуешь, со стороны людей нет к тебе равнодушия, сам, в
свою очередь, не можешь быть к ним равнодушным.
Выходит, что путь к людям идет у него через Нее, у нее
через Него, не иначе.
4
Вместе с дощатыми мостками мы висели над тем ме­
стом, где много лет назад кончила свою недолгую жизнь
курдюковская царевна Настя. Кончила жизнь и на­
226
чала сказку, перешедшую из прошлого столетия в
наше.
А берега Настиного омута распирает от картавых,
плотски нутряных звуков. Лягушки сбесились. У них
уж е не один пророк тенор с подпевалами, объявилась,
по крайней мере, дюжина пророков-вещателей. Барито­
ны, басы, суетливые дисканты исступленно схлестну­
лись друг с другом, и каждого поддерживает хор подпе­
вал. Пророки уж е не убеж даю т, не внушают, а б ез­
умствуют. Бурлит и бродит вокруг нас океан неутолен­
ных желаний. И сказка о погибшей Н асте — тускла и
ничтожна. Что там любая смерть, когда столь мощна
страсть к продолжению жизни на земле.
Только одна Луна вверху бесстрастна и холодна.
Она — иной мир, чуждый нашему. Но ее мертвый свет,
попав к нам, коснувшись воды, судорожится и страдает.
На нашей живой планете все должно жить и бесно­
ваться.
У Майи размытое настороженное лицо, волосы за ­
полнены ночью. Майя замерла — удивлена и подавлена.
Я поднял руку к глазам, уловил стрелки на часах.
— А ведь уж е началось!
Майя покосилась на Луну — чеканна и величава, ни
намека на затемнение.
— Мы запаздываем.
— Кто мы? — удивился я.
— Мы — женщины. И Луна в том числе.
— Представляю, как свихнутся все астрономы мира,
да и физики тоже, если она запоздает хоть на минуту.
— Ничего с ними не случится. П одождут.
И я засмеялся.
Майя всегда опаздывала на свидания. Однажды, мне
думается, она установила мировой рекорд, опоздав... на
шесть часов!
В рабочем поселке Комплексное, километрах в сорока
от города, жила Майина подруга. Майя ездила к ней
не часто, но по вдохновению, охватывавшему ее внезап­
но, без всяких видимых причин.
— Ленку давно не видела.
И исчезала на день, иногда на два.
В тот раз была, пожалуй, некоторая побудительная
причина — близкий знакомый Леночки из Комплексно­
15*
227
го, некто Боря Цветик предложил свозить Майю туда
и обратно. Почему бы и не воспользоваться.
Боря Цветик недавно приобрел «Москвич» пожарно­
го цвета. И оба они, как Боря, так и «пожарный» «Моск­
вич», стали источником изустного творчества в кругу
Майиных приятелей. «Москвич», например, имел при­
вычку, раз остановившись, уж е не двигаться дальше,
поэтому сам Боря Цветик не терпел остановок. Был
случай, когда он даж е предложил своим пассажирам:
«Я приторможу, а вы выскакивайте на ходу».
Майя пообещала вернуться утром, назначила свида­
ние на двенадцать часов возле кинотеатра «Радуга».
Стояли февральские морозы. Я протоптался на углу
кинотеатра целый час, решился позвонить домой Майе.
Мне никто не ответил. Я еще потоптался с полчаса, сно­
ва позвонил,
снова не
ответили.
И
в
голову
лезли
картинки — перевернутый
вверх
колесами
«пожарный»
«Москвич»,
машины
ГАИ,
ма­
шины
«скорой
помощи»,
носилки...
Топтаться
на месте я уж е не мог, домой идти тоже, я двинулся по
городу от одной автоматной будки к другой, меняя на
пути мелочь на двухкопеечные монеты. Мне отвечали
унылые продолжительные гудки. Отец Майи был в
командировке, мать, как потом я узнал, чтобы не ску­
чать одной, уехала на весь день в гости к сестре. И сла­
ва богу, иначе я свел бы ее с ума.
Боря Цветик и «пожарный» «Москвич»... Я несколько
раз оказывался перед Майиным домом и беж ал от него,
вливался в поток прохожих, терпеливо и отупело вы­
стаивал в очередях к автоматам. Люди, люди — мимо
меня, люди, несущие на лицах озабоченность, свою,
ненужную мне, чужую мне. Тесно в городе от людей и —
пустыня кругом. Нет страшнее одиночества, чем одино­
чество среди многолюдья. От автомата к автомату...
Каждый раз я с надеждой брался за трубку — надеж ­
ды рушились.
Боря Цветик со своим «пожарным» «Москвичом»...
Всплыло стихотворение, давным-давно случайно з а ­
несенное в память и забытое. Не знаю даж е, кто его
написал и в какие годы. Какой-то русский эмигрант.
В Константинополе у турка
Валялся пыльный и загаженный
Плац города Санкт-Петербурга —
В квадратном дюйме триста сажен.
228
И
И
В
В
дрогнули воспоминанья,
замер шаг, и взор мой влажен:
моей тоске, как и на п л а н е ,—
квадратном дю йме триста сажен.
Боря Цветик... Н адо пойти в милицию, спросить: бы­
ла ли авария на шоссе меж ду городом и поселком Ком­
плексное?.. Нет! Нет! Быть не может! Я всю жизнь
шел к ней, ошибался и путался
среди
других
людей!..
В Константинополе у турка
Валялся пыльный и загаженный
План города Санкт-Петербурга...
Сутолочный день угасал. Я оказался в районе сукон­
ной фабрики. Старая фабрика, старый район, кото­
рый когда-то, во времена владычного купца Курдюкова, был в стороне от города, теперь город с ним
слился.
В моей тоске, как и на плане, —
В квадратном дю йме триста сажен.
В тесном подъезде, пахнущем квашеной капустой,
я очередной раз снял трубку, набрал номер...
— Алло! — беспечный альт, музыкальный звук, осве­
жающе чистый — из иного мира, не отравленного стра­
хом, покойного и столь далекого сейчас от меня, как
город Санкт-Петербург от русского эмигранта на турет­
чине. — Алло! Я вас слушаю!
— Майка!.. — хриплым выдохом.
— Кто это говорит?
— Я, Майка...
— Павлик! Что у тебя такой голос?
Я уж е не мог ни радоваться, ни сердиться. Я шесть
часов кружил по городу, я промерз до костей, я с утра
не ел — сейчас чувствовал, что с трудом держусь на
ногах.
— Ты где, Павлик?
— На суконной фабрике.
— Как тебя занесло туда?
— Майка... что случилось?
— Ничего. У Ленки пришлось задержаться.
Цветик со своим «пожарным» «Москвичом» был во­
229
все не виноват. Я слушал далекий ясный Майкин голос
и все никак не мог прийти в себя.
В Константинополе у турка
Валялся пыльный...
Тьфу! Привязалось...
Нет, Луна не запаздывала.
— Гляди! — сказал я.
Секундное молчание.
— Ничего не вижу.
—• Гляди внимательней!
— Луна как Луна.
— Она не круглая.
— А-а...
Едва заметно на глаз Луна сплюснулась.
Д ля нетерпеливого рода людского природа слишком
медлительна. Что может быть стремительнее взрывов,
но звезды в галактиках взрываются многими месяцами,
даж е годами. И сейчас Луна с тягостной медлитель­
ностью вползала в земную тень.
Майя, навалившись на шаткие перильца, остановив­
шимися глазами смотрела на продавливающуюся Луну.
На Майю часто находили минуты заторможенности —
цепенеет, смотрит в одну точку, если спросишь, отвечает
невпопад, живет в себе. И в такие моменты трагический
излом ее губ становится резче, глаза расширяются и
гаснут, лицо под тяжелыми волосами, ее тонкое пре­
красное лицо утрачивает совершенство, становится чу­
точку асимметричным. И кажется, от него исходит немотное страдание — за весь мир, за всю вселенную, не
меньше.
В первое время нашего знакомства меня эти минуты
страшили и подавляли — не смел вздохнуть, зар аж ал ­
ся вселенской скорбью, благоговел. Но каждый раз
Майя обрывала их каким-нибудь простеньким, обидно
житейским вопросом:
— Не слышал по радио, будет завтра дож дь или
нет?
Выходит, всего-навсего она думала о завтрашнем
дож де. И все равно я продолжал удивляться ей, состра­
дать с нею, против воли каждый раз верил, что в ней
теснится нешуточное — уж никак не мысли о завтраш­
нем дож де.
230
Сейчас вот она завороженно уставилась на Луну,
лицо ее купается в свете, в ее остановившихся глазах
вздрагиваю щ ие блики, и волосы, откинутые назад, от­
крывают гладкий, бледно сияющий лоб и резкие густые
брови на нем.
Кипели вокруг лягушачьи голоса. В небе соверша­
лось таинство.
Она смахнула ресницами завороженность, пошевели­
лась.
— Павел... — голос тих. — Говорят, колено мухи и
колено человека похоже устроены.
Поди ж ты угадай, что она вдруг выдаст. Я не отве­
чал, просто глядел на нее, слушал звук ее голоса и,
как всегда, не мог ни наглядеться досыта, ни наслу­
шаться.
— Господь бог не изобретателен, Павел. У него не
так уж много за душой идей.
— Тебя это огорчает, Майя?
— Радует.
— Почему?
— Потому что он часто должен повторяться.
— Так какая ж е тебе от этого радость?
Она помолчала и заговорила:
— Вот я стояла, и мне казалось: где-то я уж е вот
так над рекой... И тож е глядела на луну, и ж дала от
луны чего-то... Где-то в другой жизни, Павел... И ты
был рядом.
— Действительно. Он не только повторил тебя и ме­
ня, он еще раз свел нас вместе. Спасибо ему.
— Н е смейся, я серьезно. Он повторил идею, Павел,
старую большую идею, которых у него не так уж мно­
го. Если даж е простенькую идею колена повторяет и
в мухе, и в человеке...
— Пусть так, я еще и еще раз согласен повторить­
ся... Вместе с тобой, Майка, только вместе с тобой!
Она могла меня сейчас заставить верить в любое —■
в невероятную повторяемость жизни, миров, наших су­
деб и наших встреч, в существование запредельного,
в эфемерность смерти и даж е в наличие самого господа
богй, скудно снабженного идеями.
И сипели, стонали, горланили лягушки, возглашая
торжество жизни над смертью. И внизу под нами
стыл Настин омут. И мельтешилась на воде пролитая
Л уна.
231
А на небе с Луной происходило чудо — она медлен­
но, медленно опрокидывалась. Какая-то сила упрямо
валила на спину выщербленный месяц.
5
И з нашей деревенской школы я перешел в десятилет­
ку, жил в интернате, по субботам бегал домой из рай­
центра. Вместе с Капкой Поняевой из соседней дерев­
ни Кряковка.
Я знал ее с первого класса — тощая вертлявая д е­
вочка, жила в крайней избе, часто выскакивала мне
навстречу.
— Зрас-тя! А у нас кошка котяточек народила.
Слип-пы-и!
В девятом классе она как-то внезапно выросла и по­
хорошела — бедра обрели крутизну, вместо льняных
нечесаных патл коса по крепкой спине, тугие скулы,
зеленые ищущие глаза.
Дважды в неделю мы дружным шагом, плечо в пле­
чо отмахивали по пятнадцати километров — из школы
домой, из дому в школу. В сентябре на нашем пути по­
лыхали рябины и березовое мелколесье тлело кроткой
желтизной. В мае все кругом было яростно зелено, о б ­
мыто и соловьи передавали нас один другому, выламы­
ваясь в немыслимых коленцах. Со временем мы все
чаще и чаще стали прерывать свой слаженный бег, са­
дились отдыхать — как и шли, плечо в плечо. И я чув­
ствовал ее плечо, упругое, теснящее. А однажды она
привалилась ко мне, жаркая, расслабленная, я долго
сидел, боялся дышать. Наконец она прошептала с
дрожью:
— Обними же, глупый... Покрепче.
Я неумело обнял обжигающее, загадочное, до потери
сознания страшное девичье тело.
В августе того ж е года я уезж ал поступать в инсти­
тут. Я срубил молодую елочку и принес Капе, она укра­
сила ее пестрыми лоскутками, белыми, голубыми, крас­
ными. Среди бела дня, на глазах всей деревни Кряковки я залез на Капкину крышу и прибил разнаряженную елочку к коньку. Как отец матери — зажданную.
Клятва — добьюсь своего и вернусь, жди!
Капка Поняева не прождала и года, выскочила за ­
232
муж за лейтенанта, проводившего отпуск в Кряковке,
уехала с ним куда-то под Читу.
А я жил в городе, который тож е был далек от моих
родных мест. И моей постоянной дорогой стал старый
Глуховский бульвар, соединявший наш институт с го­
родской публичной библиотекой. Поздними вечерами
я возвращался из библиотеки, ветерок блуждал в тес­
ной листве, фонари бросали под ноги узорную тень, на
скамейках, подальше от фонарей, целовались парочки,
и где-то в середине бульвара заливался соловей. Его
песня издалека встречала меня, а потом долго прово­
жала. Только один соловей и жил в центре города.
Один, но упрямый, неизменно провозглашавший о себе
каждую весну. Я не знаю, как долог соловьиный век, но
и теперь, как много лет назад, соловьиная песня звучит
на том ж е месте. Д олж но быть, внук или правнук того,
кто смущал меня в студенческие годы. А две последние
весны я слушал его уж е вместе с Майей.
Пел соловей, напоминал мне тех, что выламывались
в замысловатых коленцах для нас с Капой. «Обними
же, глупый...»
Я ее не осуждал: дедовские обычаи обветшали,
ждать шесть лет, когда я кончу учиться, — непосиль­
ный подвиг для девчонки, которая не представляет ино­
го счастья, как основать семью, стать матерью. Да
я и сам уж не столь был уверен — тот ли человек
Капка, какой мне нужен, тоже ведь мог нарушить
клятву.
Мне тогда было жаль прошлого, завидовал целую­
щимся парочкам и чувствовал себя потерянно одиноким.
Люди кругом, люди на каждом шагу, не замечающие ме­
ня. Я среди них словно человек-невидимка! А как это
тяжко — невидимка! Нечто бесплотное среди нормально
живых.
Нет, я не чувствовал тогда себя ненужным. Напро­
тив, весьма самоуверенно считал — призван совершить
великое открытие, человечество ж дет от меня подвига.
Были наставники, которых уважал, были товарищи, в
преданности которых не сомневался, но не было такого,
кому мог бы сказать: люблю! Среди людей не существо­
вало наиблизкого.
И тут-то родилась вера — встречу! Я не мог бы опи­
сать, какая Она, как выглядит, но был твердо у б еж ­
ден — сразу узнаю Ее. Я ждал встречи и жадно пригля­
233
дывался, часто видел красивых, но ни одна не походила
на Ту...
Шли годы, а все не находил Ее — не встречалась.
Я начал тихо отчаиваться — гонюсь за каким-то мира­
жем, сочинил себе миф.
И было библиотечное знакомство — некая Леночка
Совкина, остроносая, светлая, легко заливающаяся сму­
щ е н н ы м румянцем. Однако ее смущение не мешало нам
целоваться в темных уголках Глуховского бульвара.
Потом возле меня появилась Шура Горелик, студент­
ка с почвоведческого факультета, плотно сбитая, с бро­
вями, сросшимися у переносицы, с чистыми, честными,
широко расставленными глазами, человек твердых взгля­
дов и целеустремленного характера. Она не дозволяла
мне целовать ее на бульваре, а наши встречи со свой­
ственной ей прямотой и серьезностью воспринимала как
первый шаг к женитьбе. Право, я даж е временами по­
думывал: это не так уж и плохо для меня. Шура — на­
дежная опора, в минуты отчаяния ободрит, в минуты
увлечения охладит, с такой не пропадешь...
Но тут наконец произошло то, чего я так долго
ждал. Я встретил Ту...
В автобусной толкучке стояла женщина, я нечаянно
наткнулся на нее взглядом и содрогнулся — широкие
брови, дремотный взгляд из-под приспущенных ресниц,
четкий рисунок губ и тяжелый пучок волос на затылке.
Она была меня явно старше, уж е зрелая женщина, не
девчонка, но все равно Та! И чем больше украдкой я
приглядывался к ней, тем сильней убеж дался — Она,
никаких сомнений. Меня бросило в испарину и охвати­
ло отчаяние.
Сейчас Она двинется к выходу, кинет на меня сколь­
зящий, равнодушный взгляд из-под пушистых ресниц...
исчезнет. Она, о которой я впервые задумался в дал е­
ком детстве, там, на грязном проселке посреди весен­
него неопрятного поля, мальчишкой в солдатских бо­
тинках, не изношенных отцом, Она, которую в последние
годы я ж дал каждый день. Казалось, стоит только
встретить, и произойдет счастье — великое и единствен­
ное в моей жизни. Я узнаю Ее, Она меня, и тут ж е ни­
что не сможет нам помешать, никакие силы.
Я-то узнал, но Она меня узнавать не собиралась,
терпеливо сносила автобусную тесноту, рассеянно гля­
дела мимо, мимо такими знакомыми, вымечтанными
234
глазами. И с каждой минутой, с каждой секундой, с
каждым поворотом автобусного колеса приближается
остановка, на которой Она сойдет. И исчезнет. И бу­
дешь ты знать — Она не миф, не мираж, созданный
твоим воображением. Будешь жить и казниться, чув­
ствовать себя вечным несчастливцем. Жить просто так,
никого не любя, жить с равнодушием, по привычке, по
инерции, лететь в невнятное нечто, словно пуля, мино­
вавшая цель. Я чувствовал: в эти минуты совершается
промах, обессмысливающий все мое существование.
Она двинулась к выходу, я посторонился. Она
скользнула по моему лицу невидящим, далеким, направ­
ленным внутрь себя взглядом из-под пушистых ресниц.
Она сошла на Театральной
площади, я выскочил
следом. Среднего роста, чуточку плотная, модная дуб­
ленка обтягивает покатые плечи и крепкую тонкую та­
лию, походка неторопливая, с горделивым достоин­
ством, несколько тяжеловатая и медлительная. Р од ­
ственно знакома!
Родственна!.. Как разъединены люди друг с другом!
Какие непроходимые овраги леж ат между нами. Попро­
буй продерись через заросли суетных понятий прили­
чия, возведенных в законы условностей, сквозь врож ­
денное недоверие — встречный не может быть другом,
будь с ним начеку, не доверяй. Нет простой и легкой
дороги от человека к человеку. Каждый из нас — кре­
пость с поднятыми мостами.
Я шел за спиной незнакомки в десяти шагах и су­
дорожно решал, как подступить. Н адо сказать все, вы­
плеснуть из души: «Вы та самая, какую я искал всю
свою сознательную жизнь. Та единственная, неповтори­
мая, одна из тех многих и многих тысяч, которые когдалибо встречались мне в жизни. Второй такой нет и быть
не может! Встретить единственную можно лишь раз з
жизни, другого случая не представится. Не смейте его
пропустить! Остановитесь, не проходите мимо того
счастливого чуда, которое подарено мне и Вам!..» Вы­
плеснуть из души, а она... она примет меня за сума­
сшедшего.
И еще меня дико смущало житейски суетное — на
ее плечах дорогая, модная дубленка, она, долж но быть,
избалована достатком, а я студент, я предстану перед
ней в потасканном осеннем пальтишке. У завоевателя
слишком жалкий вид, чтоб рассчитывать на победу.
235
Пока я панически колебался, к незнакомке подошли.
Это был монументальный мужчина, вложенный в мону­
ментальное пальто, с крупным выглаженным лицом, на
котором с самого рождения отпечатано выражение са­
моуверенности. Он небрежно тронул перчаткой шляпу и
взял незнакомку под локоть. И увел ее от меня.
Навсегда.
Странно, она совсем не походила на Майю. Ничего
общего.
Теперь мне чуть-чуть стыдно своего мальчишества,
давно уж е не жалею, что встречи не получилось, боль­
ше того, считаю удачей — прошла мимо, оставила меня
убитым, опустошенным, но свободным. И все-таки вспо­
минаю ее благодарно. Д а будет счастлива она в жизни!
Мне почему-то радостно, что такая женщина живет на
сЕете. Д а, да, радостно без всякой корысти. И безболез­
ненно.
Я уж е кончал аспирантуру, когда в институте появи­
лась Зульфия Козлова. Ее экзотическое имя и посконная
фамилия совмещались не случайно — кровь потомков
Тамерлана была перемешана в ней с мужицкой кровью
тверичей. Д ве темные косы, большие бархатистые гла­
за, смуглое, со стремительным профилем лицо, не вя­
завшееся с ленивой заторможенностью движений. От ее
полнеющей, мягкой фигуры веяло покоем. Однако этот
покой обманчив. Зульфия была хронически больна не­
устроенностью. Она блестяще кончила один из столич­
ных институтов, сумела быстро защитить кандидатскую,
и тут началась ее невеселая одиссея — из одного учеб­
ного заведения в другое, всюду, по ее выражению, она
натыкалась на «замшелые авторитеты». Мимоходом она
успела трижды побывать замужем и трижды развес­
тись. Душевная неустроенность пригнала ее к нам, д у ­
мается, она заставит кочевать ее до старости, искать и
не находить, вечно бегать от самой себя.
Началось у нас с ее поучений. Поджав под себя ногу,
выставив крепкое колено, она, обволакивая меня барха­
тистым взглядом, лениво рассуждала:
— Человек создан для счастья, как птица для поле­
та. Нет ничего пошлей этой птичьей фразы. Мы разум­
ны, значит, способны видеть впереди опасности, а зна­
чит, не можем беспечно наслаждаться настоящим. Чело­
236
век, мой милый, самой природой обречен жить в веч­
ной тревоге, не создан для счастья. Нет...
Я оказался для нее единственно близким, мне без
нее тож е было пустынно и неуютно. П ожалуй, она даж е
победила Ту, вымечтанную. Я все больше и больше з а ­
ражался ее ленивым примиренчеством перед неизбеж ­
ным. Все чаще и чаще стал задумываться: не гонялся
ли я за призраками? Незнакомка — не призрак. Д а,
она просто красивая женщина, наверно, редкостно кра­
сивая, если так смутила тебя. Но оглянись на себя —
редкостных ли ты сам качеств? Почему тебе, заурядно­
му, судьба должна подарить из ряда вон, исключитель­
ное? Не блажи, принимай то хорошее, что есть, умей
радоваться.
Я забывал, что Зульфия только проповедовала сми­
ренность — ленивым голосом, бархатно-кротким взгля­
дом, — а сама жила не смиренно, не могла принять, что
ей предлагала судьба, предпочитала неприкаянность.
Я навряд ли бы смог сделать Зульфию счастливой.
Скорей всего появилась бы другая, не схожая с Той, не
мифическая — нормальная.
А невероятное было уж е близко.
6
Заваливался на спину месяц. Лягушки кричали
влажно-картавыми голосами — скрип, бульканье, над­
садное кряканье, изнемогающие стоны. В оздух рыдаю­
ще звенит. Лягушки?.. Д а они ли кричат? Не сама ли
наша планета этой глухой странной ночью заговорила
вдруг с прорвавшейся страстью? Гибнет в небе светило,
Земля не может оставаться равнодушной. Она должна
страдать и негодовать.
Моя рука лежит на прохладной руке Майи, греет ее.
Рука на руке — жест доверчивости, жест достигнутой
близости.
С рюкзаком за спиной и бумагой в кармане, в кото­
рой говорилось, что районные и колхозные руководите­
ли должны оказывать мне, научному сотруднику Инсти­
тута почвоведения и агрохимии, помощь, я время от
времени бродил по полям области.
Современное земледелие, пользующееся химическими
удобрениями и химической защитой от вредителей, дав­
но уж е вызывало тревогу у моего научного руководите­
ля. У меня тоже. И мы оба хотели, чтобы этой трево­
гой прониклись все, в том числе и руководство
областью.
В тот раз пришлось выехать осенью, чтобы взять
пробы воды в известном по области Чермуховском озе­
ре и втекающих в него многочисленных речках. Эти
пробы должны были показать, насколько повысилось
химическое загрязнение вод за один только сезон —>
прошедшие весну и лето.
В селе Ступнино обычно я брал для себя помощни­
ка, двенадцатилетнего смышленого парнишку Петю
Бочкова, но тот уехал к старшему брату, и бригадир
привел мне сразу троих девиц. Трех студенток област­
ного пединститута, посланных сюда «на картошку».
И вот пасмурным вечером в селе Ступнино возле за­
топленного крыльца бригадного дома я впервые увидел
Майю. Ее горький изгиб губ, ее всполошенно темные, с
невнятной мольбой глаза, толстый платок на голове
скрывал ее волосы...
Та, исчезнувшая незнакомка самой природой созда­
на, должно быть, госпожой — женщина, сознающая
свою власть. Я сразу, при первом ж е взгляде на нее по­
чувствовал себя рабом, безвольным и обезличенным.
Сейчас передо мной стояла девочка с горестными губа­
ми, молящими, заранее благодарными глазами — во­
площение слабости и доверчивости. Не мог ж е я знать
тогда, что всего этого нет — обман природы, но беспро­
игрышный, покоряющий. У меня сразу ж е защемило в
груди от самозабвенного желания помочь, защитить,
совершить что-то сверхдоброе, жертвенное, что-то столь
необычное, чтоб исчезла с губ горькая складка. И сразу
ж е я почувствовал себя сильным, дерзким, способным на
подвиг.
Исчезнувшая незнакомка! Д а будет жизнь твоя ра­
достна! Хорошо, что такие, как ты, живут на свете. Но
как ты, госпожа, повелевающая богиня, потускнела пе­
ред Майей — груба, тяжеловесна, плотски бесхитрост­
на. Твоя власть безобидна и бессильна по сравнению с
тем, что дано Майе: видимостью беззащитности вызы­
вать отвагу, доверчивостью — самозабвение, обманчи­
вой горестностью — исступленную ж аж ду добра.
С Майей были еще две девушки, Галя и Оля, одна
238
полная, добродушная, курносая, другая — худенькая
брюнеточка, остроглазая и бойкая на язычок.
Мы вчетвером три дня лазили по берегам Чермуховского озера, навещали устья ручьев и маленьких ре­
чек, на ночь возвращались в Ступнино.
Была обычная осенняя погода с тусклым низким не­
бом, временами сеявшим мелким дож дем. И озеро л е­
жало свинцовое, неулыбчивое. И каждый куст встречал
нас недружелюбно — обдавал холодной водой. Но я на­
ходился в красочном, поразительном мире, где воздух,
емкий и насыщенный, можно было видеть, где мокрая
земля с облетающей порослью казалась просторнее и
обширнее обычной, и я по ней бродил в возвышенно­
тревожном настроении. Бродил и всему удивлялся: то­
му, что застенчивый ствол осины травянисто зелен, что
тесовые крыши изб стального звонкого цвета, что
тоскливое небо над нами вовсе не тоскливо — не пло­
ско, а глубинно, созвучно с дымчатыми лесами, и пе­
реполненное свинцовой водой озеро поражало меня
своей мощью. На каждом шагу ошарашивающие откры­
тия. Я словно снова впал в детство, стал тем парнишкой,
который донашивал не доношенные отцом солдатские
башмаки, застывая в изумлении перед сквозным берез­
няком и полем в неопрятной стерне.
И какие счастливые минуты наступали, когда разго­
рался костер, а я устилал мокрую траву лапником, уса­
живал своих гостей.
И разогретая на костре, пахнущая дымом тушенка с
черным хлебом была так вкусна, что судорогой сводило
челюсти.
И как не хотелось нам, насквозь вымокшим, падав­
шим с ног от усталости, возвращаясь в село, расста­
ваться друг с другом.
•
А однажды мы не нашли ни лавы, ни поваленного
дерева, чтобы перебраться через очередной ручей, и я
перенес по очереди всех троих на тот берег на руках.
И Майю тоже. Она обняла меня за шею, я слышал на
своей щеке ее дыхание. А когда я опустил ее на землю,
она, сияя глазами, тронув в смущенной улыбочке изло­
манные губы, сказала:
— Как-кой вы сильный!
Д а, я был сильным, я был добрым. И мне все нра­
вилось. Нравились девочки, все трое, и неуклюжая Га­
239
ля, и бойкая, легкая на ногу Оля. Я им тож е нравился,
нисколько не сомневаюсь.
Каждый человек — крепость с поднятыми мостами.
Ерунда! Мосты так легко падают — входи! Таким хоро­
шим, таким легким и свободным человеком я еще ни
разу не чувствовал себя в жизни. И не моя в том
вина.
Нет, я не смог добиться, чтобы с Майиных губ исчез
горький излом. Я уж е тогда понял — это врожденное.
Никогда не добьюсь, но буду вечно желать этого.
Вечно, если д аж е ее и не будет рядом.
На третьи сутки вечером я устроил маленький про­
щальный праздник — бутылка красного вина для дево­
чек, бутылка водки для себя и для хозяина дома, где я
жил. Однако девочки пили вместе с нами водку и весе­
лились. Толстая Галя всплакнула. Майя предложила
выпить за встречу в городе. Все трое тут ж е мне дали
свои адреса и телефоны, я — свои всем троим.
На следующее утро они меня провожали. И снова
толстая Галя всплакнула, а у Майи страдальчески тле­
ли глаза, изгиб ее губ, уж е до боли родной, — немотный
крик.
А в городе, издалека все стало для меня выглядеть
по-иному. Я начал люто казниться. Эти девочки не­
сколько месяцев тому назад сидели еще на школьной
парте. А я готовился к защите кандидатской, препода­
вал таким вот желторотым студенткам, и женщина
бальзаковского возраста — если уж выражаться и
дальше по-книжному — дарит меня своей любовью,
значит, признает равным себе. Я почти что другое поко­
ление... Реакция исстрадавшегося от жары и замеш ­
кавшегося на берегу в испуге перед холодной водой.
Майя первая позвонила ко мне в институт. Раньше
Оли и раньше Гали. Я еще не понял тогда, что она во­
все не беззащитна и робка, а решительный человек, ку­
да решительней своих подруг. И меня тоже.
Мы стали часто встречаться.
И только спустя полтора года я осмелился положить
свою руку на руку ее. Это случилось самым тривиаль­
ным образом — в кинотеатре «Радуга».
Сейчас моя рука греет ее прохладную руку. Лягуша­
чьими голосами ропщет планета. В небе под незримым
натиском медленно, медленно падает на горбатую спи­
ну месяц.
240
7
Наконец он совсем лег на горб, беспомощно, рогами
вверх. В таком положении еще никогда не приходилось
видеть Луну, даж е на картинках.
— Вот оно... — сказал я. — Затмение.
Пришла та самая, обещанная календарями «наи­
большая фаза», когда 83 процента всей Луны закрыто
набежавшей тенью. Календари лишь забыли предупре­
дить, как выглядит эта фаза — рогами вверх!
Майя вздрогнула и сж ала мою руку — изломаны
брови и губы, глаза круглы, в них страх.
— Гляди... — срывающимся шепотом. — Он улы­
бается!
— Кто?
— Не знаю... Он!
И тут только я увидел — над знакомым миром, над
стынущей смолистой заводью, поигрывающей уж е ж ал ­
ким расплавленным золотым клочком, над висящей лох­
матой, беспросветно черной громадой заросшего берега,
где деревья растут и вверх к небесам и внутрь, в глубь
земли растрепанными вершинами, над нашим мостиком,
парящим над бездоньем, висела... улыбка! Просто улыб­
ка сама по себе, без лица, без хозяина.
Казалось, даж е лягушки чуть попритихли, влажные,
булькающие и картавые голоса — клочьями, остров­
ками.
— Как клоун, — выдавила из себя Майя.
Улыбка на небе, улыбка мироздания или кого-то в
нем, вездесущего и невидимого. Его самого нет, он по­
слал только свою улыбку, неподвижную, плоскую, во­
все не веселящую.
— Как клоун... Только Он очень, очень устал,
Павел.
— Он... Может, на колени нам опуститься, Майка?
— Нет, ты приглядись!
Приглядываться нужды не было: плоский, словно
крашеный, клоунский рот на небе, в нем и впрямь чув­
ствовалась усталая горечь и еще, пожалуй... холодная,
жуткая жалость ко всему, что внизу. К нам, стоящим
на скрипучих мостках, к кричащим
лягушкам...
Для этой всевышней улыбки как мы с Майей, так и ля­
гушки одинаково мелки и ничтожны.
Майя ж адно озиралась.
16 В. Тендряков
24!
— Павел! — ее сдавленный голос зазвенел. — Все
ненастоящее, Павел! Все, все кругом! И омут, и берега,
и лес на нем! Временное, случайное!..
— И ты ненастоящая? Это уж е мне обидно, — я хо­
тел свести на шутку.
— И я, и ты! Мы, наверное, и есть самое ненастоя­
щее. Наш миг короче всех, Павел! Он это знает. Он
улыбается!
— Н у не короче ж е лягушачьего, Майя.
— Утешаешься? Чем? Что наш век длинней лягуш а­
чьего!— Майя тянулась вверх, к небесной застывшей
улыбке, лицо бледно, кричащие брови, сведенный рот,
она даж е перестала быть красивой. — Во-он!.. —■Она
вскинула тонкую руку. — Вон там плывет бесконечное
время, несет галактики. И в этом бесконечном крохот­
ный просвет, волосяной, микроскопический — это моя
жизнь! Я появилась на свет, чтоб увидеть, как проблес­
нет надо мной мир. И снова в небытие, и снова пусто­
та — и уж е навсегда. Я пытаюсь, пытаюсь обманывать
себя, выдумываю, что когда-то повторюсь, что Он не
изобретателен — колено мухи и колено человека... А он
смеется, Павел. Он-то знает, что у меня впереди только
одно ничто. Вынырнула из этого ничто в нем и утону.
И еще радуюсь, что живу, цепляюсь за свой волосяной
век, недоумеваю, как можно с ним расстаться. Вот эта
Настя... лет сто тому назад здесь... А если бы она тог­
да не бросилась в этот омут, что бы изменилось? Д а ни­
чего, все равно бы исчезла, как исчезли все, все без
исключения, что вместе с ней жили. Не бывало еще та­
кого удачника, который бы обманул время... И как
Ему — Ему! — не жалеть нас. Не смерти боюсь, нет!
Нелепости! Зачем я, к чему я? Кому нужно мое мелька­
ние на свете? Брошусь вот сейчас в воду или не бро­
шусь — да велика ли разница, чуть-чуть тоньше станет
волосок просвета...
— Майка! — Я схватил ее за руку, рывком повер­
нул ее к себе — искаженное лицо с налитыми страхом
глазами. — Ты чем меряешь время, Майка? Секундами,
минутами, веками! А они одинаковы, эти секунды и ве­
ка? Улыбается, жалеет... Это Луна-то нас жалеет?
Очнись, Майка! Сколько там Луна существует — четы­
ре, пять миллиардов лет. Не волосяной просвет — во­
образить нельзя. Только что там за эту невообразимость
произошло? Д а ничего — чуть больше оспин стало на
242
ее роже, Проходят миллионы лет за миллионами, а ни­
чего не случается, ничего не меняется. А вот двадцать
два года назад — только двадцать два! — тебя не было
совсем. Ты появилась, выросла, в тебе каждую секун­
ду что-то меняется, отмирают одни клетки, рождаются
другие, и мысли возникают, и эвон... страсти кипят.
Твоя секунда, Майка, куда вместительней десяти лун­
ных тысячелетий. Волосяной век? Д а ты сейчас добрых
три минуты завывала на Луну — свои три минуты, сто
восемьдесят секунд! Тысячу восемьсот лунных тысяче­
летий! Так кто из вас больше прожил — ты или Луна?.,
Майя слушала — русалочьи голубой лик, обжигаю­
щие глаза. И кричали лягушки, и висела над миром
приклеенная без лица улыбка.
— Вместительные
секунды... — тихо
произнесла
Майя, неспокойно вглядываясь в омут с опрокинутыми
деревьями. — И у Насти тоже?.. Д а нет, должно, так
пусты были, что в воду бросилась.
— А может, наоборот? — возразил я. — Чувствова­
ла, что непрожитое время могло бы стать слишком за­
полненным...
— Тогда зачем ж е она его в омут? — удивилась
Майя.
— А оно уж е ей не принадлежало — купец купил
задешево. Чуж ое, не свое выбрасывала.
Майя с сомнением покачала головой.
— Она все равно бы кому-то подарила непрожитое
время — другому человеку, детям, может, и вовсе не­
знакомым людям, работая на них. Значит, так и так не
свое, чужое.
— В ажно ж е не просто отдать, важно — кому и за
что. Купчина, должно, не стоил Настиного.
— Кому и за что... Ты знаешь?
— В общем-то, знаю.
— А я... двадцать один год мельтешу на свете и все
еще не знаю, кому нужна, на что пригодна. Одни какието желания, в которых и сама не разберусь.
— Ты мне нужна, Майка!
Она с горечью усмехнулась.
— Н ужна... Если б тебе такое сказали, радовался
бы?.. Нет, каждому хочется не одного осчастливить, а
хоть какой-нибудь перпетуум-мобиле подарить людям.
— Ты и подаришь, Майка,
— Как?
16*
243
— Изменив меня... Ты разве не замечала, что рядом
с тобой люди меняются.
— Замечала — гарцевать вокруг начинают.
у ж не считаешь ли, что и я гарцую?
7 Ы исключение, Павел. Как раз в тебе-то я ни­
каких перемен и не заметила.
— Я, Майка, рядом с тобой начинаю видеть сквозь
стены. Рядом с тобой я уж е сам страшусь своей силы,
готов опрокинуть горы, сорвать Л уну с неба, открыть
живую воду... И перпетуум-мобиле тож е изобрести
могу!
— Вот если бы меня заразил этим.
— Д а как можно заразить того, от кого идет благо­
родная зараза? Ты катализатор, Майка. Катализатор в
реакциях не участвует, он их ускоряет. И не думай, что
такие люди — второй сорт. Совсем наоборот! «Приро­
да-мать! когда б таких людей ты иногда не посылала
миру, заглохла б нива жизни!» Может, нива жизни со­
всем бы и не заглохла, но то, что без людей-катализаторов мы до сих пор скребли бы свои поля сохой, пере­
двигались бы на волах с колесным скрипом, — это уж
точно.
Майя молчала, смотрела вниз, но ее голубые до про­
зрачности веки, таящие влажный мрак глаз, подрагивали.
— Май-ка! Если рядом тебя не будет, я увяну, усох­
ну, стану тупым, слабым, безвольным. Меня жуть берет,
Майка, если подумаю, что ты не меня, а кого-то друго­
го — сильным и счастливым... Н е я, а кто-то другой ря­
дом с тобой — перпетуум-мобиле... Майка! Я мечтал,
но не очень-то верил, что такое чудо со мной случится.
Случилось! И уж без чуда я теперь жить не могу! Ты
слышишь, Майка, что такое ты для меня?
Майя пошевелилась, смятенно оглянулась направо,
налево, словно стараясь запомнить все, что нас окруж а­
ло, решительно выдохнула:
— Пошли.
И первая двинулась с мостков на берег. Я двинулся
за ней, словно на привязи.
На берегу она задерж алась, повернула лицо к Луне.
Окруженное впитавшими ночной мрак волосами, нежно
светящееся узкое лицо с тревожной складкой рта и мер­
цающими глазами выражало затаенную решимость.
По-прежнему над землей, над рекой, обмершей и
244
бурлящей лягушачьими голосами, висела вселенская
улыбка, заливала всепроникающей — до дна души, под
корни трав — печалью.
8
.
Я родился от приговоренного к смерти отца, носив­
шего в легком осколок снаряда. Я родился на свет спус­
тя неделю после того, как в Европе умолкли пушки.
Мне было всего несколько месяцев, когда над Хироси­
мой взорвалась атомная бомба. В нашей избе стоял
гошнотно-сладковатый запах лепешек из травы. Они
походили на навозные коровьи лепехи, их ела мать, для
меня она правдами и неправдами сберегала чистый
хлебушко. А Васька Клюкин, парнишка-сосед, на год
младше меня, умер с голоду на исходе зимы.
В двенадцать лет я услышал: запущен первый искус­
ственный спутник. В четырнадцать — ракета впервые
достигла Луны. В шестнадцать — Юрий Гагарин, пер­
вый из людей, побывал в космосе. К этому времени я
уж е глотал научно-фантастические повести и научно­
популярные книги, знал, что такое «парадокс близне­
цов», слышал и сам произносил имя Эйнштейна.
Война и голод, космические головокружительные по­
леты и гуляющий по миру страх перед атомными и во­
дородными бомбами, возможное и невозможное, пере­
путанное в сознании. Д а ж е мужики на завалинке, чадя
махоркой, рассуждали о гибельной сущности стронция:
— Бабы и те от него лысеют, и кровь — как моча.
Я не был самым лучшим в школе учеником, но твер­
до знал, что поступлю в институт, стану ученым.
Я мальчишески самонадеянно верил — сделаю в ж из­
ни что-то большое, столь нужное людям, что мне будут
ставить памятники после смерти, а деревня Полянка
станет известна миру: здесь родился великий человек!
С годами мир вокруг меня сильно разросся, а я из­
рядно измельчал в своих глазах — великий, где уж! —
но честолюбивое желание сделать нечто всеобще полез­
ное, пусть уж не такое большое, продолжало во мне
жить.
Мир разросся для меня — и раскрылся. Я начал ви­
деть в нем не только те опасности, о которых озабочен­
но говорили даж е мужики на завалинке. Заводская тру­
ба, выплескивающая промышленные отходы, не менее
245
страшна, чем ракеты с термоядерными боеголовками.
Уже теперь раздаются голоса: «Наш воздух загрязнен,
наши реки отравлены, наши земли истощены!» Зеленые
луга, речные излучины, леса в голубой дымке — кра­
сив светлый мир вокруг! Его закоптят, задуш ат, за ­
пакостят... Кто в наш век не отравлен страхом за гря­
дущее?..
Отравлен и я. Был! И совсем недавно.
Но вот Майя... Я люблю! А можно ли любить и не
испытывать надежды? Я люблю — я надеюсь, а значит,
не в состоянии жить отравленным. Я люблю, чувствую в
себе взрывные силы, могу видеть сквозь стены, могу
изобрести
невозможное — перпетуум-мобиле,
не
удавшееся другим! И спасение мира мне по плечу, по­
тому что люблю, потому что хочу столь страстно, столь
неистово жить, что всякая мысль о гибели кого бы то
и чего бы то ни было для меня просто неприемлема!
Майи встречаются и другим, не один я люблю, не
один я чувствую — способен на невозможное! — моя
животворная мощь не исключительна, не редкость, а
обычна для мира сего!
Пока на свете рождаются Майи, жизнь не переста­
нет цвести. Несущие в себе любовь, они-то и есть истин­
ные спасители человечества!
Мы уходим от поверженной —■ рогами вверх — Л у­
ны, Майя замкнута, Майя молчит.
9
Нам везло в эту ночь — в самое глухое время суток
на самой окраине города на нас выехало такси. Не н а­
до тащиться пешком через весь город.
— На Конармейскую улицу, — сказал я шоферу,
усаживаясь.
— Нет! — резко отозвалась Майя. — На М енделе­
ева, двадцать три... Я теперь там живу.
На Менделеева, двадцать три жил я.
Сонный ночной шофер молча тронул с места
машину.
Медленно и устало расстегивая плащ, она оглядыва­
лась: железная койка, простой стол, книжная полка, па­
246
ра стульев, на пустой стене одиноко небольшая репро­
дукция — этюд Грабаря «Рябинка», кусочек пестрой,
хохочущей осени.
Моя келья с выходом на балкон. Сама комната
столь мала, что кажется несущественным приложением
к коридорчику, прихожей, ванной и кухне. Я только год
назад получил квартиру, пусть самую маленькую, ка­
кая может быть, но отдельную. Почти вся моя жизнь
прошла по общежитиям — школьное общежитие при
десятилетке в райцентре, студенческое общежитие на
четыре койки, аспирантское... И вот четырнадцать квад­
ратных метров, обнесенных стенами, накрытых кры­
шею, со всеми положенными удобствами, за исключе­
нием телефона.
Майино лицо с яркими бровями не выражало ниче­
го, кроме врожденной скорби, глаза с безразличием
скользили по стенам мимо хохочущей рябинки, остано­
вились на балконной двери, которая одновременно слу­
жила и окном.
— Задерни. Пусть даж е луна не заглядывает к нам.
Она уронила на пол плащ, ушла в ванную комнату.
Со вскинутой головой, в узкой гибкой спине незнакомая
мне натянутость, походка вздрагивающая, насильствен­
ная, каждый шаг — натужный толчок.
Она вышла, а я заметался: поднял плащ, кинул на
стул, бросился к балконному окну, тут ж е сбил стул
с плащом, сел растерянно за стол, вскочил и застыл
посреди комнаты.
Она здесь, она за стеной. И сейчас, сейчас вот по­
явится. Уже не такой, какой я ее знаю, иною!.. «Мо­
жешь считать, выхожу за тебя замуж ». Эти слова она
произнесла с сумрачной решительностью внизу, в
подъезде, повесив трубку телефона-автомата, скупо
предупредив родителей, что ночевать не придет.
Я ж дал, я надеялся — да, произойдет, да, будет! Но
когда-то, в благословенном и еще невнятном будущем.
Будущ ее вдруг ринулось навстречу и... застало меня
врасплох. Я знал женщин, давно уж е не терялся перед
ними, но Майя для меня не просто женщина — непри­
хотливые желания и нескромные мысли несовместимые
ней, до сих пор гнал их от себя, стыдился их, боялся
осквернить да ж е нечаянным помыслом. Сейчас, вот сей­
час — иная Майя...
Я вспомнил, что окно так и осталось незадернутым.
247
«Пусть даж е луна...» Я кинулся к окну, задернул.
И обернулся.
Она стояла в комнате, утопая в моем купальном х а ­
лате — тяжелые складки падают до самого пола. Лица
нет, есть только глаза, бездонно темные, без блеска —
прямо на меня! — истекающие ужасом. И не двинуть
рукой, и ноги непосильно чугунны, и пересохло горло —
полный столбняк. Только сердце бешено стучится в
ребра.
Она чуть повела плечом — жест неловкий, с беспо­
мощным вызовом, — и тяжко свисавший халат рухнул
вниз, выплеснув из себя ее, узкую, белую, ослепитель­
ную, как всполох. И глаза, горящие черным ужасом, по­
гасли под веками, и лицо медленно склонилось, и на
выпуклый чистый лоб упала жесткая прядь волос. Гла­
за погасли, их сковывающая сила исчезла, я, освобож ­
даясь от деревянности, сделал шаг к ней, робкий, вино­
ватый, готовый оборвать движение, замереть при взмахе
ее ресниц. Скованная, ожидающая, мучительно безза­
щитная, преодолевающая себя, решившаяся на перво­
бытное откровение — вот она я, как есть, смотри!
Острые, хрупкие, нервные плечи, потерянно уроненные
тонкие руки, и упруго стекающие бедра, и недоуменные
груди. Как есть — вся! Проста и чиста, доверяюсь.
С колотящимся сердцем я сделал второй шаг, опустился
на колени^ уловил молочно-свежий запах ее кожи, ли­
цом ощутил глубинное тепло ее тела. Она вздрогнула,
когда я прикоснулся лицом, и снова замерла.
На меня с высоты глядели ее бездонные глаза...
10
Она уснула, и лицо ее было детски обиженным, по­
жалуй, капризным, но не трагичным. Вкрадчивые тени
падали от опущенных ресниц, на нежной коже под тон­
кой ключицей была маленькая родинка, мне не знако­
мая. Д а и вся она с растрепанными короткими густы­
ми волосами, с кулачком, втиснутым под выпирающую
скулу, с невнятной капризностью на губах нова для ме­
ня и пронизывающе родна, хоть плачь от беспричинной
к ней жалости. '
За окном забуянили воробьи, их хлынувшие голоса
можно было бы принять за обрушившийся звонкий ли­
вень, если бы сквозь небрежно задернутую занаЕеску не
248
протекал зовуще ясный розовый свет, какой может ро­
диться лишь при безоблачном, победно широком рас­
свете.
Медленно и осторожно, затаив дыхание, не спуская
глаз с ее ресниц, хранящих под собой дымчатую тень,
я постепенно высвободил себя из-под одеяла, легко под­
нялся, чувствуя, как рвется из меня наружу энергия:
что-то делать, двигаться, еще и еще раз перебрать,
осмыслить свершившееся счастье, жить взахлеб.
Я поднял оброненный ею халат, натянул его на себя,
открыл осторожно дверь на балкон, еще раз бросил
взгляд на Майю — перепутанные волосы на подушке,
кулачок под скулой, прочерк ресниц, — вышел.
Солнце пока не взошло, пылало все небо, круто
вздыбленное над городом, пылало без накала, насыщен­
ным, освежающе прохладным сиянием. Всемирно не­
объятное, мощное и кроткое пожарище, где нет пламе­
ни, нет лучей и нет теней, просто воздух обрел свети­
мость, проникает в каждую пору, надышись им — и сам
засветишься изнутри.
И под океаном света, на дне его — знакомый город,
накрытый крышами. Знакомый, но преображенный —
вымытый, снявший с себя житейскую копоть, настолько
праздничный, что уж е просто не представляется, как в
нем теперь будут существовать обычные люди, те, кто
суетно мельтешит на земле ради куска пожирней, кто
способен корчиться от зависти, вынашивать ненависть,
лгать другим и себе, напиваться до скотства, скверно­
словить бессмысленно; те люди, кого не тревожат ни
собственная нечистоплотность, ни загрязненные реки, ни
отравленный воздух, ни растущий шум, плодящий не­
врастеников. Вымытые крыши, они парадны, даж е не­
сколько крикливы сейчас, похожи на пеструю россыпь
гальки, океан света лежит на них. Праздничный город
сейчас пуст, кажется, что он ж дет новых жите­
лей, не терпящих никакой грязи, чьи желания столь же
лучезарны, как это кротко пылающее утро.
И я содрогнулся от простой мысли: наступающее се­
годня совсем будет непохоже на все дни, оставшиеся
позади. Там — зажито обычное, здесь — начало
начал!
За моей спиной в нескольких шагах спала Майя.
Всю жизнь шел к ней!
Единственная... Люди истерли это слово. Не я пер­
249
вый, не я последний нуждаюсь в нем. Единственньяс1.
Уже использовано, но другого-то нет.
Всю прошлую жизнь — к тебе, всю будущую —
рядом! И стану постоянно оглядываться на себя...
Без тебя толкался бы среди людей человек, навер­
ное, не столь уж и дурной, но прощающий себе многое.
Озаренная тобой жизнь впереди — нет, не подведу, бу­
ду достоин тебя, Майя!
Буду! И это тебе подтвердят люди. Ты сделаешь
счастливым меня, а я их. Отдам им себя без остатка,
все силы, какие есть, всю жизнь день за днем. Клянусь,
Майя, буду!..
Но люди могут и не понять, что начало начал — ты,
от тебя рождается. Они не догадаются вознести тебе
благодарственную молитву.
"
Так я за них провозглашу тебе, Майя, многие лета!
Д а пусть всегда исходит на меня твой свет!
Д а не иссякнет твое влияние на меня!
Д а станет вечен твой светлый дух!
Д а будет жить он и в поколениях после нас!
Единственная средь людей —
Жизнь дающая!
Меня окружал океан света. Отдыхал внизу чистый,
праздничный город. Я молился. И мое божество лежало
за моей спиной, подсунув под щеку сжатый кулачок.
Глава вторая
УТРО
1
В школе у меня было много учителей, научивших
меня понимать бином Ньютона, периодическую систему
Менделеева, естественный отбор Дарвина. Но, увы, ни
про одного из учителей школы я не могу сказать: это
он направил, он определил мою жизнь, он изначальный
творец моего будущ его — Учитель с большой буквы!
Настоящий Учитель всегда ниспровергатель, он перево­
рачивает с ног на голову твой привычный мир, в про­
стом заставляет видеть сложное, сложное низводит до
250
емкой простоты, и черное после него становится белым.
Лишь в институте я наткнулся на человека, кого
смею назвать этим высоким именем.
«Он создал нас, он воспитал наш пламень!» Нас
было не так уж и много, со всего курса только двое
стали его аспирантами — Витька Скорников, мой прия­
тель, и я. Витьку Скорникова он едва ли не проклял...
за излишнюю верность себе.
Борис Евгеньевич Лобанов, многолетний заведующий
кафедрой прикладной химии в нашем институте, в свое
время сделал открытия, которые позволили изменить
технологию получения азотистых удобрений. И до сих
пор в специальной литературе среди других почтенных
имен постоянно упоминается его имя. Виктор загорелся
примером Бориса Евгеньевича: добыть те ж е удобрения,
но дешевым способом, из самого дешевого сырья — воз­
духа! Казалось бы, весьма похвально — верный ученик
идет по стопам Учителя. Но Учитель сам был недоволен
собой.
Он теперь постоянно приводил слова Энгельса: «Не
будем, однако, слишком обольщаться нашими победами
над природой. За каждую такую победу она нам мстит».
В США с 1949 года по 1968-й производство зерна на
душу населения увеличилось на шесть процентов — все­
го лишь на шесть за девятнадцать лет! — а использова­
ние удобрений на... 648 процентов! Оказывается, хими­
ческие удобрения «подобны наркотикам: чем больше их
используют, тем в больших дозах они требуются». Толь­
ко слепой может не видеть, что за малые победы грядет
великая месть!
Борис Евгеньевич Лобанов убеж дал в этом своего
ученика Виктора Скорникова, но ученик остался верен
старому профессору Лобанову, подарившему стране
многие тысячи тонн удобрений, а вместе с ними многие
тысячи тонн хлеба... Виктор, воспользовавшись случа­
ем, перевелся в другой город, в другом институте успеш­
но защитил свою диссертацию.
Борис Евгеньевич отзывался о нем с горечью:
— Не освободил себя от обезьяны — мастерски спо­
собен передразнивать других, а найти свое, увы, не
дано.
В устах, в общем-то, деликатного Бориса Евгеньеви­
ча это звучало почти как проклятие.
■ Где-то в прошедших веках родилось убеждение: по­
251
бедителей не судят! В наш парадоксальный век появи­
лись победители, пристрастно судящие свои победы. Те,
кто помог открыть цепную реакцию, раньше, громче,
тревожней, чем кто-либо, заговорили о страшной радио­
активной опасности. Л ео Сциларды и Роберты Оппенгеймеры существуют и в других науках, пусть они не
столь известны миру, но их нешумная тревога, право
же, не менее обоснована.
Доктор химических наук Лобанов был из таких —
судил свои победы, считал, что они представляют угро­
зу для будущего.
Д олж но быть, такой самосуд не проходит безнака­
занно для ученого. Тот ж е Роберт Оппенгеймер в ядер­
ной физике уж е больше ничего не сделал, стал
заниматься санскритом. Борис Евгеньевич продолжал
преподавать студентам химию, следил со стороны за
нашими работами, но сам уж е в лабораторию не
заглядывал, научных статей давно не писал, а только
популярно-просветительские — о биосфере, экосфере, о
глобальном равновесии. Он стал активным членом
разных обществ, комитетов, комиссий по охране среды
от загрязнения. Хлопотал, заседал, составлял доклад­
ные, стучался в высокие кабинеты. Он по-прежнему
считался моим научным руководителем, но охотнее раз­
говаривал со мной о проторях и убытках человеческого
сосуществования, чем об азотно-фиксирующих бактери­
ях, которые стали предметом моего исследования.
Нет, Борис Евгеньевич не мог упрекнуть меня, как
Виктора Скорникова, в «обезьянничанье». Мой учитель
был «чистым» химиком, я, его ученик, стал биохими­
ком, и крен в эту сторону наметился у меня еще в сту­
денческие годы.
Личная исповедь и наука — вещи, обычно не совме­
стимые, но нельзя миновать того, что заполняло и запол­
няет мою жизнь, а потому придется рассказать, чем
именно я занимаюсь.
И мы, и все живое, что нас окружает, собственно,
состоим из азотистых соединений. Азот — это наша
жизнь, наша пища, мы постоянно нуждаемся в азоте.
И мы купаемся в. нем, в великом океане азота — нашей
атмосфере. Но только купаемся. Каждый из нас может
в нем умереть от азотного голода. Тот азот, который
нам нужен, мы получаем из земли сложным путем —
252
через растения, через мясо животных. Атомы азота в
воздухе спаялись в «глухую» молекулу, ни на что не
реагирующую и неимоверно прочную. Чтоб расколоть
ее, нужна, например, температура едва ли не выше, чем
на Солнце. Такой орешек человеку раскусить не под
силу.
Но каким-то чудом ее удается «раскусывать» расте­
ниям, они питаются азотом воздуха, однако и для них
эта пища тяжела, от нее сыты не бывают. И тут им на
помощь приходят бактерии. Есть счастливцы растения,
у которых прямо на корнях проживают колонии микро­
специалистов по добыванию азота из воздуха — прослав­
ленные клубеньковые бактерии. Вот если б они квар­
тировали на корнях пшеницы или ржи, то человечество
тоже было бы счастливо — с каждым урожаем наши
почвы не оскудевали бы, а становились еще плодо­
родней.
Однако существуют бактерии, которые живут в поч­
ве сами по себе, ни с какими растениями не связаны,
но брать азот из воздуха способны. Их открыли еще в
конце прошлого века и возликовали: стоит начать их
разводить, запускать в почву — и тощие подзолы, даж е
песок, даж е материковые глины станут обильно плодо­
носить. Увы, азотобактеры оказались капризны и рахи­
тичны. Они сами еще больше растений нуждались в хо­
роших почвах.
Где-то на четвертом курсе я загорелся — что, если
посвятить жизнь этим азотобактерам?! Они же, бакте­
рии, — не в пример людям и зверям, у них поколения
сменяются поколениями в течение часов, а не десятиле­
тий и не столетий. А потому и наследственные откло­
нения у них — дети не похожи на своих родителей! —
должны случаться достаточно часто. Могут появляться
более хилые и нежизнеспособные, а могут и стоически
выносливые, преодолевающие самые неблагоприятные
условия. И мне казалось, что стоит лишь с усердием и
терпением заняться разведением азотобактеров, поме­
щая их все в более и более неблагоприятную среду, как
рано или поздно в моих руках окажется некий мутант —
сверхазотобактер! Он будет чрезвычайно жизнестоек
и неприхотлив, вот тогда-то и вноси его в подзолы, в
пески, в материковую глину, превращай их в плодонося­
щие почвы!
Свои наивные мечтания я пресек сам, сам дошел до
253
простой и обескураживающей мысли: азотобактеры су­
ществуют многие миллионы лет, природа наверняка их
ставила в разные условия, и если до сих пор не суще­
ствует тот сказочный азотобактер, то что-то мешает,
что-то столь непреодолимое, перед чем пасует даж е
всемогущий естественный отбор.
Совсем недавно открылось, что растения-счастливцы
не только принимают помощь от бактерий, но и сами
помогают им. В Москве на Долгопрудной профессор
Турчин получил из сока растений таинственную пока
жидкость. Волшебный эликсир, дающий чудесную силу
клубеньковым бактериям. Но азотобактеры-то справля­
ются без растений! С помощью чего? Фабрикуют ли они
сами такую жидкость? Или имеют еще что-то, не менее
удивительное? Словом, передо мной замаячило — от­
крыть то непреодолимое, что мешало природе пестовать
сверхазотобактеры! Открыть, найти обходной путь к
тому, чтобы подзолы, пески, материковые глины плодо­
носили, словно тучный чернозем!
Д ля многих моя тема казалась фантастической, но не
для Бориса Евгеньевича.
— В ней есть сумасшедшинка, — говорил он, — но
весьма умеренная, компромиссная... Видите ли, дорогой
мой, чтоб быть вашей идее по-настоящему прозорливой,
мешает одна консервативная уступка — само пахот­
ное поле! Вы его решили улучшить, но все-таки оставить
для будущих поколений, а оно, ох, накладной подарок.
Рано ли, поздно население так возрастет, что придется
распахивать всю свободную от застроек землю, иначе
не прокормишься. Пахотные поля сожрут все леса, а
значит, высушат реки, вода станет дефицитом, пусты­
ня — повсеместным явлением. Спасительна ли по боль­
шому счету ваша идея, рассудите сами?..
Объемистый лысый череп, запавшие виски, ж естко­
ватое лицо аскета с прямым решительным носом и не­
решительные голубые рассеянны^ глаза, и легкое сухое
тело бывшего спортсмена — когда-то давным-давно
Борис Евгеньевич, брал призы по лыжам. Он был стар­
ше моего отца на целых десять лет, но ни один из мо­
лодых ученых в нашем институте не мог сравниться с
ним в воинственной непримиримости к общепринятому,
254
устоявшемуся. Эка, куда хватил — корми людей и не
паши землю!
Я пытался уязвить его, смиренно спрашивал:
— А какой вы представляете себе спасительную идею?
Он смеялся и обезоруживающ е разводил руками.
— Не знаю.
Впрочем, я понимал: его слова прямого отношения к
нашей науке не имели, просто появился повод лишний
раз высказаться о трудной судьбе рода человеческого,
которая не давала покоя ему в последние годы. А уж
раз по<вод появлялся, то остановить Бориса Евгеньевича
было нельзя.
— Сейчас считается высшим благом — открыть но­
вое, никому не ведомое, тогда как куда для всех нас
важней понять простое и очевидное. Все видят — идет
демографический взрыв, планета уж е тесна, а станет и
вовсе не хватать места под солнцем, люди начнут зады­
хаться в общей давке. Казалось бы, чего проще — дого­
вориться, пока не поздно, о регулируемости рож даемо­
сти. Ан договориться-то мы и не способны. Вспомните
старый гоголевский конфликт Ивана Ивановича с И ва­
ном Никифоровичем. Гоголевские Иваны глупы, необ­
разованны, с таких, мол, и взятки гладки. Но я вот мно­
ю лет слежу за теми, кто меня окружает, люди с выс­
шим образованием, многие из них, право, по-настояще­
му умны, а гоголевские Иваны по сравнению с ними
еще терпимые люди...
Мне хорошо было известно, о чем говорил Борис
Евгеньевич. Я знал, что профессор Пискарев давно нена­
видит профессора Зеневича. В оны времена, еще до мое­
го появления в институте, Зеневич сострил о пискаревской теории теплового видоизменения растений: «За
вкус не ручаюсь, а горячо подам». Сам Пискарев давно
отказался от своей теории, профессора вежливо здоро­
вались при встрече, улыбались друг другу, и... старая
история Монтекки и Капулетти повторялась в наших
стенах. Молодые студенты, едва оглядевшись в инсти­
туте, уж е начинали прикидывать, к какому клану им
прислониться. Пискаревцы с зеневичевцами, Монтекки
с Капулетти — в коридорах, на семинарах, на собраниях,
на ученых советах мелкие стычки и крупные сражения,
легкие уколы и тяжелые удары, «да» одних непременно
становится «нет» для других. Слава богу, Борис Евгень­
евич был слишком крупная фигура для этой м еж доусо­
255
бицы, перед ним могли только заискивать, но втянуть
не пытались. За надежной спиной своего шефа и я спо­
койно жил, без помех работал.
— Не найдено способа, как совместить иванов И ва­
новичей с иванами Никифоровичами. Ни о какой дого­
воренности в масштабе всего человечества и речи быть
не может. «Грустно жить на этом свете, господа!» Ой,
нет, нам уж е теперь не до грусти...
Все это «жомини да жомини» * — разговоры на от­
влеченные темы , а кто-то должен был делать науку,
обещающую: «Хлеб наш насущный даж дь нам днесь».
Я тащил лабораторию на себе, все меньше и меньше
рассчитывал на помощь своего старого Учителя. И бе­
гал плакаться на него к Зульфии Козловой, единствен­
ному другу и поверенному, так как Витька Скорников
давно уж е перебрался в Новосибирск.
2
У Зульфии узкий, стиснутый с висков высокий лоб,
потухше-матовый цвет лица, бархатные ласковые гла­
за и в черных, гладко забранных в пучок на затылке
волосах робкая седина. Она всегда сидит в одной и той
ж е позе, уютно подвернув под себя ногу, облокотившись
на диванную подушку.
— Мир без праведников не живет, а праведней не
становится... — Голос ее ленивый и убаюкивающий, о д ­
нако им она может произносить и жестокие истины, и
язвительные упреки. — Лобанов перестал быть ученым,
сам знаешь, не потому что выдохся. Наоборот, у старика
наступило второе дыхание, а вместе с ним и самомне­
ние: силен, мудр, все по плечу, даж е праведнические
подвиги. Выжимать из бактерий крупицу пользы — уж е
не серьезное. Взять быка за рога, перестроить больной
мир — на меньшее он не согласен. Весьма распростра­
ненная глупость неспокойных и мыслящих людей.
— Глупость мыслящих?..
— А ты считаешь, что это миленькое свойство при­
суще только дуракам? Какая наивность! Непреходящие
глупости, милый мой, чаще совершают мыслящие, уж е
* П ереф раз строк из стихотворения Д ениса Давы дова «Песня
старого гусара»: «Ж омини да Ж омини, а об водке ни полслова».
Ж омини — французский генерал, перешедший на сл уж бу в русскую
армию.
256
потому только, что они в большее вникают, глубже
зарываются. Поверхностный дурак вообще не способен
родить оригинальную глупость, повторяет лишь чужую,
всем очевидную, значит, и не столь опасную. Возьми, к
примеру, Ж ан-Ж ака Руссо, глупцом, право, не назовешь,
а глупостей нагородил столько, что два века с ними но­
сятся и износить не могут.
— Ты считаешь, что желание перестроить мир —
глупость?
— Д а неужели ты считаешь иначе?
— Но люди тем только и занимаются, что перестраи­
вают и подправляют доступный мир.
В ее ласковых глазах теплится снисходительная
усмешечка.
— Полно, мальчик, полно, не повторяй чужих за­
блуждений. Построить -плотину, повернуть вспять реку
еще не значит изменить мир.
— И все-таки от плотины, от повернутых рек мир
меняется.
— Точно так же, как и от коз, которые выедают
кустарник на острове, предоставляя дождям и ветру
сносить почву, оставляя бесплодные скалы. Человек, по
сути, поступает по-козьему, вся разница в масштабах.
Зульфия, обласкивая меня взглядом, выжидающе
замолкает. Она знает не только, что возражу я, но уже
заранее приготовила свой ответ.
— Ты хочешь приказать разуму, — говорю я с до­
садой, — на то-то дерзай, на то-то не смей замахивать­
ся. Кто установит границу между дозволенным и недо­
зволенным?
— Д а сам ж е разум, золотко. Не кто другой, а разум
открыл нам вселенское чудище — разбросанные по про­
странству несчетные галактики и нас среди них, нечто
невразумительно малое, греющееся у жалкой звезды.
Если ты действительно разумен, то сообрази: что можем
сделать мы... мы с миром?! Перевернуть его развитие по
нашему желанию — ха! Согласись, что глупо... В награ­
ду за твою милую доверчивость я сейчас постараюсь
напоить тебя чаем. Сиди и жди, не смей срываться.
Вот тебе твой Босх...
Она любит обрывать спор в самом накале, но уже
тогда, когда, по ее мнению, противник прижат — пока
не осознал поражения, пусть дозревает сам с собой, по­
чувствует свое ничтожество, постигнет ее великодушное
17 В. Т ен дряко в
257
величие. Чай появляется в каждую нашу встречу, но
всегда в разное время, всегда он некая торжествующая
пауза.
Как-то однажды я наткнулся в ее книгах на цветную,
роскошно изданную монографию — Иероним Босх.
И каждый раз, как только выдавалась свободная мину­
та, я со странным, почти нездоровым любопытством на­
чинал смаковать изощренные кошмары, созданные боль­
ным воображением этого средневекового художника:
всадники с репейными головами на опрокинутых кувши­
нах, зеленые ведьмы с чешуйчатыми хвостами, уши, от­
рубленные человечьи уши, зажавшие карающий нож,
умиление в соседстве с агонией, целомудренность в
обнимку с развратом, наслаждение и рвотность, тошнотворнейшие химеры и лица людей тошнотнее химер.
От этого необузданного безумия, от буйного до безобра­
зия хаоса надрывных страстей я сам начинал разлаж и­
ваться — чувствовал отвращение и упивался, отдавал
себе отчет, что это воспаленный бред свихнувшегося
гения, и мучительно искал в нем разумную логику, на­
страивал себя на иронический лад и испытывал озноб.
Мне и неприятно мое нездоровое раздвоение и достав­
ляет удовольствие, почти что мстительность, только не
понять — мстительность кому?.. Зульфия не видела ни­
чего странного в моем интересе к Босху, без задней мыс­
ли подсовывала — развлекись на досуге.
Насколько замысловато сложны бывали ее рассуж де­
ния, настолько неухищренно просто принимала она на­
ши отношения — никаких условностей, претензий, тре­
бований, обещаний. Неприкаянная
жизнь, видать,
научила ее терпимой мудрости: цени любую близость,
если она спасает тебя от одиночества. А в институте, да
и во всем городе у нее, кроме меня, близких людей не
было.
И все-таки связь наша оказалась непрочной — лоп­
нула сразу, как только появилась Майя. Сразу же пос­
ле блужданий вокруг Чермуховского озера с тремя сту­
дентками, оторванными от уборки картошки, еще до
первого свидания с Майей с городе я вдруг ощутил в
себе такую несокрушимость жизни, что фатальные рас­
суждения Зульфии о судьбах человеческих мне стали
казаться просто- смехотворными. Подогнув ногу, с улы­
бочкой на губах, за чашкой чая — о страстях-мордастях
судного дня, эва!..
258
Зульфия не демонстрировала переживаний, не ис­
кала случая объясниться, сама отодвинулась в с т о р о н у .
А наша близость — единственное, что скрашивало ее
одиночество. И я знал, Зульфия давно тяготится своим
неопределенным положением в институте...
Меня нисколько не удивило, когда услышал: она со­
бирается уезжать от нас.
Она перехватила меня в коридоре. Подбородок уто­
плен в воротник, низко надвинутая на лоб меховая
шапочка, лицо осунувшееся, тусклое, в углу сжатых губ
вздрагивающий живчик и голодный, ищущий взгляд.
—• У тебя сейчас ничего срочного? — вопрос в
сторону.
Меня ждали в отделе кадров, где я должен был
оформить с трудом пробитую Лобановым новую едини­
цу для лаборатории, но понял, срочное надо забыть.
— Ничего.
Она вытащила из папки крупную книгу в цветистом
глянцевом супере.
— Вот... На память.
Иероним Босх.
— Тебе ж е нравился этот художник...
— Д а, — солгал я. — Спасибо. Ты сейчас?..
—■ Такси уж е ждет внизу.
Беспросветно бархатные глаза.
— Все повторяется, Павел, все повторяется: никто
обо мне здесь не заплачет, и никго не встретит меня там
с радостью.
И бархатность исчезла, глаза заблестели от навер­
нувшихся слез.
В такси мы ехали замкнутые каждый в себя. Устрем­
ленный в пространство профиль, взметнутая в напряже­
нии бровь, в углу сжатого рта неуспокаивающийся
живчик.
— Я никогда не боролась за себя. Почему? — вдруг
спросила она.
Не мне отвечать на этот вопрос.
— П охоже, мое появление на свет было не запро­
граммировано, потому-то всюду я лишняя. А лишним
не только невозможно бороться за себя, хуж е — не­
прилично!
17*
259
Застывшая на взлете бровь, под жесткими ресни­
цами подозрительный блеск, дергающийся в углу рта
жквчик.
3
Я посадил ее на поезд и в последний раз увидел ее
лицо сквозь мутное стекло вагона — печальное и от­
страненное. П оезд тронулся, и она уплыла, унося в не­
уютную даль свою неустроенность.
Господи! Как непрочно мы все привязаны друг к
другу!
Зульфия, уехавшая неоплаканной, а не потеря ли это?
Майя, счастливо найденная после долгих, долгих
поисков. Но нить, соединяющая нас, еще тоньше, чем
была с Зульфией. Пока мы лишь украдкой встречались,
я еще не посмел выдавить из себя признания, и момент,
когда в темном зале кинотеатра «Радуга» я положил
свою руку на ее, был тогда впереди. Я нашел Майю,
она вдруг также найдет другого — порвется все, оста­
нусь один. Не лучше бы задержать Зульфию... Уехала
неоплаканная.
Никогда я не предавал Майю, даж е мысленно. Толь­
ко тут — в первый и последний раз.
Стоял морозный вечер, свежевыпавший снежок хру­
стел под ногами. Я круто завернул в привокзальный
ресторан.
В потном воздухе висит пластами табачный дым,
слитно-глухой гул голосов, лязг тарелок, неистребимый
запах кислых щей. Встрепанные женские прически и
прически монументальные, гладкие проборы и розовые
лысины, цветные мохеровые шарфы и помятые коман­
дировочные пиджаки, золотые погоны офицеров и не­
затейливый ситчик, обтягивающий пышные телеса.
И кругом суетное шевеление, сосредоточенность над
тарелками, полупьяные голоса и призывы до вопля:
— Официантка!.. Девушка! Девушка!..
Взмыленные девушки-официантки в сбившихся на­
крахмаленных
кокошниках
плавают над суетным
многолюдьем.
Каждый привокзальный ресторан — маленький Вави­
лон, смешение народов, чужих друг другу, не пытаю­
щихся друг друга понять. Заблудиться в этом Вавило­
не — незавидное счастье того, кто одинок.
260
Компания — двое краснолицых мужчин и две разо­
млевшие женщины — поднялась, оставляя после себя
разграбленный стол, и я поспешно занял нагретый чу­
жим задом стул.
Зульфия уж е далеко за городом — кочевница два­
дцатого века. Нынче страждущие покоя мечутся как уго­
релые, а умные понимают меньше глупых.
Я сидел, задумавшись, за неприбранным столом.
И вот тут-то ко мне подошел он. Из толпы, из содома
бесцеремонно нырнул в мое одиночество.
— Свободно? — вежливо тронул спинку стула.
Я кивнул, он уверенно опустился, положил на стол
красные руки, уставился на меня изучающе, но друж е­
любно. Тощий, длинный, из ворота растянутого свитера,
как квач из махотки, высовывалась тонкая кадыкастая
шея, лицо узкое, подсушенное, разрез рта старчески
аскетический, нос мелкий, точеный, мальчишески вздер­
нутый. Он уж е успел потерять признаки возраста —
двадцать ли лет всего или уж е за тридцать? — но явно
бывалый человек. Одет бедно — поверх свитера потре­
панный пиджачок, — в жизни не преуспевает, а держит­
ся свободно и независимо. Возможно, независимость
наигранная, возможно, он из ранних алчущих, готовых
стать другом первого встречного ради стопки водки.
Он участливо спросил:
— Тоже приезжий?
— Нет, здешний.
— А я только что с поезда. Из Минска сюда.
Я сейчас нуждался в друге-собеседнике, а нет более
душевного друга, чем жаждущий выпить. Уж он-то,
можно не сомневаться, будет предельно внимателен,
отзывчив на каждое слово, на каждый твой вздох. С та­
кими людьми быстро устанавливается пусть мимолет­
ная, зато горячая любовь к ближнему.
— Хотите выпить со мной? — предложил я.
Он тряхнул запущенными космами.
— Не употребляю.
Вот те раз! И я невольно устыдился своих скоропа­
лительных подозрений.
— Учтите, — тоном завсегдатая предупредил приез­
жий, — водки здесь не подают, только дорогой коньяк.
— Вытерплю. Так вы отказываетесь?
— Вместо дорогого коньяка закажите мне тарелку
дешевых щей. Я голоден. — Без смущения, без заиски­
261
вания, глядя мне в глаза открытым светлым взглядом.
Зато смутился я, поспешно согласился:
— Д а, да, закажите себе что хотите. Я понимаю,
каждый может оказаться в стеснительных оостоятельствах.
Он усмехнулся.
—. Это мое обычное состояние — не иметь денег на
тарелку щей.
Все больше и больше он мне нравился. Откровение
за откровение, я спросил:
— Кто вы, странный человек?
—• Разве не иметь денег так уж странно?
— На щи, пожалуй, что да. Теперь каждый на это
зарабатывает.
— А я не работаю.
■— Чем ж е тогда занимаетесь?
— Езжу. Гляжу.
— Имея при этом какую-то цель?
■
— Нет.
■
— Но на разъезды нужны деньги.
— Мне их дают.
— Кто?
— Случайные знакомые, вроде вас.
— Дают? Добровольно?
Я, наверное, с большим, чем нужно, любопытством
поглядел на него, и он меня спокойно осадил:
—• Успокойтесь, я не вор и не вымогатель. Впрочем,
вы не первый, кто подозревает меня в дурном.
— Д а, бож е упаси, в мыслях не было подозревать
вас в дурном... Но как все-таки понимать — случайные
знакомые?
— А как объяснить, что вы предложили сейчас на­
кормить меня? Вы случайный знакомый.
— Ну, а если бы я, случайный, совершенно случай­
но вдруг оказался еще и феноменально скупым?..
— Нашелся бы другой. Непременно.
— Так уж и непременно?
— Д а. Вы не замечали, что добрых людей не столь
уж и мало на свете. Их куда больше, чем неотзывчивых.
Он каждым ответом клал меня на лопатки. Кажется,
мне следовало извиниться перед ним:
— П охоже, за свой жалкий хлеб-соль я бесцеремон­
но выматываю вам душу. Простите, постараюсь ни о
чем больше не спрашивать.
262
— Спрашивайте, не стесняйтесь, вы нисколько не
обижаете меня.
— Мне кажется, вы достаточно образованный чело­
век. Вы что окончили?
— Не окончил экономический институт, бросил его
на четвертом курсе.
— Почему?
— Д а потому, что понял — меня готовят к тому,
чтобы я кому-то подчинялся и кого-то подчинял. Ни то­
го, ни другого я делать не хочу. Решил жить свободным
от всех и от всего, обязанным лишь доброте встречных
людей.
— И вас не тяготит, простите, роль постоянного про­
сителя?
— Ничуть. Я прошу иногда, но никогда не выпраши­
ваю. Вы бы могли отказать мне сейчас, ни умолять, ни
повторять своей просьбы я бы не стал.
— Нисколько не сомневаюсь.
— А я не сомневаюсь в другом — если я вдруг от­
кажусь теперь от вашего обеда, вам будет очень не­
приятно.
— Вы правы.
— Вот вам пример: людям очень хочется, чтоб ктото принял от них то доброе, на что они способны.
И представьте, если все перестанут из ложной стесни­
тельности обращаться за помощью друг к другу, не
будет и возможности проявлять доброту. Это качество
усохнет за ненадобностью.
— Странно... И возразить тут ничего не могу.
— Почему-то всем это кажется странным. Странно
обратиться к ближнему — помоги; не странно — вы­
рвать у него ловким маневром кусок изо рта. А как час­
то такое делают люди, считающие себя глубоко поря­
дочными...
Я не успел ничего ответить — над нашим столом
стояла официантка в кокошнике, с вопрошающим взо­
ром и огрызком карандаша, нацеленным в развернутый
блокнотик.
Я стал заказывать обед незнакомцу.
Его звали Гоша Чугунов. После обеда я поинтересо­
вался:
— Где ж е вы будете ночевать?
263
— На вокзале, — ответил он. — Если, разумеется,
нельзя будет переночевать у вас.
И я, не колеблясь, согласился:
— Именно у меня-то и можно. Я один как перст.
Так Гоша Чугунов впервые вошел в мой дом.
И случилось это года за пилтора до лунного затме­
ния, соединившего меня с Майей.
4
После лунного затмения прошло полмесяца, запол­
ненного сближением с Майиными родителями и пере­
оборудованием моей холостяцкой однокомнатной квар­
тирки под семейное гнездо.
Впрочем, переоборудование было не суетным, не
утомительным и даж е не особо дорогостоящим. Ж ел ез­
ную, взятую в свое время напрокат у коменданта инсти­
тутского общежития койку вынесли вон, на ее местовстала тахта, просторная и зеленая, как кусок весеннего
поля. Н ад ней в изголовье я привинтил к стене матовое
бра. Сменили шторы на единственном окне (оно ж е и
дверь на балкон). В кухне повесили белые шкафчики,
а кухонное окно тоже украсили занавесочкой в пестрых
цветочках.
И однажды вечером Майя привезла из дому малень­
кий коврик, положила его на пол возле тахты, отошла
к двери, постояла, склонив голову, уронив на чистый
лоб прядь волос, произнесла удовлетворенно:
— Кажется, все.
Я вгляделся и поразился: вещи в комнате вдруг не­
зримо стали связаны друг с другом. Матовое бра в из­
головье — с зеленым простором тахты, полки с книгами,
внушительно серьезные, с письменным столиком; он,
старый, несолидный, один из тех казенных столов, что
украшают второразрядные учреждения, обрел неожи­
данно свою физиономию, и кресло, придвинутое к нему,
выглядело столь значительным, что, казалось, внушало:
стою не просто для удобств, сиденье, рождающее глу­
бокие мысли. Робость берет. И центром, связывающим
все и вся — бра, тахту, полки, стол с глубокомысленным
креслом, — был'коврик, только что разостланный на
полу Майей. Без него не существовала бы незримая
гармония, заполняющая наше жилье.
А на стене — хохочущая осенняя рябинка Грабаря..,
264
И я стоял, пораженный этим разлитым по знакомым
вещам непривычным мне покоем. Стоял и наслаж дал­
ся. Вот через это пойдет моя жизнь. Она будет, конечно,
обременена заботами, суетой, часто дерганая и нервная.
И ты станешь временами уставать от нее, но каждый
вечер приходить сюда, в эту нехитрую гармонию бра,
тахты, стола с креслом и коврика на полу и обретать
силы. И здесь тебя будет всегда ждать она, созидательница гармонии, творец покоя. Что еще надо? Можно ли
желать большего?
Вот оно, оказывается, как выглядит человеческое
счастье!
И, должно быть, Майя переживала то ж е самое. Она
попросила:
— Задерни шторы.
Верно! Через окно к нам рвется внешний мир — наш
город, столь ж е шумный, как и остальные города на све­
те, в нем разные люди переживают разное. Потом мы
вернемся к ним, станем жить среди них, вместе с ними
радоваться, вместе с ними сострадать. Потом... Сейчас
у нас свое, и мы им ни с кем не желаем делиться.
Мы сидели на новой тахте и пили кофе. Впервые
по-семейному. А я думал о том, как много у нас — бес­
конечно много! — впереди таких вот вечеров, отгоро­
женных от всего и от всех, глаза в глаза. Думал и об­
мирал: вероятно ли такое? Рядом с ней...
У Майи лучились глаза и вздрагивали губы. Она бе­
режно взяла мою руку.
— Павел... Плохо, когда с детства веришь, что ты
чем-то лучше других, необыкновеннее. А я, кажется,
родилась с этой мыслью.
— Каждый мальчишка и девчонка, Майка, думают,
что они пуп земли... пока не вырастут.
— У меня это затянулось... до девятого класса.
И ведь училась так себе, и никаких талантов не было:
стихи писала — бросила, рисовать бралась — не полу­
чалось, в кружке самодеятельности играла — как свя­
занная на сцене и голосишко слабый. Ну ни проблеска,
а так верила — лучше других, необыкновеннее! — что
и все кругом тоже начали верить. Подружки завидовали,
не зная чему, ребята относились с почтением. Почему?..
— Ты красива, Майка. Красота — дар божий, врод,е таланта.
— Ах нет, у нас в классе Ниночка Румянцева —
265
глазищи во, коса через всю спину. Я дурнушка рядом с
ней. А ей не завидовали, только два самых тихоньких
парня, Кусенков и Фунтиков, в нее влюблены были...
Ну а в девятом классе я задумалась: школа-то кон­
чается, куда дальше идти, кем быть?.. Кем, Павел? Мате­
матику и физику не любила — в технический вуз мне
и соваться нечего. Куда — в театральное, в консервато­
рию, в художественный институт? Лучше других,
особенная! Тут-то вот и очнулась — с высокой горки да
в лужу!..
Лучистые глаза Майи потухли, взгляд ушел внутрь,
на изогнутых губах блуждала улыбка, страдальческая
и растеряиная.
— Педагогический институт под боком, пошла в не­
го... И распаляла себя — стану, мол, преподавателем
литературы, не таким, как все, свой подход найду, свой
метод открою. Рисовала себе, как я детишкам о Пушки­
не рассказываю: притихший класс, круглые глаза... Д о ­
хожу до того, как раненый Пушкин умирает в своей
квартире на Мойке, прощается с женой и с друзьями,
все плачут, и я вместе со всем классом... Умиление, да
и только. Опять возомнила, что уж стану не иначе как
великим педагогом. Ян Коменский в юбке! Опять, П а­
вел, опять! Тебе не смешно? Ну улыбнись, скажи, что я
дура наивная. Стою того.
— Я и сам, Майка, о памятнике мечтал.
— Ты — о памятнике? Каком памятнике?
— Бронзовом, во весь рост, вроде первопечатника
Ивана Федорова, только без бороды. И ставил его в мыс­
лях посреди нашей деревни — куры порхаются,
козы
травку щиплют, бабы с ведрами к колодцу идут, а я
стою... на пьедестале.
— А за что тебе памятник, ты знал?
— Смутно, Майка. За какие-то потрясающие науч­
ные открытия, конечно... от благодарного человечества.
Она сидела передо мной, неулыбчиво серьезная, не­
много озадаченная, что-то соображала про себя, наконец
тряхнула волосами:
— Но ты и сейчас веришь, что сделаешь открытие?
— Пожалуй... Только памятника себе, право, уже
не хочу.
'
— А у меня от веры в себя ничего... ну, совсем ниче­
го не осталось — пусто. Года не проучилась, как поня­
ла — какое там, буду учительницей-словесницей в
266
школе. «В окончаниях существительных после шипящих
и «ц» под ударением пишется «о» и без ударения — «е»...
Изо дня в день, из года в год вдалбливать в ребячьи го­
ловы такие вот правила, и горы тетрадок с орфографиче­
скими ошибками, и скучные, казенные программы, из
которых не смей выскочить, и хошь не хошь, а гоняйся за
процентом успеваемости, отчеты, педсоветы, методичес­
кие совещания... В себя заглянешь — пусто, вперед за ­
глянешь — не светит. И никто, никто не виноват в том,
сама такая нелепая — как ни верти, а ни к чему себя не
приладишь. Павел!.. — Ресницы ее взметнулись, глаза
огромные, пугающе темные. — Я презирать себя стала,
презирать! Со стороны посмотреть, живу, как все, встре­
чаюсь с людьми, болтаю о пустяках, смеюсь, а внутри
эдакий сверчок сидит и пилит, пилит: «Пустое!.. Пустое!..
Пустое место!..» Иной раз не выдержишь, сорвешь­
ся на мать, на подруг... Главным образом матери до­
ставалось... И по ночам в подушку плакала от тоски, от
жалости к себе, такой недотепе...
Я пошевелился, хотел негодующе возразить, но она
подалась на меня — распахнутыми глазами, всем телом.
— Молчи!.. Я бы до сих пор так и барахталась в
себе, если б не ты. А ты несколькими словами... Там,
над Настиным омутом, под Его улыбкой... Ты сказал
мне, помнишь: «Заглохнет нива жизни»... Так я повери­
ла, Паша, поверила! В невероятное, в то, что я женщина,
жизнь воскрешающая и жизнь украшающая, младшая
сестра тех, кто вдохновлял Гомеров. Нет, я не брошу
институт, наверно, стану учительницей. Может, и не сов­
сем плохой. Будет у меня, как у всех, профессия, но
призвание... Мое призвание, Паша, быть запалом, взры­
вающим силы. Д а, да! Силы, которые будни сделают
сказкой, из глины сотворят прекрасное! Вер-рю-ю!
Вер-рю-ю! Мне выпало счастье поджигать тебя, тебе —
взрываться!..
Глаза ее горели, щеки пылали — задохнись и за­
жмурься. Я сидел оглушенный.
Рядом с ней — вечность! Вероятно ли такое?
Вероятно. Не пугайся ты, не один счастливец на
свете.
Д а благословенны будут все, кто нашел друг друга!
Д а неиссякаемо будет до конца дней раз и навсегда
обретенное счастье!
Д а повторится оно в наших детях, в детях наших
267
детей и дальше, дальше, пока род людской жив на пла­
нете! А может, еще дальше — повторится в запланетных и засолнечных далях, куда устремится беспокойное
человечество и свое человеческое унесет с собой.
Всем, всем, всем, живущим сейчас, и тем, кто будет
жить, — таких вот минут с глазу на глаз!
5
Раньше это событие именовалось торжественно —
«венчание». Сейчас в лучшем случае называют сухо,
по-деловому, без особых сантиментов — «бракосочета­
ние». Но и столь деловое слово кажется уж е нам излиш­
ке возвышенным, мы предпочитаем пользоваться канце­
лярским лексиконом — «зарегистрироваться», «распи­
саться». Богатый и красочный русский язык тут оскорби­
тельно оскудел и выцвел.
Столь обидное пренебрежение к знаменательному
моменту, отмечающему создание новой семьи, было за ­
мечено даж е нашими городскими властями. Нет, они,
власти, не собирались вводить в разговорный обиход
высокий стиль, зато предприняли ряд решительных
мероприятий. Д ля начала были выделены соответствую­
щие сметы, и к скучному зданию бывшего, не очень рес­
пектабельного ресторана-шашлычной «Казбек» пристро­
или некое архитектурное излишество —■портик с высо­
ким крыльцом и колоннами в псевдоионическом стиле,
придав тем самым респектабельность, превратив бывшую
шашлычную во Дворец бракосочетания. Магазин гото­
вого платья рядом обрел новую вывеску, а вместе с ней
и новую специфику, стал «Магазином для новобрачных».
И хотя в нем ничего особого не продавалось, но уж е
входить в него можно было только по особым би­
летам.
Казалось бы, городские власти вполне преуспели в
своем усердии, однако и этого им показалось мало. Они
обязали один из комбинатов бытового обслуживания —
изготовлявший алюминиевые кастрюли — чеканить па­
мятные медали, коими администрация Дворца бракосо­
четания награждала молодоженов. П охоже, не каждыйто город достиг такого.
Колонны ли в стиле древних греков, памятная ли
медаль тому причина, но так или иначе, а во Дворец
бракосочетания надо было записываться в длинную оче­
268
редь и набираться терпения на долгие месяцы, если не
на годы.
Д ля тех, кто этим терпением не обладал, колоннами
и медалью не соблазнялся, существовали районные
загсы. Они не столь торжественно, но тем не менее
успешно перерабатывали холостых в молодоженов. Здесь
уж е не «бракосочетали», а «регистрировали» и «распи­
сывали».
Мы с Майей предпочли районный загс.
К загсу на Конармейской улице подкатили в точно
назначенное время и увидели — кучки празднично оде­
тых людей, в каждой, как пчелиная матка среди роя­
щихся пчел, невеста в белом одеянии.
Нас встретили перекатные разговоры ожидающих.
— Бракосочетательный затор получается.
— Теперь везде очереди, хоть газету купить, хоть
жениться.
— Население выросло, то ли еще будет.
— Д а не в населении дело, политика ныне другая.
Раныпе-то, в наши времена, весь загс — одна комнатен­
ка, а в ней девица с завязанной щекой — зубы болят.
Пять минут — все обстряпает и «до свидания» не ска­
жет. Теперь речь произнеси, и обязательно е чувством,
и кольца вручи, и шампанского дай выпить, снова без
речей нельзя. Культура выросла.
—■ Тоже работенка — зашиваются.
Боря Цветик, приятель Майиной подруги, владелец
«пожарного» «Москвича», как наиболее молодой и энер­
гичный из нашего окружения, стал решительно выяс­
нять обстановку:
— Граждане обручающиеся, кто на какое время?
Мы вот определены на три часа тридцать минут, а вы
на сколько, невеста?
— За нами будете, мы на три десять.
Невеста — из белого крепа выпирают телеса, лицо
плоское, широкое, прозрачная фата с жидких завитых
волос падает на дюжие плечи. Она одна среди невест
держится независимо, говорит громко, озирается вели­
чаво. Остальные юны и пугливы, таращат глаза, ж м ут­
ся к родителям. Окружение решительной невесты непри­
метное и подавленное, рядом с ней долговязый парень
269
новом костюме — пиджак коробом и галстук душит
шею. У него правильное деревянное лицо. Жених.
— Но вы сейчас идете? — допытывается Боря Ц ве­
тик.
— П еред нами оне! — указывает невеста всей дланью.
И те, на кого направлена ее длань, сильно конфузят­
ся. Он в новенькой твердой шляпе, сухая жилистая шея
торчит из накрахмаленного воротника сорочки, взрытые
глубокими морщинами щеки, выцветшие глаза. Она —
кургузенькая старушка, сильно робеет, смотрит в землю,
не знает, куда спрятать свои натруженные руки.
— Тоже нужно! — роняет презрительно телееистая
невеста. — Спохватилися.
И сконфуженный жених крутит жилистой стариков­
ской шеей, оправдывается:
— Д а коли б не нужда, зачем нам срамиться. Д ва­
дцать лет, считай, прожили вместе и не замечали, что в
незаконном браке. Теперь вот я остарел, хворать силь­
но стал, помру, ей даж е пенсии не дадут, а родня моя
уж постарается — из дому живенько выживет. Она у
меня видите какая, за себя не постоит, без угла и без
куска хлеба останется. Конешно, совестно нам с молодыми-то вместе... Но мы вас долго, поди, не задержим.
Нам торжественные речи говорить не будут и шампан­
ское пить тоже...
— Будут! Положено! — возражает невеста и внуши­
тельно пошевеливает дюжими плечами, овеянными проз­
рачной фатой.
—■ Тогда что ж... Потерпим, не такое терпели.
Майя слушает, озирается, пугливо взмахивает ресни­
цами. Мне она кажется особенно беззащитной в своем
столь нелепом для городской улицы свадебном наряде.
Смущаюсь вместе с ней, страдаю за нее, но не могу взять
за локоть и увести от всех, чтоб по-прежнему — с глазу
на глаз. Положено. Перетерпим, не такое терпели.
Неожиданно среди брачных групп появляется стран­
ная ф и гура— оплывшая лиловая небритая физиономия,
Еыбеленные глаза, замусоленная кепка, пиджак застег­
нут на одну пугозицу так, что одна пола выше другой,
отчего новоявленный кажется перекошенным. Он не­
твердо держится на ногах, покачивается, руки глубоко
запущены в карманы штаное, небритый подбородок вы­
соко задран, вызывающе ловит направленные на него
взгляды своими бесцветными глазами. Собравшиеся, из­
б
270
нывающие от безделья, прекращают разговоры, повора­
чиваются, наступает тишина.
— Что?! — при общей тишине и внимании изрекает
наконец фигура сипло и зловеще. — Чего смотрите, спра­
шиваю?.. Нравлюсь?.. Нет! И знаю, знаю, не могу нра­
виться! Безоб-ра-зен! Д а!.. А кто виноват, спросите? Кто
довел Серегу Кирюхина до жизни такой?..
Перекошенная фигура, покачиваясь, выдерживает
значительную паузу и патетически громыхает:
— Жан-на!.. Слышите, братья женихи... жан-на меня
довела до безобразия, чтоб ей провалиться!.. Братья ж е­
нихи! Вот вы стоите теперя возле своих невестушек...
Лебе-ди белы -я-а!..— Тугой грязный кулак вырывается
из кармана и возносится над головой. — Ведьмами ста­
нут!! Ужо вам, ужо, братья женихи! Сбросят оне белые
перья и кровь вашу будут пить! Изо дня в день, из года
в год — и не устанут, не-ет! Тошно вам будет и больно,
братья женихи! Ох, тошно! А стонать не смей! Стонать
она станет! И жаловаться не смей — ни-ни! Она будет
стонать и жаловаться... Спрятаться захочете, братья ж е­
нихи, не выйдет! Закон не позволит, под землей найдут!..
На казнь идете сейчас! На лютую! Нету зверя страшней,
чем жан-на! Бегите, покуда не поздно, братья женихи!
Сломя голову!.. Взгляните на безобразного Серегу Ки­
рюхина и бегите от невест, покуда не поздно...
Тяжелый кулак гулко стучал в перекошенную грудь,
в оплывшей щетинистой
физиономии — величавость
страстотерпца, вещающего великое откровение.
— И чего это глядят?! Безобразие полное! — первой
вознегодовала дюжая невеста. — Милицию сюда!
— Мил-ли-цию! — всем перекошенным телом повер­
нулся к ней страстотерпец и на секунду остолбенел.—
Эва! А за энту-то кто идет? Кто энто себя так не ж але­
ет?.. Эита даж е лебедиными перьями не покрыта... Уж
она сразу... Да!.. Живьем! С косточками!..
■
— Милиция! Милиция!
— Кто жених ее?.. Беги-и... Ой, беги-и!..
— Ми-ли-ци-ия-аИ — визжала невеста.
— Братья женихи, разбегайтесь! Поздно будет!..
И вырос отдувающийся, до красноты сердитый мили­
ционер.
— Ты опять за свое?
— Опять! — гордо ответил неуверенно стоящий на йо­
гах страстотерпец. — За правду стою!.. Спасаю!..
271
— Безобразие! Налил зенки и оскорбления разные...
Сюда, люди, можно сказать, за счастьем пришли...
— Гражданочка новобрачная! Не надо никаких!..
Нам он уж е известен!
— За правду! За святую правду готов хоть на
смерть!..
— А известен, так почему мер никаких?.. Полное
безобразие! Такого из тюрьмы выпускать нельзя!..
— Тихо, гражданочка новобрачная, тихо! Пошли,
Кирюхин. Ну, будет теперь тебе...
— Братья женихи! За вас...
■
— Пошли, пошли!
— За вас страдаю!
— Давай, страдалец!
— Братья! Задумайтесь, все девки хороши...
Милиционер, ухватив страстотерпца за шиворот, та­
щил от брачующихся, а тот продолжал вещать:
—■ Все девки хороши, откуда плохие жены берутся?..
Задумайтеся-а-а!..
Уже издалека, уж е со стороны.
У Майи бегающие глаза, затравленное лицо, она
прижималась к матери, я беспомощно переминался.
— Хулиганов расплодили... Д аж е тут все испортят...
Негодовала только дю ж ая невеста, остальные нелов­
ко молчали и переглядывались.
В гостеприимно распахнутых дверях загса появилась
пара — знакомые старички молодожены. Они застенчи­
во улыбались.
— А нас уж е... Торжественных речей не говорили.
Но все вежливо, с пониманием...
— Сенечка! — объявила дю ж ая невеста. —- Наша
очередь!
Долговязый парень с неподвижным, деревянным ли­
цом, в пиджаке коробом вздрогнул, огляделся и вдруг
повернулся, зашагал прочь от загса.
— Куд-ды-ы?! — вопль в спину с опозданием.
Парень не обернулся — вздернутые острые плечи,
упрямый затылок, шаг с прискоком.
— Се-неч-ка-а!! Сенечка уходил.
— Подлец!! Прохвост!!
Сволочь!! Намиловался!!
Отъелся у меня. И в сторону!.. Д ерж ите его! Держи-те!!
272
С невестой началась бурная истерика.
Боря Цветик негромко произнес у меня над ухом:
— Кажется, наша очередь подошла.
6
Свадебный вечер проходил в лучшем ресторане го­
рода «Золотой колос». За длинным столом в банкет­
ном зале было тесно. Какие-то Майины тети и дяди,
специально прилетевшие из Воронежа. Какая-то родня
по матери из совхозного поселка Конево. Кто-то из
крупных строительных воротил города — пожилые и
степенные люди со снисходительно-добродушными на­
чальственными физиономиями. Ответственные работни­
ки помельче, не слишком пожилые и степенные, с от­
кровенным усердием налегающие на коньяк и закуску.
Их жены, с умилением поглядывающие на Майю и с
оценочным любопытством на меня. Несколько чопорных
выутюженных офицеров. Басисто-шумный седой гене­
рал-майор, старый приятель Майиного отца. Застенчи­
вые Майины подружки, школьные и институтские...
Из всего застолья я знал лишь Борю Цветика да бой­
кую Леночку из Комплексного. И еще, разумеется,
Майиных родителей — Ивана Игнатьевича, сменивше­
го почему-то внушительный военный мундир с полков­
ничьими погонами на штатский невзрачный костюм, и
Зинаиду Николаевну, потерянно улыбающуюся, с мате­
ринской тоской в глазах.
У меня ж е родни — одна мать, и та далеко, не осме­
лился вызвать. Зато друзей слишком много — все со­
трудники нашей лаборатории, есть и помимо них, рас­
сеянные по институту. Не мог ж е я привести на свадьбу
всех скопом, а сделать выбор, кому-то отказать — зна­
чит, обидеть. Я пригласил лишь Бориса Евгеньевича с
женой, которые были уж е моими свидетелями при ре­
гистрации в загсе. Жениховская сторона оказалась в
явном меньшинстве.
Но Борис Евгеньевич решил, однако, заявить о себе,
встал с бокалом — прямой, с внушительно сияющим че­
репом, на аскетической физиономии привычное властно­
профессорское выражение, требующее от аудитории ти­
шины и внимания. И звон вилок о тарелки, перекатный
разговор прекратились, все головы выжидательно повер­
нулись в его сторону.
18 в. Т ен дряков
273
— Дорогие друзья! — начал не без важности Бо­
рке Евгеньевич. — Вот я гляжу на родителей невесты и
вижу, что нет для них выше желания, чем счастье доче­
ри. Поверьте, так ж е по-родительски сильно желаю и я
счастья жениху. Я в него вложил свои знания, свою д у­
шу, смею считать его своим творением. Им счастья... Но
его не будет, если не будет между ними уважения друг
к другу. Кто из нас, поживших и знающих, что такое
семья, не сталкивался с отсутствием уважения? Кто из
нас не задавался вопросом: как его обрести? И лично я
осмелюсь тут дать лишь практический совет: соперни­
чайте друг перед другом в уступках! Он уступает ей,
она— ему, за счет себя, своего «хочу», «мне нужно», «мне
нравится»... Павел Крохалев, мой ученик! Я пью сейчас
за то, чтоб для тебя ее желание было важней своего!
В этом я вижу секрет твоего счастья!
За столом поднялся пьяный одобрительный шум,
впрочем, столь же воодушевленный, как и после других
тостов. Майина мать промокнула платочком слезы, а
отец ее вскочил с места, чтоб чокнуться с Борисом
Евгеньевичем, и не успел...
— Утопия! — раздался авторитетный бас.
И все дружно снова притихли.
Совершив некоторое усилие, поднялся седой генералмайор, плотно-приземистый, слегка нахмуренный, уж е
изрядно краснолицый.
— Утопия! — решительно повторил он. — Он ей
уступочку, она ему, да ведь когда-нибудь у кого-то и
защемит, пойдет тогда карусель. Нет, и в семье единая
воля нужна. Д а! Авторитет! Без авторитета как в семье,
так и в государстве кар-ру-сель! Не делу учите, про­
фессор!
Борис
Евгеньевич двинул в усмешке
жесткие
морщинки.
— А вы не путаете, генерал, семью или даж е госу­
дарство с армейским подразделением?
— И путать тут нечего. Где сходятся люди, там дол ­
жен быть порядок, а не анархия. И даж е если людей
всего-навсего только двое, то и тут без порядка не обой­
тись. А где порядок — там дисциплина, где дисципли­
на — тахМ старший. Элементарная логика, товарищ про­
фессор!
— Завидую вам, генерал, так все ясно и просто у
вас. И... элементарно.
274
— А я вам удивляюсь — предложить вместо жиз
ненной позиции игру в поддавки.
Назревало неприятное сражение, в котором навряд
ли бы Борис Евгеньевич вышел победителем, но
вскочил Боря Цветик, исполнявший обязанности та­
мады.
— Дорогие гости! Дорогие гости! Совершено упу­
щение! Мы пили за родителей невесты, но сторона ж е­
ниха нами обойдена. Предлагаю за здоровье, так ска­
зать, духовного отца Павла, за профессора Л оба­
нова!..
Все облегченно зашумели, сутолочно зашевелились,
потянулись к бутылкам. Секунду генерал стоял хмурясь,
затем решительно поднял рюмку, потянулся к Борису
Евгеньевичу.
— Наше несогласие на мое уважение к вам не влия­
ет. За ваше здоровье, профессор!
Борис Евгеньевич церемонно встал, они чокнулись,
мир был восстановлен.
Рядом со мной пунцовела щека Майи, насторожен­
но блестел глаз.
Случись схватка, я бы, конечно, не задумываясь,
встал на защиту учителя грудью. Но что-то вызывало
сомнение у меня в совете, что-то пока неуловимо смут­
ное. Быть может, то, что сам Борис Евгеньевич, так хо­
рошо знающий секрет семейного счастья, сам особо
счастливым семьянином, увы, не был. Первая жена уш­
ла от него, когда он был еще безвестным аспирантом.
Второй раз он женился, уж е будучи профессором. И я
никогда не мог понять, доволен ли он в новом браке.
Его Анастасия Андреевна была женщиной уравновешен­
ной и домовитой, она ревниво следила, чтоб муж ходил
в выглаженных сорочках, не был лишний раз потрево­
жен телефонным звонком. Но ни разу в жизни она не
перешагивала порога института, навряд ли представля­
ла себе, чем занимается ее ученый супруг. И, конечно
же, для Анастасии Андреевны его желание было всегда
важней своего собственного, а для Бориса Евгеньеви­
ча — как сказать. П охоже, никогда и не выдавался слу­
чай проявить благородство — уступить.
Анастасия Андреевна сидела сейчас здесь, за сто­
лом, рядом с Борисом Евгеньевичем, озиралась с трево­
гой и затаенным страхом.
18*
275
Мы вернулись домой.
Л еж ал коврик на полу у тахты — центр незримой
гармонии, олицетворение уюта.
Майя в пальто поверх длинного белого свадебного
платья опустилась на тахту и долго оглядывала потем­
невшими глазами комнату, наконец произнесла;
— Вот и все.
— Начнем жить, Майка, — сказал я.
Она подняла на меня провально-темные глаза.
— А как это делается?
Вот те раз! Совсем недавно с пылающим лицом —
которому нельзя не верить! — Майя клятвенно возве­
стила мне, что ей открылись наши судьбы.
И я неуверенно решил напомнить:
— Но, Майя, ты ж е говорила...
— Я говорила, Павел, верю!.. Ох, как верю! Но вот
как?.. Как это «верую» сотворить? С чего начать? За что
зацепиться?.. Вдруг поняла, что не знаю.
Я молчал, я тож е не знал.
— Твой Борис Евгеньевич сказал хорошие слова,
добрые, но... Мне иногда придется настаивать — хочу
так, а не иначе. Если я стану во всем уступать, во всем
с тобой соглашаться, то что я тогда?.. Твой скучный
придаток, Павел, без лица, без характера.
— И прекрасно, не уступай! — согласился я. — А я
попробую следовать совету Бориса Евгеньевича — твои
желания дорож е своих!
На этом и порешили.
Было давно за полночь, начались первые сутки на­
шей семейной жизни.
7
На следующий день, где-то в двенадцатом часу, в
дверь раздался звонок. Первый гость в нашей семье!
Я кинулся открывать.
Рыжеватая, не очень опрятная борода, брезентовая
рабочая куртка, слишком просторная на узких пле­
чах, — я сначала и не узнал: Гоша Чугунов, с которым
мы не виделись больше года. Борода с сивым мужицким
отливом успела вырасти за это время на -его подсушен­
ном курносом лице вечного студента.
— Проходи, — пригласил я.
В последний раз мы расстались довольно-таки про­
276
хладно, никак не друзьями, хотя и до врагов, кажется,
дозреть не успели...
— Я искал тебя, старик, в институте. И вот сказали,
что...
Тут вышла Майя в халатике, со всклокоченными во­
лосами, но свежая, с утренним блеском в глазах. Впер­
вые на Гошиной физиономии, сейчас полузакрытой бо­
родой, я увидел растерянность.
— Это тот самый Гоша Чугунов... А это Майя... Моя
жена.
Гоша склонил волосатую голову, шаркнул ногой,
Майя протянула ему руку.
— Выдать секрет, как он вас мне рекомендовал?
— Наверняка нелестно.
— Почему же?.. Мирным анархистом! Вполне интри­
гующе.
Они много слышали от меня друг о друге, но встре­
тились впервые.
— Проходите в комнату. Я сейчас приведу себя в
порядок, выйду к вам, — сказала Майя.
— Она очень красива, — объявил Гоша, когда мы
вдвоем уселись на тахте.
Я промолчал, меньше всего я хотел выяснять с ним
качества Майи. Гоша никогда просто не высказывал свои
впечатления, за ними непременно шли обобщения и вы­
воды, какими он украшал свою жизнь. Чтоб Майя ста­
ла поводом для подозрительных философствований —
нет, не выдержу.
Однако отмалчиваний он не терпел больше, чем воз­
ражений, — пророк по призванию, живущий слушателя­
ми, мог ли он сдержаться и не выложить, что проси­
лось наружу.
— Это сирена, топящая людей в житейском омуте,
— Как понять? — спросил я с приглушенным вы­
зовом.
— Тебе придется ей служить.
— А если я скажу: готов это делать?
Он хмыкнул в бороду.
— Служить-то придется не самой богине. Она, пра­
во, этого достойна... Но платьям, которые она пожелает
часто менять, коврам, по которым будут ступать ее ноги,
картинам в золоченых багетах, которые захочет она
иметь на стенах. Тобой станут повелевать вещи, старик.
-V- Тебе не кажется, что ты слишком мало знаешь
277
ее, чтобы предсказывать мне, чего именно она в буду­
щем пожелает?
— Я ее увидел, а этого вполне достаточно, чтоб пред­
ставить, какая оправа нужна столь драгоценному камню.
— Записной оригинал, ты теряешь свою оригиналь­
ность, рассуждаешь самыми избитыми шаблонами.
— Я всегда говорю банальные истины, старик. И одна
из таких банальностей: любая женщина — носитель
рабства уж е потому, что навешивает семейные кандалы.
— Интересно знать, ты сам появился на свет вне
семьи? Был подзаборным подкидышем?
— Я родился в самой что ни на есть бюргерской се­
мье, где фарфоровые слоники на комоде олицетворяли
уют.
— Ну и слава богу, а то я чуть было не проникся
к тебе жалостью.
Рабочая заношенная брезентовая куртка и брюки
гоже рабочие, протертые, с чужого зада, но рабочим
этот человек никогда не был. Не из тех, чьим трудом
пользуются, с кого много берут, мало дают, общество
просто не способно обидеть его. Потому он и считает се­
бя полностью независимым, гордится своим положени­
ем — ни пава, ни ворона, видит свой святой долг в обли­
чении тех, кто на него не похож. А не похожи-то любой и
каждый.
Первый гость в нашей семье, и, ничего не скажешь,
чуткий, сразу ж е объявил: твое счастье — рабство! Р од­
ной брат вчерашнего пьяного страстотерпца: «Береги­
тесь, братья, своих жен!»
8
После встречи в привокзальном ресторане я раздо­
был раскладушку, и Гоша поселился у меня.
Он был убежден, что людям, даж е не очень добрым
от природы, приятно тем не менее делать посильное доб­
ро, а потому ему и в голову не приходило, что он может
стеснить. Впрочем, он и в самом деле не стеснял меня —
уходил утром, приходил поздно ночью, сытый, доволь­
ный собой, не растративший всего запаса красноречия,
готовый, если я выражу желание, наставлять меня всю
ночь напролет. Это была кошка, которая гуляет сама
по себе.
Насколько легко было с ним познакомиться, на­
278
столько трудно стать его товарищем, а уж другом зака­
дычным и тем паче. Для дружбы как-никак нужна если
не самоотверженность, то хотя бы какая-то отдача. Он
же умел только принимать, что дают, взамен же пред­
лагал одно и то же — свои взгляды на мир и на жизнь.
Не навязывал их, нет, не хочешь, не бери, тебе же хуже.
Он быстро узнал все рестораны и забегаловки горо­
да, пропадал только в них, но ни разу не приходил на­
веселе, всегда лишь приподнято-трезв.
— Я люблю подвыпившего русского человека, —
признавался он. — Подвыпившего, но не скотски пьяно­
го. Подвыпивший обычно становится чутким до жертвен­
ности, он тогда возвышенно ненавидит и возвышенно
любит.
Застольные собеседники, судя по его рассказам, бы­
стро раскрывались перед ним, искали у него сочувствия,
но не находили и, странно, не только не обижались, а
даж е чувствовали себя виноватыми.
— Только и делают, что жалуются мне. А если разо­
браться, жалобы людей не стоят выеденного яйца —
квартиру не дали, пенсию не выплачивают, на работе
неприятности. Тут-то я и объясняю им, как все это нич­
тожно, не стоит того, чтоб портить себе кровь. Что, на­
пример, квартира, как не обворовывание себя? Еще Че­
хов давно сказал: человеку нужен весь земной шар.
А все бьются, из кожи вон лезут, чтоб получить кро­
хотный кусочек, в десяток-другой квадратных метров.
А уж раз получил, то будь привязан к нему всю жизнь.
Кош-щ-мар-р!
А потому он пользовался только чужими квартирами.
— В наши дни, учти, силой никого не берут в раб­
ство. Стать рабами усиленно стремятся. Д а, доброволь­
но! Рабом в наши дни быть проще и уютнее. Свобода —
это открытый океан, где продувает со всех сторон, а
иногда и сильно качает. Выдерживают немногие.
К числу этих немногих, для кого свобода по плечу,
он относил себя. Я же в его глазах — нет, не рвач, не
хапуга, обычный, раб, работяга с дипломом высшего
образования, отравленный обывательскими предрассуд­
ками добрый малый.
Я пробовал выяснить у него, что, собственно, такое
свобода. Сам я придерживался общеизвестного — осо­
знанная необходимость, — но Гоша отвечал с обезору­
живающей простотой:
270
— Я не теоретик, я практик. Иду туда, где ею пахнет.
Мы ночевали бок о бок, беседовали едва ли не каж­
дый вечер, но не сближались, напротив, ночь от ночи
мы становились все более чужими. Получалось, первое
знакомство в привокзальном ресторане и было пределом
нашего сближения, дальше нечто невразумительное. Он
этого не замечал — привык жить в окружении случай­
ных встречных.
Я провел полжизни в общежитиях и всегда там род­
нился с людьми, неизбежно находились общие мысли,
общие взгляды, одни стремления. Д а и будущее, как
правило, нас ждало одинаковое. Тут ж е мы не жили, а
присутствовали друг возле друга.
А как раз в то время у меня шло быстрое сближ е­
ние с Майей, и во мне бурно росло счастливое желание
выглядеть в ее глазах красивым и значительным. А зна­
чительным могу выглядеть лишь тогда, когда это при­
знают не только она одна, а все, кто окружает меня.
Майя, сама того не подозревая, вызывала во мне вели­
кую ответственность перед людьми. И рядом со мной
человек кичился: ничем не связан, никому ничего не
должен, довольствуюсь малым, независим, свободен!
Свобода, замешенная на безразличии к другим.
Рано или поздно между нами должно было произой­
ти объяснение. И оно произошло.
Он в очередной раз объявил:
— Я не приобрел себе даж е свежевымытой сорочки.
Я заметил:
— Почему ты должен иметь чьим-то трудом создан­
ную сорочку, если сам не даешь ничего взамен — ни
горсти хлеба, ни кирпича?
— Я даю нечто большее, старик.
— Что?
— Открываю людям глаза на себя.
— Для этого нужно разбираться в людях.
— Ты считаешь, что я в них не разбираюсь?
— Ты даж е в самом себе не разбираешься.
Невозмутимость была его оружием.
— Во мне нет ничего сложного, старик, ■
— ответил
он с достоинством, — я весь как на ладони, ничего не
спрятано.
— Спрятано.
.
— Например?
— Мизантропия.
280
Невозмутимость — его оружие, но тут оно ему изме­
нило. Он посерел и уставился на меня.
— Такими словами не бросаются, — наконец выда­
вил он.
— А давай порассуждаем. Твой принцип: буду носить
отрепья, питаться черствым куском доброжелателей, но
не свяжу себя никакими обязанностями. Так?
— И где ж е тут мизантропия?
— Надо быть не просто равнодушным к людям, надо
их глубоко презирать, чтоб отказывать — пальцем ради
вас не пошевелю. Любой обыватель, заботящийся о
собственном брюхе, тут отзывчивее к людям, он хоть о
семье заботится, клубничку для продажи выращивает
на огороде, а ты — никому ничего! Себя обделю, лишь
бы другим от меня не перепало. Откуда у тебя такая
фанатическая нелюбовь к людям?
Лицо Гоши стало изрытым, вздернутый нос за­
острился.
— Я люблю людей не меньше тебя, — сказал он
глухо.
— Прикажешь верить на слово? Чем ты доказал
любовь?
— Любовь не нуждается в доказательствах!
— Вот те раз! — удивился я. — Ничто так не нуж ­
дается в доказательствах, как любовь. Д а ж е простень­
кую симпатию, чувство по сравнению с любовью неиз­
меримо более мелкое, и ту докажи, хоть небольшим —
добрым словом, мелкой помощью. А в любви, изви­
ни, малым не обойдешься, последнее отдай, собой
жертвуй.
— Я и жертвую!
— Тепленьким местечком, квартирой, зарплатой —
это ты снова хочешь выставить себе в заслугу?
— Хотя бы.
— Тепленькое местечко и зарплату надо как-то оправ­
дать трудом, даж е квартира требует забот, но для тебя
и это обременительно, даж е тут придется насиловать
себя. Не лги, что жертвуешь, не выдавай паразитизм
за жертвенность!
Он стоял посреди комнаты, долговязый, натянутый,
со вздернутой головой, с серым постаревшим лицом, с
висящими руками.
— П охоже, мы не можем жить вместе, — выда­
вил он.
281
— А мы вместе и не живем. Рядом — да, но не
вместе.
— Спасибо за приют, я ухожу.
— Разумеется, унося оскорбление?
— Разумеется.
— Что ж ты раньше-то не оскорблялся? Ты же знал,
что я не разделяю ни твоих взглядов, ни твоего образа
жизни. Я лишь произнес вслух, что тебе было уж е из­
вестно. Выходит, откровенность оскорбляет, а неискрен­
нее умалчивание — нет.
Он не отвечал.
— Уходи, — сказал я. — Не держу. Но не делай
оскорбленных пасов.
— Прощай, — он двинулся к двери.
— Я бы на твоем месте все-таки постарался ответить
на «мизантропа». Упрек страшный, с таким грузом не
уходят.
Он от дверей оглянулся на меня круглыми остано­
вившимися глазами, дернул плечом, вышел, хлопнув
дверью. Благо не нужно было ему собирать чемодан —■
все свое ношу с собой, как говорили древние римляне.
9
С тех пор у него успела отрасти борода, но улыбка
осталась прежней — подкупающе открытая — и преж­
няя бесцеремонность: «Сирена... Навешиваешь на себя
кандалы, старик!» Философия петуха, увидевшего ж ем­
чужное зерно.
— Тебе что-то от меня нужно? — спросил я.
— Хотелось бы вернуть тебе старый долг.
— Ты мне ничего не должен.
— Должен! Помнишь, ты мне навесил на шею «ми­
зантропа»?
— За это время тебя что-то осенило?
— За это время многое произошло.
— Ты переменился?
— Я переменился, и люди вокруг меня теперь иные.
По забегаловкам больше не хожу, подвыпивших не
ублажаю.
— Уж не сменял ли шар земной на оседлое место?
— Нашел себе опору, помогаю другим найти ее.
— И как она выглядит, эта опора? — осведомился я.
И тут легкой поступыо вошла Майя, причесанная,
282
розовая, в белой кофточке, красной юбке, тонкая, как
оса, с сияющими глазами и повинно-скорбящей улыбкой
на губах. Каждый раз неожиданная для меня, ошелом­
ляющая.
Гоша Чугунов расправил плечи, вздернул вскосма­
ченную бороденку, уж е не мне, а Майе ответил с вы­
зовом:
— Опора — бог!
Майя с любопытством уставилась на него, помятого,
пыльного, волосатого.
— Вон куда тебя кинуло! — удивился я.
— К людям! — объявил Гоша.
— Почему вдруг таким сложным кульбитом — че­
рез небо и бога на землю, к людям? Покороче путь вы­
брать было нельзя?
— Короткого пути в душу человеческую нет.
Я невольно поморщился. У меня всегда возникало
чувство коробящей неловкости за тех, кто афиширует
свое посягательство — ни меньше ни больше — на че­
ловеческую душу: познать, открыть, полюбить, найти к
ней путь! Умилительная детская самоубежденность, не­
что вроде: достану луну с крыши. Постигну, что на про­
тяжении всей истории пытались совершить и отчаива­
лись в бессилии лучшие умы человечества.
— И что ты станешь делать в этой человеческой
душе? — спросил я.
— Попытаюсь ее, чужую, превратить в братски мне
родственную, — ответ с ходу, не задумываясь.
— То есть перекроить на свой лад. Ты так убеж ден,
что именно твоя душа совершенней других?
Гоша покровительственно ухмыльнулся в бороду.
— Я вовсе не предлагаю себя за образец.
— А кого? Бога-то за образец не предложишь — не­
постижим!
Ухмылка утонула в бороде, глаза посерьезнели, нозд­
ри короткого носа дрогнули, Гоша заговорил:
— Мы все во что-нибудь верим. Одни во многообе­
щающие газетные передовицы, другие, что добьются вы­
сокого кресла, третьи — в диплом института, который
откроет им дорогу. У каждого своя маленькая вера.
Миллионы людей — миллионы вер! И после этого мы
еще удивляемся, что не можем понять друг друга: чу­
жая душа потемки! Д а иначе и быть не может. Верим
283
в разное, ничего нет такого, что нас объединяло бы.
Меня с тобой, тебя со мной!...
Убежденность со сдержанным пафосом, слова взве­
шены, интонации вытренированы, явно не в первый раз
говорит на эту тему. И не нам первым.
— Можешь ты заставить меня верить в твое? —
продолжал Гоша в мою сторону. — В агрохимию, кото­
рой ты собираешься осчастливить мир! Д а нет, не по­
лучится. Во-первых, я несведущ в твоей науке, вовторых, не универсальна, на все случаи жизни не под­
ходит. Нам обоим надо найти универсальное, единое,
одинаково приемлемое как для тебя, так и для меня!
— Бога?..
— Вот именно!
— Он давным-давно найден.
— Давно найден, да его постоянно теряли. Потерян
и сейчас. Отыщи снова, вооружись верой в него, прими
то божеское, которое известно уж е на протяжении тыся­
челетий: люби ближнего, не убий, не лжесвидетель­
ствуй... Вместе с тобой вооружимся, вместе поверим,
станем следовать этому, и тебе не придется остерегать­
ся меня. Мы верим одному, а значит, верим и друг дру­
гу. Что это, как не духовное братство? Ты хочешь его? —
Гоша дернулся в мою сю рону всклокоченной бороден­
кой, не дож дался ответа, дернулся в сторону Майи. —
Вы хотите братства?
— Д а, — решительно произнесла Майя.
Она стояла, прислонившись к стене, не сводила глаз
с вдохновенного Гоши. И в глазах тление, и в губах
смятенный изгиб. Кому-кому, а мне известно, как мо­
жет быть доверчива Майя и как способен подкупать
Гоша при первом знакомстве.
— Братство через бога?.. — переспросил я. — Тогда
верующее в бога население, скажем, Италии должно бы
быть братски сплочено более нас? Увы, там — как и
всюду.
— Назови мне другое, что сплотило бы людей.
— Не много ли ты от меня хочешь? Назови универ­
сальный рецепт спасения человечества.
Гоша холодно отвернулся от меня.
— Я и не рассчитывал, что ты мне поверишь.
— Тогда, извини, не пойму, что все-таки от меня хо­
чешь?
— Ты назвал меня мизантропом... Не поленись прий­
284
ти по адресу: М олодежная, сто двадцать семь. Мы со­
бираемся по воскресеньям в три часа дня,
— Кто это мы?
— Единоверцы.
— Что-то вроде секты?
— Пусть будет так. Приди, послушай, реши, совме­
стимо ли с мизантропством, что я делаю.
— Мы придем, — сказала Майя. — Молодежная,
сто двадцать семь. Запомнила.
Раз Майя сказала, так оно и будет. Мне осталось
только согласиться.
Гоша распрощался и ушел.
Майя была тиха и озадачена,
— Он очень худ и плохо одет.
— Это предмет его гордости, — ответил я.
— Почему ты к нему так относишься?
— От досады на себя, Майка.
— Как понять?
— Думал — самородок, а оказалось — булыжник.
Майя задумалась.
— Знаешь, — проговорила она, — мне он напоминает
Дон Кихота, подстричь бы его бородку клинышком да
надеть на голову медный тазик.
— Пожалуй, он и внутренне похож на этого рыцаря.
— И относишься к нему с... неприязнью?
— Скорей с осуждением.
— Но Д он Кихотом-то все, все восхищаются. И вот
уже несколько веков подряд!
— То-то и удивительно — все, кроме одного.
— Тебя или есть еще кто другой?
— Сервантес. Он же издевался над своим героем,
и никто этого почему-то не замечает.
— Сервантес симпатизирует, не издевается!
— А давай вспомним. Дон Кихот встречает преступ­
ников в кандалах — насилие, мол! — освобож дает их.
А какой результат?.. Преступники избивают его и, нет
сомнения, пойдут дальше грабить и насильничать. Бла­
городный рыцарь усугубляет насилие. Или знаменитый
эпизод с ветряной мельницей. Тут-то за что симпатизи­
ровать? За то, что проявил высшую степень глупости?
Сервантес издевается, но с доброй иронией. Д а вздумай
285
он всерьез возмущаться своим деятельным дураком,
поставил бы себя на один с ним уровень.
— Д он Кихот чистосердечен, а чистосердечие и зло
несовместимы.
.
— Еще как совместимы. Разве не чистосердечно мил­
лионы немцев славили Гитлера, верили ему?
Майя озадаченно помолчала, наконец подняла на
меня свои глаза, губы недоуменно дрогнули.
— Одно из двух — или ты прав, или весь мир. Кому
ж е мне из двоих верить?
— Мне, Майка, мне!
Она засмеялась.
— Какой мне муж попался — умней всего мира!
Кончилось ее смехом. Гоша был забыт.
Через полчаса мы шли по улице к ее родителям.
10
Мы шли по улице, а она жила дневной, шумной, ка­
русельной жизнью. Расплавленное солнце висело над
нами, утюжили мостовую тяжелые грузовики, с треском
распарывая бензиновый воздух, неслись мотоциклисты,
вальяжно плыли осиянные стеклом автобусы. Газетный
киоск, пестро украшенный обложками неходовых ж ур­
налов, как птиц, выпускал из себя в нетерпеливую оче­
редь газеты, они всплескивали белыми просторными
крыльями и исчезали.
Наш город — родина Майи. Бетонная, однообразно
величавая современность, утопившая в себе незамыслова­
тую старину, он, наш город, служит промышленности,
он вечно строится, не устает кричать моторным рыком.
Он не богат живописной зеленью и не славится редкост­
ной архитектурой, в нем много труб и мало памятников,
столичные моды на улицах и провинциально скудная
культура — картины висят только в ресторанах и ни
одного концертного зала. И центральные утренние газе­
ты приходят к нам лишь в полдень.
Наш город — для Майи родина, для меня — до б ­
рое отечество. Этот город принял меня, выучил меня,
признал меня как ученого, без нежности обласкал, без
сочувствия обнадежил. И я благодарен своему городу,
люблю его.
.
Мы шли знакомыми улицами локоть к локтю, плечо
в плечо. Бывают же минуты, когда чувствуешь себя
286
центром вселенной: грудь распирает, тело невесомо, но­
ги упруги, оттолкнись — полетишь! И нельзя согнать
глупой, широкой до устали улыбки с лица. А как несет
голову Майя! И скорбную складку губ тоже тревожит
улыбочка...
Не в первый раз удивляюсь: как в нашем сурово?л,
бетонном, копотном городе могла родиться она? В озм ож ­
но ли? Не чудо ли это?
Мы шли по улице, и у встречных менялись лица.
У мужчин появлялось — у тех, кто постарше, — остол­
бенелое выражение, помоложе — изумление: «Вот это
да!» А женщины невольно начинали улыбаться, как и
мы, с той ж е блаженной радостью. И спиной я чувство­
вал, как оглядываются нам вслед.
Никогда я не воображал себя красивым, лишь сей­
час впервые в жизни — высок, плечист, полон сил, по­
ходка победная, под стать во всем Майе. И счастли­
вый — всем до зависти!
Это счастье родилось невольно, оно подарено Майей.
Д а и бывает ли вообще счастье единорожденное, нутря­
ное? Нет, оно приходит всегда извне — от обмытого
дож дем листа дерева, от глубокого неба, от содержимого
чашечки Пэтри на лабораторном столе и от человека...
С людьми чаще всего сталкиваешься, от людей большей
частью идет к тебе и счастье и горе. А особенно от тех,
кто тебе всего ближе и дороже.
На улицах мы видели лишь добрые лица, искренне
изумляющиеся, искренне улыбающиеся, но в автобусе, в
котором решили проехать три остановки, наткнулись не­
ожиданно на откровенную злобу. Старик в шляпе, щеки
впали, тонкие губы в ниточку, глаза мутно-зелены, долго
пялился на нас и не выдержал, зашипел:
— Остолопы смазливые, жареный петух вас в зад
не клюнул. Покрасуйтесь, покрасуйтесь, покуда вам кры­
лышки не прижгет. Закорчитесь... Хе-хе!..
Этот человек был настолько несчастен, что уже не
мог без ненависти видеть чужое счастье. Усох от нена­
висти, источен проказой недоброжелательства, еще не
так уж и стар, но долго не проживет.
Нет, ответной ненависти я не испытывал — отвраще­
ние и жалость. И еще панический страх за свое счастье.
Оно слишком ярко и неправдоподобно, чтоб длиться
долго. Жареный петух в зад не клюнул...
287
На минуту было испорчено настроение. У Майи сра­
зу стало замороженным лицо, а губы увяли.
Испорченное настроение исчезло, как только мы вы­
дали из автобуса под горячее солнце, на суетную добро­
желательную улицу. Снова под ресницами Майи забл е­
стели глаза.
А я вспомнил — не провожаю Майю, как было преж ­
де, чтобы расстаться до новой встречи, не расстанемся
ни сейчас, ни вечером, ни завтра, ни через год. Встреча
на всю жизнь! И от этого открытия даж е закружилась
голова, шумно-карусельная улица вместе с многоэтаж­
ными домами, расплавленным солнцем стала подымать­
ся и опускаться, как на волне.
Знакомый Майин двор, тенистый, прохладный, пах­
нущий мокрой землей, только что политой травой и...
собаками. П одъезд с оскорбительно невыразительной
дверью. Финиш сказочного путешествия мог бы выгля­
деть впечатляющей.
Мы поднялись по лестнице, на пороге нас встретили
Майины родители. Они, похоже, едва ли не час толка­
лись под дверью, прислушивались, не раздадутся ли
наши шаги.
Вечером встреча с Гошей Чугуновым мне казалась
далеким прошлым, почти стершимся из памяти, посто­
роннее событие для этого бесконечного, ослепительно
солнечного дня.
Но Майя, оказывается, ничуть не забыла, собираясь
в ванну, спросила меня:
— Помнишь этого в автобусе?
— Охота тебе вспоминать погань.
— Мне интересно знать, почему ты тогда смолчал?
— Я богат, он обездолен. Мне с ним сражаться —да смешно.
— Он не обездолен, он испорчен. От природы, с дет­
ства — насквозь. Скажи уж лучше, не хотел связывать­
ся, и мне будет это понятно.
— И связываться тоже. Но я... в самом деле испыты­
вал к нему жалость.
— А почему к-Гош е Дон Кихоту в тебе нет такой
великодушной жалости?
— А разве ты не заметила разницы — один л еж а­
чий, другой чувствует себя на коне. И не я же, он
288
первый мне бросил перчатку. Я просто принял вызов,
Майка.
Ее темные глаза стали матовыми.
— Ты с сюрпризами, — сказала она задумчиво. —
То воюешь с благородством, то прощаешь погань.
И умней всего мира... без стеснения. Странно.
После такого счастливого дня! И чего это вдруг она?
Ну, никак не понять.
Я почему-то в мыслях не допускал, что и сам для
нее выгляжу тревожной загадкой: «Ты с сюрприза­
ми...» Тоже ведь как понять?..
11
В воскресенье мы отправились к Гоше Чугунову.
Мне и самому было любопытно: как чудит этот человек,
вчерашний философ местных забегаловок, ныне ново­
явленный пророк?
Майя надела красную юбку и белую кофточку, в ко­
торых в прошлый раз встречала Гошу Чугунова. Наряд,
обычный для городских улиц, но не будет ли он вызы­
вающе кричащим среди верующих, где даж е пророквдохновитель носит мятую рабочую куртку?
М олодежная улица начиналась в новом районе пяти­
этажными, уныло стандартными домами. Они резко обры­
вались, и асфальтовое шоссе дальше шло мимо палисадничков с калиточками, бревенчатых стен с мелкими окон­
цами, крашеных наличников, кособоких сараев, тесных
верандочек, крыш под ржавым железом и дырявым ши­
фером, шестов с потемневшими скворечниками и телеви­
зионных антенн. Тихий пригородный угол, которому
осталось уж е недолго жить — через несколько лет дома
из бетонных плит втопчут в землю старые крыши, сараи,
верандочки, встанут на их место.
Д ом сто двадцать семь ничем не отличался от других
домов, такая ж е перекошенная калиточка, такая же,
как у всех, телеантенна на крыше и пыльные кусты
отцветшей сирени.
Нас никто не встретил, если не считать собаки на
цепи, с ленивой обязанностью тявкнувшей раз-другой из
своего угла.
Длинный стол с самоваром, люди над расставлен­
ными чайными чашками в чинной посадочке только что
собравшихся гостей, еще не успевших освоиться друг с
19 В. Т ен др яко в
289
другом. Всем места за столом не хватило, многие рас­
селись по стенам.
К нам быстрым и решительным шагом подошел мо­
лодой человек — отутюженный костюм, белая сорочка,
широкий и цветастый галстук по последней моде, лицо
приятное. Он не спросил, кто мы и зачем, радушно при­
гласил:
.
— Прошу, братья... Здесь два свободных стула.
Мы уселись в простеночке между окнами, и я увидел
Гошу Чугунова. Он пил чай из большой чашки и о чемто беседовал с грузным лысым мужчиной, по-домашне­
му одетым, по-домашнему озабоченным. Заметив нас,
Гоша коротко кивнул нечесаной головой и сразу же за ­
был, продолжал свой разговор.
Нет, кричаще красная юбка Майи здесь никого не
привлекала. Тут были девицы и моложе Майи, в дж ин­
сах в обгяжечку, со взбитыми прическами, парни в
приталенных рубашках, г бачками и запущенными воло­
сами, пожилые привычно благополучного вида, и среди
благополучных несколько истощенно бледных, откровен­
но бедно одетых. Все держатся несколько стесненно, пе­
реговариваются между собой притушенными голосами,
кидают терпеливые взгляды на конец стола — на груз­
ного лысого хозяина, на бородатого всклокоченного Гошу
Чугунова. Невольно и я себя ловлю на том, что у меня
тоже постно-сосредоточенное лицо. И только Майя с
откровенным нескромным любопытством озирается —
жадные глаза, губы в потерянной складке. На нее уже
исподтишка кое-кто косится с явным сочувствием —
верят, что губы ее и в самом деле таят какую-то беду,
не случайно оказалась здесь, пришла за утешением.
Наконец хозяин поднялся, навесил выпирающий жи­
вотик над столом.
— Братья и сестры, — произнес он до певучего те­
нора проникновенно стончившимся голосом. — Не пора
ли нам начать во имя господа нашего Иисуса Христа...
У него грубоватая полнокровная физиономия, в кото­
рую прочно впечатаны следы бесхитростных житейских
забот. С такой физиономией подобает больше со сма­
ком выпивать стопку водки за плотным обедом, рассуж­
дать о ценах на картошку и мясо, любить нескромные
анекдоты, отзываться на них утробным здоровым смеш­
ком. Но тенористо кроткий голос и отрешенность, и
непривычные слова о господе Иисусе Христе. И общее
290
усиленное внимание, напряженные лица, ждущие чегото особого, едва ли не чуда.
— Все мы, братья и сестры, живем в грехах, стра­
даем от грехов наших ближних. И некуда нам пойти
и покаяться, как вот только так, собравшись вместе,
поглядеть друг другу в глаза, признаться во всем друг
другу, друг друга возлюбить, как завещал нам наш
спаситель, сын божий. Братья и сестры, вглядитесь в
себя повнимательней! Оставили ли вы за порогом оби­
ды на ближних? Не мучает ли вас и сейчас зависть и
корысть? Забудем их, обратимся душой к всевышнему!
Проникнемся любовью и найдем в ней утешение...
Н ад головами поплыли вздохи, столь же разные, как
разнообразен был состав собравшихся людей в этой ком­
нате: одни с горечью, другие с облегчением, умиленные
и стонущие, нарочито громкие и потаенные.
— Чтоб проникнуться, братья и сестры, настроиться,
так сказать, на благодать, попросим для начала сестри­
цу Анфису спеть нам псалом сто четырнадцатый...
Сестрица Анфиса — явно не из преуспевающих —
зеленое вытянутое поношенное личико, ветхая, штопа­
ная и перештопанная белая кофта на хрупких кос точ­
ках, встала, кашлянула в ладошку и дребезж ащ е тон
ким, жалующимся голоском затянула:
Господь услышал голос мой,
Мне ухо преклонил свое,
Я буд у призывать его
Все дни мои, все дни мои-и...
Сообщение «господь услышал...», обещание «буду
призывать его...» — одинаково слезливой жалобой заби­
того существа. Мне пронзительно жалко ее и коробяще
стыдно — если не засмеют, то проникнутся про себя пре­
зрением, нельзя ж е столь откровенно фальшивить.
Но женщины постарше начали горестно сморкаться, а
молодежь, без того подавленно смирная, присмирела еще
больше.
.
Болезни объяли меня,
И муки адские грызут,
В могилу тесную зовут —
Скорбею я, скорбею я-а...
Майя не сводила завороженных глаз с жалующейся
певицы, а я поражался тому сопереживанию — искрен­
19*
291
нему! — какое вызывала в людях бесхитростная, уныло
исполненная песенка.
Как, оказывается, много значит игра в человеческой
жизни. Из сочувствия к Отелло слез пролито наверняка
куда больше, чем над любым из людей, попадавшим
в несчастье. К разыгранной беде человек, право же, от­
зывчивее, чем к беде настоящей. Кто жалел эту женщи­
ну за стеной комнаты, кто замечал ее? А сейчас вот
горестно сморкаются, вздыхают — внимание и подав­
ленность!
Сестрица Анфиса продребезж ала свою песенку до
конца, опустилась на место, оставив в воздухе нечто
невнятное — то ли облегчение, то ли разочарование.
И в это-то время раздался голос Гоши, резкий, гру­
бо земной, почти оскверняющий тишину:
—• Зачем вы все сюда собрались?!
Собравшиеся колыхнулись, подняли головы, насто­
роженно уставились в бороду Гоши. Никто ему не от­
ветил.
— Вот вы, вы, например, зачем сюда пришли? — с
прежней грубостью, бесцеремонно тыча пальцем в де­
вицу с кокетливой белобрысой челкой и хвостом льня­
ных волос, падающим с затылка на оголенную шею.
Девица залилась краской до ключиц. — Любопытство
вас сюда пригнало?..
— Не-не-ет, — еле слышно выдавила девица.
— Если не любопытство, тогда... тогда несчастье!
Пусть даж е пустяшное в глазах других, но для вас
больное... Или я не прав? Может, вы совсем, совсем
счастливы?..
— Н-нет, — снова выдавила из себя девица, краснея
уж е до мокроты в глазах.
Гоша вздернул бороду, обвел взглядом притаивших­
ся слушателей.
— А кто здесь счастлив? А? — требовательно­
командным голосом.
Все молчали.
— Нет здесь счастливых, у каждого есть что-то. Онп
точит душу, как червь яблоко. И я не спрашиваю, у
кого что. Но знаю, есть! И вы принесли сюда, а зачем?
Разве вам кто-нибудь обещал: здесь снимут вашу беду?
Кого не любят — станут любить, у кого нужда — при­
валит богатство, пьющий муж перестанет пить, больной
выздоровеет... Кто думает, что это случится, как только
292
вы выйдете отсюда? Есть ли среди вас такие про­
стаки?.
Гоша вызывающе поводил бородой, длинный, не­
складно костистый, узкие плечики вздернуты, ворот клет­
чатой рубахи расстегнув открывает голодную ямку в
основании худой шеи. И люди опускали глаза под его
взглядом.
— Так я вам скажу, зачем вы пришли сюда, вы,
ждущие любви, но нелюбимые, нуждающиеся, но не
умеющие выкарабкаться из нужды, вы, затравленные
своими близкими, больные и просто уставшие! У каж ­
дого из вас свое, но каждому не хватает одного и того
же. И не столько тяжела ваша’ беда, сколько то, что
ее не замечают, знать не хотят. А вот это уж е вовсе
невыносимо!
Запрокинув нечесаную голову, Гоша выдержал длин­
ную паузу, заполненную ожиданием.
— Братья и сестры! — произнес он торжественно и
размеренно. — Брать-я и сес-тры!.. Вот зачем вы сюда
пришли, чтобы услышать эти слова. Их услышать и по­
чувствовать, что ты не одинок на этом свете. Оказывает­
ся, есть кто-то, который может тебя понять, признать
тебя братом. Духовным! Родство духовное куда крепче
родства кровного. Сколько братьев и сестер по крови
ненавидят друг друга, а разве сын не бывает чужим
отцу, отец сыну? Братья и сестры, вы пришли сюда, что­
бы сродниться... А как? Как это сделать?..
Гоша распалил себя, лоб и скулы его цвели пятнами,
глаза горели. Новый для меня Гоша. Не просит внима­
ния — грубо берет его, не доказывает — повелевает.
И даж е я забыл все, слушаю. Ж адно слушает Майя, по­
далась вперед, озноб на лице, в изогнутых губах зам о­
роженная скорбь.
А люди, те люди, которые только что отзывались
горестными вздохами на неумело разыгранную жалобу
наивной песенки «Болезни объяли меня, и муки адские
грызут...», сидят сейчас обмершие, почти что раздавлен­
ные. Как много значит игра в жизни! Тут разыгрывает­
ся роль властителя душ, и талантливо, нельзя не при­
знать.
Гоша снова ткнул пальцем в девицу с белобрысой
челкой.
— Я!.. Я могу вам стать духовным братом только
тогда, когда мы оба поверим в одно. Если мы будем
293
верить в разное, каждый на свой манер думать, то ка­
кие же мы брат и сестра по духу. Мы останемся чужи­
ми и далекими. Вы никогда не поймете меня, я вас...
А хочется, хочется, чтоб не только мы двое понимали
друг друга! Чтобы все люди на свете почувствовали
себя братьями и сестрами! Значит, всем надо верить во
что-то единое. Всем во всем мире! Во что-та.. Но это
не может быть маленьким, если в него должен верить
весь мир. Это что-то должно быть великим, непостижи­
мо великим! Может, мы найдем себе великого человека
и станем верить ему, каждому слову, каждому жесту?
Как бы ни велик был такой человек, но человек же! Он
может ошибаться. Придется верить в его ошибки. Он
может обижаться, озлобляться, творить несправедливо­
сти — и в это верить, это принимать?.. Нет, человеку,
пусть даж е самому великому, во всем верить нельзя.
Что-то должно быть выше человека. Что, братья и
сестры?!
— Бог... Бог... — с придыханием раздалось со всех
сторон.
— Бог — да! Но многие нам скажут: как верить в
бога, если его нельзя увидеть, почувствовать, нельзя по­
нять, существует он или нет? Кто из нас не слышал
таких возражений, братья и сестры?
— Слышали... Слышали... Все слышали...
— Почему я должен верить в того, кого я никак не
могу определить, есть он или нет на самом деле? Не бу­
дет ли моя вера самообманом?
Майя метнула на меня изумленный взгляд, я сам по­
разился дерзости проповедника — рискованно играет,
как же вынырнет?
Эта рискованная дерзость обеспокоила не только нас.
Хозяин, сидевший рядом с Гошей, порозовел лысиной
и заворочался на стуле всем своим плотным телом.
Долж но быть, он, истово верующий, не терпел столь
прямых и острых вопросов. Остальные ж е братья и се­
стры, явившиеся за духовным родством, затаив дыхание
слушали.
Гоша-проповедник продолжал спокойно и внуши­
тельно:
— А спросим себя, братья, можно ли вообще верить
в то, что есть на самом деле? Я вам говорю: этот дом
стоит на Молодежной улице. Вы прониклись верой?
Д а нет нужды проникаться, вы и без меня это знали.
294
Оказывается, нельзя верить в то, что уж е известно. Как
нельзя хотеть есть, когда уж е наелся. Если желание
пищи при насыщении сменяется равнодушием к ней, то
и вера пропадает перед очевидным фактом. Если б д о­
пустить, что мы узнали бога, то вся наша вера в него
превратилась бы в утлое знание — есть такой! Быть
может, мы какое-то время подивились бы его величию,
а потом привыкли, стали бы относиться как к нечто само
собой разумеющемуся, то есть равнодушно. Бог непо­
стижим и никогда не будет нами постигнут, а потому
вера в него вечна!
— Но в этом сомнение, сомнение есть! — выкрикнул
хозяин, все время неспокойно раскачивающий стул плот­
ным задом, и розовая лысина выражала его волнение.—■
Бог-то, по-вашему, брат Георгий, не совсем, так сказать,
несуществующее, воображаемое нечто!
Гоша с высоты снисходительно оглядел розовую лы­
сину.
— У вас сомнение, брат Алексей. У меня его нет —
верую в бога, потому что не знаю о его существовании.
Верую, не допускаю сомнений.
Хозяин на секунду смутился, он был простоват, одна­
ко упрям и, должно, самолюбив, потому, цветя лысиной,
возразил:
— Я верю, верю, что он есть, так сказать, в полной
наличности, без всяких там...
— И прекрасно, — великодушно согласился Гоша. —
Верьте как умеете. Вы верите, я тоже, в нас одно, а
потому мы братья.
Хозяин покряхтел, проскрипел стулом, ничего не воз­
разил, но был явно в некотором сомнении насчет полного
братства с Гошей Чугуновым. Зато остальные в том
явно не сомневались. Я видел разглаженные лица
и горящие благодарные глаза, направленные на
Гошу.
Далеко не все поняли его изворотливую логику, да
полного понимания и не требовалось. Важно — бог был
как-то объяснен, он объединял, значит, каждый чув­
ствовал, здесь собрались не одинокие люди, а единомыш­
ленники, соглашаются друг с другом, могут рассчитывать
друг на друга, а значит, друг на друга надеяться. И тот,
кто рождает надежду, уж е не простой смертный —
вождь, пророк, а потому к нему горящие глаза, разгла­
женные лица...
295
Мы вышли, солнце скрылось за вздыбленными дома­
ми той части Молодежной улицы, которая была уж е пол­
ностью отвоевана городом. Городские дома — дымчато­
сумеречны и величавы. А вокруг нас нетронутая окраи­
на встречала вечер. В воздухе висела лиловая пыль.
По асфальту проносились напористые машины из города
и в город. Перебрехивались по-деревенски собаки. Шли
стайками парнишки и девчонки — старательно современ­
ные, в расклешенных брюках, буйно патлатые и развяз­
ные. Они не догадывались, что рядом объявился пророк,
вопрос бытия божия не возникал в их длинноволосых
головах, да и вопросы собственного бытия их еще, ви­
дать, не особо волновали.
Вечер наваливался теплый, даж е душный, но Майя
зябко передергивала плечами под тонкой кофточкой и
постоянно оглядывалась назад: пророк застрял в доме,
а ей не хотелось так просто с ним расстаться. Д а и я был
не прочь перекинуться парой слов, распирали воз­
ражения, еще новорожденные, не до конца вызрев­
шие.
— Попал в осаду, — сказал я. — Вцепились, быстро
не отделается. Пошли.
И Майя послушно последовала за мной к автобус­
ной остановке.
Я ошибся, Гоша Чугунов быстро отделался от почи­
тателей, появился возле нас до того, как автобус по­
дошел.
— Что вы убегаете? Поговорим...
Долговязо-тощий, штаны мешковато спадают с худо­
го зада, бородка, прячущая в лице остатки молодости,—
для постороннего глаза жалкая фигура. Но мы отчетли­
во видели в нем следы пережитого величия — не суту­
лится, движения излишне размашистые, в голосе не обиженность, даж е не упрек, а еле уловимая капризность:
должен еще бегать за вами.
— Ж деш ь признания? Что ж, готов признать, — ска­
зал я. — Ты был красноречив. Д о удивления!
— Я же видел, как ты выносил на физиономии эда­
кое: эх, приложу!-Прикладывай.
И метнул взгляд на Майю, словно пообещал: вот я
его! Уж не считает ли он и Майку своей единомышлен­
ницей? Больно быстро.
Я спросил:
296
— Неужели ты искренне думаешь, что вера в одну
недоказуемую идею бога способна уничтожить все лю д­
ские противоречия, какие есть и какие будут?
— Бог, старик, не одна идея, а целый комплекс слож ­
ных идей.
— А могут ли быть столь универсальные идеи, ко­
торые приложимы ко всему, что возникает и будет воз­
никать между людьми?
— Идея «люби ближнего» разве не универсальна?
Разве в благословенном будущем люди, сталкиваясь с
ненавистью, не станут вспоминать ее?
— Вспомнят, и что?..
— Будем надеяться, победят ненависть в себе.
— Останутся с одной лишь любовью друг к другу?
А не опасно ли это?
— Любить друг друга опасно? Ну и ну, догово­
рился!
— А сколько мамаш искалечили своих сыновей не­
разумной, горячей любовью. Любили в них все, даж е
пороки, а в результате или олухи, или преступники!
— Но, наверное, любовь, когда неразумна, перестает
быть любовью.
— Вот именно. Любящим мамашам разумней было
бы проникнуться ненавистью к каким-то поступкам до­
рогих сынков. То есть ненависть в жизни имеет такое
же право на существование, как и любовь. Важно знать,
что любить, а что ненавидеть. И тут вера в бога не под­
скажет — разумей сам.
Гоша сердито боднул в сторону бородатой головой.
— Старик! Убеждать нам друг друга насчет бога —
толочь воду в ступе. Я вовсе не рассчитывал тебя, неве­
рующего, превратить в верующего. Не для того позвал.
Хочу, чтоб ты взял обратно свое слово «мизантроп».
Люди тянутся ко мне, уходят от меня ободренные и,
смею думать, более счастливые, чем были до встречи.
Возьми «мизантропа» обратно, и мы расстанемся.
— Я считаю, ты своим красноречием искусно — очень
искусно и ловко! — обманул доверчивых. Наобещал
братство, которое никогда не сбудется. Мне жаль этих
обнадеженных, тебе — нет. Ну так извини, я по-преж­
нему считаю твое отношение к людям дурным, безответ­
ственным.
В это время подошел автобус. Я взял под локоть
Майю, не обронившую ни слова во время нашего раз­
2 97
говора. Гоша не ответил и не сделал попытки остано­
вить нас. Мы втиснулись в автобус.
В окно я видел его — стоит, расставив длинные
ноги, сутулится, действительно похож на Дон Кихота.
Майя молчала всю дорогу, старалась не смотреть в
мою сторону, задумчиво взмахивала длинными ресни­
цами. Молчал и я, не спрашивал — пусть переваривает,
сама скажет.
Дома она опустилась на тахту, сжала коленями ла­
дони, снова долго молчала, подрагивая скорбящими гу­
бами, наконец изрекла:
— Ты видел, с какой жадностью его слушали люди,
Павел? А как они изменились все от его слов... Они
этой встречей будут много, много дней жить. А кто-то,
может, через всю жизнь ее пронесет...
— Пронесет иллюзии, Майка. С иллюзиями человек
не может быть защищен, от жизни у таких одни крово­
подтеки.
— Без кровоподтеков не проживешь... А тут хоть
что-то имеешь, кроме кровоподтеков... Что-то хорошее,
Павел!
— Я ученый, Майка, обманывать людей, выдавать
желаемое за действительное считаю преступным.
— То-то и оно, что ты ученый... — Лицо ее было
утомленно-серьезным. — Уче-ный!.. И ты прав, прав!
Возразить трудно — логика железная. Но какая радость
от нее, железной?.. От твоего ж елеза холодно на душе.
А этот ободранный бородач наплел им черт те что... Ты
думаешь, я не понимаю, какая это путаная чепуха?
Но люди-то от нее у меня на глазах красивели! И уве­
рена, сейчас они все тихо радуются. Кроме, конечно,
того, с красной лысиной. Ему, вроде тебя, нужны дока­
зательства. Д о тошноты скучный тип. Радость возьми,
а доказательства дай. И слава богу, у тебя хватило
ума не кинуться на пророка при людях. Конечно, ты
бы его поколотил... железной логикой, штука тяжелая.
И сидели бы эти люди сейчас по своим углам, думали:
вот муж скоро пьяный придет, сын-балбес школу бро­
сает, денег нет, а семью корми — и ни-ка-ких иллюзий!
Я сел рядом с ней, положил на ее колено руку.
— Майка, давай убеждать, что водородные бомбы —
пустяковые игрушки, что океаны не могут превратиться
298
в сточные лужи и что никогда больше к власти не при­
дут новые гитлеры, не будут строиться концлагеря с
колючей проволокой, не завертится мировая мясорубка...
Ты думаешь, Майка, так уж и трудно людей убедить в
этом? Д а ж е особо красноречивым быть не надо, с охо­
той поверят уж е потому, что желанное. Поверят и станут
чувствовать себя счастливыми, Майка! Но опасности-то
не исчезнут, наоборот, черт возьми, они станут еще
грозней, потому что людей усыпили. Д а за такое сча­
стье непотревоженных идиотов человечество может
поплатиться своим существованием, а уж бед страшных
и крови не избежать. Счастье не иллюзиями добывается,
Майка, а тяжелым трудом, заботами, страданиями.
Д а, и страданиями тоже!
Она плеснула мне в лицо темным взглядом.
— Труд, заботы, страдания... С тех пор как себя
люди помнят — труд, труд, заботы, заботы, страдания,
страдания без конца, а много ли прибавилось в мире
счастья?
•— Наверно, все-таки прибавилось, Майка.
— Где ты его видишь?
— Испокон веков по России-матушке ходили толпы
нищих с холщовой сумой через плечо, стучали под окна­
ми: «Христа ради, на пропитание!..» А ты в жизни хотя
бы одного нищего видела? А сама ты мечтала когда-ни­
будь о куске хлеба?.. И те, что сидели, уши развесив,
перед Гошей-праведником, сыты, одеты, работают не по
четырнадцать часов в сутки, два выходных в неделю
имеют. Пожалуй, что это счастье, Майка. И невыдуман­
ное. Я бы хотел сделать его еще более надежным.
Я встал, убежденный, что поставил точку. Мне уже
казалось, что любые возражения тут просто бессмыслен­
ны. Но Майя подняла на меня глаза, взгляд ее был
внимательнььм и тяжелым.
— То, что я рано или поздно умру, не иллюзия, не
выдумка — голая правда. И повторяй мне ее изо дня в
день, заставляй постоянно об этом думать, да несчастней
меня не будет никого на свете. Мне забыть это нужно,
больше того, мне надежда нужна —■ да, да, иллюзор­
ная! — что моя жизнь будет длиться вечно. Н адеж да
вопреки правде, Паша, вопреки здравому смыслу! Ты ее
не дашь, а вот Гоша может...
Странный и неожиданный для меня взгляд — прав­
да, от которой нужно прятаться! Я считал себя предста­
299
вителем объединенного во всем мире племени ученых,
с разных сторон, в разных местах ищущего истину.
Любое заблуж дение для меня враждебно, и чем оно
соблазнительней, тем опасней. Д олж но быть, я не мог
скрыть возмущения в голосе.
— Действительность страшна? Да! Но, представь, от
нее, страшной и неприглядной, отворачиваются, знать
не хотят, иллюзиями ее подменяют. Можно ли после
этого бороться за свое существование, Майка?
— Вера в загробную жизнь, бессмертие души, рай,
справедливость... Иллюзии, иллюзии! Неужели зря к
ним веками тянулось человечество? Не будь их, Павел,
наших предков, наверное, такой страх, такая тоска и
безнадежность охватили бы, что ни бороться за суще­
ствование, ни о детях заботиться желания бы не было.
— В загробную жизнь верили, но за настоящую,
однако, цеплялись. Много ли было таких, которые пред­
почитали добровольно переселиться в мир иной? Значит,
не так уж и сильна была вера в иллюзии.
— Как ты просто считаешь — раз поверил в иную
жизнь, непременно расставайся с этой! Вера в иную,
дальнейшую продолжала эту жизнь, как бы поправляла
ее самый существенный недостаток — кратковремен­
ность.
Майя сидела, сутулясь, упрямо хмурила свои су­
мрачные брови, стискивала коленями ладони...
Нет, мы так и не пришли к согласию.
Мне тогда вспомнились слова Лейбница: «...Если бы
геометрия так ж е противоречила нашим страстям и на­
шим интересам, как нравственность, то мы бы также
спорили против нее и нарушали ее вопреки всем док аза­
тельствам Эвклида и Архимеда...»
Мудрый Лейбниц считал — виноваты страсти и ин­
тересы. У меня с Майей страсти не столь уж и сильно
разнились, интересы у нас были, в общем-то одни, но
вот, поди ж ты, доказать друг другу бессильны.
Ночью полная луна заглядывала к нам сквозь не­
плотно задернутую занавеску, свет ее падал на тиснен­
ные золотом корешки словаря Брокгауза — Ефрона,
гордость моей скромной библиотеки. Майя спала, ровно
дышала, подсунув под щеку кулачок. Я думал...
Земля — прекрасная планета, красива и удобна.
300
Во всем бескрайнем мироздании наверняка не найдется
для нас второй такой ж е удобной.
И нет на земле для людей врагов, побеждены все.
Нет врагов, кроме самих себя.
Понять друг друга — значит себя обезопасить.
Понять друг друга — достигнуть совершенства!
Но не странно ли, что даж е я и Майя в чем-то не
можем договориться, два любящих человека! А как тогда
договориться меж ду собой миллиардам?..
В те дни я был счастлив как никогда. А наверное,
чем больше человек счастлив сам, тем настойчивей и
беспокойней он думает о счастье других. Нет, не из
альтруизма, а во имя сбережения своего собственного
счастья. Только вместе со всеми оно еще может ока­
заться надежным.
Ночь. Пробивающаяся луна. Спящая рядом Майя.
Глава третья
ПОЛДЕНЬ
1
Я взял себе отпуск, у Майи продолжались каникулы.
Мы строили планы путешествия.
Я предлагал взять палатку, раздобыть по дешевке
простую весельную лодку... Н ас понесет мимо тихих д е­
ревень, сельские колокольни станут провожать нас с бе­
регов, будут костры с окуневой ухой, будут розовые рас­
светы.
Но Майя решительно возражала:
— Не хочу, чтобы наша жизнь начиналась скром­
ненько под ракитовым кустиком...
Из своего города она выезжала только в Сочи и
Сухуми вместе с папой и мамой. Москва, Ленинград,
Новгород, Псков, Рига — вот заветный маршрут!
— Хочу торжественной увертюры!..
В Москве к нашим услугам свободная квартира —
Майина тетка с мужем каж дое лето проводят в Кис­
ловодске. В других же городах нас никто и ничто не
ждет. М-да-а, увертюра...
Шел наш медовый месяц.
301
Не обольщайтесь названием — в медовый месяц
обычно вкушают первую горечь.
Д ва человека со своими привычками, своими взгля­
дами и особенностями сходятся вплотную, и почти не­
вероятно, чтоб они во всем совпадали, не давили, не
причиняли друг другу неудобств, досады, болезненных
ощущений. Еще вчера он считал — она сверхидеальна,
она — он исключителен, неповторим, старались пока­
зать себя с самой наилучшей стороны, в самом возвы­
шенном качестве. Вчера эго было еще можно, а сего­
дня уже приходится решать мелкие житейские вопросы,
поступать не исключительно, а привычно, проявляя себя
не с парадной, а с будничной стороны. Удивительно ли,
что восторженность уступает место разочарованию?
Медовый месяц — крушение идеалов, отрезвление.
Берегитесь медового месяца — именно в нем просту­
пают трещины, которые могут обрушить здание семьи.
Я вспомнил совет моего добрейшего Бориса Евгенье­
вича: «Соперничайте в уступках... Ее желания для тебя
должны быть выше своих!» И я уступил Майе скрепя
сердце, предчувствуя осложнения.
2
Тихое окраинное место Москвы. Просторный светлый
переулок с громадными, как отвесные горы, домами в
самом конце проспекта Вернадского, от него две оста­
новки на метро до университета и далеко до центра.
Мы заняли двухкомнатную квартиру уехавших в Кис­
ловодск Майкиных родственников. Одна стена была
сплошь увешана ярко раскрашенными масками, улы­
бающимися, плачущими, оскаленными, монголоидными,
негроидными, совсем сатанинскими. Муж Майкиной тет­
ки работал инженером-механиком на заводе точных при­
боров, а дома с помощью бумаги, красок, клея и лака
твт>рил эти маски, преувеличенно гневающиеся, изде­
вательски радующиеся. А на полках половина книг на
французском языке — Майкина тетка преподавала его
в одном институте. Вокруг следы давно устоявшейся
жизни, по-своему содержательной и, право же, краси­
вой, но далекой для нас. Я удивлялся особенно мас­
кам, хотя не скажу, чтоб они уж очень нравились своим
сатанинством. Майя много о них слышала и раньше —
одна из таких масок даж е висела у них дома как по­
302
дарок, — потому отнеслась довольно равнодушно и по­
торапливала меня:
— Нечего нам торчать возле этих харь, пойдем брать
приступом Москву.
И мы пошли брать приступом...
Майя захотела пройти к Ленинским горам через
университет.
Я и раньше бывал в новом университете — одн аж ­
ды на расширенном симпозиуме биологов и дважды по
поручению нашего ректората утрясал какие-то не слиш­
ком сложные вопросы. Каждый раз подходя вплотную
к центральному зданию, странно, я испытывал почти
восторженное
чувство
собственной
ничтожности —
подъезды великаньи, не для простых смертных; колон­
ны уж е не монументальны, а обременительны для земли,
холодеешь, представляя их давящую тяжесть; стены на­
висают над тобой всей своей запредельной устремлен­
ностью и, кажется, падают на тебя, но с той величавой
медлительностью, которая несравнима с твоей корот­
кой человечьей жизнью. Циклопическая цитадель науки,
она для меня некое наглядное олицетворение научных
свершений, открывших нам столь величественное, по
сравнению с которым мы сами себя чувствуем чем-то
микроскопически несущественным.
Похоже, что и Майя, впервые столкнувшаяся с но­
вым университетом, испытывала то же самое. Она при­
тихла, растерянно озиралась, запрокидывала голову,
подавленно молчала, и в губах ее отчетливей, чем всегда,
проступала беззащитная страдальческая складочка.
— Хотела бы ты тут учиться? — спросил я.
Она помолчала, ответила неуверенно:
— Мне кажется, я бы тут совсем затерялась.
Но вот университет остался за спиной, мы пересекли
шоссе, приблизились к каменному парапету, и перед на­
ми — Москва, необъятная, вкрадчиво тонущая в мутных
далях и какая-то затейливо игрушечная. По черной реке
плыли лебедино-белые речные трамваи, натужно тяну­
лись неумеренно длинные баржи, груженные ярко-рыжи­
ми кучами песка, висели арочно-сквозные мосты, и, пока
хватает глаз, как причудливый каменный сад, в истоме
ли, в дремоте ли замерли за рекой сросшиеся друг с
другом дома. И глаз вырывает из них то застенчивые
303
купола Новодевичьего монастыря, то обойму труб теплостанции, то дымчатые силуэты высотных зданий. Ве­
ликий город отсюда выглядит не пугающим, а зовущим,
чувствуешь себя над ним великаном, почти господином.
Смутные дерзкие желания кружат голову...
Неожиданно на нас нахлынула шумная толпа — муж ­
чины в черных, не по сезону костюмах, женщины в
ярких платьях... и невесты, невесты, не одна, не две,
сразу несколько, все в белых свадебных платьях. Мы и
не заметили, как к обочине подкатили разнаряженные
в алые ленты машины с болтающимися детскими ша­
рами и куклами-голышами на радиаторах. Оказывает­
ся, Ленинские горы — место паломничества молодо­
женов.
Я переглянулся с Майей и понял — она, как и я,
испытывает сейчас что-то вроде умудренного снисхож­
дения к женихам и невестам, окруженным суетящимися
родственниками: у нас это уж е позади, мы на шаг даль­
ше ушли по жизни, а значит, на шаг их ближе к ста­
рости. Ощущение превосходства и роковой необрати­
мости.
Смех, шум, толкотня, крики и обидное невнимание к
раскинувшейся Москве. Наконец прибывшие стали раз­
биваться на кучки ■
— на каждую по невесте! — и фото­
графы в рьяных позах стали целиться на них объекти­
вами, запечатлевали великий город для брачного фона.
Мы полюбовались и не спеша двинулись под тени­
стой зеленью Воробьевского шоссе к метро, к одной из
самых красивых станций, нависшей над рекой. Через
каких-нибудь полчаса мы будем далеко отсюда, в центре
каменного сада, который сейчас тонет в мутной дымке.
У Майи лучились глаза, губы обмякли, таили улы­
бочку.
Она ждала от Москвы щедрых подарков...
Москва должна подарить ей Плисецкую в Большом
театре: «Буду рассказывать о ней своим внукам — ви­
дела великую артистку века».
Москва должна подарить ей театр «Современник»
и Театр на Таганке: «Я слышала о них легенды, теперь
хочу видеть эти легенды своими глазами!»
Москва должна подарить Третьяковку и Рембрандта
в стенах Музея имени Пушкина...
Ну а помимо всего этого, Майя еще ж дет от Москвы
сюрпризов, сама пока не ведает, каких именно.
304.
Вот сюрпризы-то сразу и посыпались, как только мы
проникли в глубь Москвы...
Великой артистки века в столице не было — то ли
она выступала где-то за границей, то ли где-то отды­
хала.
Но в Большой театр, хотя бы и без Плисецкой!..
Увы, практически невозможно. Учреждения, занимаю­
щиеся обслуживанием иностранцев, закупают почти все
билеты.
А «Современник» на гастролях.
А Театр на Таганке банальным образом ремонти­
руется.
Лето — мертвый сезон.
И был вечер, и было утро: день один! Он начался
для нас парадом Москвы, а затем целиком ушел на
выяснение неутешительных обстоятельств.
Но Третьяковку'ТО от нас Москва спрятать не могла...
На следующее утро мы устремились к знаменитому
Лаврушинскому переулку и... оказались в хвосте длин­
ной очереди.
Говорят, что Москва ежедневно пропускает через
себя около двух миллионов проезжих. Если из них все­
го один процент пожелает посетить Третьяковку — уж е
двадцать тысяч человек! И москвичи тоже ведь в нее
набегают...
Стайки пионеров под надзором ретивых вож аты х,бо­
родатая степенная молодежь и суетливые безбородые
старички, интеллигенты и рабочие парни, простые сол­
даты и офицеры всех званий, сельского вида семей­
ства — папы, мамы, детишки, иногда с престарелыми
бабушками и дедушками, — все сословия, со всех мест
огромной страны. Мы встали в очередь утром, а пере­
ступили заветный порог, когда солнце перевалило за
полдень.
В залах душно и тесно, известные картины в осаде,
к ним надо пробиваться...
Но Майя сразу ж е «взыграла», лицо ее запылало,
она крепко схватила меня за руку. Ни разу еще не
бывавшая в этих залах, она знала Третьяковку на­
изусть и к каждому художнику относилась или с воин­
ственным восторгом, или с не менее воинственным пре­
небрежением, а иногда и с тем и с другим сразу.
— Ты посмотри, как нагреты солнцем тела мальчи­
20
В. Тендряков
305
ков! — говорила она вздрагивающим, упругим голосом,
новым для меня. — И обрати внимание, никаких корич­
невых тонов, тени цветные... А вот этот этюд скал —
какое судорожное море! Ты видишь, что оно минуту
назад было иным, иным станет через минуту. Это и на­
зывается — живет! И учти, Александр Иванов работал
задолго до импрессионистов. Моне и Ренуар, наверное,
на свет еще не родились, когда писался этот этюд.
На полвека мир обогнал! Создавал чудеса, а для чего?
Чтоб сотворить — о господи! — сухую и холодную картинищу. Д а, да, «Явление Христа»! П арад-алле на ю ж ­
ном ландшафте. Не хватает только духового оркестра,
чтоб грянул туш. А какая выписанность — складочки,
пяточки, математика, а не живопись. Гений, ухлопавший
всю жизнь, чтоб стать бездарностью... Зато уж мону­
ментальной, ничего не скажешь.
Горящие щеки, прыгающие блестящие глаза и рука,
вцепившаяся в мою руку. Все, чем богата, что копила
в себе полжизни, сейчас выплескивала на меня со
страстью, до дрожи в голосе. И я, зараженный ею и ею
подавленный, покорно шел за ней сквозь толкущихся
зрителей — слепец за поводырем, ведущим в мир пре­
красного.
Но это кончилось неожиданно.
Мы протолкались в зал Крамского, я издалека уви­
дел «Незнакомку» и потянулся к ней. Неискушенный в
живописи, я, пожалуй, из всего, что встречал на цвет­
ных вкладках журналов, в случайных монографиях, по­
падавших мне в руки, любил более всего, увы, бесхит­
ростную «Рябинку» Грабаря и эту «Незнакомку». «Ря­
бинка» напоминала мне мое далекое деревенское дет­
ство, а «Незнакомка» у меня была своя... Та самая —
в автобусе! Светлый след остался от нее, до сих пор
радостно, что эта женщина где-то живет на белом све­
те — дай бог ей счастья. Сталкиваясь с репродукцией
«Незнакомки», я каждый раз поражался — другой че­
ловек в другом веке пережил, оказывается, то ж е самое.
Я потянулся к «Незнакомке», а Майя воинственно
фыркнула:
— Тебя интересует эта кокотка в коляске?
— Почему кокотка? — оскорбился я.
— Стасов ее так называл.
На Майю я оскорбиться не мог, но зато сразу же
проникся лютым недружелюбием к Стасову.
306
— Пень ж е он был, однако. Красивый цветок ви­
деть приятно, а тут человек!
С величавым спокойствием глядели из-под приспу­
щенных ресниц прекрасные глаза — на меня в толпе,
чужого ей, минутного, минутный взгляд!
А у Майки вдруг пропала воинственность, она сразу
же как-то увяла. Долж но быть, до сих пор во взведенно-восторженном состоянии ее поддерживало чувство
ответственности — без нее, поводыря, могу заблудиться,
указывает путь слепому, дает зрение! А слепой, выходит,
лишь притворялся слепым, обманывал — напрасные
усилия, ненужное усердие. И духота, теснота, чужие
сплоченные спины, через которые надо пробиваться.
И обилие картин, вглядывайся в них с напряжением,
ищи то, что должно волновать тебя — да за этим ж е
сюда и пришел! — утомительно. Внезапно наступило
пресыщение.
Нам бы после этого следовало уйти сразу же по­
добру-поздорову — унести с собой то, что уж е полу­
чили. Воистину
хорошего понемножку! Но мы-то
прилетели сюда за тысячу с лишним километров, когдато еще нас занесет в эти стены снова, грешно не по­
смотреть все. И мы, преодолевая усталость, борясь с
отупением, насилуя себя, пошли толкаться дальше, гля­
дели, глядели — картина за картиной, зал за залом,
с добросовестным упрямством, по обязанности.
Майя уж е не тянула - меня, не пыталась объяснять,
изредка вяло роняла слово, другое, тяжело опиралась
на мою руку.
Вышли на волю, волоча одеревеневшие ноги. Майя
молчала, лино ее было бледно и равнодушно, губы кап­
ризно-вялы. В воздухе висел запах разогретого асфаль­
та и бензинового перегара. За рекой, от которой не
веяло свежестью, на заходящ ем солнце истекали жарким
жидким золотом купола кремлевских церквей.
И был вечер, и было утро: день второй!
Наш следующий день начался под прохладными сво­
дами Музея изобразительных искусств. Здесь не было
такого столпотворения, как в Третьяковке, людно, но
без духоты и толкучки, можно бы никуда не спешить.
Но Майю залихорадило. Она лишь слепо покружилась
по залам древнего искусства, выскочила к картинам,
20*
307
остановится перед одной, начинает всматриваться, и на
лице сразу ж е проступает мучительное выражение. Ми­
нута, другая, и она срывалась:
— Идем к Рембрандту!
Но через несколько шагов снова застывает, снова му­
ч и т е л ь н о всматривается, выискивает, решительно встря­
хивает волосами.
— Идем к Рембрандту!..
Вот и он, наконец-то,
вымечтанный Рембрандт.
Я ж дал чего-то оглушительно великого, но заветные
картины ничем в общем-то не отличались от других —
неприметно малы, не ярки, скромны до обиды. С чер­
ных полотен, как из тьмы веков, тускло проступали стар­
чески изрытые лица, старчески натруженные руки.
Майя замерла, как охотничья собака перед дичью,
стояла долго-долго, тревожно поблескивая глазами.
И все та же гримаса мученичества... Глубокий, почти
с детским всхлипом вздох, растерянный тихий голос:
— Странно... Совсем странно... Мне сегодня все чтото не нравится. Д а ж е Рембрандт...
Решительный поворот на каблуке.
— Идем!
Я думал, что она зовет меня смотреть дальше —
других художников, иные полотна. Но она, кружа по
залам, стала искать выход.
Мы схватили такси, Майя попросила шофера:
— По театральным кассам... Ко всем подряд, какие
знаете!
И пошли мелькать улицы и площади... Такси оста­
навливалось, Майя выскакивала, я покорно тащился за
ней. Впервые я увидел гордую Майю в роли униженной
просительницы:
— Очень вас прошу!... Очень!.. Всего два билета
в Большой... Куплю с любыми дополнениями, хоть на
футбол... Мы гости здесь, всю жизнь мечтала...
Я слушал и страдал — ничем не мог ей помочь.
Шофер такси, пожилой, грузный, с несколько брюзг­
ливым выражением на полной физиономии всеведающего и все видавшего человека, оборвал свое невозму­
тимое молчание, презрительно проворчал:
'
— Так вы весь свой отпуск проездите, пинжаки...
Вечером перед театром потолкайтесь, авось на барыгу
наткнетесь... Все вернее.
Москва, раскаленная, душная, сутолочная. Летняя
308
Москва, обильная проезжим людом, гонящая от себя
москвичей. Москва снисходительна к тем, кто врывает­
ся в нее с делом, и беспощадна к тем, кто наезж ает ради
нее самой — познакомиться со столицей. Великий город
не терпит сантиментов, новичка душит многолюдьем; в
магазинах очереди, в кафе очереди, на тротуарах тол­
кучка, беги, беги и не смей остановиться.
В Москве-то у нас есть хотя бы крыша над головой,
а что будет в других городах?..
Майя не потянула меня вечером под колонны Боль­
шого театра в расчете на барыгу, вынимающего из рука­
ва заветные билеты. Нечего ни смотреть, ни делать.
Пора ехать дальше... в общем-то не слишком солоно
хлебавши.
Впереди Ленинград...
Я не заговаривал с Майей. Нет нужды напоминать,
что оказался прав. Сама вот-вот дозреет — убитый вид,
подавлена, замкнуто молчалива.
И был вечер, и было утро: день третий!
3
Утром Майя не захотела вставать, лежала в постели
растрепанная, с поблекшим, неуловимо асимметричным
лицом. На нее со стены уставились гримасничающие
лики, все кричащие яркими красками и каждая со своим
оскалом — с гневом, ужасом, с угрожающим тор­
жеством.
Кажется, «дошла». Пора.
Я подошел к Майе. Она глядела на торжествующие
маски, в их пустые глазницы, в их ощеренные пасти,
меня словно бы и не существовало.
— Майка, давай думать...
Она не пошевелилась, не повела глазом.
— Ты меня слышишь, Майка?..
Прежняя замороженность, взгляд мимо, на маски.
— Обсудим сейчас и повернем все по-другому.
И она взвилась — раскосмаченная, глаза провали­
лись, лицо — зелень, точь-в-точь как маска — сплошной
оскал.
— Т-ты!.. Т-ты!.. — задыхаясь. — Т-ты всегда таким
будешь? Недотепой!.. Не мужчина, а мальчик-паинька!
За бабьим подолом послушно таскается!.. Повернем?!
А что мы видели? Чем ты мне помог? С постной рожей
309
бродил следом, хвост бабий!.. И радовался про себя!
Ра-адовалсяН
Ее лицо как-то странно сдвинулось, подбородок ушел
в сторону, губы растянулись, утратили свой изгиб, а гла­
за темные, сухие, враждебные, жгущие. Она задыхалась.
— Видел!.. Видел же!.. Как я бьюсь! Знаешь же,
как мне дорого!.. И плевать, плевать, даж е доволен —
на, получи! Пальцем не ударю, чтоб помочь...
Я затылком чувствовал глумящиеся маски за своей
спиной, И Майино лицо, безобразное, как маска! Она
выкрикивала рваные бессмысленные фразы...
Я повернулся, двинулся к двери. Маски провожали
меня немотным хохотом.
Навстречу мне двигались прохожие, потусторонние
люди, с которыми я никогда больше не пересекусь на
пути.
Борис Евгеньевич, мой учитель, благословил меня:
пусть ее желание будет тебе дорож е своего, и ты обре­
тешь мир и покой!
Обезображенное лицо, представить бы не смог, что
увижу таким...
.
Солнечный день, идут редкие встречные, и каждый
встречный счастливее меня. А совсем недавно я свысока
смотрел на всех — ношу в себе то, чего другие и не
подозревают, что бывает подобное в жизни.
Улыбка мироздания на небе и ее изломанные губы,
взывающие о помощи. Было это!..
Какими странными голосами кричали тогда ля­
гушки...
А утро, невозможное утро, не случалось такое видеть
даж е во сне — чистый, чистый, праздничный город под
розовым океаном...
Единственная средь людей —
Ж изнь дающая!..
Было! Было!..
Потеряно.
Неужели?.. Так сразу? В одну минуту?
Солнечный день, и я на мостовой, толкающий перед
собой собственную тень. Я не хочу вспоминать ее обез­
ображенное лицо с чужими, бесформенно растянутыми
губами... Лицо, поднятое к луне, лицо, сотканное из све­
310
та... Волосы ее тяжелы, волосы ее насквозь пропитаны
ночным мраком... И серебром тогда отливали белки ее
глаз... Не хочу! Не хочу! Бережно перебираю обломки:
было! было!
На обочине «Запорожец», умытый, самодовольно
сияющий, сентиментально голубой. Возле машины на
асфальт брошен объемистый мешок, резиновые сапоги,
разобранные бамбуковые удочки со спиннинговыми ка­
тушками. Хозяин самодовольно-сентиментального «Запо­
рожца», вещмешка, сапог, удочек, долговязый мужчина
в выгоревшем до рыжины берете и теплой — не по ж а­
ре — старой кожанке, выбирал из связки ключи, чтоб
отпереть машину. Его полное лицо было размякшим,
в крупных руках нетерпение — рыбак, собирающийся на
рыбалку, переживающий счастливую минуту, впереди у
него свобода, впереди время, отданное страсти. Он не
может быть сейчас не отзывчив.
Я остановился. Мне, отчаявшемуся, захотелось по­
греться у чужого счастья.
Неужели у меня все кончено? Все? Бесповоротно?..
Хозяин «Запорожца» раскрыл багажник и стал в него
втискивать вещмешок, сапоги; лицо его, изрытое морщи­
нами, выражало сейчас озабоченность священнодействия.
Конечно? Из-за чего?! Нелепость же!.. Кому расска­
зать, разведут руками: экая ерунда!.. Во мне, кажется,
начало прорезаться сомнение: а кончено ли?..
Удочки в багажник не влезали.
— Не габаритны. Тесна коробочка, — сказал хо­
зяин без огорчения.
Я с завистью его спросил:
— Далеко?
Он уловил мою зависть, наверняка возгордился про
себя своим нехитрым счастьем, может быть, даж е в душе
пожалел меня.
—• Один день отгула — далеко не сорвешься. На Ми­
хайловские пруды выскочу, километров сорок отсюда.
Утром вернусь.
— А в отпуск куда вы, москвичи, ездите?
— Для меня святое место — Валдай, деревня Нелюшка, восьмое чудо света, стоит сразу на трех озерах.
Слыхали такое?..
И у меня все внутри напряглось, как перед прыжком
вниз с высокой крыши. Деревня, стоящая сразу на трех
озерах. Действительно...
311
— А поездом туда можно? — спросил я.
— С Ленинградского вокзала... Триста с лишним ки­
лометров, вот и считайте, сколько проедете.
Но захочет ли она разговаривать со мной? Согла­
сится ли?..
А нужно ли мне теперь спрашивать ее согласия?
— Спасибо тебе, друг, — сказал я проникновенно и
торопливо отошел.
Хозяин «Запорожца» кинул мне в спину озадаченно:
— Пожалуйста.
_
Я вдруг увидел, что небо над крышами домов засасывающе синее, что день яростный, что даж е здесь, в
городе, среди асфальтовых мостовых, деревья обильно
зелены.
Все кончено!.. Ну нет, погоди! В охапку возьму, вы­
несу — в деревню Нелюшку, на Валдай! На трех озе­
рах стоит деревня, возможно ли такое?.. Никаких возра­
жений! Силой!.. На руках! Д а знаешь ли ты, что значив
при свете костра в ночи глядеть друг другу в зрачки?
Далеко люди — ты, я и огонь, никого боле! Не с перво­
бытного ли костра в ночи родилось то, что впоследствии
получило название — любовь к ближнему. Ты, я и огонь
в темном мире — как не чувствовать себя едиными!..
Из-за угла вынырнуло такси, я вскинул руку.
— На Ленинградский вокзал. Побыстрей, если можно.
Через три часа я, потный, растерзанный, ввалился,
сгибаясь под грузом раздутого новенького вещмешка.
Сбросил его у порога, не снимая шляпы, шагнул в ком­
нату. Я больше всего боялся, что не застану ее — ушла
одна толкаться по Москве назло мне и себе, лишь бы
выдержать характер.
Нет, никуда не ушла, сидела сиротливо на неприбранной кровати, г.эджав под себя ноги в нейлоновых чул­
ках, модные туфельки на платформе стояли на полу.
И по-прежнему разглядывали ее, издевательски гримас­
ничая, крашеные рожи со стены. А лицо ее сейчас было
просто замученно-бледным. Д а была ли она безобразна,
кричала ли, задыхалась от ненависти? Не верится! Жаль
ее, хоть плачь,
'
—- Собирайся!
— Куда? — слабым голосом, с потухшей стропти­
востью.
— На поезд.
•
312
— Но...
— Быстро шевелись! Чемоданы с тряпками останут­
ся здесь, на обратном пути заберем. Эти туфли — к
черту! Наденешь кеды, купил тебе и себе... Влезай в
джинсы, захвати с собой свитер. Возьмем здесь две про­
стыни и два одеяла — вернем!
— Но...
— Никаких «но»! Поворачивайся! Такси ж дет у
подъезда. Времени до отхода поезда в обрез!
Уже одетая и обутая мною по-дорожному, она, выхо­
дя, удивилась объемистому рюкзаку, который я взвали­
вал себе на спину:
— А это что?
— Консервы.
— Какие консервы?
— Обычные: свиная тушенка с фасолью, щи...
— Зачем?
— В Нелюшке навряд ли есть магазины и столовые.
— В Нелюшке?.. В какой Нелюшке?
— В той самой, что стоит на трех озерах!
4
Нелюшка — земля обетованная! К ней, к ней, толь­
ко к ней! Душный набитый вагон поезда, полдня в тихом
Валдае. Обычный районный городишко — низенькие те­
совые, шиферные, железные крыши, среди них выда­
ются учрежденческие здания в несколько этажей, —
но нельзя отделаться от ощущения, что он, тихий
Валдай, стоит на самом краю земли. С одной сто­
роны за домами навалилась необъятная пустота, каж ет­
ся, там только небо, и ничего больше, стоит выйти за
город, и упрешься в его непостижимую твердь. Нет, до
неба далеко, однако земля и в самом деле здесь кон­
чается — начинается озеро, синее, под небесный цвет.
Первое из валдайских озер, которое мы видим.
Полдня в Валдае ушло на разговоры с шоферами
грузовиков.
•
— Закинь нас, браток, в Нелюшку.
— Не попутно, парень.
— Уж как-нибудь, а мы сговоримся, в обиде не оста­
нешься.
Почесывание в затылке, вздох.
— Не-ет. Далеконько от шоссе,