close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Егор Фетисов
Жили-были
Пьеса в трех действиях
Действующие лица:
Тимофей Стрекозов, тридцать пять лет, полноватый, с вечно взъерошенными волосами.
Видно, что большую часть времени он проводит за письменным столом, а не в
тренажерном зале.
Глаша Стрекозова, стройная, невысокого роста, энергичная девушка 33 лет.
Инна, 23 года. Симпатичная брюнетка, которую можно назвать эффектной, но в ней нет
глянцевого налета. Живая и приятная.
Роман, 30 лет. Невысокий, но очень спортивный молодой человек. Несмотря на молодой
возраст, на висках у него уже заметна первая седина.
Вика, 5 лет. Старшая дочка Стрекозовых.
Соня, 3 года.
Глеб, 3 года. Двойняшки Стрекозовых. Глеб самый маленький и хрупкий из всех.
Действие первое. Картина первая
Действие происходит на Корфу. Лето, столбик термометра зашкаливает, но вечером хотя
бы можно дышать. Двухэтажное бунгало. Направо от входа детская площадка, на сетке
которой висит табличка «Для детей до 1 лет». Видимо, был еще нолик, но отвалился. За
площадкой видно море – блестящая полоска воды, которую то и дело пересекают
отдыхающие.
Тимофей сидит на террасе с перевернутой раскрытой книжкой, положив ноги на второй стул. Тимофей в
солнцезащитных очках, он лениво обводит взглядом все вокруг.
Тимофей. Глаша, смотри, не твоя рубашка?
(показывает жене, пытающейся заплести Сонечке косичку, на
неопределенного цвета комок, валяющийся в двух шагах от выставленной на улицу сушилки).
Глаша (оторвавшись буквально на мгновение). У меня же темно-фиолетовая!
Тимофей (задумчиво). А эта какого, по-твоему, цвета?
Глаша (ядовито, сдувая с глаз потные волосы). Ты очки сними солнцезащитные, начнешь цвета
различать.
Тимофей (неохотно снимает очки). Да, эта скорее бордовая. (Снова надевает очки).
Глаша. Гнилая вишня.
Тимофей (приподнимает очки). Где?
Глаша (ей удается наконец заплести подобие косички, и она с трудом распрямляется). Так говорят – цвета
гнилой вишни. Это значит темно-вишневая. Зачем ты вообще эти очки купил?
Её прерывает детский плач.
1
Егор Фетисов
Глеб, брось палку! Брось, я тебе говорю! Сонечка, куда он тебя ударил, этот хулиган – в
ухо? Бедное ушко, дай мама посмотрит. (Берет Сонечку на руки, та успокаивается.) Ну вот, всё
хорошо, косичка твоя цела. Ничего не расплелось. Идите, поиграйте на площадке.
(Поправляет на дочке одежду, дети убегают).
Тимофей (снимает очки и аккуратно кладет их рядом на стол, опять утыкается в книгу). Чтобы на солнце не
морщиться. У меня и так складка через всю переносицу. Посмотри!
Глаша (и не думает
через неделю.
смотреть).
Здесь, в Греции, сплошной контрафакт, они развалятся у тебя
Тимофей (откладывает книгу, берет в руки очки, сгибает и разгибает дужки). Конечно, ты у нас химик!
Может, скажешь мне, из какой именно пластмассы они сделаны?
Глаша. Из дешевой. (Кричит в сторону площадки.) Сонечка, нельзя на таком солнце кепочку
снимать! Надень, надень. Вот так, молодец. А то головку напечет, будет болеть головка.
Помнишь, как в «Ну, погоди» у волка был солнечный удар? (Поворачиваясь к Тимофею, какое-то
время вспоминает, о чем они говорили) Тима, тебе «Адидас» упаковали в мешочек «Дольче
Габбана». Это тебя не смущает? Или цена в 6 евро?
Тимофей (кладет очки, берет книгу). В Греции кризис. Все должно быть дешево, это логично, в
конце концов!
Глаша (устало). Почему тогда мороженое стоит шесть евро?
Тимофей (смотрит в сторону рубашки). Потому что все берут.
Глаша (язвительно). Вот именно! А очки никто не берет! Теперь понял?
Тимофей (встает, проходит мимо Глаши, поднимает рубашку и расправляет ее). Женская.
Глаша (недовольным тоном). Положи на место.
Тимофей (иронично). В каком смысле – «на место»? Скомкать и бросить в траву, что ли?
Наверху на втором этаже, на балконе появляется Инна.
Инна (утрированно жалостливым тоном). Пожалуйста, не надо комкать! Бросайте ее сюда. Она у
меня с балкона упала.
Тимофей удивленно поднимает голову и сталкивается взглядом с Инной. От Глаши Инна удостаивается только беглого
взгляда. Тимофей, напротив, не может отвести от нее глаз.
Инна. Кидайте, не бойтесь! Она все равно мятая.
Тимофей размахивается и швыряет рубашку на балкон со всей силы, боясь, что ее снесет в сторону. Инна вскрикивает и
хватается за лицо.
Глаша (театрально). Господи! (Заходит в бунгало).
Тимофей (в замешательстве). Извините! Вы в порядке?
Инна (моргает и вытирает глаза рукой). Глаз слезится. Не могу открыть.
Тимофей. Не трите! Спускайтесь к нам. У меня есть успокаивающие глазные капли, для
детей взял на всякий случай. Вообще у нас здесь целая аптечка. Спускайтесь, посмотрим
ваш глаз. (Видя ее неуверенность.) Да спускайтесь же!
Через пару минут Инна появляется внизу. Глаз, действительно, красный и слезится.
2
Егор Фетисов
Глаша (выходит из бунгало, театрально). Господи! (Уходит,
Глеб! Слезь немедленно! Это для больших деток!
слышится ее голос на детской площадке.)
Глеб!
Инна (пытается кивнуть головой в сторону Глаши). Ваша жена?
Тимофей. Не вертите головой!
Инна. У вас такие милые дети!
Тимофей не вступает в беседу, всматриваясь в ее глаз.
Как вы решились? Такие молодые – и уже трое! Мы с Ромой никак не можем собраться
даже на одного. Привыкаешь, знаете, к определенному течению жизни, и трудно себе
представить, что река вдруг сменит русло…
Тимофей
И в чем же заключается русло? (Опять берет ее голову в
Давайте сюда ваш глаз. Можете даже прикрыть: если
капаете в устье, все стечет куда нужно. Вот… Отлично. Цел ваш глаз, слава богу. А
краснота пройдет к вечеру. Так вы мне не ответили…
(отпускает Инну, открывает капли).
ладони, слегка запрокидывает ее назад.)
Инна (моргает, пытаясь понять, болит глаз
географический у нас выходит разговор.
или
нет).
Русло, устье…
(Усмехается.)
Какой-то
Тимофей (с деланой серьезностью). Инна, в чем состоит ваш род занятий?
Инна (смеется). Я играю на трубе.
Тимофей (убирая капли в аптечку). А и Б играли на трубе. А упало, Б пропало…
Инна. Сидели.
Тимофей смотрит на нее непонимающим взглядом.
Инна. А и Б сидели на трубе.
детских стишках.
(С улыбкой.)
Я думала, молодые папы лучше осведомлены в
Тимофей. По-моему, он совсем не детский. Я всегда представлял себе, как бедное А
катится по шиферу и цепляется за карниз.
Инна (улыбается). Какой ужас!
Тимофей. А еще я был уверен, что на трубе здоровые мужики играют. Вы довольно
хрупкое существо для этого занятия…
Инна (пристально смотрит на него). Хрупкое? Вы считаете?
Тимофей. Сколько же воздуха надо задувать в это перекрученное железо, чтобы извлекать
звук.
Инна. Не так много, как вам кажется. Всё дело в губах. (Она шутливо выпячивает губы и следит за
реакцией Тимофея. Видно, что эта игра ее забавляет.) Они создают вибрацию. Это как трепетание
струны, когда гитарист касается ее пальцем. У нас струны нет. Вместо нее воздух, который
губы приводят в движение…
Глаша (возвращается с площадки, какое-то время наблюдает игру с губами). Господи! (Заходит в бунгало).
Инна. Ваша жена недовольна. Я пойду.
3
Егор Фетисов
Тимофей. Нет, вы не подумайте. Просто она очень устала, целый день с детьми, на море –
с моря, в бассейн – из бассейна. С ума сойдешь. А тут еще я, с вашей рубашкой. Она
думает, что я, как четвертый ребенок, обуза на ее шею.
Инна (внимательно на него смотрит). А вы не ребенок?
Тимофей (смущенно переводит разговор на другую тему). Вы надолго приехали на Корфу?
Инна. Послезавтра уезжаем. Мы здесь уже больше десяти дней. Роме на работу.
Тимофей ничего не говорит, повисает пауза.
Он верстальщик. Компьютерный дизайн, книги, реклама разная, буклеты. Всякое
приходится верстать…
Тимофей. Забавно – мы тут уже несколько дней, а с вами ни разу не встретились.
Инна. На самом деле, мы сталкивались пару раз, но вы были увешаны детьми, как
новогодняя елка. Не видели ничего кругом. Я еще подумала – смешной папа, а Рома
заметил, что как раз такой жизни он для себя и не желал бы.
Тимофей. То есть ваш Рома не хочет быть ёлкой?
Инна (шутливо). Ни в какую.
Тимофей. Иногда я его понимаю… Знаете, что… Простите, как вас зовут?
Инна. Инна.
Тимофей. А я Тима. Тимофей.
Инна. Очень приятно, Тима. (Протягивает ему руку.)
Тимофей. Очень приятно, Инна… Так вот, что я хотел сказать – приходите с Ромой к нам
сегодня вечером, выпьем вина, поболтаем. Рома посмотрит на ёлку поближе, может, страх
пройдет.
Инна. Это не страх, это… жалость. (Пристально смотрит ему в глаза.) Вы не обиделись?
Тимофей. Что вы. Я ужасно люблю, когда меня жалеют.
Оба молчат, и Инна уже делает движение попрощаться и уйти.
Тимофей. Простите, Инна, вам это может показаться навязчивым и совсем неуместным в
отпуске, но вдруг у вас с собой…
Инна. Труба? Естественно, с собой. Куда же я без нее. Вещей у нас с Ромкой не так много,
так что не проблема.
Тимофей. Может, вы согласитесь прийти пораньше, пока дети не легли. Скажем часиков в
восемь. Они будут в восторге, если вы им поиграете. Конечно, если это уместно.
Инна. Хорошо. Только у Ромы футбол. Бразилия – Германия. Полуфинал, событие
космической важности. Я едва его в отпуск вывезла – он боялся, что пропустит здесь
какую-нибудь из игр.
Тимофей (берет со стола очки, крутит в руках, кладет обратно). Это правда – я слышал позавчера, как
вопили в соседнем кафе. (Берет книжку, крутит в руках, кладет на место). Так это матч был. Тоже,
4
Егор Фетисов
видимо, космической важности. Все время забываю про чемпионат мира. Ну что ж, будем
надеяться, что Бразилия выиграет.
Инна. Рома, наоборот, уверен в немцах. Он говорит, что у них машина, а не команда,
лучше, чем в девяностые. Не знаю, в девяностые я еще под телевизором в подгузниках
ползала.
Тимофей (шутливо). А как же Пеле, Гарринча – они что, не играют?
Инна. Папа мне рассказывал, что у Гарринчи одна нога была короче другой и косоглазие.
Тимофей. Когда ноги ровные и здоровье как у вола, любой может мяч пинать. (Вздыхает). В
немцах я, знаете, как раз этой машинности и не люблю. Игра должна оставаться игрой –
импровизация, непредсказуемость ходов. Человек же – хомо луденс, человек играющий. А
тут опять – орднунг, система, взаимозаменяемость. Дайте-ка на секунду, гляну в
последний раз. (Он приближает ее лицо к своему и пристально посмотрел в радужную оболочку глаза). Какого
цвета у вас глаза?
Глаша (выходит в этот момент, уже по-настоящему раздраженно). Господи! (Опять заходит в бунгало, гремит чемто в раковине.)
Инна (отстраняется). Неловко получилось.
Тимофей. Что неловкого в разговоре о футболе?
Инна (смотрит в землю). Вы правы – безобидная тема.
Тимофей. Вы не ответили.
Инна (идет к выходу). Значит, концерт около восьми? Ну что ж, на вас заполняемость зала.
Тимофей. Это недолго. Вы еще успеете поболеть за Германию. Кстати, у бассейна вечером
сидит девушка-аниматор, она развлекает детей. Может нарисовать вам флаг на щеке. Здесь
многие болельщики так делают.
Инна (смеется). Ну уж нет. Это дудки. Приду к вам.
ободком.
(На пороге в полоборота).
Карие. С зеленым
Дверь захлопывается.
Картина вторая
Тимофей один. Глаша с детьми пошла к детскому бассейну. Действие происходит внутри
бунгало. В углу комнаты отгорожен кухонный уголок – там раковина и холодильник. Над
холодильником висит телевизор очень старой модели.
Тимофей. Ну и жара. (Ложится на раскладушку, которую поставили для старшей дочки. На стене напротив висит
картина.) Странно – такое же бунгало, как у нас, и в то же время совершенно другое. Такая
же терраса, круглый столик и несколько стульев, разве что большой круглой глиняной вазы
у нас нет. (Встает, подходит к холодильнику, достает бутылку холодного пива). Тот же пляж и полоска моря.
Но на этой картине есть какая-то тайна, какая-то жизнь за кадром. В ней есть и прошлое, и
будущее. (Ищет открывашку, выдвигая все ящики в комнате по очереди.) А в нашей жизни (выдвигает
очередной ящик) прошлого уже нет, оно умирает, как только происходит. Жизнь, в конечном
счете, – это то, что мы домысливаем. То, что мы вспоминаем или планируем, уже не
5
Егор Фетисов
жизнь. (Не найдя открывашки, довольно неловко открывает пиво о край стойки, отделяющей кухню от комнаты.)
Когда я смотрю на эту картину – дешевую поделку, в сущности, я проживаю больше, чем
если бы я вышел на улицу и посмотрел на наше бунгало со стороны.
Глаша заходит с мокрыми полотенцами.
Глаша. Что ты там бубнишь?
Тимофей (не то обращается к Глаше, не то разговаривает сам с собой). Дело в том, что мы лишены
взгляда снаружи, потому что находимся внутри. «Сталкер»… Может быть, лучшая картина
человечества, весь сконцентрирован на том, чего в кадре нет. (Встает и подходит к Глаше с бутылкой
в руке.) Так же, как и кафкианский замок.
Глаша убирает на место полотенца и отодвигает говорящего Тимофея в сторону, чтобы пройти к раковине.
Дело не в процессе, не в том, что жизнь ставит перед человеком бесчисленные и
абсурдные преграды (Тимофей отпивает большой глоток, и монолог на какое-то время прерывается), а в том,
что жизнь всегда за кадром, за рамками холста – она где-то близко, но мы видим только ее
случайные отражения.
Глаша (берет детям сменную одежду). Ты идешь с нами в бассейн?
Тимофей (не слушая ее). Она играет на трубе – представляешь!
Глаша. Я видела, как ты на нее смотрел. Даже очки свои снял, адидасовские, чтобы лучше
видно было! Хотя ты скоро читать в них будешь.
Тимофей (отпивает из бутылки, задумчиво). Зря ты так кипятишься. Я человеку глаз чуть не выбил.
Глаша. Потому что когда бросал, видел в ней женщину, а не человека!
Тимофей (иронично). Прости, я не знал, что это разные вещи.
Глаша (пытаясь скрыть улыбку, строгим тоном). Ты прекрасно понял, что я имела в виду. Ты смотрел
на ее третий размер.
Пауза.
Тимофей. Я ее… пригласил вечером к нам. Ее молодой человек смотрит футбол, а ей это
неинтересно. Она согласилась поиграть нашим детям на трубе.
Глаша (остановившись в остолбенении). Ушам своим не верю!
Тимофей. Ты вообще никому и ничему не веришь – ни мне, ни своим ушам.
Глаша (с обидой в голосе). Мы раз в год выбрались провести время семьей, и ты в первый же
вечер приглашаешь эту… (подбирает слово) вертихвостку, как будто нам с тобой уже не о чем
поговорить.
Тимофей. Мы здесь с субботы. О каком первом вечере ты говоришь?
Глаша. О первом свободном – вот о каком! (Продолжает собирать вещи для детей, кремы от загара и
прочее, отодвигая Тимофея в сторону.) Хотя тебе это мало о чем говорит. У тебя все вечера
свободны. А я жду, когда дети наконец адоптируются ко времени и жаре и вовремя лягут
спать, а мы сможем наконец нормально провести время!
Тимофей (выбрасывает в ведро пустую бутылку). Они послушают музыку и лягут.
6
Егор Фетисов
Глаша. С таким отцом, как ты, они не лягут! Я вчера просила тебя не играть перед сном в
караван верблюдов. (Прижимает вещи подбородком.) Конечно, не тебе с ними потом лежать два
часа в темноте, прекрасное времяпрепровождение!
Тимофей. С кем – с верблюдами?
Глаша. Всё, на что тебя хватает, – это ёрничать! Конечно – тебя-то все это не касается, ты
прихватил своего Дёблина, только тебя и видели. (Устало опускается на стул, кладет охапку рядом с
собой на столик. Смотрится в зеркало, поправляя волосы рукой.) Налей мне, что ты там пьешь.
Тимофей. Ничего не пью.
Глаша. Я имею в виду, что ты обычно пьешь.
Тимофей. Обычно я пью ром, но здесь очень жарко. Для сердца вредно.
Глаша. Короче, ты нальешь мне чего-нибудь полезного для сердца или нет?
Тимофей
будешь?
(подходит к шкафчику на стене, где стоят бокалы, и достает из холодильника банку сидра).
Сидр
Глаша (молча кивает головой и опрокидывает в себя содержание стакана). Как у волка в «Ну, погоди!»?
Тимофей (спокойным тоном). Ты не могла бы иногда цитировать что-нибудь, кроме «Ну,
погоди!» и «Кота Леопольда»?
Глаша. Еще «Винни-Пуха» и «Трое из Простоквашино».
Тимофей (примирительно). Удобно здесь со всеми этими полочками, холодильником. Посуда
вся есть, даже плитка. Хоть и не пользуемся, а приятно. Создается иллюзия дома.
Глаша протягивает ему стакан, чтобы он налил еще.
Глаша (довольно спокойно, скорее по инерции). Тебя вообще устраивает иллюзия дома, тебе так не
кажется? (Она пересаживается на край раскладушки, на которой до этого лежал Тимофей.) Жена есть, дети
есть, собаки только нет. А дальше с ними можно и не общаться, можно замкнуться в себе и
жить, как тебе удобно. Молчишь?
Тимофей. Думаю, что собака, правда, не помешала бы.
французский бульдог.
(Садится рядом с ней.)
Такса. Или
Глаша. Если тебе не с кем трахаться, трахайся со мной почаще. И не придется бульдога
заводить. (Наливает второй стакан.)
Тимофей. Я не виноват, что ты целыми неделями в командировках.
Глаша. Кто-то же должен кормить семью, игрушки детям покупать. Если я не буду в них
ездить, меня быстро попросят с работы.
Тимофей. Всё так. Но я тоже не могу сейчас пойти на работу: очередь в детский сад еще
не подошла и, похоже, нескоро подойдет.
Глаша. Давай наймем няню.
Тимофей (встает перед ней, кладет ей руки на плечи.) Няня в Копенгагене стоит запредельных денег.
(Помолчав.) Ты думаешь, мне очень приятно быть безработным папой?
7
Егор Фетисов
Глаша. Ты, по крайней мере, детей видишь регулярно. Они растут у тебя на глазах. Вика
скоро в школу уже пойдет, минуя детский сад, а я даже родителей на детской площадке не
знаю – ни по имени, ни в лицо. Скажут – что за мать такая.
Тимофей. Мать как мать, что ты переживаешь!
Глаша. А ты не думал, что я не хочу быть мать как мать? Может, я хочу быть лучшей в
мире матерью. (Плачет.)
Тимофей (садится на корточки перед раскладушкой, обнимает ее за плечи). Как Карлсон?
Глаша (прижимается к нему). Какой же ты все-таки…
Тимофей. Ты только что любила цитаты из мультфильмов. До чего женская натура
переменчива…
Глаша (отстраняется). Ты никого не любишь.
Ивановне?
(О чем-то думает.)
Мы перевели деньги Анне
Тимофей. Обязательно заводить разговор на эту тему в отпуске? Дети там одни в бассейне.
Глаша. Вика присмотрит за малышами. В Дании мы никогда не успеваем поговорить. Ты
же понимаешь, что его нельзя дольше оставлять одного. Между химиотерапиями он
совсем плох.
Тимофей. Анна Ивановна вполне прилично за них ухаживает.
Глаша. Анна Ивановна не семья. Мы его семья. Ты, я, дети. Но в первую очередь – ты.
Тимофей. Ты не хуже меня знаешь, что мы не можем забрать его к себе. По целому ряду
причин, которые мы сто раз обсуждали и главная из которых заключается в том, что он
никогда на это не согласится.
Глаша. Ты не думал, что, может быть, нам лучше вернуться?
Тимофей (взрывается, видно, что у него накипело). А ты не думала о детях? О выпотрошенных
сумочках, которые мы почти каждое утро находили около двери в парадную? О хозяйках
этих сумочек? Я не хочу, чтобы среди них оказались наши дочки. Хочу отпускать их
вечером к подругам и знать, что они вернутся целые и невредимые. Или у тебя, может
быть, есть сто тысяч рублей в семестр на университет для каждого ребенка? Я хочу, чтобы
дети получили хорошее образование и чтобы мне не пришлось грабить для этого торговые
караваны.
Глаша. А ты не боишься, что…
Тимофей. Боюсь. Но в жизни часто приходится делать выбор. Что лучше – чтобы погибли
несколько священников или все горожане? Открыть ворота или продолжать выдерживать
осаду?
Глаша. Не люблю, когда ты начинаешь говорить цитатами. Ты прячешься за ними,
уходишь от прямого ответа.
Тимофей. Напротив, прямее уже некуда. Я тебе этот ответ иллюстрирую.
Глаша (показывает ему на дверь в соседнюю комнату). Принеси, пожалуйста, платочки.
8
Егор Фетисов
Тимофей (выходит в соседнюю комнату, слышно, как он там роется). Отец тоже сам сделал свой выбор.
И, проживая свою жизнь, он не спрашивал меня, согласен ли я с тем, как он это делает.
Это была его жизнь, и он прожил ее если и не в свое удовольствие, то в соответствии со
своими представлениями. (Приносит всю сумочку.)
Глаша. Хоть бы раз ты хоть что-нибудь нашел!
(Достает пачку, вынимает один платочек, вытирает глаза,
потом в него же сморкается и сидит со скомканным платком в руке.)
Тимофей (забирает у нее платок и бросает в ведро под столом). Я тоже хочу прожить свою жизнь в
соответствии с моими представлениями о ней. Поэтому милости прошу к нашему шалашу,
я не против, я только за. Но, пожалуйста, – не наоборот. Я в чужой шалаш ни ногой.
Глаша. Пойду окунусь в море. А то я вся липкая от пота.
Тимофей. Давай. А я пойду посмотрю, не утонули ли дети. Всё, на что способна Вика, это
попытаться спрятать тела. (Смотрит на часы.) Ужин через час. Подходи прямо к ресторану. Мы
переоденемся и будем тебя ждать в холле.
Глаша ненадолго заходит в ванную и возвращается с полотенцем и взрослым кремом от загара.
Глаша. Во сколько ты позвал эту… трубочистку?
Тимофей. Ты имеешь в виду вертихвостку? Около восьми. Посидим у нас на террасе.
Можешь ее попросить сыграть что-нибудь из детского репертуара, песенки из
мультфильмов, я не знаю...
Глаша. Вы с ней друзья, вот ты и проси.
Тимофей. А что – хорошая мысль. Когда я был маленький, мы каждое лето, в августе,
проездом возвращались с мамой из Феодосии, где жила бабушка и где я проводил
каникулы, через Москву, где жила ее подруга, в Питер. Муж у подруги, не помню сейчас
уже, как его звали, играл на флюгельгорне в каком-то оркестре. Как сейчас помню – он
доставал со шкафа свой горн и играл мне мелодии из «Бременских музыкантов».
Глаша. Это с ним твоя мама от твоего папы ушла?
Тимофей (грустно). Почему ты так подумала?
Глаша. Ты рассказывал, что вы перестали ездить через Москву из-за какой-то неловкой
истории.
Тимофей. Не, ну не настолько неловкой. Там вышла некрасивая история из-за помидоров.
Глаша. Из-за помидоров? Расскажи.
Тимофей. Ты вроде на пляж собиралась.
Глаша. Успею. Расскажи. Ты никогда мне ничего не рассказываешь.
Тимофей. Хорошо, будь по-твоему. Давай только на террасу выйдем. (Он берет охапку с детскими
вещами и выходит на террасу. Оборачиваясь назад, повышает голос, чтобы было слышно в доме.) Везли мы в одну
из поездок из Крыма полный чемодан помидоров. Тяжеленный – как мама его только
таскала, не представляю!
Глаша. Сейчас, я купальник сразу одену, ты рассказывай!
Тимофей. Надену.
9
Егор Фетисов
Глаша. Что?
Тимофей (громче). Надену купальник. Одеть можно кого-то, ребенка, например. А
купальник можно только надеть. (Какое-то время ждет ответа. Не дождавшись, продолжает.)
Полузеленых купила, килограммов десять, не меньше, и перла в Питер. То ли там
помидоров не было, то ли они не такие были, но, как я теперь понимаю, игра не стоила
свеч.
Глаша (выходит в купальнике). И что неловкого в помидорах?
Тимофей. В Москве с провиантом дела обстояли много лучше, и мама посчитала, что
делиться с подругой будет несправедливо. Ее можно понять: она ребенку везла – мне то
есть. У подруги детей не было, в общем, она вполне могла обойтись без крымских
помидоров. Мама предупредила меня строго-настрого – о содержимом чемодана никому
ни слова.
Глаша. Да, из тебя слова клещами не вытянешь. (Поправляет купальник.)
Тимофей. Ты права. На меня вполне можно было положиться. У мамы периодически
возникали подобные ситуации, и я был тренированным ребенком. В этот раз я также
прекрасно хранил мамину тайну, пока не подошло время прощаться на перроне. Мамина
подруга протянула нам пакет с овощами в дорогу – несколько огурцов, помидоров,
вареные яйца, и тут я забылся: «Мама, куда нам еще! У нас целый чемодан этих
помидоров!»
Глаша (прыскает от смеха). Представляю себе. Гоголевская сценка.
Тимофей. Я тут же понял, что ляпнул лишнее. И мама поняла, и мамина подруга.
Глаша. Конечно, никто ничего не сказал?
Тимофей. Ни слова. Знаешь, многое из памяти выветривается с годами, но лицо маминой
подруги в тот момент никак не могу забыть. Что-то она еще сказала на прощание, не
помню уже что. Сгладить мой промах было уже нельзя. Каждый раз, как я об этом
вспоминаю, мне становится ужасно стыдно.
Глаша. Бывает.
Тимофей. Удивительно – ученые говорят, клеточный состав человеческого организма за 12
лет обновляется полностью. Полностью! (Он берет в руки ворох детских вещей, намереваясь идти к
бассейну.)
Глаша. Иногда бывает, вспомнишь о чем-то таком, так даже мурашки по коже.
Тимофей. Но как я могу об этом помнить так отчетливо, если давно уже состою из других
клеток?
Глаша (задумчиво). Мы с тобой поженились больше десяти лет назад. Значит, еще пара лет –
и можно знакомиться заново?
Тимофей. Получается, что так.
Глаша. Грустно. (Забирает у него вещи.) Знаешь что – я искупаюсь с мелкими в бассейне, а ты
возьми Вику на море, она совсем приуныла.
10
Егор Фетисов
Тимофей. Как скажешь. Да, вот что… Ты была права. Мама с ним от нас ушла. С дядей
Игорем. Который на флюгельгорне играл «Бременских музыкантов».
Глаша. И оставила тебя отцу? Это так редко бывает.
Тимофей. Жизнь не литература. В ней все бывает.
Глаша. Почему ты никогда об этом не рассказывал?
Тимофей. Я сто раз тебе рассказывал, что мама от нас ушла, когда мне было…
Глаша. Нет, что именно с этим мужчиной… Мужем подруги.
Тимофей. Да не муж он ей был. Хахаль. Бой-френд. Да и потом, какая разница – с кем.
Сейчас просто речь об этом зашла. Странно только, что у меня никакой обиды на дядю
Игоря не осталось. Может, потому что умер он рано. Или потому, что находил время,
чтобы снять инструмент со шкафа и поиграть мне. Хотя приходил вечером уставший после
репетиций и выступлений и меньше всего ему хотелось играть на своем рожке. Мне в то
время очень хотелось стать горнистом. И играть в большом духовом оркестре. Мы бы шли
по улице – громогласные и сияющие, и все смотрели бы на меня и восхищались…
Духовой оркестр – это всегда праздник… Его-то и не хватает в жизни. Настоящего
праздника…
Пауза.
Глаша. Тима, а почему ты, когда мы сегодня об этом заговорили, сказал, что не помнишь,
как его зовут, этого… Игоря?
Пауза.
Тимофей. Не знаю. Иногда говоришь что-то, не успев даже подумать. Говоришь просто
потому, что так часто говорят, даже интонацию перенимаешь. Тебя сам текст ведет,
понимаешь?
Глаша (долго и пристально на него смотрит). Нет.
11
Егор Фетисов
Картина третья
Тимофей и Вика на берегу моря. Сидят у кромки воды и копаются в камнях.
Тимофей. (Показывает Вике найденный камушек). Вот, смотри, этот на что похож?
Вика (берет у него камень). На откусанную соколадную конфету с нацинкой. (Аккуратно складывает в
свою кучку.)
Тимофей. Точно, молодец! А вот этот?
Вика (долго крутит камень в пальцах). На бабоцьку.
Тимофей. На бабочку?
Вика. Да. Вот, смотли клылыски, а вот – бабоцька.
Тимофей. Тельце.
Вика. Да, тейце.
Тимофей. А усики где же? У бабочек же должны быть усики.
Вика (непонимающе на него смотрит). Папа, это зэ ненатаясяя бабоцька. Это камень – как
бабоцька. Он плосто на нее похос.
Тимофей. Как моя жизнь…
Вика. Сто ты говолис, папа?
Тимофей. Говорю, что ты права. Камень не обязан быть с усиками, если он только похож
на бабочку. И так это большая удача, что он на нее похож. Точнее, не удача, а твоя заслуга,
дочурка. Ты заметила, что он похож на бабочку, и он настолько стал для меня бабочкой,
что мне уже захотелось непременно усики и лапки. Это и есть искусство. Кажется, добавь
усики – и будет, как жизнь, даже лучше жизни. Намного лучше.
Вика. Я не понимаю, сто ты там говолис.
Тимофей. Тебя больше не тошнит?
Вика. Нет.
Тимофей. А меня тошнит.
Вика. Ты много скусал за завтлаком. Када много кусаес, потом обязательно тоснит.
Тимофей. Нет, доча. Меня не от этого. Вырастешь, прочтешь такого дяденьку – Сартр его
звали – поймешь.
Вика. Дядя Сатл?
Тимофей. Да, дядя Сартр. Он даже книжку такую написал – «Тошнота».
Вика. Его тозэ тоснило, как меня?
12
Егор Фетисов
Тимофей. Да, его тоже тошнило, как тебя. И даже хуже. Он брал в руку такой вот камушек,
как мы с тобой, и ему казалось, что этот камушек похож на такое… что его начинало
тошнить.
Вика. На зука?
Тимофей. Наверное, на жука. Давай найдем камень, похожий на жука.
Вика. Не-е, не хоцю. Луцьсе на птицьку. Или лыбку.
Тимофей. Хорошо, давай искать птичку или рыбку.
Вика. Только ты холосо иси. А то у меня узэ цетыле камеска, а у тебя ни одного!
Тимофей. Ну, это уметь надо. Я не умею так хорошо искать, как ты.
Вика. А сто ты умеес? Бабуска говолит, сто ты ницего не умеес. Поэтому она долзна нам
всем помогать.
Тимофей (смеется). Это какая бабушка так говорит? Бабушка Лена?
Вика кивает головой, сосредоточенно копаясь в камнях.
Вика. Я сказала бабуске Лене, что мне нлавица, сто ты не ходис на лаботу, а сидис с нами,
мы много иглаем и гуляем, а бабуска Лена засмеялась и сказала, сто ты не ходис на лаботу,
потому сто тебя никуда не белут. И ты ничего не умеес.
Тимофей. Я и вправду немногое умею.
Вика. Тогда я сказала ей, сто нас папа – повал, и она долго смеялась.
Тимофей. А почему ты решила, что я повар?
Вика. Ты зэ кусно готовис. И потом, я не могу запомнить, как это называеца, ну… то, сто
ты писес. Лифмы сякие. Поэтому я сем говолю, сто ты повал!
Тимофей. Повар, так повар! Вернемся в Данию – что тебе приготовить?
Вика. А я узэ выздоовею тогда? Меня не будет тоснить?
Тимофей. Конечно, выздоровеешь.
Вика. А дядя высдоовеет?
Тимофей. Какой дядя?
Вика. Сатл. Котолого тоснило тозэ.
Тимофей. Нет, дядя Сартр уже умер.
Вика (испуганно поднимает на него глаза). Умел?
Тимофей (поспешно). Ну, он умер не оттого, что его тошнило. Просто от старости.
Вика. Папа, а ты когда умёс?
Тимофей. Когда я умру? Не знаю, может, через много лет, а, может, завтра. Этого никто не
знает.
13
Егор Фетисов
Вика. А поцему этого нито не зает?
Тимофей. Наверное, потому что не очень хотят узнать. Мало приятного в том, чтобы знать
заранее, когда ты умрешь.
Вика. А кода ты умёс, ты певлатисся в ангела?
Тимофей. Вряд ли. Думаю, что нет.
Вика. А поцему?
Тимофей. В ангелов превращаются не все люди, которые умирают. Только самые-самые
хорошие.
Вика. Но ты зэ хоосий.
Тимофей. Не настолько хороший, чтобы превратиться в ангела.
Вика. А мама?
Тимофей. Мама – обязательно превратится.
Вика. А я узэ сецас ангел, потому сто я умею летать и у меня есь клылья.
Тимофей (весело). Ну, покажи – где твои крылья!
Вика. Сам смотли – за спиной!
Тимофей. Я не вижу у тебя за спиной никаких крыльев. Поэтому – ты все выдумываешь!
Вика (серьезно). Ты и бабоцьку в камуске не видис. А я визу.
Она встает и медленно идет по берегу, время от времени нагибаясь, чтобы поднять камень из воды. Тимофей догоняет ее,
и они вместе идут по берегу. Их разговор слышится все удаленнее.
Тимофей. А вот этот камень на что похож?
Вика. На сыску.
Тимофей (смущенно). На что?
Вика. На сыску. Котолую белоцька гызёт.
Тимофей (облегченно). А-а… А то я уже подумал… да и форма подходящая…
Вика. Папа, а сыска – мыска, это лифма?
Тимофей. Да, рифма.
Вика. А сыска – мальцыска?
Тимофей. Тоже рифма. Молодец.
Вика. А сыска – пыыска?
Тимофей. Рифма, только нет такого слова – пыыска. Это что такое?
Вика. Пыыска – то, сто пыыгает.
Тимофей. Нет, так сказать нельзя. Нет такого слова.
14
Егор Фетисов
Вика. А по-моему, есь.
Тимофей. Точно тебе говорю – нет.
Вика. А сто тада есь?
Тимофей. Пышка. Их посыпают сахарной пудрой и едят. Они такие воздушные, пышные,
поэтому и называются – пышки. Когда я был маленький, мы приезжали с моей мамой –
вашей бабушкой Варей – в парк с фонтанами и первым делом ели пышки в киоске у
железнодорожной станции.
Вика. И вас тоснило?
Тимофей. Нет, с чего ты взяла?
Вика. Тогда, зачит, и мне мозно пыски, лаз вас с бабуской Валей не тоснило? И меня не
будет тоснить от пысек.
Тимофей. Можно. Только их здесь, в Греции не продают.
Вика. Посему не пладают?
Тимофей. Просто они не умеют здесь готовить пышки. У них нет рецепта.
Вика. Знасит, они не повалы?
Тимофей. Повары, просто у них рецепта нет.
Вика (какое-то время обдумывает услышанное). А Глеб сказал, что попа – попа – это лифма. Правда
ведь – это не лифма?
Тимофей. Да, не очень удачно, когда рифмующиеся слова повторяются.
Вика. Я ему об этом казала. Вот попа – зопа – это лифма. Плада, папа?
Тимофей. Правда.
Вика. Но Глеб исё маленький. Он исё не понимает так холосо, как я.
лазве это мозэт быть лифма? Плавда, папа? Смесной он, Глеб.
(Смеется.)
Попа-попа,
Это последнее, что еще можно разобрать в их разговоре, заглушаемом волнами и шумом
отдыхающих, расположившихся на берегу.
Действие второе
Картина первая
Вечер, уже стемнело. Пальмы подсвечиваются разноцветными огнями. В пальмовых
кронах видна полная белая луна. Тимофей и Глаша, сменившие футболки на рубашки с
длинным рукавом, сидят за столиком, на котором стоит узкая белая бутылка с надписями
по-гречески.
Тимофей. Уф-ф, какая гадость! Лекарством отдает.
Привкус какой-то – ненавистный с детства.
(Крутит бутылку в руках.)
Узо, тоже мне.
15
Егор Фетисов
Глаша. Привкус корня солодки. Микстура от кашля была такая в детстве. Я ее очень
любила.
Тимофей. Точно! Разит микстурой от кашля. Тьфу! Чем бы заесть?
Глаша. Тебе что, не нравится?
Тимофей. Издеваешься?
Глаша. Что-то датское еще напоминает.
Тимофей (поспешно заедает сливой). Лакрицу, что еще!
Глаша. Да, действительно, лакрицу! А ее что – из солодки делают?
Тимофей. Понятия не имею, из чего ее делают. Ты у нас – химик.
Глаша. Не биолог же.
Тимофей. Может, эту лакрицу закапывают в землю, и вырастает солодка, а потом из ее
корня делают лекарство. (Сует в рот еще одну сливу.) Короче, «капли датского короля пейте,
кавалеры».
Глаша. Это откуда? Что-то очень знакомое.
Тимофей. Окуджава.
Глаша. Да? Странно. Я эту песню в каком-то кино слышала. (Пытается напеть.) Капли датского
короля пейте, кавалеры.
Инна (появляется
опоздала?
на террасе с бутылкой вина и небольшим чемоданчиком).
О, вы уже поете? Я не
Глаша смущенно замолкает. Инна ставит бутылку на стол и протягивает ей руку.
Инна. Инна.
Глаша (не отвечая на рукопожатие). Глаша.
Тимофей. Мы тут Окуджаву вспомнили, благодаря этому греческому напитку, а заодно и
свое простуженное детство. (Наливает Инне узо. Глаше.) Ты права, ты в фильме это слышала,
«Женя, Женечка и «катюша», с Олегом Далем в главной роли.
Инна. Обожаю Даля. Он же еще словарь сделал какой-то.
Глаша пырскает, чуть не поперхнувшись вином, которое она уже успела отпить, не
дожидаясь, пока у всех будет налито.
Тимофей. Это однофамилец.
русского языка Даля.
(Наливает себе).
Но вообще, вы совершенно правы, есть словарь
Глаша. А что ты имел в виду, когда вспомнил про эту песню? Она имеет какое-то
отношение к лакрице?
Тимофей (отпивает
лекарство…
из своего бокала).
Чудесный портвейн, спасибо, Инна, не то, что наше
16
Егор Фетисов
Инна (застеснявшись). Продавец посоветовал. Хороший такой мальчик, долго ходил со мной
вдоль полок. Сама я ничего в этом не понимаю. Но я вас перебила, простите.
Тимофей. В восемнадцатом веке в России появилось средство от кашля – капли со вкусом
лакрицы. Тут-то и вспомнили не чужого нам с тобой (он поворачивается к Глаше) Кристиана IV,
который обожал лакричную водку. Поэтому эти капли и прозвали «капли датского короля».
Глаша (Инне). Тимофей водит экскурсии по Копенгагену, поэтому знает почти все
досконально по датской истории и в особенности про Кристиана IV, потому что тот
отстроил большую часть дошедшего до нас Копенгагена. Когда выпьет, любит
рассказывать, как Кристиан во время морского сражения потерял глаз, который выбило
пулей, но продолжил командовать кораблем и эскадрой, пока датчане не одержали победу.
Тимофей. Пока они не унесли ноги. Хотя в тот раз это было равносильно победе.
Инна (кивает головой на стаканчик с узо в своей руке). Что ж, надо пробовать, иначе я не смогу толком
присоединиться к разговору.
Тимофей и Глаша с интересом следят за тем, как она будет пить.
Тимофей. Самое оригинальное – как вы думаете, Инна, что он сделал с осколками снаряда,
которые извлекли из его глаза после сражения?
Инна (подносит стаканчик к носу, нюхает. На ее лице отображается гамма чувств). Не знаю. Если вы
говорите, что это было очень оригинально… Значит, не выбросил. Размера они
небольшого, раз в глазу уместились… Наверное, безделушку на память.
Тимофей (вскакивает на ноги, чуть не опрокинув столик, с воодушевлением). Браво! Серьги своей
любовнице Вибеке! Которая, в свою очередь, была горничной другой его любовницы,
точнее, морганатической жены Кристины Мунк… Поразительный был человек. (Садится на
стул, уже спокойным тоном, с легким сарказмом). А о каплях Кристиана я прочел вовсе не в датских
источниках, а у Дмитрия Быкова, в его монографии об Окуджаве.
Инна. Как интересно! Глаша, давай на «ты». Ты чем занимаешься?
Тимофей. Глаша – химик.
Глаша (раздраженно, сама себе подливая вина). Я, может, монографий про Окуджаву и не читала, но
сказать о том, что я химик, вполне способна.
Инна. За вас, ребята!
ограбили?
(Выпивает узо и дико морщится).
Упс, что это было? Вы что, аптеку
Тимофей. Вот поэтому мы и обсуждаем лакрицу, солодку и Окуджаву.
Глаша (саркастически). И Даля с его словарем русского языка.
Тимофей бросает взгляд в ее сторону.
Глаша (отпивает портвейн). А вы, Инна, я слышала краем уха, на трубе играете?
Инна. Глаш, мы, вроде, на «ты» перешли.
Глаша (игнорирует фразу Инны.) Так вы трубачка, или – как это правильно по-русски?
Инна. Да, я играю на трубе. В основном. На альтушке могу, конечно, тоже, но в основном
– на трубе.
17
Егор Фетисов
Глаша. На альтушке – это как?
Инна (обращается к Тимофею). Ты прав, налей мне лучше вина. (Глаше.) Сакс, который саксофон
изобрел, создал в свое время оркестр из духовых инструментов – по голосам: бас – это
туба, баритон и тенор – это разновидности эфониума, инструмент так называется, а альт и
есть альт, альтхорн. Мы его называем альтушка. На тромбоне тоже могу играть, если
возникает необходимость.
Тимофей. А почему ты сказала, что не определилась с профессией? Тебе не нравится
играть?
Инна. Нет, играть классно, мне нравится. Но родители хотят, чтобы я закончила юрфак,
пошла в папину компанию работать.
Глаша (пожимает плечами). Не понимаю.
Инна. Обычная история. Конфликт поколений. Родители понимают, что трубой не
проживешь. Да и нет в России традиции духовых, что ли. Настоящей даже не школы, а
настоящего интереса. Накаряков в Европе полные залы собирает, а приезжает в Питер –
несколько десятков человек придет на концерт, да и те – студенты-духовики.
Тимофей. Кто такой, прости – как ты назвала фамилию?
Инна. Накаряков? Виртуоз такой. Трубач.
Глаша (пристально на нее смотрит). Виртуоз – значит, здорово играет?
Инна. Не только это. Хотя играет Сергей, действительно, здорово. Это еще и регистр.
Понимаешь… он более сложную мелодию может выдуть за счет особого типа верхнего
дыхания – быстрого, и за счет работы губ. По этой причине у него в репертуаре много
произведений, изначально написанных для струнных. Не каждый может это сыграть. Зато
звук получается не такой трубный, не такой полный, что ли…
Глаша (неожиданно переводит разговор). А вы из Питера?
Инна. Из Питера.
Тимофей. Оп-па! Землячка!
Инна. Вы тоже из Питера? Клево! Я консерваторию закончила там. В позапрошлом году.
Тимофей. Только мы теперь в Питере не живем, переехали в Копенгаген. Глаше
предложили хорошую работу в лаборатории, и мы решили попробовать.
Инна. Вы такие молодцы! Смотрю на вас – и детей рискнули завести, и в другой город
переехать, даже в другую страну.
Из темноты приближаются детские голоса.
Глеб. Ытя утет иать а убе?
Соня. Отя удет иать на тубе?
Вика. Тётя будет игать на тлубе?
Глеб начинает вытаскивать трубу из чехла.
18
Егор Фетисов
Глаша (встает из-за стола и садится на корточки рядом с детьми). Глеб, перестань, так себя вести нельзя.
Вы должны вежливо тётю попросить поиграть, если она согласится.
Глеб (с вопросительной интонацией). Ышлио ааси?
Глаша. Да, вежливо попросить. Какое слово нужно сказать?
Вика. Давай иглай!
Тимофей. Так нельзя, Вика! Ты же вежливая девочка.
Вика (выхватывает у
кнопки назымать!
Глеба трубу, который тот уже пыхтя вытащил из чехла).
Давай ты будес дуть, а я
Глаша. Вика!
Инна. А что – отличная идея! Есть такая группа – «Мнозил брасс», они так и делают. У
них здорово получается.
Глеб. Оиы асс?
Инна (смеется). Да, «Мнозил брасс». Брасс – это музыкальная группа, играющая на медных
духовых. Есть «Кэнедиен брасс», «Джёмен брасс». «Мнозил брасс» – австрийцы, они
поняли, закончив консерваторию, что лучший способ пробиться – это превратить игру на
духовых в настоящее шоу. Детям понравится. Это нужно видеть – настоящее
представление!
Глеб. Еаение?
Тимофей (по слогам). Пред-став-ле-ни-е. Это когда люди на сцене делают что-то, что
интересно смотреть. Как клоуны вчера в цирке, который выступал у бассейна. Вам
интересно было смотреть?
Дети (хором). Да, да!
Тимофей. Вот это было представление!
Глаша. По-моему, настоящий музыкант не должен опускаться до клоуна.
Тимофей (смотрит на нее осуждающе). Ты находишь профессию клоуна унизительной? А как же
Бёлль? «Глазами клоуна»? Как же одно из величайших достижений западной цивилизации
– трагикомедия? Мне всегда казалось, что смешивать смешное и трагическое – качество,
присущее самым великим культурам, достигшим высшей точки своего развития.
Глеб. Аития?
Вика. Поиглай! Пусь тётя поиглает!
Инна прикладывает мундштук к губам. Играет «Антошку». Дети завороженно смотрят, блестя глазами.
Глаша (негромко, с подтекстом, не обещающим Инне ничего хорошего). Меня всегда интересовали в
музыкальных инструментах их возможности. Почему вы выбрали именно медь? Мне
труба кажется, вы меня простите, Инна, довольно грубым инструментом. Он все-таки
скорее для военных маршей, а не для детских песен.
Тимофей (стараясь загладить резкость). Глаша, мы не можем судить об инструменте по «Антошка,
пойдем копать картошку».
19
Егор Фетисов
Глаша (не обращая на него внимания, продолжает в том же едком духе). Конечно, я все понимаю. Хорошо,
что он несложный. Три клапана, или как они там у вас называются, – это все-таки не
рояль.
Инна (со смехом отбивается
клапанами играем.
от детей, которые лезут к ней на руки, пытаясь выхватить трубу).
Мы же не
Глаша. А чем же, если не секрет?
Инна (держа трубу высоко над головой). За счет губ и скорости выдоха. Но минимальное
расстояние, которое я способна контролировать за счет дыхания – квинта, для остального
нужны клапаны.
Тимофей (разливает всем остатки портвейна из бутылки и думает, убрать ее под стол или оставить). Можно еще
раз – для людей, которые не особенно понимают в музыке. При чем тут квинта и клапаны?
Инна. Просто у духовых от обертона до обертона, если говорить упрощенно, – квинта,
хотя на самом деле интервал там уменьшается: чем выше, тем он меньше. До первой
октавы, потом соль, потом до второй…
Тимофей (по прежнему стоит с бутылкой в руке). Стоп! Инна, прости, так мы не продвинемся. У нас
все запущено в плане музыкального образования. Давай по-другому: вот я хочу сыграть
ноту «до» – мне клапан нужен?
Инна (отпивает портвейн из стакана). Нет. Это чистая нота.
Тимофей. Отлично! Дальше я хочу сыграть «ре». Как мне надо дуть, чтобы получилось
«ре»?
Инна. Не получится. Следующая чистая нота – «соль». Квинта.
Тимофей. А с «ре»-то что делать?
Инна. А «ре» играется как пониженная «соль». Для этого и нужны клапаны.
Глаша. С ума сойти! А попроще ничего нельзя было придумать?
Инна. На самом деле, быстро привыкаешь. У трамбона, например, вместо клапана кулиса.
В чем-то удобнее и можно играть глиссандо.
Глаша. Почему же вы выбрали трубу? Или за вас выбирали родители?
Инна. Нет. Меня вообще отдали в класс скрипки. Но когда я в первый раз услышала в
музыкальной школе трубу, я поняла, что это мое. Это как… человеческий голос. И в нем
есть сила… и страстность… и…
Тимофей. Инна, сыграй нам что-нибудь не из детского репертуара. Может, ты что-нибудь
помнишь из Пьяцоллы?
Инна. Родригес подойдет?
Тимофей. Супер. Когда Пепе Ромеро приезжал в Питер и играл «Аранхуэсский концерт» в
Мариинке, мы все туда прорвались, правдами и неправдами. До сих пор это остается
одним из лучших переживаний в моей жизни.
Инна. Конечно, когда играют на оригинальном инструменте, для которого произведение
написано, эффект всегда сильнее.
20
Егор Фетисов
Глаша (едко). Не переживайте, Инна. Мы понимаем, что здесь не Мариинский театр, и у вас
не гитара.
Инна. Просто для трубы после барокко практически ничего не писали, невозможно играть
только барочные вещи, хотя тогда были прекрасные композиторы, писавшие для духовых,
– Тортилли, Торелли, тот же Альбинони…
В темноте за бассейном стучит ритм дискотеки, но звук трубы, постепенно нарастая, поглощает его, и даже дети стоят
оглушенные, не сводя глаз с играющей Инны, которая вся ушла в мелодию. Кажется, что она не прилагает особенных
усилий, несмотря на теплый вечер, лоб у нее даже не вспотел. Она играет легко. Когда мелодия замолкает, какое-то
время все молчат.
Тимофей. Д-да… Здорово. Никогда бы не подумал, что «Аранхуэс» будет так звучать на
трубе.
Вика. А посему ты не надуваес сёки, когда дудис?
Тимофей. И правда – почему ты не надуваешь щеки?
Инна. Щеки надувают, когда играют перманентным дыханием. Упор переносится на щеки,
и за счет этого через нос набирается воздух в легкие. Так часто переложения играют.
Глаша. Пойду уложу детей. Навряд ли им интересно слушать про перманентное дыхание.
Вика. Не хотим спать!
Глеб. И аим ать!
Сонечка (застенчиво). Ни хатим пать!
Тимофей. Быстро! Быстро! Марш в кровати, а то мама вам не почитает книжку!
Вика. Не хотим книску! Хотим иглать на тлубе с тётей Инной!
Глаша уводит упирающихся детей спать. Тимофей и Инна остаются вдвоем.
Картина вторая
Тимофей и Инна пьют портвейн. Разговаривают вполголоса.
Инна. Почему вы решили уехать? Музыканты часто уезжают. Из моих знакомых
разъехались почти все, и каждый раз я задаю им и себе этот вопрос – почему? Ведь всетаки родина, своя страна, люди говорят на языке, знакомом тебе с детства, – по крайней
мере, ты у себя дома. И вдруг – отрезать себя от всего…
Тимофей (улыбается). Почему-то с определенного момента в нашей истории, железного
занавеса, невыездных граждан – пошли разговоры про отрезанный ломоть. У меня
множество знакомых немцев, которые объехали всю Европу, работали в Англии, Италии,
Португалии, в той же Скандинавии. И никому в голову бы не пришло сказать про них, что
они отрезали себя от Германии. Это исключительно наше, российское, изобретение –
можем запатентовать.
21
Егор Фетисов
Инна (пристраивает трубу рядом с собой). Кто не с нами, тот против нас.
Тимофей. Ты никогда не задумывалась, почему Пастернак учился в Германии, почему
Блок годами не покидал Италию, почему Горький десятилетиями жил на Капри, и Сталин
с огромным трудом его оттуда вытащил? Я могу долго перечислять. Пожалуй, только Лев
Толстой был домоседом. Но его можно понять – имение, заботы. Он все-таки граф.
Инна. А как же – Родина, общая культура, корни?
Тимофей (наконец ставит бутылку под стол). Всё так, только в моем понимании Родина – это как
дом, точка притяжения, а не ошейник и не конура. Пойду принесу еще вина. Или, может,
сидра?
Инна (улыбается). Лучше вино. Мы и так уже намешали.
Тимофей тихонько пробирается внутрь, стараясь не шуметь и не разбудить детей и, вернувшись, по инерции продолжает
разговаривать вполголоса.
Тимофей. Мир больше, чем одна отдельно взятая страна, и если бы у меня, к примеру,
была возможность каждый год проводить несколько месяцев в Италии или Норвегии, мы
бы и сейчас жили в Петербурге.
Тимофей старательно открывает бутылку штопором, лежащим на столе.
Инна. Питер – удивительный город. Как красивая шкатулка с секретом.
Тимофей. Жизнь – слишком короткая штука, чтобы прожить ее в шкатулке. На первых
курсах я любил смотреть «Грозу» в Молодежном театре на Фонтанке. Почему люди не
летают, как птицы? Мне казалось, что я знаю ответ на этот вопрос.
Инна. И какой же?
Тимофей. Не хотят.
Инна. Почему? Я бы очень хотела…
Тимофей. Ты и летаешь. Разве то, как ты играла Родригеса, это не полет? Но согласись,
что и Родригес принял в этом посильное участие, а ведь он никакого отношения к нашей с
тобой русской культуре не имеет. Культура не имеет границ, как бы банально это ни
звучало.
Инна. А как же песни, которые понятны только народам, написавшим их?
Тимофей. Я вырос на песнях Окуджавы, которые пели и в экспедициях, в которые брал
меня отец, и художники из маминых знакомых. И никому не было дело до того, что папа у
Окуджавы – грузин, а мама – армянка. (Наливает Инне и себе вина). Я уже не говорю про
Пушкина, в шутках про его эфиопские корни, конечно же, есть доля истины. Смешение
культур дает самую плодотворную почву для роста нового. Не отталкиваться нужно друг
от друга, а искать точки соприкосновения и взаимопроникновения.
Инна. Понятно. В вашем отъезде не было политической подоплеки.
Тимофей. Нет. Не было. Да и бытовой было немного. Скорее желание вырваться за
пределы. Пятьсот лет назад я бы, наверное, был каким-нибудь вагабондом,
странствующим студентом.
Инна. Пятьсот лет назад и Петербурга-то не было.
22
Егор Фетисов
Тимофей. Говорят, что был. Просто выглядел иначе, не по-петровски.
Ингерманландия, Ниеншанц был. Люди жили, торговали – задолго до Петра.
Была
Инна. В каком смысле? Ты хочешь сказать, что Петр не в глухих болотах город строил?
Там же только «убогие чухонцы» жили, если это можно назвать жизнью.
Тимофей. Если быть совсем точным, то говорить нужно о Ниенштадте, потому что
Ниеншанц – это крепость, своеобразный аналог Петропавловской. А город назывался
Ниенштад – шведская Ингерманландия, которую граф Шереметев захватил в 1703 году в
ходе Великой Северной войны.
Инна. Ингерманландия? Забавное слово.
Тимофей (увлеченно). Гарнизон крепости в разы уступал русской армии, что-то около 500
человек против 20 тысяч, поэтому комендант город сжег, а крепость попытался защитить,
но, разумеется, бесполезно.
Инна. И где это все было?
Тимофей. Впадение Охты в Неву. Потом взяли Копорье, Ямбург, и Ингерманландия стала
русской. Вот так-то.
Инна. Ну… (Инна разводит руками.) Так где это впадение – и где Питер. Два разных места.
Тимофей. Красногвардейский район. Там теперь завод находится. «Петрозавод»
называется. На том самом месте. Можешь как-нибудь выбраться, глянуть. Это к вопросу –
какие земли кому принадлежали и когда, что исконно чье и надо ли пытаться вернуть все
на круги своя или это уже невозможно…
Инна. Тебе действительно интересно, был там этот… Ниенштадт или не было?
Тимофей. Фактор индивидуальности. Познакомился случайно с одним потомственным
ингерманланцем. У них в роду история этих мест передается из поколения в поколение.
Как пришли русские солдаты, и Ингерманландии не стало.
Инна. Так война же…
Тимофей. Никто и не спорит – война. Просто я так запутанно отвечаю на твой вопрос.
Границы – вещь условная. Сложилась бы история немного иначе, и вырос бы я, может
быть, в Ниенштадте и был шведом. Хотя вряд ли. Но чем черт не шутит.
Инна. Да уж, здорово смахивает на шутку.
Тимофей. Этот человек сказал, что у него есть заветная мечта – собрать на свои деньги
войско и пойти отвоевывать землю предков. Такая вот утопия. А он врач, между прочим,
людей спасает, его призвание – не оружие собирать, а лечить. Так глубоко в нас сидит
чувство границы.
Инна. Ты, кстати, не сказал, чем ты занимаешься. В чем твое призвание?
Тимофей (встает и подходит к краю
Призвание – это когда зовут.
террасы, вглядываясь в чернеющие на фоне ночного моря зонтики кафе).
Инна. Тебя – не зовут?
Тимофей. Меня – нет.
23
Егор Фетисов
Инна. Может быть, ты просто не слышишь?
Тимофей (негромко). Ты – слышишь?
Инна (эхом). Может быть, мы просто не слышим?
Тимофей. Вика говорит, что я повар.
Инна. Вика – это старшая?
Тимофей кивает.
Инна. Смышленая. (Берет в руки стакан и отпивает. Лицо ее меняется не меньше, чем после узо.) Что это?
Тимофей. Белое вино. В такую жару это более подходящий напиток, чем сладкое
крепленое. Но если ты хочешь, можно дойти до магазинчика – он до одиннадцати
работает.
Инна. Пожалуй, нет. Я так удобно здесь расположилась, не хочется вставать и куда-то
идти. Я имела в виду, что у него странный вкус. В какой-то момент мне показалось, что ты
и туда узо долил.
Тимофей. Греки в вино тоже какую-то гадость добавляют, они без этого не могут. Рецина
называется. Не знаю, что это такое, но неохлажденным пить невозможно. Первую бутылку
я вылил, потому что вкус был плесневелый.
Инна. Кажется, понимаю. Это не плесень, это смола. Смола по-гречески – «рецини»,
наверное, отсюда и название.
Тимофей. Ты что – по-гречески понимаешь?
Инна. Это Ромка мне рассказывал. Он любитель всяких необычных привкусов. Вечно чтонибудь откопает, так что от послевкусия потом не отделаться. Как-то виски дорогущий
купил с привкусом морской капусты. Потом один допивал несколько недель, все друзья
отказались, сказали – проще йод развести в воде, и дешевле.
Тимофей. Так что – пьем смолу?
Инна. Пьем. В этом даже есть какая-то романтика: смола, янтарь, время, застывшее в
янтаре…
Из бунгало раздаются звуки рвоты. Тимофей тихонько заглядывает внутрь.
Инна. Что случилось?
Тимофей. Теперь Глеба тошнит. Час от часу не легче. Сначала старшую выворачивало два
дня. Держали ее на воде и сухарях, ничего не помогало. Только-только последние
несколько часов отпустило, у меня уже отлегло от сердца, как вот теперь – на тебе.
Инна. Жара. В такую погоду все бактерии активизируются. А детские желудки слабенькие
еще, не привыкли.
Тимофей. Да, похоже, что какая-то желудочная инфекция бродит. (Подливает вино.)
Инна. Так чем ты занимаешься? Я на трубе играю, жена у тебя – химик, а ты, значит,
повар?
24
Егор Фетисов
Тимофей. Я толком ничем не занимаюсь. Время от времени вожу экскурсии, время от
времени что-то перевожу, иногда что-то пишу.
Инна. Так ты – писатель? Я почему-то так и подумала. И что ты пишешь? Прости, это,
наверное, дурацкий вопрос.
Тимофей. Да так, ничего особенного. Тексты.
Инна. И где тебя можно прочесть? Мне ужасно хочется прочесть твои… тексты.
Тимофей. Что-то в журналах, какие-то стихи. А так – нигде. Меня не печатают.
Инна. Почему?
Тимофей. Потому что знают, что это сложно будет продать.
Инна. Почему сложно?
Тимофей. Ты прямо как Глеб. (Произносит с детской интонацией). Аиму соно адать?
Инна смеется.
Тимофей. Потому что для серьезной литературы они плохо написаны, а для
развлекательной литературы недостаточно развлекательны.
Инна. Ну и почему ты тогда пишешь плохо и неразвлекательно?
Тимофей. Я по-другому не умею.
Инна. Все равно, время настоящей литературы минуло, тебе так не кажется?
Тимофей. Это совершенно не так. Сейчас много замечательных поэтов и романистов –
наоборот, они появляются, как грибы.
Инна. Ну например?
Тимофей. Да миллион примеров, первое, что приходит на ум: Водолазкин, Шишкин,
Чудаков, Попов, это прозаики, поэтов не перечесть, в одном Питере хороших больше
десяти! Это очень много.
Инна. Шишкин – это который мишек рисовал? (Видя вытянувшееся лицо Тимофея, смеется). Скажи, а
ты и правда подумал, что я Олега Даля от Владимира Даля не отличаю? По мне видно, что
я такая идиотка?
Тимофей (смущенно). Ну-у… Знаешь, люди не обязаны…
Инна. Значит, подумал. Я это сказала, чтобы…
Тимофей. Глашу порадовать?
Инна. Нет, не порадовать… (Лукаво.) А она порадовалась?
успокоить. Чтобы она не переживала на мой счет.
(Серьезным тоном.)
Нет, скорее,
Тимофей. С чего ты взяла, что она переживает? Она не ревнивая.
Инна. А как же третий размер?
Тимофей (смущенно). Ты про это… Что, все слышно, что ли, сверху?
25
Егор Фетисов
Инна. Каждое слово.
Тимофей (смущенно потирает переносицу). У тебя, действительно, третий?
Инна. Да. Но Глаше скажи, что второй. А то она еще отравит меня, химик все-таки.
Химики, знаешь, как в ядах разбираются!
Тимофей. Не говори глупостей!
Инна. Да шучу я. Скажи лучше – ты никогда не жалел о… не жалел, что уехал? Друзья,
родители…
Тимофей. «Жалел» не совсем то слово, которое я бы здесь употребил. Скорее переживал,
что нельзя и уехать, и остаться. В жизни всегда так – выбор не приобретение, а лишение.
Выбирая, ты теряешь то, что ты не выбрал. У меня отец тяжело болен и, уехав, мы
оставили его одного.
Инна. И лишили внуков.
Тимофей. Внуков нельзя лишить. Они у него есть, уже просто потому что родились на
свет.
Инна. Я имела в виду: общения с внуками.
Тимофей. Человеку, которому делают «химию», не нужно никакое общение, оно ему в
тягость. Он полностью уходит в себя. Все, чего ему хочется, – это лежать. Лежать, лежать,
лежать… Чтобы его не трогали.
Инна. Помогает «химия»?
Тимофей. В каком-то смысле, помогает. Очищает кровь. У него разновидность рака крови.
Но иммунитет убивает на корню, человек после этого начинает болеть всем подряд, а
самое главное – теряет интерес к жизни. Хотя, может быть, это только с моим отцом так.
Инна. За ним кто-то ухаживает?
Тимофей. Одна женщина. Назовем ее сиделкой. Он все-таки не лежачий. Даже на работу
выбирается – его единственная отдушина. Она приходит убрать и приготовить.
Инна. А что вы будете делать, если он станет…
Тимофей. Лежачим?
Инна кивает головой.
Тимофей. Не знаю. Глаша хочет забрать его сюда. Только это не так просто – получить
разрешение. Но даже не в этом дело. Он не захочет ехать. Он никогда никуда не ездил. В
его возрасте себя уже поздно ломать.
Инна. Даже рак-отшельник способен сменить домик.
Тимофей. Не думаю, что у него получится.
Инна. И что ты будешь делать?
Тимофей. Сейчас я стараюсь об этом не думать. Моя первоочередная задача – заботиться о
детях.
26
Егор Фетисов
Инна. А у меня только племяшки. Зато тоже двойняшки, как у вас. Даже больше похожи
друг на друга. Хочешь покажу?
Тимофей. Давай.
Инна (снимает с колен трубу, достает мобильный телефон и начинает искать фотографии). Вот, гляди. Здесь они
особенно похожи. В одинаковых костюмчиках.
Тимофей встает, обходит стол и наклоняется над ней, всматриваясь в экран. В этот момент
Инна поднимает лицо, и их губы встречаются. Поцелуй длится несколько секунд, и в это
время на пороге бунгало появляется Глаша, а со стороны моря в свете фонаря
приближается мужская фигура.
Действие третье
Картина первая
Небольшое кафе в ста метрах от гостиницы. На широком экране идет трансляция
футбольного матча. Роман и Тимофей сидят за боковым столиком, перед ними – светлое
пиво и графинчик с узо.
Роман (доброжелательно). Уф, едва успели. Еще немного – и остались бы совсем без столика.
Йоргос молодец, знал, что я приду, придержал столик! Жора… Если бы не он, смотрели
бы в холле. Там сейчас ни души – как в морге. Не зря я ему чаевые каждый раз оставлял
человеческие. Ты с людьми по-человечески, и они с тобой.
Тимофей (с сомнением). Зато там прохладно сейчас.
Роман. Где?
Тимофей. В холле.
Роман. Футбол с народом надо смотреть, в компании. Это же катарсис, все равно как в
баню сходить с друзьями. Любишь баню?
Тимофей. Нет.
Роман. Зря. Телу отдыхать нужно. Чтобы поры открывались и вся дурь из человека
выходила. (Берет в руку стакан.) Давай – за хорошую игру, чтобы немцы вдули этих…
пентакампеонов!
Тимофей. Ты как хочешь – я за бразильцев буду болеть.
Роман. Если я тебе за Инну морду бить не стал, думаешь – всё можно? (Смеется). Шучу.
Расслабься. Можешь мне ничего не рассказывать, я сам прекрасно знаю, что она за
человек. Провоцирует парней. Надо бы нам с ней разбежаться, умом понимаю. Но не могу
ничего с собой поделать. Давай хлопнем, а то даже футбол в душу не лезет.
Тимофей. Слушай, мы и так уже намешали бог знает чего – портвейн с белым вином, с
лекарством от кашля вот с этим… (Он кивает в сторону графина.)
Роман (наливает две рюмки, одну уверенно пододвигает Тимофею). На такой жаре алкоголь весь с потом
выходит. Так что считай – только начали.
Они выпивают. Тимофей морщится и быстро запивает пивом.
27
Егор Фетисов
Роман. Мы вот сейчас чего сообразим… (Подзывает официанта.) Йоргос, френд, принеси нам
зернового кофе. Да немного, несколько зерен. (Тимофею) Конечно, если виски солеными
огурцами закусывать, так и виски не пойдет. Гармония нужна, сочетание вкусов.
Йоргос приносит кофе на блюдце. В этот момент немцы забивают мяч. Присутствующие в баре, в основном немцы и
голландцы, вскакивают с воплями со своих мест, Роман, вскочив, опрокидывает блюдце с кофе в траву.
Роман. Б…дь, ищи теперь этот кофе в темноте.
принеси мне фонарик.
(Подзывает официанта.)
Йоргос, будь добр,
У Йоргоса на лице замешательство.
Роман. Кофе твой посеял тут под столом, хочу посмотреть, выросло уже что-нибудь или
нет.
Официант не понимает шутку, но понимает, что Роман просыпал кофе, улыбается и появляется через минуту с новым
блюдцем. Все вскакивают по новой. Вопли еще громче.
Роман. Ни фига себе, дойтчланд. Второй завалили, видел? А ты говоришь, бразильцы,
кудесники мяча. Современный футбол – это коллективное сознание, а откуда у них в
Латинской Америке коллективное сознание?
Тимофей. Только это коллективное сознание в тридцать третьем году завело страну куда
не надо.
Роман. Вот только не надо передергивать. Политика – это одно, спорт – совершенно
другое.
Тимофей. Я не про политику, я про менталитет.
Немцы забивают третий гол. Роман даже не вскакивает, он в небольшом шоке.
Роман. Обалдеть… Такого я, честно скажу, не ожидал.
Тимофей. Да. Грустное зрелище.
Роман. Потому что не надо было Колумбию гнобить судейством. Вот вам эффект
бумеранга.
Тимофей. Где ты так хорошо навострился по-английски шпарить?
Роман (наливает две рюмки, кидает в них кофейные зерна). Вот, выпьешь, разгрызи зернышки. (Выпивает,
грызет кофе.) Ну как?
Тимофей (выпивает, морщится, поспешно грызет). Интересный вкус.
Роман. Я в Англии два года программером отработал в издательстве. InDesign, Xpress,
PageMaker, верстка, короче.
Тимофей (удивленно). Ты делаешь макеты книг?
Роман (кивает головой, разливает водку по рюмкам). Там они по-хитрому делают, не как у нас. У нас
издадут книгу огромным тиражом, чтобы себестоимость ниже сделать, а потом несколько
лет распихать не могут. (Пододвигает рюмку к Тимофею, тот берет ее уже без всяких возражений и долго не
отводит глаз от экрана, на котором перемещаются синие и белые фигурки. Видно, что он делает это чисто
автоматически, происходящее не интересует его). Замечал, что за границей книги дорогие? Думаешь,
из-за бумаги? Ничего подобного – тиражи маленькие. Сделают сто штук и смотрят, как
28
Егор Фетисов
книга пойдет. Надо – допечатают, не надо – так и деньги не вкладывали. Но зато верстки
много, все время что-то новое запускают, иногда целыми сутками пахать надо.
Тимофей. А почему вернулся? Не понравилось?
Роман. Да чему там не нравиться? Лондон – классный город, хочешь – в парке валяйся,
книжку читай, хочешь – в барах отрывайся. Опять же, чувствуешь себя в авангарде. Нам,
программерам, это важно. Надо видеть, что меняется, как меняется, чем народ живет.
Тимофей. Тогда почему не остался там?
Кафе взрывается криками. Четыре – ноль. Роман не обращает на это никакого внимания.
Роман. Хороший вопрос. Из-за Инны я вернулся. Ее домой потянуло.
Тимофей. Так она с тобой ездила? Странно. Когда мы с ней разговаривали, она так меня
расспрашивала, как будто в жизни за границей не была.
Роман. Может, ты чего недослышал, когда вы с ней взасос разговаривали. А вообще она
еще та сказочница.
Тимофей краснеет.
Роман. Я с Инной познакомился в Лондоне, так что всей правды я тоже не знаю и никогда
не узнаю. Она любит превращать жизнь… в игру, что ли. Чтобы нескучно было. (Он
кидает Тимофею в рюмку кофе.) Ей главное – чтобы было нескучно. Ради этого она готова
на все. На любые жертвы. Лишь бы каждый день начинался как глава романа.
Они выпивают. Никто больше не морщится, оба увлечены разговором, хотя время от времени бросают взгляд на экран.
Тимофей (тут же берет графин, чтобы налить снова). И как ты с ней познакомился?
Роман (укоризненно смотрит на рюмки). Конечно, никто тебе не говорил, что руку менять нельзя.
Тимофей. Какую руку?
Роман. Которой наливают. (В ворота Бразилии влетает пятый мяч. Посетители кафе буквально беснуются.)
Ладно, неважно. Понимаешь, мне жизнь, которая становится сказкой, неинтересна. (Он
кивает головой в сторону экрана.)
Тимофей. Что ты имеешь в виду? По-моему, это круто, не каждый день такое случается. И
ты, кажется, за немцев болел.
Роман (бросает на него грустный взгляд). Болел, да выздоровел. Вот смотрим мы с тобой футбол.
Бразилия, пятикратный чемпион мира, проигрывает на своем поле ноль – пять, а еще
первый тайм не закончился. Спроси меня – может такое быть? Я тебе отвечу – не может. И
мне становится неинтересно за этим следить, пропадает нерв.
Тимофей. Зато в этом есть что-то от сказки. Что-то невиданное.
Роман (крутит в пальцах рюмку). В сказке нет нерва, потому что она выстроена по определенным
законам, которые мне непонятны, и поэтому само действо теряет для меня смысл. Все
равно что я бы смотрел футбол, не зная правил игры. Меня один раз приятель сводил в
Америке на бейсбол, там я вполне испытал это чувство.
Тимофей (задумчиво). Я бы многое отдал за то, чтобы не знать правил игры.
29
Егор Фетисов
Роман (в шуме не слышит его). Единственное исключение для меня – это Инна. Наверное,
потому что ей не удается подменить себя всю. Мы познакомились в Лондоне в аптеке.
Тимофей. Нетривиальное место для знакомства.
Роман. Место как место. Я пришел ибупрофен купить от похмелья.
Тимофей. А она?
Роман. Она там работала.
Тимофей. В аптеке? Погоди, она нам сказала, что закончила консерваторию по классу
духовых.
Роман. Может, и закончила. Врать не буду, не знаю. Но работала она в аптеке, тут уж
можешь мне поверить. Я пошутил, мы перекинулись парой слов. Представь себе моё
удивление, когда выяснилось, что она живет в соседнем доме. Про такие вещи невольно
думаешь: «Судьба столкнула тебя лбами с этим человеком, может быть, это и есть… то
самое…»
Тимофей. И ты просто взял и пригласил ее на свидание?
Роман. Какое там! На меня просто ступор нашел, не знаю, как к ней подкатить, и все.
Несколько недель прошло, пока меня осенило.
Тимофей. И что ты придумал?
Роман. Собаку завел. Бульдога французского. Такая лапочка, глаз не оторвать. Сюси-пуси.
Ей естественно, бульдог сразу приглянулся. Стали мы его время от времени выгуливать
вместе. Так и познакомились по-настоящему.
Тимофей. И как тебе удалось добиться…
Роман. Ты хочешь сказать – её любви? Никак.
Тимофей. То есть?
Роман. Я не уверен, что она меня любит. Никак не добивался. Она поняла, что собаку я
ради знакомства с ней завел, этого хватило.
Тимофей. И что с собакой стало? Осталась в Лондоне?
Роман (удивленно на него посмотрел). В каком смысле? В Питере собака, сейчас за ней бабушка
моя смотрит. Вот уж кто меня точно любит…
Тимофей. Бабушка?
Роман. Собака! Хотя, бабушка, конечно, тоже.
Тимофей. И почему вы вернулись? Ты сказал, что уехал из Лондона из-за Инны.
Роман. Эта отдельная история, всех нюансов которой я опять-таки не знаю, и очень
надеюсь, что не узнаю.
Тимофей. Не расскажешь?
30
Егор Фетисов
Роман. У Инны был парень. Англичанин. Роберт, кажется, его звали. К которому она,
собственно, и уехала в Лондон. Потом что-то у них не сложилось. Не знаю, кто был
инициатором, он или она, но они расстались.
Тимофей. Такое часто случается, если девушка выбирает иностранца.
Роман. Однако техническая сторона дела заключалась в том, что Инна приехала в Англию
как его… спутница. Он был её экономическим гарантом – так это, кажется, правильно
называется. Поскольку уезжать из Англии она не планировала, то разрыв должен был
оставаться в секрете до тех пор, пока это было возможно.
Тимофей. То есть она как бы официально продолжала оставаться его…
Роман. Назовем это гражданской женой, если спутница тебе не нравится.
Он наполнил рюмки.
Тимофей. Руку не меняют.
Роман. Так моя рука первичнее, я первый наливал.
Тимофей. А моя преемственнее – я последним наливал, и ты нарушаешь эту
преемственность.
Роман. Изначально, исконно, так сказать… это была моя рука…
Тимофей. Будь по-твоему, золотая рыбка.
Роман. Наоборот, это рыбка говорит старику, типа, будь по-твоему, старче. Трое детей, а
основ не знаешь.
Тимофей. Да, ты прав. Не знаю, почему я старика с рыбкой перепутал.
Роман. Ладно, неважно. Важно, чем дело закончилось.
Тимофей. Чем-чем – разбитым корытом…
Роман. Да я не об этом! Будешь перебивать, я не вспомню, чем всё кончилось… А
кончилось всё довольно нетривиально. Роберт познакомился с девушкой. Какой-то
китаянкой, которая тоже не прочь была жить в Лондоне на правах этой самой спутницы.
Тимофей. Могу себе представить.
Роман. Этот Роберт отзвонился Инне, что, дескать, так и так, без обид, как договаривались.
Тимофей. Что делать – у них же не многоженство в Англии.
Роман. Делать нечего, она собирает вещи. Две недели он ей, слава богу, дал – с работы
уволиться и собраться. Инна ни о чем меня не просила – там, с ней ехать или что-то в этом
роде. Она с самого начала смотрела на наши отношения как-то очень легко, что ли.
Тимофей (уже заметно нетрезвый). Как кошка, которая гуляет сама по себе…
Роман (пропускает мимо ушей его замечание, он тоже уже под шафе). Есть я – замечательно, нет меня –
ничего, не катастрофа. А я уже в тот момент понял, что не могу без нее. Короче, я не долго
раздумывал: оформил первым делом Ксюшу мою на вывоз…
31
Егор Фетисов
Тимофей (смотрит на него пьяными, непонимающими глазами). Какую Ксюшу? У тебя еще и Ксюша
была? Любовный треугольник прямо получается.
Роман (саркастически). Ага, треугольник – пятиугольник! Это бульдог мой. Я же тебе только
что рассказывал, что завел бульдога. Французского. Чтобы с Инной познакомиться
поближе. Не могу же я в аптеке каждый день что-то покупать. Я вообще ничем не болею!
Тимофей. Почему?
Роман. Что – почему?
Тимофей. Почему ты ничем не болеешь?
Роман. Потому что я бегаю.
Тимофей. По утрам?
Роман. Почему обязательно по утрам? Когда время есть. Конечно, в обеденный перерыв
бегать не будешь, потом потному в офисе сидеть – каково? Но два – три раза в неделю...
(Он оценивающе смотрит на Тимофея) и твоему животику не помешало бы. Только обувку надо
правильную подобрать.
Тимофей. У меня кеды есть.
Роман (разливает остатки из графина, хочет бросить кофейных зерен, но смотрит на Тимофея и машет на это рукой).
Дурак ты. Ты же не этот… Как эту собаку звали…
Тимофей. Ксюша.
Роман. Да нет, в фильме собака (напряженно смотрит на Тимофея, силясь
мультипликационном… Где еще кот мальчика учил правильно колбасу есть…
вспомнить)
Тимофей. Шарик.
Роман (с облегчением). Точно. Спасибо. Так вот – ты как этот Шарик в кедах… Кроссовки
нужны беговые, чтобы амортизировали нормально, в кедах ты далеко не убежишь.
Тимофей. И сколько минут в день этой трусцы?
Роман. Не трусцы, а нормального бега. С правильным дыханием. Я тебе все покажу. (Он
допивает водку с таким решительным видом, как будто они уже идут бегать.) Приезжай ко мне на Парк
Победы, там места достаточно. В центре не бегай – загазовано все, и для коленей не очень
хорошо, по асфальту бегать.
Тимофей. Я же в Дании живу.
Роман. Точно. Я уже забыл.
Тимофей. Да, я совсем заржавел что-то с этим сидячим образом жизни. Не бегаю, плавать
не умею.
Роман. Ты? Не умеешь плавать?!
Тимофей. Нет, ну метров тридцать проплыву, наверное…
Роман. Греция – это место, которое доктор прописал, чтобы учиться плавать. Сейчас
доскажу историю и пойдем, я тебе за пять минут все покажу.
32
Егор Фетисов
Тимофей. Да что-то ветер на море, замерзнем.
Роман. Сейчас вода теплее воздуха. С футболом уже все понятно, попали пентакампеоны.
Тимофей. Ладно, уговорил. Только за плавками зайдем.
Роман. Да сдались тебе эти плавки. Кто на тебя ночью смотреть будет?
Тимофей. Расскажи, чем всё закончилось.
Роман. Закончилось… Водка у нас закончилась, вот что!
Тимофей. Всё, я пас. Я пиво допью.
Роман (подозрительно на него смотрит). Что я – один, что ли, буду водку? (Подзывает Йоргоса, просит еще
рюмку водки и счет.) Так вот… на чем я остановился?
Тимофей. На Ксении.
Роман. На какой Ксении?
Тимофей. На будьдоге на твоем!
Роман. А-а, на Ксюше. Да, оформил я на Ксюшу все бумаги, на работе объяснился и с
Инной – в Питер. Она даже радости особой не высказала. Ну, вместе – так вместе. Как
сейчас помню: суббота, утро, начало восьмого – приезжаем мы в аэропорт, небо такое
чистое-чистое, прозрачное-прозрачное, как льдинка.
Тимофей (смотрит в свой бокал с пивом). В Лондоне же туманы все время…
Роман (не слушая его). Я свой багаж уже зарегистрировал, уже Инкин чемодан взял – на ленту
ставить, как вдруг ей смс-ка приходит. Она чемодан свой забрала с ленты, обняла меня,
поцеловала на прощание: Роберт со своей китаянкой порвал.
Тимофей. Я же говорю – корытом все закончилось. (Смотрит на Романа сквозь стакан.)
Роман. В какой-то степени, да. Не много времени ему понадобилось, чтобы понять, что эта
китаянка за человек. И Инночка моя поехала прямиком к нему – от квартиры-то уже
успела отказаться. Вот такие дела. А я полетел в Питер. Так что, ты прав, корытом. Да.
Тимофей. И как же вы все-таки вместе после всего?
Роман. Вернулась она через полгода где-то. Видимо, кореянка нашлась какая-нибудь.
Позвонила мне из аэропорта – не можешь, типа, встретить, сумки тяжелые. Ну, я все
бросил, полетел прямо с работы туда, сам не знаю зачем.
Роман
(вздыхает, кидает несколько бумажек на счет, оттолкнув руку Тимофея с деньгами).
Руку не меняют.
(Уходят. За их спинами взрывается криками кафе.) Шесть.
Тимофей (оборачивается). Да, шесть – ноль.
Роман. Офигеть.
Картина вторая
Глаша и Инна на веранде.
33
Егор Фетисов
Инна. Ромка – милый, смешной такой, как большой щенок. Иногда хочется его погладить.
И у меня с ним есть ощущение надежности, я знаю, что мне всегда есть куда вернуться.
Это как родина. Мотает, мотает тебя по свету, а она есть.
Глаша. Ну, вас-то не особенно мотало, как я поняла.
Инна. Как сказать. Я с Ромкой, знаешь, где познакомилась? В Лондоне. Я там в аптеке
работала, а он…
Глаша. Вы же говорили, что консерваторию закончили. На трубе, что ли, в аптеке играли?
Инна. У меня выпуск в позапрошлом году был. Хотелось отдохнуть от учебы, сменить
обстановку. (Наливает себе вина, Глаша закрывает свой бокал рукой.) Так вот – я в аптеке работала, а
Рома пришел туда мазь покупать.
Глаша. Разве медицинское образование для работы в аптеке не требуется?
Инна. Как видишь. Так вот – климат влажный, лето еще, довольно жарко, не Греция,
конечно, но и не Питер. Так он подцепил бактерии на причинном месте, в паху, короче,
зуд, все как полагается. А спросить стесняется, ходит вдоль стеллажей, выискивает
глазами.
Глаша. А вы причинное место, конечно, у мужчин сквозь одежду видите? Да,
незаменимый получается работник. И образование не нужно.
Инна. Я подошла не из-за того, что он мне как-то особенно приглянулся, а просто – работа
такая. У него в этот момент мобильный зазвонил, он так смутился, скомкал быстро
разговор, но я уже поняла, что он русский. Нашла ему крем, ушел от меня пунцовый. Но
лицо я, конечно, запомнила – все-таки не каждый день такие ситуации возникают.
Глаша (ехидно). Да уж, у меня они не возникают в принципе.
Инна. Спустя какое-то время смотрю – да это мой сосед! До сих пор не знаю,
действительно совпадение такое или он меня выследил, где я живу, и квартиру снял в
соседнем доме. С него станется. Он, чтобы со мной познакомиться, бульдога себе завел.
Ксюшей звать. Чтобы был повод заговорить. Ну, и, как видишь, сработало.
Глаша. Если все так замечательно сработало, то зачем с чужими мужьями целоваться – вот
я чего не понимаю.
Инна. Да нечего тут особенно понимать. Глупо как-то все вышло. Не придавай этому
значения.
Глаша. Как вы все-таки в аптеке оказались вместо оркестра?
Инна. Да у нас духовики не очень кому-то нужны. Трудно хорошее место найти, почти
невозможно. Только если свой коллектив создавать и самим пробиваться. Но это тоже
маловероятно, потому что духовые у нас не популярны. Это не гитара, не фортепиано.
Глаша. И вы вот так поехали – наобум?
Инна. После какого-то из концертов я познакомилась с англичанином, Эндрю его звали, и
он позвал меня с собой. Я вообще-то легкий на подъем человек, быстро принимаю
решения.
34
Егор Фетисов
Глаша (язвительно). Я это заметила.
Инна. И тут недолго колебалась – собрала манатки и поехала с ним в Лондон. Только там
поняла, что влюбилась в него по-настоящему. Он вообще-то философ. То есть
натуральный философ: философский факультет закончил. Музыку обожает. Только очень
замкнутый, слова из него не вытянешь. Всё в себе носит, носит, а потом выдает как
данность, как будто мы сто раз с ним это обсуждали.
Глаша. Большинство мужчин такие. Вы разве не замечали?
Инна. Нет. Для меня это непросто оказалось. Но я готова была терпеть его характер,
потому что во всем остальном это был человек удивительный. Очень глубокий и тонкий. И
наша с ним любовь была такой же – глубокой и тонкой.
Глаша (задумчиво). Где тонко, там, надо полагать, и рвется.
Инна. Да, то и дело что-то рвалось, и надо было аккуратно подвязывать ниточку. Работы
по специальности, конечно, я никакой не нашла. В этом смысле у Эндрю далекие от
действительности представления о том, как устроено английское общество сейчас. Двести
лет назад – это другое дело, тут он все по полочкам готов разложить. Но мне-то сейчас
нужно было, а не двести лет назад…
Глаша. И вы разочаровались.
Инна. Я стала дергаться – из-за аптеки этой несчастной и из-за трубы, призвание
пропадало, как мне казалось. И Эндрю издергала, а для него все эти разговоры на
повышенных тонах, и вообще выражение эмоций – нож в сердце.
Глаша. В общем, вы разбежались…
Инна. Он завел себе китаянку, спокойную такую барышню. Не видно ее и не слышно
было. И накрылись мои документы медным тазом – я же под его опекой в страну
въезжала. Он мне, конечно, про них ни разу – ни словом, ни намеком. Но я же не дурочка.
Решила уехать. Думаю, пусть Рома будет – собаку вон ради меня завел, и потом – тоже
творческий человек: книги верстает – хоть и не пишет, а все равно креативное занятие. А в
аэропорту, когда уже багаж сдавали, вдруг поняла, что еще минута – и обратного пути не
будет, бросила его там и полетела на такси к Эндрю.
Глаша. И что он?
Инна. А что, он там – с ней. Она тоже неординарной барышней оказалась, пианистка, не
официантка какая-нибудь, хотя и официантки бывают…
Глаша. И куда вы делись? От квартиры-то, наверное, отказались?
Инна. Да то-то и оно. Некуда было идти. Эндрю, к счастью, тактичный человек. Ему
объяснять не надо того, что и так понятно. Обнял меня, дал мне денег. Довольно много,
надо сказать. Я потом полгода квартиру на них снимала, у прежней, кстати, хозяйки, и
питалась на них же. Но в тот вечер в баре, помню – сижу как дура, реву и виски заказываю
стопку за стопкой. Ночевала в парке каком-то на скамейке. Хорошо, хоть лето…
Глаша. А потом, значит, когда деньги закончились, решили все-таки вернуться.
Инна. Не совсем так было. Эндрю сбило машиной насмерть. Вечно о чем-то своем думал,
нет чтобы лишний раз по сторонам глянуть – куда идет. Говорю же, в другом веке жил
человек. Можно мне в туалет, чтобы на второй этаж не подниматься?
35
Егор Фетисов
Глаша (жестко). Дети спят, через них надо идти. Второй этаж – не девятый.
Инна. Да, конечно. Про детей я не подумала. Поднимусь к себе.
Глаша. Вы бы о детях лучше подумали, когда с Тимой развлекались тут, прямо на веранде.
Инна. Да, ты права. (Поднимается наверх.)
Глаша (сама с собой). Я права (с горькой усмешкой.) Что она мне дает, эта правота, хотелось бы
знать! Я всегда старалась делать все правильно: не прогуливать уроки в школе, делать
домашние задания, соблюдать правила дорожного движения, работать за белую зарплату.
И что? Тима называет меня формалисткой, даже Вика, и та надо мной подсмеивается. Хотя
всё это, конечно, влияние Тимы – это он подстрекает детей, чтобы они любили его больше,
чем меня. Не понимаю, зачем ему это нужно? Он и так проводит с ними больше времени,
им весело вместе, они его любят и так. Зачем еще принижать меня? Выставлять меня
перед ними в смешном свете? Не понимаю… (Наливает себе вина.) Дети просто повторяют за
ним, что он говорит. Они просто копируют его, пока у них нет собственного мнения. Это
ужасно…
Инна (возвращается). Что ужасно?
Глаша. Всё ужасно. Жизнь наша ужасна.
Инна. По-моему, ты не должна так говорить: у тебя семья, работа, дети. Всё идеально. Всё
сочетается, тебе не приходится ничем жертвовать, не надо отказываться от себя и ехать за
любимым человеком на край света, потому что он, к примеру, полярный летчик.
Глаша. Даже слишком.
Инна. Что – слишком?
Глаша. Слишком всё идеально, чтобы быть правдой. Весь ужас нашей жизни в том, что
она развивается по законам сказки – счастливой или несчастливой, это уже другой вопрос.
Но это не жизнь, всё происходит не по-настоящему и как бы не с нами.
Инна (пытается понять ее, напряженно вглядывается в лицо Глаши). Как это – не с нами? С кем же тогда?
Глаша (говорит в пространство мимо Инны). Мы просто типажи. Добрые, злые, простодушные,
лукавые. Тексты наших ролей давно расписаны, и сейчас, когда я говорю с вами, я
понимаю, что это не мои мысли, как бы я их не выстрадала. Это уже было миллион раз,
мы с вами просто очередные актеры, которые играют эти роли. Жили-были…
Инна (глухо повторяет за ней). Жили-были…
Глаша. Вот вы, почему вы не стали добиваться своего Эндрю? Ведь не потому что не
любили его? Просто ситуация стала классической, типичной, каждый следующий шаг в
ней был более-менее понятен. Вам оставалось только шагать. Даже смерть не может
вывести нас за рамки текста, который вложили в наши головы с рождения и который мы
продолжали послушно разучивать в школе и институте.
Инна. Тебе не химией надо было заниматься, а литературой. Складно говоришь.
Глаша (с горечью). Складно, потому что не моё это всё. Слова не мои. Может, Тимины,
может, еще чьи. Я даже не в состоянии уже разобраться, что чьё. Всё смешалось в доме…
Инна. Тебе просто надо отдохнуть.
36
Егор Фетисов
Глаша. А я, по-вашему, чем занимаюсь?
Инна. Детьми, делами, бытом. Это не отдых. Слушай, мы послезавтра с Ромой уезжаем.
Хочешь, я посижу завтра с твоими? А ты почувствуешь себя на денек свободной.
Глаша. Вы уже посидели с Тимой. Я похожа на идиотку, чтобы доверить вам своих детей?
Инна. Как хочешь. Не злись. Давай выпьем за тебя, за твою семью, за твою работу,
наконец. Ты чем занимаешься, я плохо себе представляю, чем вообще химики занимаются.
Пластмассу какую-нибудь изобретаешь?
Глаша. Ядами я занимаюсь.
Инна. Че-е-м?
Глаша. Ядами. Есть природные яды. А есть яды, созданные человеком – бесцветные,
ничем не пахнущие и не оставляющие следов. (Пристально смотрит в глаза Инне, после паузы.) Так
вот, лаборатория, в которой я работаю, занимается именно этим.
Инна с сомнением вдруг смотрит на свой бокал.
Глаша. Ну что, теперь только поняли, зачем я вас наверх в туалет гоняла? Не очень-то вы
проницательны.
Инна. Ты шутишь. Я тебе не верю. Это глупая шутка.
Глаша. Рецина пришлась как нельзя кстати. Все-таки я не вожу с собой целую аптечку,
некоторый привкус у него чувствуется. Но не в рецине.
Инна (вскакивает, опрокидывая бокал). Дура! Ты что, действительно мне что-то сыпанула, пока
меня не было? Скажи! Сыпанула?
Глаша. Какое это теперь имеет значение.
Инна. Ты готова человека убить просто так, за то, что он с кем-то поцеловался? Ты просто
сумасшедшая!
Глаша. Не с кем-то, а с мужчиной, которого я люблю.
Инна (подавленно). Скажи, еще можно что-то сделать?
Глаша. Просите прощения.
Инна. Я же тебе сто раз уже сказала, что я была неправа! Нельзя такой ерунде придавать
значение. Ты ненормальная!
Глаша. Вы не хотите понимать, что это не ерунда. В таком случае вы вряд ли дотянете до
конца футбола.
Инна. Хорошо. Что ты хочешь от меня? Как я должна просить прощения?
Глаша. Искренне.
Инна. Как искренне? Послушай, я обещаю тебе, что…
Глаша. Мне не нужны обещания, мне нужны извинения. Я хочу, чтобы у таких
попрыгуний появилось осознание ответственности за совершаемые поступки. Читали
Достоевского? Преступление и наказание. На колени.
37
Егор Фетисов
Инна. При чем тут Достоевский? Я никого не убивала, и вообще, уже двести лет скоро
пройдет после твоего Достоевского! Мир давно изменился!
Глаша (сухо). На колени!
Инна (встает на колени). Я не знаю, что говорить.
Глаша. Как знаете. Мне пора к детям.
Инна. Подожди. (Пытается вложить в слова искреннюю интонацию.) Прости меня.
Глаша. Это уже на что-то похоже.
Инна. Прости меня. И не надо быть такой жестокой.
Глаша. Хорошо. Принимается.
Инна. Что мне делать?
Глаша. Промойте желудок. Вода, пальцы в глотку. Вода, пальцы в глотку. Вот (бросает
таблетки). Активированный уголь.
Инна убегает, через минуту слышатся звуки рвоты.
Глаша. Вот идиотка. Если бы я занималась ядами, следовало бы и правда ее отравить. Как
все глупо и пошло… (наливает себе вина) глупо и пошло…
Картина третья
Берег моря. Ветер довольно сильный. Волны бьют о берег в темноте и с шумом
откатываются обратно. Невдалеке горят огни отеля, но здесь побережье абсолютно
пустынно. Тусклого желтоватого света фонарей хватает только мошке, рвущейся к свету.
Роман. Хорошо, что Йоргос уступил нам бутылку «Метаксы» по магазинной цене. Правда,
три звезды, самая дешевая. (Делает глоток.) Уф, сироп сомнительного свойства. На. (Протягивает
бутылку Тимофею.)
Тимофей. Слушай, я уже под завязку.
Роман. Ты же в воду собрался лезть. Еще простудишься. А так – глотнул и плещись
сколько влезет. Организм будет греться изнутри.
Тимофей (с сомнением). Ладно, давай.
Роман. Скажи, вот я несколько лет своей жизни потратил на верстку книг, приходилось в
них заглядывать, некоторые даже читать или хотя бы внимательно просматривать,
особенно по первости, пока руку не набил, – и я всегда хотел спросить у кого-нибудь из
вас, писателей: зачем вы это делаете?
Тимофей. У каждого свои причины. Кто-то хочет донести до других какую-нибудь идею,
которую он считает очень важной. Кто-то играет таким образом. Для кого-то это
38
Егор Фетисов
сублимация, потому что в тексте можно реализовать то, что не получилось реализовать в
жизни. Я не могу отвечать за всех, это лишь малая толика возможных причин.
Роман. Хорошо. А ты зачем пишешь? Идею хочешь донести или сублимируешь?
Тимофей. Ни то, ни другое. Чтобы донести какую-то идею, надо быть необыкновенным
человеком. Томас Манн считал, что в этом главное моральное кредо художника: прежде
чем начать писать, он должен поверить в свое превосходство, иначе это пустая болтовня
ни о чем.
Роман. Остается игра.
Тимофей. Не без этого, конечно. Но это для меня не главное. Просто я вижу мир вокруг
себя… как бы тебе объяснить…
Роман. Говори, я не тупой.
Тимофей. Не в этом дело. Просто я и себе пытаюсь это объяснить. Я вижу мир… уже как
текст, что ли. Вот ты сидишь на берегу моря сейчас. Что ты видишь и чувствуешь?
Роман. Что я чувствую? Непонятную грусть я чувствую, потому что послезавтра уезжать,
потому что знаю, что Инка меня не любит. Здесь, на Корфу это чувствовалось не так
остро, а когда мы вернемся… Чувствую, что море безгранично и может вобрать все в себя
– и берег, и нас с тобой, и мою грусть…
Тимофей. Видишь, ты сам можешь писать, если захочешь. Мое море еще к тому же
изначально обладает каким-то ритмом, какой-то определенной образностью, которую я
пытаюсь зафиксировать, потому что завтра этот ритм будет уже другой. Короче, что-то
сродни фотографии. Это просто такое зрение. К офтальмологу надо бы.
Роман. Да, к офтальмологу зайди. Но не раньше, чем научишься плавать.
Тимофей. Я ведь в детстве даже ходил в бассейн, и шапочка у меня была, как сейчас
помню – малинового такого цвета.
Роман. Девчачья, что ли?
Тимофей. Другую, наверное, купить не удалось.
Роман. Понятно – в девчачьей шапочке плавать не научишься.
(Делает глоток из горлышка и
передает бутылку Тимофею.)
Тимофей. Только не помню, где этот бассейн находился. Мы с мамой куда-то ехали на
электричке, кажется. Потом шли. Потом он появлялся из темноты. И была зима. Мама
водила меня туда после уроков в первом классе, наверное, темнело рано, потому что я
помню, что всегда было темно, когда мы приходили в бассейн.
Роман. Ты пить не забывай.
Тимофей (отхлебывает из бутылки). И там тренер учил нас плавать, и у меня даже что-то начало
получаться, но потом стали болеть уши. Доктор сказала, что у меня двухсторонний отит. И
ходить в бассейн мы прекратили.
Роман. Трогательная история. Ладно, сейчас все поправим. Короче, смотри сюда. Главное
в плавании не бояться воды. Ты не боишься воды?
39
Егор Фетисов
Тимофей. Не знаю. С одной стороны, я люблю воду, люблю находиться возле воды, да и по
знаку я Рак, все-таки моя стихия. С другой стороны, я боюсь терять дно под ногами. Мне
кажется, что я уже никак не способен контролировать свои движения, и вода полностью
владеет мной.
Роман. Ничего. Случай не клинический, и ты уже не в розовой шапочке, это главное.
Тимофей (с нажимом). Малиновой.
Роман. Движения должны быть синхронными, запомни. Руки идут вперед с минимальным
сопротивлением воды, ладони складываешь вот так, смотри. (Он показывает, как нужно выбрасывать
руки вперед.) Потом разворачиваешь их как весла и делаешь длинный гребок, назад, до бедер.
Не греби перед собой. Энергия зря тратится, и движения становятся судорожными. Вот
так, смотри.
Тимофей. Так? (Показывает на берегу, как он будет грести.)
Роман. Точно. Ты способный ученик. Потом работают ноги, но только не одновременно с
руками. Сначала закончи движение, потом работай ногами. Потом опять руки вперед,
минимальное сопротивление, разворачивай лопасти, гребок, длинный, до бедер, потом
ноги. Вот, отлично! Давай попробуем в воде.
Тимофей (раздевается и осторожно заходит в воду). Холодная!
Роман. Кто холодный? Вода? Ты совсем зажрался. Люди в Питере купаются в апреле. Вот
там, действительно, холодная вода. А тут… Это же Греция. Ладно, дай я локтем
попробую… Как детям маленьким пробуют… (Наклоняется и падает в воду.) Вот б…дь,
поскользнулся! Чуть батл не разбил. Короче, нормальная вода, я проверил.
Тимофей (заходит по грудь). Ну что, начинать?
Роман. Ты тут будешь руками по дну грести! Зайди нормально, по плечи, что ты ссышь, ты
же с тренером пришел учиться!
Тимофей заходит по плечи.
Роман. Вот! Достаточно! Теперь плыви в мою сторону! Так… Хорошо… Ногами
отталкиваешься? Резче, а то на одном месте будешь стоять.
Тимофей (встает на ноги). Тяжело.
Роман. Конечно, тяжело. У тебя весь организм заржавел уже! Давай теперь от меня.
Тимофей разворачивается и плывет в темноту. Слышно только звуки всплесков, его голову практически не видно. Вдруг
всплески становятся судорожными, слышится крик «а-а, Рома, не получается!» Потом опять судорожные всплески.
Роман (испуганно). Эй! Ты там в порядке?
обратно!
(Вглядывается в темноту).
Кончай придуриваться, греби
Уже непонятно, Тимофей это плещет или просто море. Роман бросается в воду в одежде и быстро гребет в темноту.
Слышны его крики «Эй! Ты где?»
Бунгало. На террасе сидит Глаша и читает книжку, но видно, что ее мысли в другом месте. Она очень нервничает. Матч
давно закончился, но Тимофей так и не появился. Наконец на газоне появляются очертания двух фигур.
Глаша (Тимофею). Где ты был?
40
Егор Фетисов
Роман (абсолютно мокрый). Плавать учились.
Глаша (не обращая внимания на Романа, Тимофею). В таком виде? Ты полез пьяный в воду, не умея
плавать? (Обнимает Тимофея). Бедный, ты же мог утонуть!
Роман. Да тут тонуть негде. Тридцать метров и все по колено. Ладно, пойду я, спокойной
ночи. Вы мою Иннку не видели?
Глаша (не глядя в его сторону). Она у себя.
Тимофея рвет морской водой. Он отходит к газону, чтобы не пачкать пол на террасе.
Глаша (ласково). Не переживай, это ерунда. Я сейчас принесу тряпку.
Тимофей. Да, ничего себе отдых…
Глаша. Но ведь все хорошо?
Тимофей. Конечно, хорошо. (Рвет в траву). Просто когда не высыпаешься, воспринимаешь все
как-то более остро, что ли…
Глаша. Ляг завтра днем с детьми. Поспи. (Гладит его по голове.)
Тимофей. Не-е, от сна днем в такую жару потом голова раскалывается.
Глаша. Да, ты прав. Я никогда днем не сплю. (После паузы). Скажи, Тима, а эта трубачка, она
действительно губами что-то такое умеет делать, что с ней целоваться приятно?
Тимофей смотрит на нее, но не успевает ответить. На террасу выходит Вика и залезает к нему на колени.
Вика. Папочка, меня мутит. Поситай мне книску.
Тимофей. Ну пойдем, я тебе почитаю. Какую ты хочешь?
Вика. Почитай сказку. Только здесь. Я не хочу там, там душно.
Тимофей. Хорошо, я почитаю здесь. Глаша, ты не принесешь нам книжку?
Глаша заходит в дом и возвращается с книжкой сказок.
Тимофей. Ты какую хочешь?
Вика. Всё лавно.
Тимофей. Хорошо, давай вот эту. (Он откашливается и начинает читать размеренным голосом.) Жилибыли…
41
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа