close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
М. П. Погодин «Петр Великий»
Михаил Петрович Погодин (1800–1875) русский историк, публицист, прозаик,
драматург.
...Нынешняя Россия, то есть Россия Европейская – дипломатическая,
политическая, военная, Россия коммерческая, мануфактурная, Россия
школьная, литературная – есть произведение Петра Великого. Какое бы
явление в сих сферах гражданской жизни ни стали мы рассматривать, о каком
бы учреждении ни стали мы рассуждать, все подобные исследования доводятся
непременно до Петра Великого, у которого в руках концы всех наших нитей
соединяются в одном узле. Куда мы ни оглянемся, везде встречаемся с этою
колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше
прошедшее и даже застит нам древнюю Историю, – которая в настоящую
минуту всё еще как будто держит свою руку над нами, и которой, кажется,
никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли в будущем.
Обозревая царствование Императора Петра Великого, с намерением
представить оное в одной общей картине, определить его значение в системе
Русской и Европейской Истории, невольно чувствуешь трепет, падаешь духом
и не знаешь, с чего начать, что сказать и что умолчать. Сколько созданий!
Сколько разрушений, преобразований! Сколько действий и происшествий
всякого рода! Мысль устает летать от одного предмета к другому, и
удивленная, изнеможенная, приходит в замешательство, останавливается...
Что за зрелище представляет он сам своею свободою, с своим твердым
характером, с своей железной волею, с своими пылкими страстями,
темпераментом, даже с своим лицом и исполинским ростом! Что за зрелище
представляет Россия и ее жители с их образом мыслей, привычками, нуждами,
предрассудками, обстоятельствами, стариною – заветным наследием предков, –
Россия тысячелетняя, смирная, терпеливая, благочестивая, самодовольная
страна, в которую он слан был судьбою этот величайший из всех
Преобразователей, ничем не довольный!
Сколько разного дела делается в одно время, – одно подготовляется,
другое начинается, третье на половине, четвертое близко к концу, с каким
рвением, жаром, усердием, как будто всем работникам заданы уроки, назначен
срок, под строгою ответственностию. Все торопятся, суетятся, спешат кончить
и боятся опоздать. Шум, крик, стук. Нет покоя ни днем, ни ночью. Нет
остановки, передышки на минуту. Не успеют справиться с одним, как уже
принимаются за другое. Всё рассчитано по часам, по минутам; всё переведено
будто на верную математическую машину.
Одно семя бросается пред вашими глазами в землю, другое перезябает,
третье только что изникло из почвы, а это уже цветет, а это уже приносит плод
– и все они произрастают рядом, в одно время.
Какое движение, какая деятельность, живость во всех концах обширного
Царства! И что за разнообразие!
Здесь роются в горах и достают руду, там из руды куют железо, дальше сверлят
из железа ствол, а еще дальше стреляют уж из нового ружья.
Вот выписаны овцы, вот они расплодились, вот настрижено с них шерсти,
вот выткано из нее сукно в только что отстроенной фабрике, вот кроят новое
невиданное платье, и вот оно напяливается на горько плачущий народ, у
которого только что выбрита борода.
Здесь скапывают бугры, там зарывают рвы, громоздят насыпи, меряют землю,
выжигают болота, валят леса, прорубают засеки, и при последнем взмахе
лопаты, отбрасывающей остальной камень с новой дороги, показывается вдали
первый обоз, который подъезжает к готовому сообщению.
Ныне исчисляется народ и производится первый рекрутский набор, завтра
формируется армия, и прямо с ученья идет на генеральную баталию, поутру
побеждена, а к вечеру празднует викторию.
Но вот понадобились люди, и работники, как в святочной игре, отрываются от
одного дела к другому, перебегают с края на край. Каменщик кидается за
топором, плотник спешит к творилу, купец хватает ружье, солдат садится пред
зерцало, крестьянин на завод, помещик на корабль.
Вдруг нагрянули враги – новая перемена: все бегут к ним на встречу, кто с
поля, кто от станка, кто из суда, кто из лавки! Проводили незваных гостей, и
опять все по своим местам, как ни в чём не бывалые, принимаются за
прерванное дело. Замололи жернова, заходил топор, запрыгали шестерни,
пошли на службу и огонь и вода, и воздух и земля.
Все делают розное, мечутся беспрестанно из угла в угол, но никто не
мешает друг другу; напротив, оказывается взаимная помощь, выходит лад:
какой же всемогущий чародей управляет всею совокупностию этих
многочисленных, разнородных действий?
Нет, не чародей, а Гений, Петр. Смотрите – вон он стоит посреди
широкого поля, Русского Царства, рабочей своей палаты, между тысячами и
тьмами своих работников. Видите – он выше их всех на пол-аршина... Чтó такое
сверкает в руке его, не волшебный ли жезл какой? Как горят его глаза, как
движется все его тело! Смотрите – как поворачивает он головою направо и
налево, как бросает свои пронзительные взоры во все стороны, и как работа
вскипает у Русского человека там, куда он оборачивается, и силы прибывают, и
время увеличивается: час вырастает днем, день вытягивается месяцем, месяц
стареет годом, трудное становится легким, невозможное возможным.
Смотрите, как по его движениям, то вдруг на севере из болота выскочит
город, то на юге пустится по морю флот, то на западе встанет линия крепостей,
то на востоке скорым маршем выступит в поход армия! Или – вдруг весь народ
обривается, переодевается, разлучается по сословиям, по городам, по
провинциям, по губерниям.
Он сам не свой; он помогает, кажется, всякому работнику, присутствует
своим духом на всякой работе! Как жарко принимает он к сердцу всякую удачу
и неудачу! Удовольствие и досада переменяются ежеминутно на лице его. Он
видит всё – вот в городе недостроена башня, вот в армии не комплектен полк,
вот на корабле покривилась мачта, вот на фабрике спился наемный Немец! Он
бросается стремглав с своего места, хватается за топор, долото, за кормило,
выкидывает артикул, строит, чинит, ломает; сыплются награды и наказания,
снаряжаются ассамблеи и экзекуции; где гнев, тут и милость.
Чего здесь нет: и трагедия, и комедия, и роман, и история, и волшебная сказка...
Спрашиваю – не удивительное ли это зрелище?
Что должен был сказать всякий благоразумный человек, смотря на все сии
действия, предприятия, замыслы? Не должен ли он был осудить оные, по всем
законам ума, по всем соображениям рассудка, осудить со всею строгостию, как
несбыточные, бесполезные, пагубные? Позволительно ли приниматься вдруг за
все, сказал бы он, позволительно ли... а между тем сии несбыточные намерения
осуществились, и не мало по малу, а много по многу, – и обширнейшее в
Европе государство преобразовывалось по желанию одного человека! Такова
была сила воли у Петра Великого, такова была его деятельность, – и вместе
такова была покорность Русского народа, терпение, готовность.
Да, Петр Великий сделал много в России. Смотришь и не веришь,
считаешь и не досчитаешься. Мы не можем открыть своих глаз, не можем
сдвинуться с места, не можем оборотиться ни в одну сторону, без того, чтоб он
везде не встретился с нами, дома, на улице, в церкви, в училище, в суде, в
полку, на гулянье – всё он, всё он, всякий день, всякую минуту, на всяком шагу!
Мы просыпаемся. Какой ныне день? 1 Января, 1841 года. – Петр Великий велел
считать годы от Рождества Христова, Петр Великий велел считать месяцы от
Января.
Пора одеваться – наше платье сшито по фасону, данному Петром Первым,
мундир по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он, шерсть
настрижена с овец, которых развел он.
Попадается на глаза книга – Петр Великий ввел в употребление этот шрифт, и
сам вырезал буквы. Вы начнете читать ее – этот язык при Петре Первом
сделался письменным, литературным, вытеснив прежний, церковный.
Приносят газеты – Петр Великий их начал.
Вам нужно искупить разные вещи – все они, от шелкового шейного платка до
сапожной подошвы, будут напоминать вам о Петре Великом: одни выписаны
им, другие введены им в употребление, улучшены, привезены на его корабле, в
его гавань, по его каналу, по его дороге.
За обедом, от соленых сельдей и картофелю, который указал он сеять, до
виноградного вина, им разведенного, все блюда будут говорить вам о Петре
Великом.
После обеда вы идете в гости – это ассамблея Петра Великого. Встречаете там
дам – допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого.
Пойдем в Университет – первое светское училище учреждено Петром Великим.
Вы получаете чин – по табели о рангах Петра Великого.
Чин доставляет мне дворянство – так учредил Петр Великий.
Мне надо подать жалобу – Петр Великий определил ей форму. Примут ее –
пред зерцалом Петра Великого. Рассудят – по Генеральному Регламенту.
Вы вздумаете путешествовать – по примеру Петра Великого; вы будете
приняты хорошо – Петр Великий поместил Россию в число Европейских
Государств и начал внушать к ней уважение, и проч., и проч., и проч.
Место в системе Европейских Государств, управление, разделение,
судопроизводство, права сословий, табель о рангах, войско, флот, подати,
ревизии, рекрутские наборы, фабрики, заводы, гавани, каналы, дороги, почты,
земледелие, лесоводство, скотоводство, рудокопство, садоводство, виноделие,
торговля внутренняя и внешняя, одежда, наружность, аптеки, госпитали,
лекарства, летоисчисление, язык, печать, типографии, военные училища,
академия – суть памятники его неутомимой деятельности и его Гения.
Он видел всё, обо всем думал и приложил руку ко всему, всему дал движение,
или направление, или самую жизнь. Чтоб теперь ни думается нами, ни
говорится, ни делается, всё, труднее или легче, далее или ближе, повторяю,
может быть доведено до Петра Великого. У него ключ или замок.
Это очевидно, и до сих пор нет никакого сомнения, никакого спора. Но с сих
пор и начинается сомнение, начинается спор.
В каком отношении Россия Петрова находится к России прежней, и не
было ли б лучше, если б прежняя Россия была предоставлена естественному
своему течению, или – если б преобразование было произведено не так быстро,
не с таким насилием, или – если б произведено было преобразование иное?
Слава имеет свои фазы, как луна: она нарастает и умаляется. Петр Великий не
пользовался и не мог пользоваться во время своей жизни счастием любви
общей; только небольшое количество окружавших людей было предано ему,
искренно или своекорыстно. Но с первого поколения по его кончине
начинается уже в России неограниченное, безусловное благоговение к нему; с
лишком сто лет продолжалось оно. Ныне ж, напротив, слышатся голоса
противные, и слышатся довольно часто. Положим – они безотчетны, как
первые, но наука не может и не должна оставлять их без внимания...
Говорят: Петр Великий, введя Европейскую цивилизацию, поразил Русскую
национальность – это самое главное и благовидное обвинение.
Допустим, сначала так, но – спрошу я обвинителей, возможно ли было России
уклониться от Европейской цивилизации, хотя б она имела для нас много
неприличных, даже вредных свойств?
Россия есть часть Европы, составляет с нею одно географическое целое,
и, следовательно, по физической необходимости, должна разделять судьбу ее, и
участвовать в ее движении, как планета повинуется законам своей солнечной
системы. Может ли планета перескочить из одной сферы в другую? Может ли
Россия оторваться от Европы? Волею и неволею, она должна была
подвергнуться влиянию Европы, когда концентрические круги западного
образования, распространяясь беспрестанно далее и далее, приблизились к ней,
и начали ее захватывать. Назовите это образование, пожалуй, чумою, – но для
такой чумы, самой тонкой, самой упругой не существует никаких застав,
никаких карантинов, никаких таможен, никаких преград. Эфир
всепроникающий, зло необходимое, неизбежное!
Можем ли мы теперь отказаться от употребления машин, от употребления
паров, железных дорог? Не можем, даже потому только, что живем в Европе.
Не можем – пары принесутся сами, и повезут нас по Волге, по Днепру, по
Черному морю, будут ткать нам сукно, тянуть бумагу; железные дороги придут
сами и лягут по нашим гатям, как прежде пришли и установились
типографические станки, как прежде пришли и грянули пушки. Если
Австрийцы будут поспевать из Вены до Варшавы в день, то как же нам ехать
туда неделю!
Точно также, прежде Петра Великого, мы не могли отказаться от пороха, от
огнестрельного оружия, иначе были б побиты на первом сражении, и нас бы не
стало.
Разберем теперь главные преобразования Петровы.
Петр преобразовал войско, и обучил оное на Европейский манер. Что же? Разве
это было не необходимо? Ему надо было сражаться с Европейскими врагами, со
Шведами, Прусаками, Поляками или Немцами, следовательно, их оружием, их
приемами, их тактикой и стратегией. На ружье с обухом идти нельзя. Или
дожидаться ему было Карла? Скажут: он сам напал на Карла. Но кто поручится,
чтоб Карл, достигнув зрелых лет, оставил его в покое, и не задумал кончить
планов о северной монархии Карла Густава, которого он превосходил еще
бранным духом? А Польша, которая только что пред Петром должна была
возвратить нам часть Малороссии, – разве нельзя было предполагать у ней
второго Стефана Батория? В новое время нельзя смотреть на государства
порознь; нет – они составляют уже одно живое органическое целое. Вопрос о
преобразовании войска при Петре тесно связан с вопросом о безопасности и
самобытности России. Решусь сказать даже вот что: если б не было прежде
Петра, мог ли бы Александр бороться с Наполеоном?
Петр преобразовал войско – не посоветуют ли Петру пощадить стрельцов? Я
согласен, что в их истории есть несколько пиитических моментов, но оставить
их на свободе после бунтов в пользу Софии и ее любимцев, готовых верить
всякой лжи и проливать какую угодно кровь, оставить их с тем, чтоб из них, с
первыми удачными опытами, сделались опричники или преторианцы, не
подумаю ни на минуту, несмотря на их национальность; и надо быть слишком
закоснелым в предрассудке, чтоб защищать стрельцов.
Итак, преобразование войска, особенно для Петра, было необходимо, а с
войском связаны рекрутские наборы, и постои, и ревизии, и подушные деньги,
и выписные иностранцы.
И начало этому преобразованию положено было гораздо прежде, чуть ли
не со времен Бориса Годунова, которому служило уже много иностранцев, и
служило с успехом, Чтó продолжалось при Самозванце, при Михаиле и
Алексее.
Учреждение флотов имело также свою необходимость: овладев приморскими
берегами, или, думая овладеть ими, чтоб не подвергаться беспрерывной
опасности внезапного нападения, надо было позаботиться о средствах и мерах
удержать их за собою, защитить, т.е. должно было основать гавани, настроить
кораблей,
выучиться
мореплаванию,
выписать
мастеров,
послать
путешественников в чужие края.
Не думаю я, чтоб кто-нибудь сказал еще, что нам не нужны были берега, и Петр
Первый должен был оставить их за Шведами, Поляками, Турками: в таком
случае вопрос о самом политическом существовании России подвергся бы
сомнению, о существовании, без коего нельзя б было теперь и рассуждать о
действиях Петровых.
Скажут, жила Россия без берегов почти тысячу лет? Жила, пока все соседи
заняты были дома, пока они оставались вдали от нее, и не могли еще
простирать на нее своих видов. Обстоятельства переменяются, теперь и Китай
недалеко от Англии.
А покорение берегов, то есть, присоединение Лифляндии, стоило Петру
Великому двадцатилетней войны, которая была почти главною задачею всей
его жизни, первою заботою, от осады Нарвы до Ништадского мира, и кончилась
только за четыре года перед его кончиною. Сколько мер и распоряжений
соединено было с этою тягостною и решительною войною!
Впрочем, и эта мысль, мысль о покорении Лифляндии, досталась ему также по
наследству от его предков, которые, по какому-то удивительному
предчувствию (заметному часто в истории государств и наук) были особенно ей
привержены: припоминаю о двадцатилетней войне Иоанна Грозного, который
только в очаровании своего болезненного страха уступил ее Баторию;
припоминаю о глубокомысленных государственных мерах и усилиях Бориса
Годунова, и, наконец, о походе в царствование Алексея Михайловича.
Следовательно, Петр Великий был здесь только деятельным, счастливым
совершителем предприятия, замышленного, может быть, и без дальних видов,
его предками.
Для войска, для флота нужны оружие, амуниция: станут ли осуждать
Петра, что он заботился об учреждении фабрик и мануфактур, вызывал
мастеров и давал им жалованье, должен был поощрять торговлю?
Точно также можно найти причины и вместе примеры в прежней истории,
слабые начатки прочих нововведений Петровых, кои, разумеется, могли
повлечь за собою, при нем и после него, вредные следствия вместе с
полезными, как и все самые превосходные человеческие предприятия, западные
и восточные, северные и южные, прошедшие, настоящие и будущие.
Русский язык представляет мне в этом отношении пример самый разительный,
на который я обращу внимание: не точно ль такая же революция происходила в
языке, как и в государстве? Что за отвратительная масса слов иностранных!
Баталии, виктории, артикулы, ранги, регламенты, ассамблеи, фискалы,
комплименты, церемонии, секретари, провинции, дедикации, решпекты,
привилегии, цыдулы с подписью Piter! Настоящее вторжение двадесяти язык!
Но не было ль необходимо такое противоестественное состояние в его время,
переход от чужого, церковного языка к собственному, разговорному? Могли ли
бы мы без него говорить и писать этим чистым, звучным, ясным языком, коим
говорим и пишем теперь? Не из этой ли хаотической массы возникнуло и
расцвело наше славное слово?
Да! Преобразования Петровы были необходимы по естественному ходу вещей в
самой России, не только в соседних государствах, в Европе.
С другой стороны, западная, Европейская цивилизация, со всем ее добром и
злом, достигла там до такой степени силы, что физически начала притягивать к
себе Россию.
Итак, вопрос наш о преобразовании, или принятии западного элемента,
получает теперь совсем иную форму, вот какую: могло ль необходимое
столкновение, сближение России с Европою, произойти иначе? Не лучше ли б
было при оном совсем не действовать? Признаюсь: вообразить на его месте
Феодора или Иоанна я не могу, не почувствовав трепета во всем составе своем
о самобытности России. Или нельзя было действовать и распоряжаться лучше
Петра Великого? Нельзя ли было взять в руки этот меч обоюдоострый
осторожнее, ловчее, искуснее Петра Великого? Кто осмелится отвечать на
такой вопрос, кто скажет: можно? Не знаю, по крайней мере, не я. Я не берусь
ни за что на свете предложить другой план Полтавского сражения, другой
проект Ништадскаго мира.
Даже вопрос о бритье бороды и вопрос о Немецком платье я не осмеливаюсь, за
Петрово время, решить безусловно, – так же как и о скорых мерах,
жестокостях, казнях, кроме немногих случаев, где были виною более всего его
темперамент и обстоятельства. Петр ненавидел стрельцов, – но вспомним, как
он, семилетний отрок, трепетал от них в соборе во время первого бунта;
вспомним, как он, в одной рубашке, должен был убежать от них в лес из
Преображенского, и потом к Троице; и, наконец, вспомним, как он принужден
был прервать вожделенное свое путешествие и от Италии прискакать стремглав
в Россию, где всем его предначинаниям грозила гибель неминуемая. Мудрено
ли, что после таких случаев Петр приходил в трепет, услышав одно имя
стрельца? Впрочем, все сии вопросы гораздо мельче, незначительнее, и
относятся не столько к Государю, как к человеку, не столько к Русской
Истории, как к биографии Петра Великого, который и в этом отношении
представляет значительную задачу психологическую.
В заключение этого рассуждения о преобразованиях, я обращу внимание новых
судей на прежние два периода преобразований, даже более внутренних, более
глубоких, действительных, и обнимавших все сословия, а не одно какое-либо в
особенности, которые как будто совсем позабываются ими: я говорю о
Норманнах, коими из Славянского мирного, патриархального семейства
образовано бранное государство, и о Монголах, коими потрясен был весь
характер народный, и изменились все гражданские отношения. Тот и другой
переворот были необходимы: нельзя было уклониться от Норманнов и
оставаться в патриархальном состоянии; нельзя было укрыться от Монголов и
сохранить формы времен средних; точно также нельзя было не подпасть
Европейскому влиянию в XVIII веке, и счастие России, что на это время
посылал ей Бог Петра Великого.
Петра Великого осуждают еще за то, что он возбудил будто пристрастие к
иностранному. Согласен – это пристрастие всё еще господствует в России и
причиняет много вреда, поражая Русские таланты обидной недоверчивостию на
пути совершенствования, препятствуя их свободному развитию, касаясь самых
чувствительных струн национального сердца. Согласен, что одно слово –
Англичанин, Немец, Француз, кто бы то ни было, лишь бы не Русский, дает
еще в нашем обществе часто право на учтивость, доверенность, уважение, и
наоборот, одно слово – Русский – возбуждает недоверчивость,
подозрительность; но Петра Великого не посмею я обвинять в этом
пристрастии, в этом оскорблении отечества, хотя оно и ведет свое начало от его
царствования; так же не посмею, как Гуттенберга – за дурные и вредные книги.
Петр любил иностранцев, это правда, но отнюдь не в обиду своих подданных.
Он привлекал их к себе, находя между ними, и очень естественно, более людей
способных и готовых для исполнения его планов; но он имел полную
доверенность к Русским. Да! Без этой доверенности, которая отрасль веры, есть
мать всех великих действий общественных, – без этой доверенности, говорю,
мог ли б он, после Нарвы, подумать одну минуту о борьбе с Карлом XII, мог ли
б он исполнить сотую долю своих предприятий? Он имел доверенность к
Русским, и Русские не обманули его. Нарвские беглецы разбили непобедимых
Шведов со всею их Европейскою тактикою. Петру Великому служили Крюйсы,
де Кроа, Вейды; но Лифляндию покорил ему Шереметев, поразить Шведов под
Полтавою помог Меншиков, разбивать вражеские флотилии – Голицын.
Сам он был Русским человеком по преимуществу, со всеми Русскими
добродетелями, страстями и недостатками.
Следовательно, наше пристрастие к иностранцам есть только злоупотребление
случайного отношения его к ним. Впрочем, скажу здесь несколько и в
оправдание: пристрастие к иностранцам есть наследственный порок всех
Славянских племен от самой глубокой древности, порок, в коем обвиняют их
даже чужие писатели. Что наше, того нам и не надо, – вот, к прискорбию, девиз,
в некоторых отношениях, Славянских Историй, который изгладится в той мере,
как распространится истинное просвещение.
Петр Великий, введя образование западное, прервал, говорят, отечественное,
воспрепятствовал естественному его развитию. Это образование было точно, но
оно и есть. Любя с самых юных лет толкаться в народе, начинать разговоры на
постоялых дворах, базарах и гуляньях, заводя знакомства в деревнях и рядах, я
встречал и встречаю часто между воспитанниками Псалтыри и Часослова
людей высокого просвещения и образа мыслей, здравомыслящих, благородных,
талантливых.
С длинными своими бородами, в долгополых кафтанах, с грубыми приемами и
нестройною речью, они стоят на высокой нравственной степени и служат для
меня представителями того предпетровскаго религиозного, духовного
образования, которое я считаю вообще предназначенным собственно России.
Но Петр Великий не мешал этому образованию, прививая западное только к
высшим сословиям. Кроме некоторых случайных, временных обстоятельств по
соприкосновению с прочими государственными делами, он работал на другом
поле. Петр Великий не вырывал книг и рукописей из рук их. И они остались,
приносят свои плоды. Смотря на этих людей, я вижу только, что с формами
Петра Великого они сделали б гораздо более добра, принесли б более пользы
отечеству и человечеству.
Петр Великий есть сокровище Русской Истории, описанное подробно, но
еще не исследованное, не оцененное во всех частях своих с точностию. Много
работы над ним критике, науке: рассмотреть его как Государя, как Русского,
как гражданина, как отца, как супруга, как человека! Что делал он для своего
времени, что делал для потомства, навек? Какие меры были общими, какие
частными? В какой степени? На кого простирались его действия? Что было в
них внутреннего? Чтó было внешнего? В каком отношении были его
учреждения к прежним? Многие его, по нашему, и даже собственному его
мнению, нововведения суть не что иное, как древние постановления, имеющие
глубокий корень в Русской почве, только в новых формах, с новыми именами.
Вот задача молодым нашим ученым юристам. Пусть они объяснят эту важную
и занимательную часть Русской Истории. Тогда мы увидим, что Петр Первый
был во многих случаях только великим исполнителем, довершителем, который
в своей душе, в своем уме, нашел запросы, содержавшиеся в его народе и
естественных отношениях его государства к прочим, – нашел, взалкал и
решился удовлетворить их, разумеется, по личному своему усмотрению. Тогда
только, может быть, получим мы основательное право почтить одни
учреждения и осудить другие, по примеру Карамзина, учреждения, к коим
увлекся он, овладенный духом преобразования, ибо этот дух, как и всякий
другой, может ослепить человека, породить пристрастие и возбудить желание
разрушать все и переделывать, – как дух войны гонит Суворова и Наполеона на
поле битвы, и услужливо доказывает им ее необходимость, – как дух системы в
Философии или Истории или Политике соединяет насильственно быти, и
ставит их под известным углом зрения.
Тогда вместе возвратится подобающая честь и нашей древней Истории,
коею пренебрегает легкомысленное и опрометчивое невежество, не видя ее
близорукими своими глазами из-за Петра Первого, полагая, в слепоте своей,
что первое государство мира, в пол-экватора и четверть меридиана, решающее
судьбы Европы и всего мира, родилось в одночасье, что Петр Великий
действовал случайно, что колосс может держаться на песке или воздухе, что
сумма может быть без слагаемых.
Заключаю: Петр Великий был Гений, которому мало подобных представляет
История, если б даже иные и уравнялись с ним в том или другом достоинстве
или свойстве. Правда, трудно Русскому судить о нем равнодушно и
беспристрастно, sine ira et studio, если Немцы до сих пор еще не могут говорить
хладнокровно об Александре Македонском, по замечанию Герена. (Такую силу
имеют на нас великие люди.) Правда, мы родимся и воспитываемся под его
влиянием, начинаем мыслить об нем уже предубежденные, а в зрелом возрасте
тотчас уже восхищаемся им, благоговеем пред ним; национальная наша
гордость в лучшие пылкие годы жизни питается размышлениями об нем: нигде
не было такого великого Государя, сказал еще юный Карамзин, - и мы
поднимаем выше свою голову, смотрим веселее на Европейскую Историю.
Беспристрастие может быть плодом только долговременного, глубокого
изучения, зрелого человеческого образования. – Всё это правда; но
гениальности Петра Великого отдают равную честь Русские и иностранцы,
порицатели и почитатели. Действия Петровы продолжаются до сих пор и
имеют влияние не только на Россию, но и на всю Европу, на весь мир; такие
люди не являются без надобности, или должно отвергнуть присутствие
Десницы Миродержавной над делами человеческими. Мысль нелепая! Видно,
нужен был он, а не кто-либо иной! Смиримся и благоговеем!
Для Данта был учреждена особая кафедра в Университетах Итальянских. Я
почитаю себя счастливым, что мог целый семестр посвятить в Московском
Университете исследованиям о нашем Петре. … Чем больше будут о нем
думать, говорить, писать, тем будет яснее становиться вся Русская История.
И не одной Русской Истории принадлежит Петр Великий. Всеобщая История
имеет полное право на этого сына судеб.
Скажу здесь несколько слов и о месте, которое там принадлежит ему.
Я говорил о западном образовании и его влиянии на нас со стороны
отрицательной, – я осмелился даже сравнить оное с чумою, называл злом
неизбежным, – но оно имеет свою сторону положительную, свое добро
неотъемлемое. Два государства были в древнем мире, Римское и Греческое; на
развалинах Римского государства основались все западные государства;
Греческое представляется Россиею. Западные государства приняли
Христианскую веру из Рима, Россия – из Константинополя, церковь Римская и
Греческая. Образование западное отличается точно также от восточного:
одному принадлежит исследование, другому – верование; одному –
беспокойство, движение, другому – спокойствие, пребываемость; одному –
неудовольствие, другому – терпение; стремление вне и внутрь, сила
средобежная и средостремительная, человек западный и восточный. Оба эти
образования, отдельно взятые, односторонни, неполны, одному недостает
другого.
Они должны соединиться между собою, пополниться одно другим и произвести
новое полное образование западо-восточное, Европейское-Русское.
Вот здесь лицо Петра Великого получает для меня общеисторическое
значение, как основателя соединению двух всемирных образований, как
начинателя новой эпохи в Истории человечества! Вот здесь сердце мое
начинает биться сильнее при сладостной мечте, что моему отечеству суждено
явить миру плоды этого вожделенного, вселенского просвещения и освятить
Западную пытливость Восточною Верою.
Западное образование, принесенное Петром Великим, взяло у нас
преимущество сначала над домашним национальным образованием, – и очень
естественно: младшее государство в Европе, как младшее дитя в семействе,
подвергается всегда влиянию старших. Но теперь мы начинаем освобождаться
из-под этого насильственного ига Европейского; мы начинаем думать о
собственных своих стихиях, пользоваться Европейским опытом, наукою,
искусством, с рассуждением, не безусловно, откидывать ненужное для себя,
неприличное, несвойственное, покушаемся выражать свою национальность в
слове, в мысли, в деле, в жизни.
Император Александр, вступив в Париж, положил последний камень того
здания, которого первый основный камень положен Петром Великим на полях
Полтавских. Период Русской Истории от Петра Великого до кончины
Александра должно назвать периодом Европейским. С Императора Николая,
который в одном из первых своих указов по вступлении на престол, повелел,
чтоб все воспитанники, отправленные в чужие края, будущие Профессоры,
были именно Русские, – с Императора Николая, которого Министр, в
троесловной своей формуле России, после православия и самодержавия
поставил народность, – с Императора Николая, при котором всякое
предприятие на пользу и славу отечества, предприятие Русское принимается с
благоволением, начинается новый период Русской Истории, период
национальный, которому, на высшей степени его развития, будет принадлежать,
может быть, слава сделаться периодом в общей Истории Европы и
человечества.
Я старался представить картину царствования Петра Великого, представить его
значение в Русской и Всеобщей Истории, необходимость его преобразования,
неосновательность одних осуждений и возможность других, - наконец,
обязанность, которая лежит на Русских ученых, исследовать во всех
отношениях этот примечательнейший период в Русской Истории.
В заключение я должен сказать, что наши первые писатели, достойные сыны
отечества, от начала Русской Словесности до сих пор, живо чувствуя великость
и высокость Петровых заслуг и подвигов, пытались выразить национальное
чувство благодарности и удивления великому Государю, и воздвигнуть ему
памятник, чтоб был
Металлов тверже он и выше пирамид,
чтоб не сломил его
Ни гром, ни вихорь быстротечный;
но завистливая судьба всякий раз исторгала из рук их лиру и хартию. Я говорю
о Ломоносове, Карамзине и Пушкине.
Ломоносов начал воспевать Петра в эпической поэме, которую не успел
кончить. Это было одно из последних и любимых его творений.
Карамзин, сказав о Петре Великом несколько слов в путешествии, и потом,
произнесши суждение о нем в своей знаменитой Записке о России, также не
мог представить Петра Великого в том Обозрении Русской Истории, которое
предполагал он сочинить, от вступления на престол фамилии Романовых до
нашего времени, – Обозрении, в котором, разумеется, первое место
принадлежало бы Петру Великому.
В последний раз мы лишились за сим трудом славного нашего Пушкина,
который оставил нам только следующие драгоценные стихи, показывающие,
как понимал он своего героя:
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой,
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукой.
Самодержавною рукой
Он смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной:
Он знал ее предназначение.
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.
Сими словами я мог бы кончить свое рассуждение, но есть еще слова,
слова заветные, сказанные другим Русским Гением, пламенным другом
просвещения, нашим учителем, нашим отцом, Ломоносовым. Их приведу я в
заключение:
«Я в поле меж огнем, я в судных заседаниях меж трудными рассуждениями, я в
разных художествах между многоразличными махинами; я при строении
городов, пристаней, каналов, между бесчисленным народа множеством, я меж
стенами валов Белого, Черного, Каспийского моря и самого Океана духом
обращаюсь; везде Петра Великого вижу, в поте, в пыли, в дыму, в пламени, и не
могу сам себя уверить, что один везде Петр, а не многие; и не краткая жизнь, но
лет тысяча. С кем сравню Великого Государя! Я вижу в древности и в новых
временах обладателей великими названных. И правда, пред другими велики;
однако пред Петром малы. Иной завоевал многие государства, но свое
отечество без призрения оставил. Иной победил неприятеля, уже великим
именованного; но с обеих сторон пролил кровь своих граждан, ради одного
своего честолюбия, и вместо триумфа слышал плач и рыдание своего отечества.
Иной многими добродетелями украшен; но вместо чтобы воздвигнуть, не мог
удержать тягости падающего государства. Иной был на земле воин, однако
боялся моря. Иной на море господствовал, но к земле пристать страшился.
Иной любил науки, но боялся обнаженной шпаги. Иной ни железа, ни воды, ни
огня не боялся; однако человеческого достояния и наследства не имел разума.
Кому ж я героя нашего уподоблю? Часто размышлял я, каков тот, который
всесильным мановением управляет небо, землю и море; дохнет дух его, и
потекут воды; прикоснется горам, и воздымятся. Но мыслям человеческим
предел предписан! Божества постигнуть не могут! Обыкновенно представляют
его в человеческом виде. Итак, ежели человека Богу подобного, по нашему
понятию, найти надобно, кроме Петра Великого не обретаю.
А ты, великая душа, сияющая в вечности и героев блистанием помрачающая,
красуйся... Мы тобою возвышены, укреплены, просвещены, украшены... Прими
в знак благодарности недостойное сие приношение. Твои заслуги больше,
нежели все силы наши!»
Впервые опубликовано: «Москвитянин», 1841. № 1.
http://dugward.ru/library/pogodin_m_p/pogodin_petr_velikiy.html
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа