close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Обессиленный, он полз по холодной земле, разрывая остатки одежды об острые камни,
изранив руки, не чувствуя боли, он полз и полз туда, где затаились те, кого всю войну он
считал своими самыми лютыми врагами, те, кто пришел на его землю, чтобы насиловать и
убивать.
Силы покидали его. Сколько он уже ползет - минуту, две, пять? Словно змея, он слился с
окружающей растительностью, стал частью неживой природы. Изредка впадая в
беспамятство, он лежал на спине и смотрел на небо невидящим взглядом, а, когда сознание
возвращалось к нему, упирался голыми израненными руками в землю и полз, полз, полз туда,
где окопались немцы. До укрепленного блиндажа оставалось всего лишь сто метров, но как
тяжело они давались раненому офицеру, наверное, знал только он сам и Бог.
Иногда он останавливался, опирался на приклад автомата, чуть приподнимался и смотрел
назад - искал взглядом своих. Не подошли они, не ползут за ним? Но его утомленный взгляд
никого не находил. Там, позади него, была все та же бескрайняя степь до горизонта безжизненная, пустынная. В этом холодном, завьюженном мире был только он и не весть
откуда взявшиеся немцы. Он видел троих, но не был до конца уверен, что их там не больше,
и так хотел, чтобы их там оказалось больше - пять, семь, десять, рота! Он даже мечтал, чтобы
их там было больше: умирать - так умирать, забрав с собой как можно больше врагов.
Он хотел курить, чертовски хотел курить. Не курил уже больше двух недель с того самого
момента, как они зашли в маленький лесной хуторок недалеко от Кривичей и, убив
назначенного немцами старосту, обнаружили у него целый склад продовольствия, махорки и
водки.
Но курить было нечего, да и опасно – заметят, и тогда все кончено, тогда все пропало, столько
сил будет потрачено зря. Если его заметят и убьют раньше, чем он доберется до блиндажа,
всё будет напрасно.
"А вдруг она не сработает?" - Молнией пронеслась мысль в голове. - "Что, если отсырела,
если взрыватель даст осечку? Что тогда?"
Второй гранаты у него нет, в рожке автомата осталось три патрона, даже ножа и того - нет. Да
и не успеет, не хватит ему сил на автомат.
Не с голыми же руками идти против до зубов вооруженных немцев? А хоть и с голыми! Не
отступать же! Бежать обратно и снова неделями бродить по бесконечным белорусским
перелескам и болотам, снова голодать, снова прятаться и сутками отсиживаться, боясь
шелохнуться, случайно наткнувшись на группы немцев, убегать, слыша вслед окрики и мат
на чужом, таком ненавистном ему языке? Нет уж! Хватит, набегался!
Обычно немцы, наткнувшись на него в лесу, никогда не преследовали. Стрелять - стреляли, а
за ним не шли, может быть, думали, что он хочет заманить их подальше к своим, а там их
окружат партизаны и расстреляют. Кто их знает, немцев этих, что у них на уме.
Он слышал голоса, они смеялись, гремели жестяной посудой, наверное, обедали. Его всегда
поражала немецкая пунктуальность: война войной, а обед - по расписанию.
Русские же обедали тогда, когда позволяла обстановка. Краюха хлеба и снова в бой, и снова
бесконечные выстрелы минометов, пулеметные очереди, снова грохот разрывающихся
снарядов. Артиллерия лупила не переставая как с нашей стороны, так и со стороны немцев.
Но у него, пехоты, была своя война, где артиллерии хоть и уделялась значимая роль, но решал
всё ближний контактный бой. Артиллерия не брала блиндажи, блиндажи врага брала пехота.
Порой дело доходило до рукопашной, и в этом ему не было равных, можно сказать, что он
даже любил такие случаи, когда все решали секунды - прыжок в блиндаж и там, как уж
повезет, либо ты, либо тебя, все просто, честно. Сколько их было: холодных сырых
блиндажей, сожжённых хуторов, уже и не перечесть. И никогда он не испытывал страха, надо
- значит надо!
А сейчас он боялся. После того, как неделями бродил по лесам и болотам, голодал, прятался
от полицаев и немецких пехотных разведгрупп, после всего того, что было до злополучного
дня, когда их роту накрыла авиация противника и большая часть роты погибла, а ему,
раненому в руку, и еще нескольким солдатикам удалось убежать в лес.
Потом месяца два они партизанили вместе, пока те солдатики случайно не подорвались то ли
на вражеской, то ли на своей мине. Его же Бог хранил.
Сейчас он боялся одного - не дойти до немцев, боялся, что все будет зря, что так и умрет он
на этой Богом забытой белорусской земле, а там, совсем рядом, и дальше будут смеяться его
враги - враги его Родины.
Он полз и полз, видя перед собой лишь небольшой участок земли. Сколько прошло времени:
час, два? Сколько ему еще осталось ползти? Он просил у Бога одного - не дать ему умереть
раньше, чем он подберется на расстояние, с которого можно, собрав последние силы, встать и
швырнуть во врага единственную свою гранату.
А вдруг не сработает, вдруг отсырела?
Но он прогонял от себя эту мысль, а она все возвращалась и возвращалась, как в летнюю
жару назойливая мушка, от которой невозможно избавиться.
Он перевернулся на спину, чтобы перевести дыхание. До немецкого блиндажа оставалось
метров десять, его не заметили, казалось, немцы вообще не смотрели по сторонам и были
полностью уверены, что в этом Богом забытом уголке земли уж точно не будет русских
солдат и взяться им здесь неоткуда : фронт далеко впереди, территория контролируется
немецкими спецбригадами, а деревеньки и хутора - полицаями из местных, откуда здесь
взяться опасности?
Отдышавшись и собрав силы для последнего броска, он приподнялся, отвернул взрыватель,
аккуратно переставил его, приготовил гранату.
"Взорвется, не взорвется?" - мысль молнией металась у него в голове.
Он сжал в руке холодную гранату. Всё, что было до этого: все сотни километров, десятки
часов жестоких кровопролитных боев, в которых он терял своих товарищей, вся его военная
жизнь должна была окончиться здесь и сейчас уже через несколько мгновений.
А дальше... Дальше уже не его забота, дальше повоюют другие. Смелые, отважные, они
пройдут по Европе, по Берлину, они освободят мир от фашизма и вернутся домой
победителями, он верил в это, не может быть по-другому! Он не вернётся.
Да и возвращаться уже некуда. Его деревеньку немцы сожгли и сравняли с землёй, мать и
сестру то ли убили, то ли увели в лагеря, судьба их была неизвестна, он лишь знал, что нет у
него теперь своего дома, нет плакучей ивы у ручья, нет реки, где мальчишкой любил купаться
и ловить рыбу жаркими летними днями.
Ничего у него теперь нет, есть граната, три патрона, и враги.
Сколько их? Три? Пять? Он так хотел, чтобы их было больше.
Ну всё, итак слишком затянул, так и на последний рывок сил не хватит!
Передернул затвор на автомате, быстро вскочил с земли, сделал два быстрых шага и оказался
над блиндажом.
"Сколько же их там! Пять? Десять? Точно, не меньше десяти," - мысли мелькали одна за
другой с бешеной скоростью. Он увидел с десяток немцев. Часть обедали, часть сидели,
прислонившись спиной к укреплениям блиндажа и отдыхали.
Никто не успел среагировать на так внезапно появившегося русского солдата - ободранного,
исхудалого, истекающего потом и кровью. Он отпустил гранату. Взорвется? Отсырела?
Неужели отсырела...
Через много-много лет поисковые отряды случайно наткнутся на небольшую гряду
возвышений в белорусской степи, а там и на военные блиндажи - на братскую могилу, в
которой будут останки восьми немцев и одного русского солдата, имя его установить не
удастся, при нем не будет ни документов, ни опознавательных знаков, найдут лишь
обугленную фотографию небольшого рубленного домика с плакучей ивой у входа да автомат
с тремя заржавевшими патронами.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа