close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

...по профилактике травматизма и несчастных;pdf

код для вставкиСкачать
Теоретические основы
Наука чистая и не очень
О книге А.Г. Азова «Поверженные буквалисты»
В.К. Ланчиков
В предисловии к книге А.Г. Азова
«Поверженные буквалисты. Из истории
художественного перевода в СССР в
1920–1960-е гг.» А.Л. Борисенко пишет:
Эта книга посвящена давно отшумевшим битвам: почти все участники тех жарких споров умерли, истина, казалось бы,
восторжествовала, страсти поутихли. Зачем
же ворошить прошлое? Только ли исторический интерес движет автором, заставляя
его отыскивать в архивах неопубликованные рецензии и статьи, стенограммы всевозможных заседаний и обсуждений? Ведь
оставаться в рамках чистой науки никак не
удается – только потянешь за ниточку, и на
свет божий лезут дрязги, конфликты, личная вражда. Зачем нам это сегодня?
Затем, что именно эти дрязги и конфликты легли в основу нашего сегодняшнего
представления о переводе. Отечественное
переводоведение сформировалось в процессе идеологической борьбы, а это значит,
что любое несогласие, любые отклонения
от линии партии выкорчевывались безжалостно и очень тщательно. Мы до сих
пор живем с последствиями этого подхода –
в приятной уверенности, что так называемой «советской школой» был найден единственный правильный принцип перевода и
разговаривать больше не о чем1.
ние. Но складывается впечатление, что
нынешним поборникам буквализма в
этих рамках неуютно, как показал мой
спор с А.Л. Борисенко на страницах
этого журнала2. Трудно говорить о чистой науке, если самый предмет разговора не получает внятного определения:
отвергнув существующее в лингвистическом переводоведении определение
буквализма, А.Л. Борисенко предложила взамен такую формулировку, которая, как я показал на примерах переводов, ей соответствующих, способно
оправдать самую бесшабашную халтуру
(и это при том, что сама А.Л. Борисенко
убеждена, что разделение на «хороший»
и «плохой» буквализм – наследие проклятого советского прошлого). Добавьте
к этому склонность делать обобщения
на основе отдельных фактов и оставлять
без внимания те факты, которые в
получившуюся схему не вписываются.
Какая уж тут «чистая наука».
Как ни прискорбно, эти же просчеты
заметны уже в работе, которая вдохновляет нынешних теоретиков буквализма –
известной статье М.Л. Гаспарова «Брюсов и буквализм. По неизданным мате-
Отчего же не удается «оставаться в
рамках чистой науки»? Было бы жела-
2 Борисенко А.Л. Не кричи: «Буквализм!» //
Мосты № 2(14)/2007; Ланчиков В.К. Пентхаус из
слоновой кости // Мосты № 3(15), 2007: Борисенко А.Л. Еще раз о буквализме // Мосты
№ 1(17)/2008; Ланчиков В.К. По законам вообщистики // Мосты № 1(17)/2008.
1 Азов А.Г. Поверженные буквалисты: Из истории художественного перевода в СССР в
1920–1960-е годы – М.: Изд. дом Высшей школы
экономики, 2013. – С. 7.
29
М О С Т Ы № 2 (42) 2014• В.К. Ланчиков
Теоретические основы
анализа разных редакций брюсовского
перевода «Энеиды». Но почему считать
ключевой фигурой в истории перевода
Серебряного века именно Брюсова, а не
К.Д. Бальмонта, которого К.И. Чуковский и М.А. Волошин (тоже поэт и переводчик этой поры) еще до кровожадных
большевиков упрекали за излишнюю
вольность в поэтических переводах?
И так ли уж буквалистичен в своих переводах Д.С. Мережковский – тоже не последний деятель Серебряного века?
И куда зачислить Г.И. Чулкова, которого
Брюсов, тогда еще не обратившийся в
буквализм, в статье «Фиалки в тигеле»
порицал именно за вольность в переводах? Он разве не из Серебряного века?
А переводы И.Ф. Анненского, Ф.К. Сологуба – они тоже буквалистичны? Или
их авторы не представители Серебряного века?
Что же касается Н.С. Гумилева, на
чью переводческую программу любят
ссылаться наши необуквалисты (не на
выполненные им переводы, а лишь на
программу: так у них принято), вот как,
по воспоминаниям Е.Ф. Книпович,
отзывался Блок о его переводах Гейне,
готовящихся к изданию во «Всемирной
литературе»:
«Что мне делать с “Ата Троллем”, –
жаловался Блок. – У Гумилева переведено
“в гневе вздрагивает сердце”, а у Гейне
сказано: “все кишки воротит в брюхе”»7.
риалам к переводу “Энеиды”»3. Кстати,
после ее публикации в следующем же
выпуске сборника «Мастерство перевода», где она была напечатана, появились
четыре полемических отзыва4. А.Л. Борисенко пишет об этих отзывах:
Коллеги тут же дали ему <М.Л. Гаспарову> достойный отпор, ведь к тому времени
уже всем было известно, что буквалисты –
бездарные и чуждые народу отщепенцы и
ничего хорошего в них нет. Никто, правда,
не слышал, чтό говорили о переводческом
ремесле сами буквалисты, да и большинство их переводов исчезло из обращения, но
такая мелочь никого смутить не могла. Краткий пересказ Кашкина и Чуковского казался
вполне достаточным основанием для того,
чтобы осудить «порочный метод»5.
Статью Гаспарова одобрительно цитируют с тех пор направо и налево. Но
услышала ли сама А.Л. Борисенко, что
возразили ему четыре оппонента? А прислушаться к ним стоило бы. Вот, например, что писал в одной из этих статей
В. Коптилов:
При ближайшем рассмотрении оказывается, что и в другие эпохи вольный и буквальный переводы не сменяли друг друга, а
сосуществовали. Вспомним, что рядом с
пришедшим к буквалистскому идеалу Брюсовым весьма вольно перелагал иноязычных авторов Бальмонт, что в наши дни
рядом с Пастернаком и Маршаком работали
Лозинский и Ланн6.
В самом деле. Гаспаров делает вывод
о преобладании буквализма в Серебряном веке исключительно на основании
О переводах самого Блока (тоже,
некоторым образом, поэта Серебряного
века) Книпович пишет так:
С текстом Блок обращался свободно.
Иногда он настолько изменял стиль стихотворения, что, по собственным его словам,
они становились стихотворениями «на
мотив из Гейне»8.
3 Гаспаров М.Л. Брюсов и буквализм. (По неизданным материалам к переводу «Энеиды») //
Мастерство перевода. Сборник 8. – М.: «Советский писатель», 1971.
4 Петровский Ф. В.Я. Брюсов – переводчик
«Энеиды»; Коптилов В. И вширь, и вглубь;
Мкртчан Л. О переводах буквальных и подтягивающих; Старостин А. Некоторые соображения о
буквализме и вольности вообще и о трактовке
«Энеиды» Валерием Брюсовым в особенности.//
Мастерство перевода. Сборник 9. – М., «Советский писатель», 1973.
5 Азов А.Г. Поверженные буквалисты. – С. 7.
6 Коптилов В. И вширь и вглубь. – С. 259.
Можно взглянуть с точки зрения
фактов, а не программ, и на другие эта7 Книпович Е.Ф. Об Александре Блоке.
Воспоминания. Дневники. Комментарии. – М.:
«Советский писатель», 1987. – С. 50.
8 Книпович Е.Ф. Об Александре Блоке. – С. 49.
30
Теоретические основы
10
Вяземский П.А. От переводчика. (Предисловие к переводу романа Б. Констана «Адольф»). –
Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика.
– М.: «Искусство», 1984. – С. 128.
9
Алексеева Н.Ю. Литературная полемика середины XVIII века о переводе стихов.// XVIII век.
Сборник 24 – Спб.: «Наука», 2006. – С. 21.
31
М О С Т Ы № 2 (42) 2014• В.К. Ланчиков
ный перевод никогда не может быть
верен»). Е.А. Баратынский в письме к
Вяземскому пожурил переводчика за
«слишком строгую верность переложения». А уж они ли не романтики! Тот, кто
захочет составить представление о взглядах Вяземского на перевод не по статье
Гаспарова, а по его собственным высказываниям, обнаружит, что Вяземский
четко разделял перевод независимый
(условно говоря, «вольный») и подчиненный (так же условно – «буквалистический»). «Переводы независимые <…>
имели у нас уже примеры блестящие и
разве только что достижимые: так переводили Карамзин и Жуковский»10. Сам
Вяземский выбирает перевод подчиненный. Кого же считать характерным представителем переводческой программы
романтизма – Вяземского или Жуковского? Вяземский, как видим, разницу в
методах Жуковского и собственных понимал. Гаспаров ставит их в один ряд.
Стоило бы вспомнить и лермонтовские переводы из Гейне («На севере
диком стоит одиноко…») и Гете («Горные вершины») – хрестоматийные примеры вольности в переводе. Неужели и
Лермонтов не романтик?
Такие вопросы можно задавать еще
и еще. И чем больше фактов собираешь,
тем яснее видишь, что в стройной – на
первый взгляд – концепции Гаспарова о
том, что история перевода сводится к
колебаниям между буквализмом и вольностью (которым – и это главное! – он
так и не дал определения), полным-полно натяжек.
Я вовсе не хочу сказать, что в истории перевода не было никаких закономерностей или что описать их невозможно. Если действительно опираться
на факты и подключить к делу аппарат
лингвистической теории перевода (лингвистика, пожалуй, одна из самых точных
пы истории перевода, выделенные Гаспаровым. Так, Гаспаров считает, что во
времена классицизма преобладал вольный перевод, который с наступлением
эпохи романтизма сменился буквальным. Но чем тогда объяснить вольность
романтика В.А. Жуковского, который
перевел прозаический рассказ П. Мериме «Маттео Фальконе» нерифмованным
пятистопным ямбом, а прозаическую
повесть Ф. де ла Мотт Фуке «Ундина» –
гекзаметром (то есть, обошелся с оригиналом точно так же, как классицист
В.К. Тредьяковский, превративший роман Ф. Фенелона «Похождения Телемаха» в поэму «Тилемахида»)? А с другой стороны, когда Тредьяковский
перевел «Науку поэзии» Буало александрийским стихом (который до классицистов в русской поэзии не употреблялся), не поступал ли он так же,
как Жуковский, переводивший немецкие баллады амфибрахиями (гаспаровский пример «буквализма» романтиков)?
Причем, как отмечают современные
исследователи, Тредьяковский перевел
«Науку» Буало «стих в стих, и чрезвычайно точно (это самый точный из
переводов на русский знаменитой
поэтики)»9.
Чтобы доказать приверженность переводчиков-романтиков буквализму, Гаспаров приводит отрывок из предисловия
П.А. Вяземского к его переводу романа
Б. Констана «Адольф», где переводчик
обосновывает свой близкий к буквализму
подход. Мне уже приходилось писать об
этом переводе в споре с А.Л. Борисенко.
Декларации декларациями, а как восприняли его не только читатели, но и единомышленники Вяземского? А.С. Пушкин,
горячо интересовавшийся этой работой
Вяземского, после ее публикации ни печатно, ни в сохранившихся письмах не
обмолвился о ней ни словом (вспомним
известную фразу Пушкина: «Подстроч-
М О С Т Ы № 2 (42) 2014• В.К. Ланчиков
Теоретические основы
использовал Кашкин в упомянутой
полемике). Взвешенная, объективная
история перевода в советское время
Азова, как видно, не интересует. Из
книги ясно, что он просто-напросто
недоволен существующим положением
вещей и поставил задачу доказать, что
оно возникло под давлением советской
идеологии. Но беда в том, что для
подобного доказательства и нужна взвешенная, объективная, обстоятельная
история, а не размашистые выводы из
одного частного случая. Иначе получится не исследование, а тенденциозная
журналистика с пикантным душком разоблачительства.
Вот пример обращения Азова с материалом. Всякий, кто познакомится со
взглядами Н.М. Любимова на переводческие методы Е.Л. Ланна по отзыву Любимова на один из этих переводов, приведенному в книге Азова, может подумать,
что и Любимов был сторонником буквализма. Но Азов ни словом не обмолвился
про обстоятельства, которые побудили
Любимова дать благожелательный отзыв
(хотя не знать про них Азов не мог: воспоминания Любимова он цитирует и
включает в список литературы). Приведу
пространную цитату из этих воспоминаний.
Наскакивал Кашкин и на переводы Диккенса, выполненные Ланном и Кривцовой.
Кашкин и его клевретки почти не упоминали фамилию Кривцовой. Тогда выгоднее
было стрелять по Ланну, «безродному
космополиту», что в переводе с официально-советского языка второй половины 40-х
годов означало «пархатый жид». Я взял
Кривцову и Ланна под защиту. Я и теперь
склонен думать, что Кривцова и Ланн не
подобрали ключа к Диккенсу. Подобрал его
Иринарх Введенский, и, если бы не разгул
отсебятины, не смысловые ошибки, не
недопустимые русизмы, надо было бы перепечатывать его переводы. Почти все переводы из Диккенса, принадлежащие Кривцовой и Ланну, выросли в эпоху буквализма, и
это отложило на них печать тяжеловесности. Но Кривцова и Ланн точны в реалиях, у
среди гуманитарных наук), такая задача
выполнима11. Но это отдельная тема.
Вернемся к книге А.Г. Азова.
О своих собственных симпатиях к
буквализму автор напрямик нигде не говорит. Но, если борьба с буквализмом в
советское время была, по утверждению
Азова, разновидностью идеологической
борьбы, мы едва ли обидим автора, предположив, что его симпатии не на стороне «совковых гонителей» буквализма.
В беспристрастном отношении к буквализму его заподозрить трудно, поскольку
сам миф о сугубо идеологической подоплеке полемики с буквализмом (что это
именно миф, будет показано ниже) –
скрытая форма пристрастности. Да и
процитированное предисловие А.Л. Борисенко указывает на пристрастия автора
(разве что оно появилось в книге вопреки
его воле).
Что же выбрал автор «из истории
художественного перевода в СССР в
1920–1960-е гг.» (напомню, что это подзаголовок книги)? Не много: в сущности, один эпизод 1940-х гг.: полемику
А.И. Кашкина с Е.Л. Ланном и Г.А. Шенгели. Что касается остальных – либо
беглый обзор (настолько беглый, что из
него выпадают существенные факты –
такие, как пышное празднование юбилея маститого буквалиста Брюсова в
1924 г., недурная карьера буквалистов
А.Д. Радловой и И.А. Аксенова и т.п.),
либо выпячивание обстоятельств хоть и
любопытных, но имеющих к переводу
лишь косвенное отношение (например,
иправда недостойные приемы, которые
11 См., например: Левин Ю.Д. Об исторической эволюции принципов перевода.// Международные связи русской литературы. – М., Л.:
Наука, 1963. Позволю себе также сослаться на
собственную работу по этой теме: Ланчиков В.К.
Развитие художественного перевода в России как
эволюция функциональной установки. //Вестник
Нижегородского государственного лингвистического университета им. Н.А. Добролюбова. Вып. 4.
Лингвистика и межкультурная коммуникация. –
Нижний Новгород: НГЛУ им. Н.А. Добролюбова,
2009. (http://www.thinkaloud.ru/science/lan-evol.pdf)
32
Теоретические основы
но описанным в статье М.Л. Гаспарова
и Н.С. Автономовой13). С другой –
М.Л. Лозинский, которого и посейчас
кое-кто в сердцах обзывает «буквалистом». (Любимов вспоминает: «Маршак,
багровея от ярости, сказал мне однажды,
что Лозинского за перевод “Божественной комедии” утопить надо было»14 –
что при известной игривости ума можно
расценить как призыв к репрессиям
против буквалистов. Кстати, и сам
Любимов, не отказывая Лозинскому в
таланте, порицает его за «буквализм». Да
и Кашкин сетовал на излишнее, на его
взгляд «смирение» Лозинского перед
подлинником15).
Но Азову во что бы то ни стало надо
доказать, что в советское время «переводчики, ориентированные на очуждающий перевод, пришлись не ко двору» и в
переводе воцарилось «единомыслие» –
хотя Лозинский получил Сталинскую
премию примерно в то же время, когда
Кашкин воевал с Ланном и Шенгели.
Немудрено, что и Лозинский и Маршак
упоминаются в книге лишь походя, как
будто в «истории художественного перевода в СССР в 1920–1960-е гг.» они фигуры второстепенные.
Вот пример «научности» исследования Азова. Если познакомиться со статьями Кашкина не по его пересказу, а по
первоисточнику, станет ясно, что претензии Кашкина к «буквалисту» Ланну и
«натуралисту» Шенгели имели мало
общего. Впрочем, что подход Ланна отличался от метода Шенгели, поймет и
вдумчивый читатель книги Азова. Единственным поводом подарить Кашкину
желание причислить Шенгели к буква-
Поскольку об этих фактах Азов своим читателям не сообщает, они так и
останутся при мнении, что отзыв Любимова, опубликованный в книге «Поверженные буквалисты», вызван не стремлением порядочного человека защитить
переводчиков от незаслуженных нападок, а одобрением буквалистских методов. Повторяю: воспоминания Любимова Азов читал, так что незнанием тут
не отговоришься.
Вот пример исторической «объективности» Азова. Казалось бы, самый очевидный способ установить, какой переводческий метод получил официальную
поддержку – перечислить переводчиков,
получивших в советское время государственные премии, и описать их подходы.
Если не выходить из хронологических
рамок, установленных автором –
1920–1960-е гг., – таких переводчиков
было двое: М.Л. Лозинский (1946 г.)
и С.Я. Маршак (1963 г.). Трудно найти
переводчиков с более непохожими творческими установками. С одной стороны
– Маршак с его сглаживающим, адаптирующим способом перевода (убедитель-
13 Гаспаров М.Л., Автономова Н.С. Сонеты
Шекспира – переводы Маршака. // Гаспаров
М.Л. О русской поэзии. – Спб.: «Азбука», 2001.
14 Любимов Н.М. Неувядаемый цвет.– Т. 3. –
С. 60.
15 Кашкин И.А. Текущие дела. (Заметки о
стиле переводческой работы).// Кашкин И.А. Для
читателя-современника. – М.: «Советский писатель», 1977. – С. 535 – 536.
12 Любимов Н.М. Неувядаемый цвет. Книга
воспоминаний. – Т. 2. – М: «Языки славянской
культуры», 2004. – С. 343–344.
33
М О С Т Ы № 2 (42) 2014• В.К. Ланчиков
Кривцовой такой богатый русский язык,
какой и не снился большинству «кашкинок». Над своим последним переводом из
Диккенса – «Дэвидом Копперфилдом» –
они работали, когда буквализм был разгромлен, и этот перевод почти свободен от
недостатков, которыми страдали прежние
их переводы. Там есть и юмор, и лиризм,
четко выписаны портреты и пейзажи. На обсуждении этого перевода в Гослитиздате я
сцепился с Кашкиным. Потом отстоял кривцовско-ланновский перевод «Пиквикского
клуба». Я понимал, что в этом переводе
диккенсовский юмор поблек. Я понимал, что
единственный достойный соперник Иринарха Введенского – не Кривцова и Ланн,
а <Н.Л.> Дарузес <ученица Кашкина>. Это
она доказала прекрасным переводом «Мартина Чезлвита». Но перевод «Пиквикского
клуба» она не вытянула бы по болезни12.
М О С Т Ы № 2 (42) 2014• В.К. Ланчиков
Теоретические основы
листам стало то, что в одном месте Кашкин называет метод Шенгели «эклектическим буквализмом». Азов упоминает
об этом лишь мимоходом. Что ж, воспроизведу контекст полностью:
«Функциональное подобие» в переводе
Г. Шенгели это натурализм количественного метода и одновременно «свобода рук»
и произвольных насилий над текстом. Это –
если уж так необходим термин – эклектический буквализм, появившийся на основе
ложного подхода к переводу16.
Я.И. Рецкера «Плагиат или самостоятельный перевод? Об одной судебной экспертизе»18, где на примере подлинной истории показана бо´льшая доказательность
лингвистических методов анализа по
сравнению с сугубо литературоведческими.
Но Азов упоминает лишь те работы
сторонников лингвистического переводоведения, с которыми полемизировал
Кашкин. Глубже в тему своего обзора по
этой части он не вникал19.
При помощи удобных умолчаний и
легковесных отождествлений превратно
или половинчато излагаются взгляды не
только оппонентов, но и тех, кого наши
необуквалисты числят в духовных учителях. Так, пересказывая взгляды американского переводоведа Лоренса Венути20, Азов ограничивается тем, что
Венути разделяет стратегии перевода на
перевод осваивающий (domestication) и
очуждающий (foreignization). По изложению Азова недолго заключить, что
Венути рассматривает их как равноправные. Но если так, зачем было ссылаться
на Венути, когда в российском переводоведении и без того уже существует
разделение на перевод адекватный и
буквалистический?
Книга Венути также цитируется в
исследовании Азова и включена в библиографию. Однако Азов почему-то не
относит Венути к сторонникам перевода
очуждающего (буквалистического) –
хотя сам Венути именно этот вид перевода и отстаивает. Странно: казалось
бы, какому российскому поборнику
Как видим, сам Кашкин признает
условность такого определения («если уж
необходим термин»). Будь он хоть сам
Иуда Искариот – нельзя же так искажать
его взгляды и своей волей зачислять
Шенгели в «поверженные буквалисты».
Зачем же Азову понадобилось прибегать
к такой натяжке? Вероятно, автор понимал, что превратить выступления Кашкина против одного Ланна в «травлю буквалистов советскими идеологами» было
бы затруднительно.
Еще несколько слов о научности и
полноте обзора. В разделе о лингвистической теории перевода Азов уделяет
внимание лишь двум ее представителям:
Я.И. Рецкеру (на основе одной его
статьи) и А.В. Федорову (как отмечает
В.Н. Комиссаров, хотя Федоров называл
свой подход лингвистическим, его «точнее было бы назвать общефилологическим»17). Между тем до начала 1970-х гг.
вышли в свет ставшие классикой лингвистического переводоведения «Курс перевода» В.Г. Гака и Ю.И. Львин (1962),
«Основы общего и машинного перевода»
И.И. Ревзина и В.Ю. Розенцвейга (1964),
откуда Гаспаров позаимствовал термин
«длина контекста» (сегодня кое-кто склонен и его приписывать Гаспарову), начал
издаваться ежегодник «Тетради переводчика». В первом же его выпуске (1963)
была опубликована известная статья
18
Статья перепечатана в «Мостах» №2/2004.
Безразличие автора к этому направлению
переводоведения выражается и в том, что он даже
не считает нужным проверить, как называется
сегодня один из крупнейших российских научных
центров, придерживающихся этого направления
(Московский государственный лингвистический
университет, вопреки утверждению Азова, не носит имя Мориса Тореза).
20 Venuti L. The Translator's Invisibility: A
History of Translation. – London/New York:
Routledge, 1995.
19
16
Там же, с. 424.
Комиссаров В.Н. Лингвистическое переводоведение в России. – М.: ЭТС, 2002. – С. 33.
17
34
Теоретические основы
22 Любопытно, что мнения, сходные с концепцией Венути, звучали на Первом съезде советских писателей в 1934 г.: «Одно замечание относительно языка в связи с переводами. Если
национальные языки развиваются сейчас под влиянием русского языка, что я считаю вполне нормальным, ибо это есть язык Октябрьской революции, то при переводах на русский язык надо для
расширения емкости этого последнего вносить в
него все завоевания национальных языков. Русский язык также меняется, обогащаясь новыми
оборотами и словами». Это мнение высказал армянский писатель Аксель Бакунц (Первый всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. – М.: «Художественная
литература», 1934. – С. 214).
Получается, что когда российские
необуквалисты, прикрывшись именем
21 Venuti,
p. 20.
35
М О С Т Ы № 2 (42) 2014• В.К. Ланчиков
Венути, выступают против «невидимости переводчика» применительно, скажем, к переводу с английского на русский, они преследуют цели, как раз
противоположные той, которую ставил
перед собой «антиглобализатор» Венути.
Узнай он, какую трактовку получили его
идеи на российской почве, мог бы
повторить за Чацким: «Не поздоровится
от этаких похвал»22.
О собственных мотивах необуквалисты высказываются не слишком внятно.
Не то причины объективные (качание
гаспаровского маятника между «буквальностью» и «вольностью», ни одна из которых не получает ясного определения –
да и «качания маятника», как показывают факты, не было), не то субъективные («буквалисты, поверженные советским режимом», должны добиться
реабилитации после «падения железного
занавеса»).
Вот такая «наука» получается (история, филология, лингвистика). Из истории выдергиваются лишь отдельные эпизоды, а частный случай выдается за
общую закономерность. В обзор включается лишь то, что соответствует «идеологической линии партии». В качестве
авторитетов выбирается всякий, кто сказал хоть одно доброе слово о буквализме –
не важно, в специфических ли условиях
немецкого романтизма (Шлейермахер,
1813 г.) или в условиях англоязычной
культуры конца ХХ – начала XXI в.
продвинутого буквализма не было бы
лестно заручиться санкцией знатного
заморского теоретика?
Но тогда пришлось бы изложить и
аргументацию Венути.
Раз Азов о ней умалчивает, восполню и этот пробел.
Для Венути всякий язык – в первую
очередь выразитель ценностных ориентиров, понятий, представлений и верований стоящей за ними национальной
культуры. В переводе сталкиваются два
импульса, исходящие от культур, которые
представлены исходным языком (ИЯ) и
принимающим языком (ПЯ). При осваивающем переводе ценности, представления и пр., выраженные в ИЯ, становятся
жертвой «этноцентрического насилия»
(ethnocentric violence) ПЯ. При переводе
очуждающем соответствующие категории
ПЯ уступают место ценностям, представлениям и пр. ИЯ. В первом случае переводчик никак не выдает своего участия в
коммуникации: он «невидим». Его роль
состоит лишь в том, чтобы перекодировать инокультурные категории в сообщение, код которого знаком и понятен
получателю. Во втором случае он решительно становится на сторону ИЯ и принимает участие в столкновении культур,
навязывая получателю иную точку зрения.
Венути отдает предпочтение переводу
очуждающему на том основании, что:
Поскольку очуждающий перевод стремится обуздать этноцентрическое насилие,
при нынешнем положении вещей в мире,
когда гегемонистская англоязычная культура
сталкивается с другими культурами, находящимися с ней в неравном положении,
инокультурное вмешательство становится
стратегической потребностью. Очуждающий
перевод на английский становится формой
сопротивления этноцентризму и расизму,
культурному нарциссизму и империализму в
интересах установления демократических
геополитических отношений21.
М О С Т Ы № 2 (42) 2014• В.К. Ланчиков
Теоретические основы
Сравниваешь эти документы с комментариями Азова – и вспоминается еще
одна цитата из воспоминаний Любимова:
Когда Иван Александрович Кашкин
скончался, я, ненавистник гражданских
панихид, все-таки поехал в Союз писателей,
где стоял гроб с его телом, и сказал несколько
слов о том, что в его лице мы потеряли борца
за истинно художественный перевод.
В почетный караул у его гроба поспешили стать два стукача Тамара Аксель и
Шапсель Гатов…23
(Венути), когда тон задают соображения,
вызвавшие к жизни пресловутую языковую «политкорректность». Определения
ключевого понятия книги – буквализм –
вообще не предлагается.
Мило, салонно, форумно, идеологически выдержано. Но давайте не называть это «наукой». Не наука это, а именно
идеология – не лучше, чем в парткомах
советского времени. От которой всякого
ученого коробило.
Самая интересная и ценная часть
книги Азова – опубликованные документы (и правда редкие или даже
неизвестные). Они представляют Кашкина и его сторонников не в самом
достойном виде. Это – история, и всякому, кто считает себя ученым, нужно ее
знать. Но она не отменяет аргументацию Кашкина, к идеологии не относящуюся.
Объективный историк и услышал бы
слова Любимова (а с Кашкиным у него
были отношения непростые), и увидел
бы стукачей у гроба.
А.Г. Азов в первую очередь видит стукачей.
23 Любимов Н.М. Неувядаемый цвет. – Т. 2. –
С. 346.
Исторический музей
Переводческая палеонтология
Приводим рекламное объявление, опубликованное в журнале «Время» (1861, №5), издававшемся
М.М. Достоевским. Оно наверняка заинтересует
преподавателей перевода – как заинтересовали бы
биолога окаменелые останки какого-нибудь трилобита. Что из тогдашней дидактики сохранилось, а
что в ходе эволюции отмерло (и как далеко ушли мы
от трилобитов), предоставляем судить читателям.
как нельзя набрать из произведений русской словесности таких отрывков, которые, будучи переведены на иностранный язык, не внесли бы в этот
перевод чисто русского, совершенно чуждого тому
языку элемента. И литературные переводы на иностранные языки наших писателей представляют
некоторую смесь французского с нижегородским;
что же можно ожидать от классного, школьного
перевода? Чтобы избежать такого неудобства,
нужно было именно дать для классных переводов
самые близкие переводы с тех же самых языков,
которые изучаются.
В книге есть отрывки не только французских и
немецких, но и других европейских писателей. При
выборе сих последних постоянно имелись в виду и
французские и немецкие переводы их.
Кроме того, составители этой книги имели в
виду и некоторое развитие вкуса учеников, для чего
выбраны грациознейшие отрывки из сочинений
Гете, Шиллера, Гейне, Шекспира, Байрона и проч.
ПОСТУПИЛА В ПРОДАЖУ
КНИГА
ДЛЯ ПЕРЕВОДОВ
С РУССКОГО ЯЗЫКА НА ФРАНЦУЗСКИЙ
И НЕМЕЦКИЙ,
СОСТАВЛЕННАЯ П.Л. КУСКОВЫМ И А. КРЕСТЛИНГКОМ
Книга эта состоит из двух отделов: 1) Книга для
переводов, 2) Приложения. Приложения состоят
из трех частей: а) фразы и выражения, требующие
небуквального перевода, б) примеры перевода
предлогов и в) лексикон.
Текст книги составлен из отрывков сочинений
лучших европейских и русских писателей; бо´льшая
половина книги состоит из переводных статей, так
Подготовил П.Г. Поляков
36
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа