close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

Серия основана в 2007 году

код для вставкиСкачать
Москва
2015
УДК 93 / 99
ББК 63. 3 (2) 46
Э30
Серия основана
в 2007 году
Э30
Эйдельман Н. Я.
Твой восемнадцатый век. Грань веков. Твой девятнадцатый век.
Полное издание в одном томе. — М.: «Издательство АЛЬФА&
КНИГА», 2015. — 795 с.: ил. — (Полное издание в одном томе).
ISBN 978&5&9922&2010&0
Три книги известного советского писателя и историка Натана Эйдельмана (1930—
1989), вошедшие в этот том, в увлекательнейшей форме рассказывают о России во&
семнадцатого и девятнадцатого веков, о наиболее ярких событиях этого времени
и выдающихся личностях, определивших лицо двух столетий.
Настоящее издание включает в себя многочисленные иллюстрации.
УДК 93 / 99
ББК 63. 3 (2) 46
ISBN 978&5&9922&2010&0
© Эйдельман Н. Я. Наследники, 2015
© Художественное оформление,
«Издательство АЛЬФА&КНИГА», 2015
ТВОЙ
ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
ВВЕДЕНИЕ
Давно ль оно неслось, событий полно,
Волнуяся, как море&окиян?
Пушкин
XVIII век был давно. Самые старые люди, которых я знал, родились
в 1840—1860&x годах, то есть в середине XIX...
В позапрошлом веке карты мира были совсем не те, что сегодня: бе&
лые пятна занимали большую часть Африки, Америки, Азии; Австра&
лия вообще появляется только к концу столетия, Антарктиды нет и в
помине. Это была эпоха париков, карет, менуэтов, треуголок; эпоха
разума, книг с очень длинными названиями, «Марсельезы» и гильоти&
ны; для России же это был век, когда — основан Петербург и выиграна
Полтавская битва, восстал Пугачев и шел через Альпы Суворов...
В книге «Твой девятнадцатый век» я предлагал читателям превра&
титься для начала всего лишь в 100–150&летних; напоминал, что в про&
шлом столетии каждый из нас имел сотни ближайших родственников,
прямых предков. Я старался доказать, что всем проживающим в кон&
це XX века очень нужен «старичок девятнадцатый» — и отвагой своей
мысли, и поэтичностью мечтаний; нужен его смех, его горести, его
ярость, его дух. Теперь же наш путь более далекий — в 1700&e годы, и
читателям предлагается:
1) Срочно сделаться 200–250&летними.
2) Прикинуть, сколько поколений, сколько пра&пра... разделяет
нас и тех прямых предков, которые в 1700&х годах, так же как и мы, ра&
довались солнцу и лесу, любили детей, были потомков не глупее, меч&
тали о лучшем, скорбели о невозможном...
3) Поверить, что при всем при этом мы сегодня окружены такими
здравствующими и действующими выходцами из позапрошлого сто&
летия, как университет, академия, флот, журналы, газеты, театр; что
многое, очень многое, начавшееся 200–250 лет назад, завершается или
продолжается сегодня... Некоторые подробности, попавшие в эту кни&
гу, автор отыскал в старинных фолиантах и в маленьких, похожих на
тетрадки газетах XVIII столетия; немалое же число историй ожидало
своего часа в архивах Москвы и Ленинграда... В огромных картонах,
аккуратных папках там мирно дремлют тетради, листы, письма, запи&
сочки, некогда раскаленные от тех мыслей, страстей, идей, что витали,
кипели вокруг них, оставляя на бумаге свой след: ученые прошения
8
Введение
академика, секретные отчеты губернатора о поведении «известных
персон», арестованные и запечатанные документы «крестьянского
Петра III&го», «ржавые» по краям листы сочинения «О повреждении
нравов в России», сожженное, но не сгоревшее завещание царицы, ко&
пия славного литературного сочинения...
Они дремлют и живут, эти бумаги; в них огромная скрытая энергия
позапрошлого столетия; но если подойти, прикоснуться, произнести
нужные слова — они просыпаются, говорят, волнуются, кричат. И мо&
жет быть, кое&что донесется к читателям этой книги... Огро&
мен XVIII век — сто лет, 36525 дней; однако для этой книги выбраны
всего 13 дней — для 13&ти глав, да еще один день — для пролога и эпи&
лога.
Итого, из целого столетия две недели!
14 дней, в течение которых и вокруг которых живут, действуют, пи&
шут, разговаривают, нам загадывают загадки следующие немаловаж&
ные лица (в порядке появления):
Петр Великий, Абрам Ганнибал, Бирон, Степан Крашенинников,
Брауншвейгское семейство, Ломоносов, царица Елизавета Петровна,
Пугачев, царь Петр III, Михаил Щербатов, Екатерина II, Александр
Бибиков, братья Панины, Денис Фонвизин, наследник — позже царь
Павел, Зубовы, наконец Александр Сергеевич Пушкин: хотя и прожил
он в XVIII столетии всего 19 месяцев, но так знал, так чувствовал время
отцов и дедов, что может считаться их «почетным современником», не&
зримым председателем. Им книга окончится. С него и начнется.
ПУШКИНСКИЙ ПРОЛОГ
Московский весенний день 26 мая 1799 года.
Уж расцвели все городские сады, а в ту пору они занимали в пять
раз большее пространство, чем несколько лет спустя — после великого
пожара 1812 года... В газете объявления:
«Продается лучшей голландской породы бурая корова, на Пречистен&
ке...»
«В Малой Кисловке, в доме госпожи Лопухиной, продаются разных
сортов лучшие меды и кислые щи».
«В Подмосковной Его светлости князя Меншикова вотчине, селе
Черемушках, отдается на сруб часть леса березового».
«В Немецкой слободе, в приходе Вознесения, в доме Николая Ни&
китича Демидова до 5 июня будет торг. Желающие подрядиться по&
строить полковой обоз могут явиться всякой день в 9 часов утра».
Хотя, признаемся, мы довольно равнодушны к постройке полково&
го обоза, но Немецкая слобода — район нынешней Бауманской, тогда
Немецкой улицы, — она особенно занимает нас в этот весенний день...
Место историческое — именно сюда сотней лет раньше любил на&
ведываться юный царь Петр. Теперь же москвичи и не подозревают о
главном событии в жизни города и склонны чем только не увлечься, о
чем только не посудачить!
«Сего, мая 26, в четверг представлена будет опера «Минутное за&
блуждение». «В казенном рыбном заводе под № 17 у купца Романа Ва&
сильева теша белужья, икра астраханская с духовыми специями и без
специй в 30 копеек с развесом, а целым мешком по 25 копеек за фунт».
«Продается вдова 27 лет, учена прачке и кухарке».
«Сего мая 1 из Подмосковной старшего советника правительству&
ющего Сената обер&секретаря и кавалера Иванова деревни Клинской
округи сельца Дубинина бежали крепостные его дворовые люди, тка&
чи Лукьян Михеев и Игнат Демков с женами и четырьмя малыми де&
тьми да холостые Ефтей Григорьев и Федот Сазонов» (следуют при&
меты).
10
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
В этот день, 26 мая 1799 года, в Москве на Немецкой улице, «во дво&
ре коллежского регистратора Ивана Васильевича Скворцова, у жильца
его маэора Сергия Львовича Пушкина родился сын Александр, кре&
щен июня 8 дня; восприемник — граф Артемий Иванович Воронцов,
кума — мать означенного Сергия Пушкина, вдова Ольга Васильевна
Пушкина».
Гениальный мальчик, родившийся 26 мая 1799 года совсем не заме&
тил, как окончился XVIII и начался XIX век.
Однако чуть позже он начал (мы точно знаем!) расспрашивать о де&
дах, прадедах — и ничего почти не сумел узнать. Батюшка Сергей
Львович Пушкин, матушка Надежда Осиповна (урожденная Ганни&
бал) отвечали неохотно — и на то были причины, пока что непонятные
кудрявому мальчугану: дело в том, что родители, люди образованные,
светские, с французской речью и политесом, побаивались и стесня&
лись могучих, горячих, «невежественных» предков. Там, в XVIII сто&
летии, невероятные, буйные, «безумные» поступки совершали и юж&
ные Ганнибалы, и северные Пушкины (еще неведомо — кто горячее!).
Там были неверные мужья, погубленные, заточенные жены, бешеные
страсти, часто замешенные на «духе упрямства» политическом, когда
Пушкины и Ганнибалы не уступали даже царям (но и цари в долгу не
оставались!).
Александр Сергеевич желал бы расспросить стариков — но и это
оказалось почти невозможным. Родной дед с материнской стороны
Осип Абрамович Ганнибал жил в разводе с бабкою и умер, когда внуку
исполнилось семь лет. Бабка, Марья Алексеевна, правда, жила с Пуш&
киными, часто выручала внука, когда на него ополчались отец с мате&
рью. Она учила его прекрасному старинному русскому языку, но не
желала рассказывать о давних родственных распрях.
Шли годы. Миновало пушкинское детство, позади Лицей, Киши&
нев, Одесса — и осенью 1824 года поэта ссылают в имение матери, село
Михайловское... Здесь, близ Пскова и Петербурга, находилась ког&
да&то целая маленькая «империя» — десятки деревень, полторы тыся&
чи крепостных, принадлежавших знаменитому прадеду Пушкина Аб&
раму Петровичу Ганнибалу, Арапу Петра Великого. После его кончи&
ны четыре сына, три дочери, множество внуков разделились,
перессорились — часть земель продали, перепродали, — и даже память
о странном повелителе этих мест постепенно уходила вместе с теми,
кто сам видел и мог рассказать...
Однако неподалеку от Михайловского, в своих еще немалых владе&
ниях, живет в ту пору единственный из оставшихся на свете детей Абра&
ма Ганнибала, его второй сын Петр Абрамович. Он родился в 1742 году,
в начале царствования Елизаветы Петровны, пережил четырех импера&
торов — и, хотя ему 83&й год, переживет еще и пятого.
Любопытный внучатый племянник, разумеется, едет представлять&
ся двоюродному дедушке; едет в гости к XVIII столетию.
Немецкая слобода в Москве
12
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
ЗАПИСКИ, КАСАЮЩИЕСЯ ПРАДЕДА
Отставной артиллерии генерал&майор и на девятом десятке лет жил
с удовольствием. Жена не мешала, ибо давно, уже лет тридцать, как ее
прогнал и не помирился, несмотря на вмешательство верховной влас&
ти (раздел же имущества происходил под наблюдением самого Гаври&
лы Романовича Державина, поэта и кабинет&секретаря Екатерины II).
Все это было давно; говаривали про Петра Абрамовича, что, подобно
турецкому султану, он держит крепостной гарем, вследствие чего по
деревням его бегало немало смуглых, курчавых «арапчат»; соседи и
случайные путешественники со смехом и страхом рассказывали так&
же, что крепостной слуга разыгрывал для барина на гуслях русские пе&
сенные мотивы, отчего генералмайор «погружался в слезы или прихо&
дил в азарт». Если же он выходил из себя, то «людей выносили на про&
стынях», иначе говоря, пороли до потери сознания.
Заканчивая описание добродетелей и слабостей Петра Абрамовича,
рассказчики редко забывали упомянуть о любимейшем из его развле&
чений (более сильном, чем гусли!), то есть о «возведении настоек в из&
вестный градус крепости». Именно за этим занятием, кажется, и за&
стал предка его молодой родственник, которого генерал, может быть,
сразу и не узнал, но, приглядевшись, отыскал во внешности кое&какую
«ганнибаловщину».
Одетый по моде современный молодой человек сначала вызвал у
старика подозрение, но затем, однако, «старый арап» расположился,
подобрел, может быть, даже «в азарт вошел». И тут, мы точно знаем,
пошли разговоры, имевшие немалые последствия для российской ли&
тературы... Разговоры, за которыми и ехал Александр Сергеевич, Петр
Абрамович принялся рассказывать о «незабвенном родителе» Абраме
Петровиче; вероятно, признался, что сам в русской грамоте не очень
горазд — поэтому лишь начал свои воспоминания (сохранилось не&
сколько страничек корявого почерка, начинавшихся: «Отец мой... был
негер, отец его был знатного происхождения...»). Зато на стол перед
внуком ложится тетрадка, испещренная старинным немецким готиче&
ским шрифтом:
«Awraam Petrovitsch Hannibal war wirklich dienstleistender General Ansc
hef In Russich Kaiserlichen Diensten...»
«Авраам Петрович Ганнибал был действительным заслуженным ге&
нерал&аншефом русской императорской службы, кавалером орденов
святого Александра Невского и святой Анны. Он был родом африкан&
ский арап из Абиссинии, сын одного из могущественных богатых и
влиятельных князей, горделиво возводившего свое происхождение по
прямой линии к роду знаменитого Ганнибала, грозы Рима...» Пушкин
держит в руках подробную биографию прадеда, написанную лет за со&
рок до того, вскоре после кончины «великого Арапа».
Прежде, как видно, заветная тетрадь была у старшего сына; Ивана
Абрамовича Ганнибала, знаменитого генерала, одного из главных геро&
Петр Абрамович Ганнибал
14
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
ев известного Наваринского морского сражения с турками 1770 года.
Пушкин гордился, что в Царском Селе на специальной колонне
в честь российских побед выбито имя Ивана Ганнибала, писал о нем в
знаменитых стихах, но единственная встреча будущего поэта с этим
двоюродным дедом, увы, происходила... в 1800 году: годовалого маль&
чика привезли познакомиться со стариком, которому оставалось лишь
несколько месяцев жизни.
С 1801 года старший в роду уже Петр Абрамович, и к нему, естест&
венно, переходит «немецкая биография» отца. Пока что он не желает
отдавать ее Пушкину, но разрешает прочесть, сделать выписки...
1824 год: XVIII столетие осталось далеко позади; а в тетрадях Пуш&
кина — один за другим — отрывки, черновики, копии документов, за&
метки о черном прадеде.
В первой главе «Евгения Онегина», еще за несколько месяцев до
приезда в Михайловское (когда был план побега из Одессы):
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.
В Михайловском — 20 сентября 1824 г. Стихи к Языкову:
В деревне, где Петра питомец,
Царей, цариц любимый раб
И их забытый однодомец,
Скрывался прадед мой арап,
Где, позабыв Елисаветы
И двор, и пышные обеты,
Под сенью липовых аллей
Он думал в охлажденны леты
О дальней Африке своей,
Я жду тебя...
Октябрь 1824 г. Обширное авторское примечание к пятидесятой
строфе первой главы «Евгения Онегина» об Абраме Петровиче Ганни&
бале. Последние строки примечания — «мы со временем надеемся из&
дать полную его биографию», — конечно, подразумевают немецкую
рукопись.
Пушкинский пролог
15
Конец октября 1824 г. Стихотворный набросок:
Как жениться задумал царский арап,
Меж боярынь арап похаживает,
На боярышен арап поглядывает.
Что выбрал арап себе сударушку,
Черный ворон белую лебедушку.
А как он, арап, чернешенек,
А она&то, душа, белешенька.
История «черного ворона» и «белой лебедушки» тоже взята из «не&
мецкой биографии», хотя какие&то подробности, вероятно, заимство&
ваны из рассказов няни Пушкина «про старых бар» (Арине Родионов&
не ведь было уже 23 года, когда скончался А. П. Ганнибал).
19 ноября 1824 г. На отдельном листе Пушкин записывает воспоми&
нания о первом посещении псковской деревни и первой встрече
с П. А. Ганнибалом.
Январьфевраль 1825 г. Увлечение Ганнибаловой темой продолжа&
ется. Отправив большое примечание к первой главе «Евгения Онеги&
на», Пушкин еще пишет брату Льву: «Присоветуй Рылееву в новой его
поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа
произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы».
11 августа 1825 г. Пушкин сообщает П. А. Осиповой, что едет к
умирающему двоюродному дедушке, у которого «необходимо раздо&
быть записки, касающиеся моего прадеда».
Раньше думали, что Пушкин отправлялся из Михайловского в со&
седнее Петровское, принадлежавшее дедушке; однако совсем недавно
сотрудница Пушкинского заповедника на Псковщине Г. Ф. Симакина
установила, что резиденция старого Ганнибала была в другой его де&
ревне — Сафонтьеве, верстах в 60&ти от Михайловского. Мелочь, каза&
лось бы, но зато для Пушкина совсем не мелочь, идти ли к Петру Абра&
мовичу за несколько верст или трястись полдня по ухабистым псков&
ским дорогам.
Но «Записки» стоили того... Престарелый артиллерист, любитель
гуслей и настойки, прощается с великим внуком: знакомя именно
Пушкина с «немецкой биографией» родителя, он будто завещает ему
«корону», старшинство славного рода.
Старик проживет еще год после того подарка и скончается в 1826&м,
на 85&м году жизни. Пушкин же через год начнет повесть «Арап Петра
Великого», а затем пригласит прадеда и нескольких пылких, буйных
предков в свои стихи, исторические труды, воспоминания.
Вот каким образом из рассказов и преданий, из книг и немецкой
биографии является к Пушкину и к нам его высокопревосходительст&
во Абрам Петрович Ганнибал, в конце жизни генерал&аншеф (по&се&
годняшнему — генерал армии: чин высочайший!), «орденов святой
Анны и святого Александра Невского кавалер».
Глава I
27 января 1723 года
Незадолго до своей гибели Пушкин записал следующие строки
о своем прадеде:
«Петр I неоднократно призывал его к себе, но Ганнибал не торо&
пился, отговариваясь под разными предлогами. Наконец государь на&
писал ему, что он неволить его не намерен, что предоставляет его доб&
рой воле возвратиться в Россию или остаться во Франции, но что, во
всяком случае, он никогда не оставит прежнего своего питомца. Тро&
нутый Ганнибал немедленно отправился в Петербург. Государь выехал
к нему навстречу и благословил образом Петра и Павла, который хра&
нился у его сыновей, но которого я не мог уж отыскать. Государь пожа&
ловал Ганнибала в бомбардирскую роту Преображенского полка капи&
тан&лейтенантом. Известно, что сам Петр был ее капитаном. Это было
в 1722 году».
Сцена встречи и благословения царем своего любимца нам извест&
на, конечно, не столько по историко&биографической записи Пушки&
на, сколько по другому ее описанию, выполненному все тем же слав&
ным правнуком:
«Оставалось двадцать восемь верст до Петербурга. Пока закладыва&
ли лошадей, Ибрагим вошел в ямскую избу. В углу человек высокого
росту, в зеленом кафтане, с глиняною трубкою во рту, облокотясь на
стол, читал гамбургские газеты. Услышав, что кто&то вошел, он поднял
голову. «Ба! Ибрагим? — закричал он, вставая с лавки. — Здорово, кре&
стник!» Ибрагим, узнав Петра, в радости к нему было бросился, но
почтительно остановился. Государь приблизился, обнял его и поцело&
вал в голову. «Я был предуведомлен о твоем приезде, — сказал Петр, —
и поехал тебе навстречу. Жду тебя здесь со вчерашнего дня». Ибрагим
не находил слов для изъявления своей благодарности. «Вели же, —
продолжал государь, — твою повозку везти за нами; а сам садись со
мною и поедем ко мне». Подали государеву коляску. Он сел с Ибраги&
мом, и они поскакали. Через полтора часа они приехали в Петербург».
Эта встреча Петра и Ганнибала из повести «Арап Петра Великого»
попала потом в другие рассказы, романы, была запечатлена в живопи&
си. Историки, правда, уточнили, что дело было не в 1722 году, а 27 ян&
варя 1723 года: именно в этот день царь после семилетнего почти пере&
Дом Лефорта в Немецкой слободе. Гравюра Генриха де Витте
18
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
рыва встретился со своим учеником, денщиком, секретарем, наперс&
ником... Все, казалось бы, ясно.
Но два очень серьезных знатока той поры недавно, совершенно не&
зависимо друг от друга, пришли вот к какому выводу насчет той встречи:
Эстонский ученый Георг Леец: «В действительности ничего этого не
было. И не могло быть по той причине, что Петр I находился с 18 де&
кабря 1722 года по 23 февраля 1723 года в Москве. В Москву и прибыл
из Франции 27 января 1723 года князь В. Л. Долгорукий вместе с Абра&
мом».
Ленинградская исследовательница Н. К. Телетова уточняет: «Было
это 27 января 1723 года, когда посольство Василия Лукича Долгоруко&
ва, в свите которого возвращался Абрам Петрович, прибыло в перво&
престольную из Франции. В «Походном журнале» за 27 января
1723 года записано: «Сегодня явился его величеству поутру тайный со&
ветник князь Василий Долгорукий, который был министром в Париже
и оттуда приехал по указу... Сегодня была превеликая метель и мок&
рая». Так, метелью превеликой, встречала Абрама его вторая родина.
Ни о каких выездах навстречу царя и царицы речь на деле не шла».
Если даже навстречу важному вельможе, послу во Франции, Петр
не счел нужным выехать, то что уж толковать про скромного «арапа»; к
тому же царь в эти дни был не в духе: открылись страшные злоупотреб&
ления некоторых доверенных лиц, в Москве готовились к новым каз&
ням, а не к дружеским объятиям...
Итак, не было, не могло быть.
«Как жаль!» — готовы мы воскликнуть вместе с читателем или
вспомнить пушкинское:
Мечты поэта,
Историк строгий гонит вас!
Увы! его раздался глас,—
И где ж очарованье света!
Что же такое история, что же такое исторический факт, если на рас&
стоянии в сто лет сам Пушкин уж не может различить правду и легенду?
Но странно... Ведь поэт&историк сообщает удивительно точные по&
дробности: 27&я (или 28&я) верста; образ Петра и Павла, который, правда,
«не мог сыскать», но искал, точно зная о его существовании; кстати, в на&
чале XX века дальняя родственница Пушкина из рода Ганнибалов под&
тверждала, что образ, действительно был и благословение было.
Поэтому не станем торопиться с выводом — «Пушкин прав — Пуш&
кин ошибся», скажем осторожнее: «Пушкину так представлялось
дело»; Петр I, как видно, действительно любил своего Арапа, выдвигал
его, поощрял... Сыновья, внуки, правнуки А. П. Ганнибала, разумеет&
ся, гордились, что их предок был столь близок к великому царю; они
были, конечно, склонны и преувеличивать эту близость, иногда, впро&
чем, делая это невольно... Попробуем же разобраться во всем по по&
рядку.
Глава I. 27 января 1723 года
19
ПЕТР И ПЕТРОВ
В то самое время, когда 24&летний царь Петр и его «потешные»
осаждали и брали турецкую крепость Азов, при впадении Дона в Азов&
ское море, на берегу совсем другого моря, Красного, там, где сегодня
Эфиопия граничит с Суданом, родился Ибрагим...
Многоточие означает, что ни полного родового имени, ни имени
его отца мы не знаем.
1696 год. Мы сегодня, в конце XX столетия, очень любим, пожалуй,
гордимся быстрыми, фантастическими, совершенно необыкновенны&
ми человеческими перемещениями и превращениями (с полюса на по&
люс, из дебрей Африки — в Нью&Йорк, из королей — в спортсмены...).
Нет спору, наш век&фокусник, но и прежние умели вдруг слепить
такую биографию, которая не скоро приснится и в XXI столетии. От&
того же, что нам кажется, будто старина была медленней и «нормаль&
ней», ее чудеса, наверное, представляются еще удивительнее.
В самом деле, северо&восточная Африка, одно из наиболее жарких
мест на земле; местный князек, у которого 19 сыновей (Ибрагим млад&
ший): «их водили к отцу, с руками связанными за спину, между тем как
он один был свободен и плавал под фонтанами отеческого дома»
(из пушкинского примечания к первому изданию «Евгения Онеги&
на»). Отец Ибрагима, спасавший своих старших сыновей от естествен&
ного искушения — захватить власть и сесть на отцовское место, — этот
вождь, шейх или как&то иначе называвшийся правитель почти навер&
няка и не слыхал о существовании России; но если бы кто&то ему объ&
яснил, что он, владелец земли, фонтанов, многочисленных жен и де&
тей, — что он уже наперед знаменит как прапрадед величайшего рус&
ского поэта (а одна из его жен — конечно, не главная, ибо мать всего
лишь девятнадцатого сына, — это любезная нам прапрабабка); если бы
кто&нибудь мог показать сквозь «магический кристалл», что в далекой,
холодной, неизвестной «стране гяуров» проживают в конце XVII сто&
летия полтора десятка потенциальных родственников, тоже прапраде&
дов и прапрабабок будущего гения; если бы могли темнокожие люди в
мальчике, плескающемся в теплых фонтанах, угадать российского во&
ина, французского капитана, строителя крепостей в Сибири, важного
генерала, оканчивающего дни в деревне, среди северных болот под бе&
лыми ночами... Если бы все это разглядели оттуда, с тропического
Красного моря, то... вряд ли удивились бы сильно... Скорее — вздохну&
ли б, что пути Аллаха неисповедимы; и пожалуй, эта вера в судьбу и
предназначение позволила бы раскрыть случившееся как нечто совер&
шенно естественное...
Случилось же вот что.
Семилетнего Ибрагима сажают на корабль, везут по морю, по суше,
опять по морю и доставляют в Стамбул, ко дворцу турецкого султана;
Пушкин, беседуя с двоюродным дедушкой и разбирая «немецкую био&
графию» прадедушки, никак не мог понять: зачем мальчика увезли?
Петр Абрамович за рюмками ганнибаловской настойки объяснил
20
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
Пушкину, что мальчика похитили, и даже припомнил рассказ своего
отца, как любимая его сестра в отчаянии плыла издали за кораблем...
Немецкая же биография (составленная со слов Ибрагима&Абрама)
толковала события иначе: к верховному повелителю всех мусульман,
турецкому султану, привезли в ту пору детей из самых знатных «фами&
лий в качестве заложников, которых убивали или продавали, если ро&
дители «плохо себя вели». Впрочем, ни дедушка, ни «фамилия Пушки&
на» ни словом не коснулись одного обстоятельства, которое открылось
полностью уже в наши дни, в XX веке: дело в том, что похитители увез&
ли двух братьев, из которых Ибрагим был меньшим... Но о старшем
брате ни Пушкин, ни Петр Абрамович не знали ничего. Тут любопыт&
ная загадка, но к ней еще вернемся...
Так или иначе, в 1703 году Ибрагим с братом оказались в столице
Турции, а год спустя их вывозит оттуда помощник русского посла. Де&
лает он это по приказу своих начальников — управителя посольского
приказа Федора Алексеевича Головина и русского посла в Стамбуле
Петра Андреевича Толстого. Тут мы не удержимся, чтобы не заметить:
Петр Толстой — прапрапрадед великого Льва Толстого, прямой пре&
док и двух других знаменитых писателей, двух Алексеев Толстых, —
руководит похищением пушкинского прадеда!
И разумеется, все это дело — по приказу царя Петра и для самого
царя.
Двух братьев и еще одного «арапчика» со всеми мерами предосто&
рожности везут по суше, через Балканы, Молдавию, Украину. Более
легкий, обычный путь по Черному и Азовскому морям сочли опасным,
так как на воде турки легче бы настигли похитителей...
Зачем же плелась эта стамбульская интрига? Почему царю Петру
срочно потребовались темнокожие мальчики?
Вообще, иметь придворного «арапа», негритенка, при многих евро&
пейских дворах считалось модным, экзотическим... Но Петр не только
эффекта ради послал секретную инструкцию — добыть негритят «луч&
ше и искуснее»: он хотел доказать, что и темнокожие «арапчата» к нау&
кам и делам не менее способны, чем многие упрямые российские не&
доросли. Иначе говоря, тут была цель воспитательная: ведь негров
принято было в ту пору считать дикими, и чванство белого колониза&
тора не знало границ. Царь Петр же, как видим, ломает обычаи и пред&
рассудки: ценит головы по способностям, руки — по умению, а не по
цвету кожи...
И вот мальчиков везут в Россию. По дороге они, наверное, впервые
в жизни видят снег; точно известно, что в Москву прибыли 13 ноября
1704 года, куда вскоре возвращается из похода царь Петр.
Война со шведами идет уже четыре года, но конца ей не видно: сна&
чала Карл XII побил русские полки при Нарве, теперь же военное сча&
стье все больше улыбается Петру. Только что штурмом взяты Дерпт и
Нарва, год назад заложен Петербург. Царь доволен, у него большие
планы, для исполнения которых нужно много энергичных, толковых
помощников.
Петр Великий. Гравюра Смита с портрета Кнеллера
22
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
Можем вообразить первую встречу Петра с темнокожими братья&
ми, царский экзамен — на что способны; затем крещение...
Пушкин:
«Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне, в 1707 году, с
польской королевой, супругою Августа, и дал ему фамилию Ганнибал.
В крещении наименован он был Петром; но как он плакал и не хотел
носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом. Стар&
ший брат его приезжал в Петербург, предлагая за него выкуп. Но Петр
оставил при себе своего крестника. До 1716 года Ганнибал находился
неотлучно при особе государя, спал в его токарне, сопровождал его во
всех походах; потом послан был в Париж».
Вот уже, как видим, Арап Петра Великого делается более похожим
«на самого себя», хотя историки поправляют поэта чуть ли не на каж&
дом слове.
Крещение было действительно в Вильне, но не в 1707, а на два года
раньше; польской королевы при этом не было; гордое, древнее имя
Ганнибал — так стал называться Ибрагим (Абрам) только после смер&
ти царя Петра, а до того везде — Абрам Петров или Абрам Петрович
Петров. Пушкин того не знал, да и дедушка Петр Абрамович плохо
различал подробности. Конечно, «немецкая биография» утверждала,
что Арап Петра Великого действительно происходил от великого кар&
фагенского полководца (имевшего если не негритянскую — арапскую,
то во всяком случае потемневшую «арабскую» кожу), но Пушкин, по&
нятно, не стал настаивать, будто находится в прямом родстве с победи&
телем при Каннах.
Его устраивало, что юный прадед геройски бился в Северной войне.
21 год длилась война со шведами. Полтавская битва 1709 года, мор&
ское сражение при мысе Гангут в 1714&м — это знаменитые вершины,
главные победы; однако до них, между ними, после них были годы
бесконечных утомительных маршей и осад, голода и слякоти, десяти&
летия разочарований и надежд. И Абрам Петров, почти не расставаясь
со своим повелителем, проходит длинными дорогами длиннейшей
войны... И конечно, не минует Полтавы и Гангута.
Славным полководцем, напоминавшим древнего Ганнибала, там
выступал сам Петр. Арап же, как мы сейчас догадываемся, поначалу
обходился без имени карфагенского героя. Дело в том, что Петр невы&
соко ценил знатность рода — чего стоил, например, «пирожник» Мен&
шиков, впрочем, успевший еще при Петре стать герцогом Ижорским,
князем Российской империи и Римского государства, но так и не вы&
учившийся грамоте... Наш&то герой, ИбрагимАбрам, был в самом деле
образован; действительно, знал разные языки, геометрию, фортифи&
кацию. Однако у него — «слишком простонародное» имя (формально
он ведь Петров Петр Петрович!).
После же смерти царя&благодетеля титулы, звания возрастают в
цене, становятся способом выжить, пробиться... И тут&то Абрам Петров
впервые называется Ганнибалом, да еще заказывает особый герб — слон
под короной — намек на африканский царский род. Те, кто сегодня,
Глава I. 27 января 1723 года
23
200 лет спустя, улыбнутся над тщеславием или «фанфаронством» наше&
го Африканца, будут судить неисторически: ведь нельзя же мерить лю&
дей былых веков мерками наших представлений! Эдак можно упрекнуть
Петра, что он, скажем, не освободил крепостных крестьян или что
люди XVI—XVII веков проливали кровь из&за «чепухи» — разницы в ре&
лигиозных обрядах...
Если же судить XVIII век по законам XVIII века, то мы сразу увидим,
что Абрам Петрович был похож на многих лучших людей того времени,
которые с большой энергией воевали, строили, управляли, учились,
учили, но притом постоянно интриговали, мучили крестьян, собствен&
ных жен, детей и — себя самих... Прикрывшись звучной фамилией Ган&
нибал, Абрам Петрович, как видно, не любил толковать о старшем бра&
те: знаем, что тот звался после крещения Алексеем Петровичем, что, ве&
роятно, не очень понравилось царю, и карьеры не сделал: через 12 лет
после прибытия в Россию он, согласно документам (недавно найден&
ным В. П. Козловым), числился гобоистом Преображенского полка и
был женат на крепостной ссыльных князей Голицыных.
Женат на крепостной — значит, и сам не знатный, простого роду...
Насчет же старшего брата, который «приезжал в Петербург, предлагал
выкуп», кроме как в «немецкой биографии», сведений нет; и вообще
странная это история, чтобы один из сыновей, некогда являвшихся на
глаза к отцу «со связанными руками», вдруг так воспылал братскими
чувствами, что отыскал младшего «за шестью морями»... Подозреваем,
что в семейных рассказах «неблагополучный» гобоист Алексей Петров
вдруг переменил свою роль, превратился в легенду; на самом же деле —
умер в России или, может быть, попытался найти дорогу на родину...
1717—1723. ПАРИЖ
Пушкин:
«Потом послан был в Париж, где несколько времени обучался в во&
енном училище, вступил во французскую службу, во время испанской
войны был в голову ранен водном подземном сражении (сказано в ру&
кописной его биографии) и возвратился в Париж, где долгое время
жил в рассеянии большого света. Петр I неоднократно призывал его
к себе, но Ганнибал не торопился, отговариваясь под разными предло&
гами. Наконец государь написал ему...»
Наш рассказ начался с января 1723 года, вернулся в конец XVII сто&
летия, на берег Красного моря, — и вот, будто совершив кругосветное
путешествие, снова приближается к своему началу.
Абрам Петров в Париже. Правда, он туда не «послан» (как думал
Пушкин), но оставлен Петром для учения: в 1717&м царь со свитой, где
был и Арап, посетил эту страну, познакомился с ее науками, искусст&
вами, знаменитыми полководцами, ну и, разумеется, с самим королем
(«объявляю Вам, — писал Петр царице, — что в прошлый понедельник
визитировал меня здешний королище, который пальца на два более
24
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
Луки [карлика] нашего, дитя зело изрядное образом и станом, и по
возрасту своему довольно разумен, которому семь лет»).
Король Людовик XV вступил на трон пятилетним и правил уже вто&
рой год. Мы не знаем, был ли допущен Абрам Петров на встречу мо&
нархов, но точно известно, что царь сам лично рекомендовал его гер&
цогу Дю Мену, родственнику короля и начальнику всей французской
артиллерии.
Как несмышленых котят толкают носом в молоко, так царь Петр
торопится лаской, уговором, пинком просветить своих подданных.
Для того сам учится, Ганнибала и других обучает за границей; для того
назначает бесплатное угощение посетителям кунсткамеры — награда
за любопытство; для того издает книги тиражами в 10&20 тысяч экзем&
пляров, хотя удавалось продать всего 200—300, а остальные гнили на
складе (ничего — пусть хоть видят книгу, пусть хоть малую часть, да
все&таки купят!). Тогда же царь Петр соблазняет большими льготами и
деньгами лучших ученых Европы, чтобы помогли основать русскую
академию и университет.
Уже выходит первая русская газета, строятся корабли, пушки, ка&
налы, промышленность вырастает в 7 раз — но все мало, мало: торо&
пится царь, ласкою, дубинкою, кнутом погоняет подданных...
Но вот кончается 1722 год. Наступает час Абраму Петровичу воз&
вратиться в Россию; он просит только об одном: ехать домой не морем,
а по суше; он просит доложить Петру I (который за это время уже при&
нял титул императора), умоляет кабинет&секретаря «доложить импе&
раторскому величеству, что я не морской человечек; вы сами, мой го&
сударь, изволите ведать, как я был на море храбр, а ноне пуще отвык.
Моя смерть будет, ежели не покажут надо мною милосердие Божес&
кое... Ежели императорское величество ничего не пожалует, чем бы
нам доехать в Питербурх сухим путем, то рад и готов пешком итти».
И еще раз: «Я бы с тем поехал, ежели недостанет, то бы милостину
стал бы просить дорогой, а морем не поеду, воля его величества».
Крестник Петра, действительно отличившийся за 8 лет до того в
Гангутской морское битве, — и вдруг такая моребоязнь? Возможно,
попал однажды в бурю или вдруг подступили детские воспоминания:
море, корабль и плывущая за ним сестра? Незадолго до наступления
нового, 1723 года русский посол в Париже Василий Лукич Долгорукий
отправляется в путь — посуху, через Германию, Польшу. В посольской
свите — «отставной капитан французской армии Абрам Петров».
27 января — мокрый снег, Москва...
ВСТРЕЧАЛ — НЕ ВСТРЕЧАЛ
Итак, Петр не встречал. Незадолго перед тем, вернувшись в Москву
из персидского похода, обнаружил дома множество неустройств... Им&
ператор устал — жить ему оставалось ровно два года — и, будто чувст&
вуя, как мало удастся совершить, особенно гневен на тех, кто мешает.
Петр Первый экзаменует учеников, возвратившихся
из&за границы. С картины Н.Н. Каразина
Старинная церковь в селе Воздвиженском
26
Натан Эйдельман. ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
Петр немало знал, например, про колоссальные хищения второго че&
ловека Меншикова и еще многих, многих. И вот в назидание сподвиж&
никам, как раз в те дни, когда посольство Долгорукого подъезжало к
старой столице, была учинена публичная расправа над одним из слав&
нейших «птенцов гнезда Петрова».
Барон Петр Шафиров, опытнейший дипломат, в течение многих
лет ведавший внешнеполитическими делами (позже сказали бы — ми&
нистр иностранных дел), — барон только что обвинен в больших зло&
употреблениях, интригах. Комиссия из десяти сенаторов лишает его
чинов, титула, имения и приговаривает к смерти. Голова уж положена
на плаху, палач поднял топор — но не опустил: царь прощает ссылкою,
«под крепким караулом».
Москва присмирела и ожидает новых казней; Василий Лукич Долго&
рукий и приехавший с ним в одно время (из Берлина) другой русский
дипломат, Головкин, ожидают, когда царь их примет и выслушает.
Царь принял, много толковал с возвратившимися, конечно, пере&
молвился с Абрамом Петровым и — оттаял: выходило, что есть еще
верные слуги; доклады из Парижа и Берлина оказались лучше, чем
ожидал требовательный, придирчивый, нервный император. И раз
так — этот случай тоже надо сделать назидательным, нравоучитель&
ным...
Через месяц без малого, 24 февраля 1723 года, Петр выезжает из
Москвы в Петербург. Если нужно ему было, несся лихо и мог покрыть
расстояние меж двух столиц за рекордный срок — двое суток! Но на
этот раз царь не торопился: устал; к тому же по дороге кое&что осмот&
рел, и достиг Невы на восьмой день пути, 3 марта 1723 года.
А вслед за Петром из Москвы двинулись в путь дипломаты: Долго&
рукий со свитой, Головкин с людьми; 27&летний Абрам Петров меж
ними — персона не главная, но и не последняя...
Ехали не торопясь, но и не медля — чтобы прибыть точно в назна
ченный день. А в назначенный день — свидетельствуют документы —
Петр выехал к ним навстречу «за несколько верст от города, в богатой
карете, в сопровождении отряда гвардии; им был оказан особый по&
чет».
Таким образом, был разыгран спектакль — для жителей, для гвар&
дии, для придворных, для высших сановников... Петр как будто не ви&
дел послов в Москве — и теперь торжественно, «впервые» принимает
недалеко от своей новой столицы: умеет казнить — умеет награждать.
Кто ослушается, положит голову, как Шафиров. Кто угодит, будет
принят, как Долгорукий и Головкин... Плаха и «особый почет» как бы
уравновешивали друг друга.
Итак, царский прием, и конечно, часть почета относилась к Абраму
Петрову. Царь, выходящий навстречу, обнимает, благословляет
всех — и своего крестника — образом Петра и Павла... Вскоре после
того Арапа жалуют чином, но не капитан&лейтенантом, а инженер&по&
ручиком бомбардирской роты Преображенского полка: Пушкин вслед
за «немецкой биографией» завысил чин. Итак, что же выходит?
Глава I. 27 января 1723 года
27
Пушкин: «Ба! Ибрагим? — закричал он, вставая с лавки. — Здорово,
крестник!»
Позднейшие историки: «Ничего этого не было... Ни о каких выездах
навстречу... речь на деле не шла».
Но все&таки — было, было...
Просто «невстреча» в Москве 27 января и встреча у Петербурга
в марте позже слились в памяти в одно целое: может быть, уже в созна&
нии самого Абрама Петровича, а уж у детей его, у автора «немецкой
биографии» — и подавно... Но не слишком ли много внимания частно&
му эпизоду (не встречал&встречал)? Подумаешь, какая важность!
Что же в конце концов следует из всего этого?
Во&первых, что к преданиям, легендам нужно относиться бережно:
не верить буквально, но и не отвергать с насмешкою. Разумеется,
в наши «письменные века» предания не ту роль играют, что у диких
племен, где они заменяют историю, литературу (у полинезийцев были
специальные мудрецы, помнившие и передававшие другим «фамиль&
ные», родовые предания за сотни и даже за тысячу лет). В нашу эпоху,
повторяем, дело иное, но не совсем иное. Я сам видел почтенного спе&
циалиста&историка, который, показывая на старинный портрет, объ&
яснял: «Это мой прапрадед, но, по правде говоря, это не он» (ордена
опять не те!).
Итак, во&первых, ценность легенды, семейного рассказа. Во&вто&
рых, как трудно «добыть дату», сверишь факты...
Наконец признаемся: приятно убедиться, что Пушкин не ошибся.
Впрочем, если б даже ошибся и не было встречи Ганнибала Пет&
ром, Пушкин все равно прав, ибо все доказал художественно. Но при
том сам Александр Сергеевич ведь считал, что Петр на самом деле вы&
езжал навстречу своему Арапу (и, если бы иначе думал, не стал бы о
том писать!); и нам, повторим, приятно, что художественно&историче&
ское совпало с историко&документальным — что, если за Пушкиным
пойдешь, — многое найдешь.
Рассказ о встрече оканчивается, разговор не окончен: Абрам Пет&
рович Ганнибал еще не раз появится на страницах этой книги, сейчас
только на время уступит место другому герою (которого, кстати, в свое
время заметил и собирался «пригласить» в свои книги поэт&правнук),
другому птенцу, точнее говоря, птенцу «птенцов гнезда Петрова»...
ГРАНЬ ВЕКОВ
ЧАСТЬ I
Глава I
Россия двести лет назад
Мой друг, таков был век суровый…
Пушкин
В 1780&х и 1790&х годах книги и газеты напоминают о приближении
нового столетия. Самое известное прощание с XVIII в. принадлежит
Радищеву:
Нет, ты не будешь забвенно,
столетье безумно и мудро…
Другой поэт предсказывал России:
Се гениев твоих столетье.
Впрочем, такого фетиша времени, какой явился потом («новый
год», «новый век»), в ту пору еще не было.
В полночь с 31 декабря на 1 января чаще всего мирно почивали; чи&
новникам, отдыхавшим с 24 декабря по 7 января, император Павел
оставил начало рождественских праздников, 24 — 26 декабря (когда
и провожали уходящий год), а далее — только воскресные и «табель&
ные» дни: особо торжественной встречи нового столетия ни в 1800&м,
ни в 1801&м не происходило (в отличие от 1901&го и — угадываем —
2001&го!). Объясняется, на наш взгляд, это прежде всего тем, что в то
время не придавали значения «мелким делениям» — минуте, секунде:
у большинства жителей, ложившихся с темнотой, поднимавшихся с
рассветом, ни стенных, ни каких других часов не было и в помине.
В тех же домах, что жили по часам, знали только свое время: в самом
деле, как сверить, согласовать стрелки, маятник в столице, на Волге, в
Сибири, на Камчатке — не по радио же?.. Одновременность была в ту
пору растянутой; то, что происходило сей час на другом краю планеты,
плохо воспринималось как синхронное, и, скажем, накануне рожде&
ния Пушкина «Московские ведомости» от 25 мая 1799 г. печатали сто&
личные известия от 19 мая, из Италии — апрельские, из Нового Йор&
ка — мартовские, о предполагаемых же совместных действиях Буона&
246
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
парте с Типу&султаном сообщалось еще в течение многих недель после
гибели знаменитого индийского правителя в сражении с англичанами.
К тому же за сто без малого лет еще не везде привыкли считать века
от Рождества Христова, а не от сотворения мира, год же начинать от
Василия Великого (1 января), а не от Семенова дня (1 сентября); вдо&
бавок, законодательница всех мод Франция недавно ввела революци&
онный календарь и объявила началом первого века Свободы 22 сен&
тября 1792 г.
В общем, 200 лет назад Россию не очень занимало, в каком столе&
тии она находится…
Совсем не просто и сегодня, на закате XX в., разобраться, каково
было то, позапрошлое столетие. Как представить в коротком обзоре
жизнь большого народа, государства, дух и волнение давно минувшего
времени?
В цивилизациях древних, скажем фараоновском Египте, Риме, нас
часто удивляют отдельные черты сходства с позднейшей эпохой.
34&вековая данность, конечно, усиливает сегодняшнюю власть скульп&
турного портрета царицы Нефертити; живой цветок от безутешной
юной вдовы на саркофаге Тутанхамона вряд ли привлек бы столько
внимания, если бы речь шла о гробнице XVIII — XIX вв. нашей эры.
Что же касается сравнительно недавних времен — 100, 200 лет назад,
тут мы, наоборот, чаще представляем прошедшее более «современ&
ным», чем это было на самом деле: ведь 1800 год от нас всего в 7 — 8 по&
колениях! И тем важнее в сравнительно недавнем прошлом вдруг заме&
тить нечто особенно неожиданное, непривычное.
Суворов 5 мая 1799 г. захватил в Италии очередную крепость, фран&
цузскому же гарнизону дал «свободный выход», с тем чтобы 6 месяцев
с русскими не воевать.
Одним из благороднейших дел своего века Денис Иванович Фон&
визин находит поступок Никиты Ивановича Панина, который из де&
вяти тысяч душ, ему пожалованных, подарил четыре тысячи троим
своим секретарям.
Известие об эпидемии, пожирающей наполеоновскую армию на
Востоке, заканчивалось надеждой: «…и скоро их всех ч… поберет».
Черт — слово совершенно нецензурное.
Среди нововведений второй половины XVIII в. — прежде неведо&
мые в российских домах самовары, первые на российских полях под&
солнухи и «земляные яблоки» — картофель.
В обычае поздравлять главу враждебного государства, если он спас&
ся от смерти. Так, Георг II Английский в разгар войны с Францией пе&
редает Людовику XV сочувственные, дружеские слова по поводу поку&
шения на его жизнь; однако к концу столетия, по мнению русского по&
сла в Англии С. Р. Воронцова, происходит упадок этикета: Бонапарт
и Павел I не посылают поздравлений своему врагу Георгу III Англий&
скому (тоже спасшемуся от убийцы), зато Георг III не поздравляет
Павла с рождением внучки.
Глава I. Россия двести лет назад
247
И еще два эпизода — не из второй, из первой половины XVIII в., но
характерные для всего столетия.
Почти исчезли, будто провалились в подземное царство, сведения
о мощном восстании в Таре (Западная Сибирь) и многолетней экзеку&
ции, через которую прошло до 2 тысяч человек — из них около двухсот
умерло под наказанием. Сверх того более тысячи человек покончили
с собой… Огромное по тем масштабам дело в сущности открылось то&
лько через 250 лет.
Взойдя на престол, Елизавета Петровна посылает на Камчатку
штабс&фурьера Шахтурова, с тем чтобы он доставил к ее коронации
(т.е. через полтора года) шесть пригожих, благородных камчатских де&
виц. Представления царицы о размерах собственной империи были
приблизительными: только через 6 лет (и на 4 года позже коронации)
царицын посланец с отобранными девицами достиг на обратном пути
Иркутска…
Часть приведенных подробностей формально не очень важна,
анекдотична, второстепенна, но приближает удаленного на века ис&
следователя к его главной, по сути, цели: пониманию, «общему языку»
с прошлым; напоминает об осторожности, осмотрительности даже в
сравнительно недалеком историческом путешествии.
ПРОСТРАНСТВО
11 декабря 1796 г. в Иркутске начались соборный благовест и пу&
шечная пальба в честь нового императора: рано утром примчался пра&
вительственный курьер (начиная с Павла, он будет именоваться фе&
льдъегерем), который всего за 34 дня преодолел расстояние в 6 тысяч
верст от столицы на Неве до губернского города на Ангаре. Больше ме&
сяца Иркутск жил под властью умершей Екатерины II. Камчатка же
присягнет только в начале 1797&го.
6 тысяч верст, разделенные на 34 дня, около 180 верст и сутки, — ку&
рьерская скорость… С древнейших времен до первых паровозов макси&
мальной скоростью человеческого передвижении была быстрота луч&
шего коня или тройки, колесницы: примерно 20 километров в час на
коротком пути, и меньше, если делить длинные версты на долгие часы.
Поэтому в 1796 г. Россия — страна огромная, медленная (в 30 — 40 раз
медленнее и, стало быть, во столько же раз «больше», чем сегодня);
страна, где от обыкновенного черноземного гоголевского городка «три
года скачи — ни до какого государства не доедешь». Между тем солид&
ные путешественники только с петровского времени принялись ска&
кать сломя голову; прежде — чем важнее, тем медленнее: воевода из
Москвы в Якутск, «на новую работу», ехал в 1630&х годах не торопясь,
пережидая разливы и чрезмерные холода, ровно три года (средняя ско&
рость — 7 верст в сутки). В XVIII — XIX вв. медленная езда подобает
только царской фамилии. Сохранилось расписание 1801 г., относяще&
еся к приезду Александра I из Петербурга в Москву на коронацию
248
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
(сходный порядок был и при коронованиях XVIII в.): в первый день
кортеж проходил 184,5 версты (ночуют в Новгороде), во второй —
153 версты (ночуют «в Валдаях»), на третий — всего 92 версты (сон в
Вышнем Волочке), на четвертый, отдохнув, — 134 версты до Твери; на
пятые сутки экипажи пройдут 113 верст до Пешек, на шестые — всего
50 до загородного Петровского дворца, и оттуда, только на седьмой
день, «имеет быть торжественный въезд в столичный город Москву».
Медленности выездов соответствовало и долгое возвращение, так что
еще в 1750&х годах улицы северной столицы зарастали травой, пока
двор и множество сопровождающих и сопутствующих не перемеща&
лись обратно, на берега Невы.
Огромная страна под властью свирепейших морозов. В северном
полушарии за последние три&четыре века самое лютое время —
XVIII столетие: в феврале 1799 г. в Петербурге в среднем «29 с полови&
ной по Реомюру», т. е. 37° по Цельсию.
Огромные расстояния — немаловажный элемент истории, социа&
льной психологии страны, то, что еще ждет освоения великой литера&
турой XIX в. Пока же обширные территории — весьма широкое осно&
вание для политических обобщений. «Российская империя, — запи&
шет Екатерина II в важном и секретном документе, — есть столь
обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма
правления вредна ей, ибо все прочие медлительнее в исполнениях…».
Из этого царица выводила мысль о желательности для таких диких
просторов разумного самодержца&просветителя, но находила «неуди&
вительным», что Россия «имела среди правителей много тиранов».
На огромных пространствах империи за год до смерти Екатери&
ны II проживает 18,7 млн. душ мужского пола, общее же число поддан&
ных приблизительно устанавливалось удвоением: 37,4 — около 40 млн.
россиян, из которых; треть в Нечерноземном центре, много — в запад&
ных и юго&западных губерниях, но, чем дальше на юг, а особенно на
восток, тем глуше, просторнее… На всю Сибирь, сложив души двух ги&
гантских генерал&губернаторств (Тобольского и Иркутского), удвоив,
прибавив кочевые кибитки коренных, местных обитателей, едва наби&
рался миллион.
Заселить — приманкой, насильно, как угодно — пустующие про&
странства. Екатерина так увлеклась этой идеей, что серьезно отнеслась
к плану Потемкина выпросить у английского правительства пригово&
ренных к каторжным работам для освоения причерноморских степей.
Посол в Лондоне Семен Воронцов гордился тем, что сумел остановить
эту «благодетельную меру».
40 млн. человек; если же вычислять, «кому на Руси жить хорошо»,
если попытаться сосчитать «правящих» (дворяне, по крайней мере
с офицерским чином, соответственно чиновники с VIII класса и выше,
плюс верхний слой духовенства и зажиточные неслужащие землевладе&
льцы), то получим более 200 тыс. (или — семейно — 400 тыс.), т. е. при&
мерно один процент.
Екатерина II у гроба Елисаветы Петровны. Картина Н. Ге
250
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
Один к ста. Можно указать и приблизительный уровень благосос&
тояния «правящего процента»: на одного владельца приходится в сред&
нем 100 — 150 крепостных (400 — 500 руб. годового оброка); столько
же, примерно 300 — 450 руб., составляло и годовое жалованье у чинов&
ников VIII класса и жалованье штаб&офицеров.
Исходными данными для этих расчетов были сведения о численно&
сти в 1795 — 1796 гг.: чиновников — 15 — 10 тыс., в том числе около
4 тыс. с I по VIII класс, дворян — 224 тыс., духовенства — 215 тыс.
(по данным К. Германа), офицеров — 14 — 15 тыс. (исходя из извест&
ного числа генералов — 500 и из обычного для русской армии XIX в.
соотношения генералов и офицеров 1 : 30).
Внутри же «одного правящего процента» свой один процент: высшие
среди высших. Это 300 — 400 чиновников I — IV класса, т. е. статских
генералов, и 500 генералов военных.
Генералы (не все, конечно) составляют значительную часть тех из&
бранников судьбы, тех 700 — 800 человек, у кого более 1500 крестьян
(и в ответ на обычную просьбу пожаловать еще крепостных душ Екате&
рина II, непрерывно жалуя, ворчит: «Уж столько пожаловано, что уж
мало остается, что жаловать»
Тут начинается мир, где обыкновенное парадное платье, например,
Потемкина стоило 200 тыс. руб., т. е. годового оброка 40 тыс. крепост&
ных; где зажигали на балах до 100 тыс. свечей; где «тарелки спускались
сверху, как только дергали за веревку, проходившую сквозь стол; под
тарелками были аспидные пластинки и маленький карандаш; надо
было написать, что хочешь получить, и дернуть за веревку; через не&
сколько минут тарелки возвращались с требуемым кушаньем».
Около 40 млн. жителей и огромное пространство с максимальными
скоростями передвижения 10 — 20 километров в час… Как редкие ост&
рова в снежном равнинном океане — города, городки (к концу царст&
вования Екатерины II их было 610), однако каждый третий (230 город&
ков) был разжалован Павлом в селения и местечки.
Всего шесть душ из каждой сотни — городские жители, а 94 из
100 — селяне.
Как мелкие островки, скалы, камни — деревни по 100 — 200 душ, и
62 из каждой сотни — крепостные. А на всю империю никак не мень&
ше 100 тыс. деревень и сел, и в тех деревнях известное равенство в раб&
стве (80% тогдашних российских крестьян — середняки); но высшей
мерой счета было у тех людей 100 руб., и, «кто имел 100 рублей, считал&
ся богатеем беспримерным». Деревеньки, в нелегкой борьбе отвоевы&
вающие у дикой природы новые простpaнствa (в одной Западной Си&
бири за XVII и XVIII вв. добыли 800 тыс. десятин пашни и сами себя
обеспечили хлебом).
100 тыс. деревень, оживающих при благоприятном «историческом
климате», но зарастающих лесом, исчезающих с карт целыми волостя&
ми после мора, голода, а еще чаще — после тяжелой войны или грозно&
го царя.
Глава I. Россия двести лет назад
251
«НЕМИНУЕМОЕ СЛЕДСТВИЕ…»
Хорошо бы не торопясь пройтись по деревенькам, городкам, име&
ниям, скитам, столицам, закраинам гигантской империи, где, соглас&
но оглавлению «Самого новейшего, отборнейшего московского
и санкт&петербургского песельника», звучали в ту пору «песни воен&
ные, театральные, простонародные, нежные, любовные, пастушьи,
малороссийские, цыганские, хороводные, святошные, свадебные…».
Однако подробный разбор разных пластов той империи, во&пер&
вых, здесь невозможен, во&вторых, уместен в следующих главах, когда
речь пойдет о переменах, коснувшихся народа и общества в последние
годы XVIII столетия; в&третьих же, читатель так много знает о русском
XVIII веке, что можно порою опереться на эти знания, определяя
основной смысл, дух, стержень эпохи. В этом случае, как и во многих
других, полезно посоветоваться с гениальным российским поэтом&ис&
ториком Александрой Сергеевичем Пушкиным, особенно учитывая
его близость к изучаемым временам и чрезвычайный к ним интерес.
Современники свидетельствуют, что разговор о предшествующем сто&
летии был для Пушкина из самых приятных…
«Петр I не страшился народной Свободы, неминуемого следствия
просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечест&
во, может быть, более, чем Наполеон (…) История представляет около
его всеобщее рабство…» (Пушкин, XI, 14). Двадцатитрехлетний киши&
невский чиновник формулирует основной парадокс прежнего века:
просвещение и — рабство…
Под просвещением имеются в виду, конечно, не только школы и
книги, но целая система изменений, реформ, преобразований в эко&
номической, политической, военной, правовой, культурной, духов&
ной сфере…
Казалось бы, самодержец&просветитель, просвещая, ведет мину
под свой режим: «свобода — неминуемое следствие…». Но — не боит&
ся, «доверяет своему могуществу», «презирает» и как будто не ошиба&
ется: просвещение и «всеобщее рабство» как&то уживались, и автор не&
давно обнаруженной «Благовести», удивительного по смелости доку&
мента 1790&х годов, восклицает: «И что только ни устроено и
сделано — города, флоты, армия, и все, что ни есть, вашими руками
устроено, вашим потом чела вся Россия питается и кормится, от неп&
риятеля сохраняется отечество, а вы…» А вы?..
Ответ точен и печален: «…сколько ж помещик или господа наши
съедают напрасно ваших трудов, сколько, рассердись на лошадь или
кого&нибудь, человек убил, за собаку человеку жизнь отнял, за недо&
зволение на блуд дочери или жены не один убит, что так погублено ва&
шей братьи невинно и миллионы наберутся, а сколько на каторге, в
неволе, в заточении находится неповинных людей, счислить нельзя!»
Свобода и рабство — при том, что употребление уничижительного
«раб», «раб твой» запрещено Екатериной II и уж сочинена «Ода на ист&
252
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
ребление в России названия раба…» («Красуйся радостью, Россия,
Восторгом радостным пылай…» и т. д.). Свобода и рабство, но разве
подобные характеристики — о социальных контрастах, о золотых
дворцах и бедных хижинах, о мудрых книгах и миллионах безграмот&
ных, о свете прогресса и мгле деспотизма — разве они не являются
обязательной принадлежностью истории любого народа? Разве не так
в Японии, Перу, Вавилоне?
Так и не так. Подобные парадоксальные сочетания старого и нового
вряд ли встречались в XVIII столетии в другой стране. В российском ва&
рианте кое&что кажется совершенно самобытным. Некоторые петров&
ские издания выходили, например, огромными тиражами, в 10 — 15 раз
больше того, что печатались при Пушкине, — тиражами, из которых
9/10 сгнивало на складах, но все же 1/10 брали читатели. Выходило —
как слепых котят к молоку, силой: «Нате, вкушайте, попробуйте не
вкусить…» Тем не менее за последнее тридцатилетие XVIII в. выходит
около 7 тыс. книг (общим тиражом около 7 млн. экземпляров), суще&
ствует около 100 периодических изданий.
Или из устава кунсткамеры, согласно которому любому посетите&
лю подавалось угощение — лишь бы зашел!
Итак, первая самобытная особенность XVIII в. — быстрота пере&
мен, идущих в немалой степени сверху, от престола.
«Петровский взрыв», когда число мануфактур за одно царствова&
ние вырастает в 7 раз; когда со своими 10 млн. ежегодных пудов чугуна
(155 тыс. т) страна выходит к 1800 г. на первое место в мире и гениаль&
но созданная, крутым кнутом погоняемая телега несется пока что бы&
стрее английского паровичка; и Пушкин говорит о «вдруг» явившейся
российской словесности, а серьезный критик российского прогресса
М. М. Щербатов полушутя, полусерьезно исчисляет в 1770&х годах, «во
сколько бы лет при благополучнейших обстоятельствах могла Россия
сама собою, без самовластия Петра Великого, дойти до того состоя&
ния, в каком она ныне есть в рассуждении просвещения и славы»,
и выходило, что вместо сорока петровских лет понадобилось бы 210
и страна лишь в 1892 г . достигла бы петровских результатов, если б «не
помешали внешние обстоятельства»
Но быстрота не единственный признак российского XVIII века.
Два полюса — «рабство» и «просвещение» — после «петровского
взрыва» резко отодвигаются друг от друга на большое социальное рас&
стояние, и притом друг другу «как бы не мешают». Больше того, и ци&
вилизация, и рабство усиливаются синхронно: пересекаясь и перепле&
таясь, одновременно вступают в российскую историю школы и рек&
рутчина, Академия и подушная подать; календари, грамматики,
учебники, переводы, и право помещика ссылать крестьян в Сибирь,
и гордость палача за умение тремя ударами кнута лишить жизни.
К важнейшей для российского просвещения дате — рождению Пуш&
кина — в его родном городе продается «лучшего поведения видный пя&
тидесятилетний лакей, да ямских кучеров два и разного звания люди»,
Глава I. Россия двести лет назад
253
да «в Тверской Ямской в доме ямщика Андрея Маслова продается по&
вар 24 лет с женою 18 лет и малолетней дочерью». По тонкому наблю&
дению Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского, очень часто как раз более
просвещенные были в том веке не самыми гуманными…
Если представить весь тогдашний мир, мы увидим страны не мень&
шего, может быть, а большего социально&политического рабства (Тур&
ция, Персия, Китай), но солнце просвещения стоит над ними в ту пору
довольно низко: господа и рабы там как бы скреплены общей цепью
застоя… Легко найдем на карте XVIII в. и края более «просвещенные»,
куда Петр ездил учиться; но такого рабства, как в России, они не зна&
ли, развивались не столь взрывчато, и пропасть между дворцом и хи&
жиной была заполнена «мещанством», «третьим сословием», буржуа&
зией с ее мануфактурами и компаниями…
С России же купец — либо еще не оплативший волю крепостной Сав&
ва Морозов (чья «мануфактурная фабрика» в Зуеве основана в 1797 г.,
когда он еще был крепостным ткачом); либо Демидов, успевший полу&
чить дворянство и все крепостнические права, или таковой же прадед
Н. Н. Пушкиной Гончаров; либо купчики вольные, некрупные, мечта&
ющие попасть в Демидовы, но пока что робкие: такие, кого тамбов&
ский комендант Григорьев за плохой товар «бил из своих рук натураль&
но тростью по всей их одежде». Система, которая, как знаем по гого&
левскому «Ревизору», и полвека спустя не слишком переменится.
17 коп. в год тратит на покупки среднестатистический житель им&
перии (через полвека будет в 20 раз больше). И это один из показате&
лей, как слабо еще была «разъедена» товарностью, капитализмом на&
туральная толща российской жизни, — то, о чем еще в 1836 г . будет
толковать прозорливый Александр Тургенев, надеясь, что «отчизна
Вальтера Скотта благодетельствует родине Карамзина и Державина.
Татарщина не может долго устоять против этого угольного дыма шот&
ландского; он проест ей глаза, и они прояснятся»
Итак, сравнительно малая российская «буржуазность», стремите&
льная быстрота просвещающих реформ, неслыханный, причудливый
исторический контраст рабства и прогресса.
Как и почему именно в России так получилось — не здесь рассуж&
дать: ответ ведет в глубины истории.
Пока же приведем характерные факты, число которых легко удеся&
терить. Грамотный человек, но совершивший два доказанных убийст&
ва и за них осужденный, назначается судьей в сибирский город Тару,
ибо для должности нет людей (и в том уезде бесчинствует не «яко
тать», а просто «тать»)
Анна Иоанновна отменяет назначенную казнь из&за улучшения по&
годы.
Камердинер, который дежурит у дверей Елизаветы Петровны, обя&
зан прислушиваться и, когда императрица закричит от ночного кош&
мара, положить ей руку на лоб и произнести «лебедь белая», за что сей
254
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
камердинер пожалован в дворянство и получает родовую фамилию
Лебедев.
Петербургский обер&полицмейстер Татищев предлагает безвинно
пострадавшим выжигать перед незаслуженным клеймом «вор» части&
цу «не»: «Не — вор».
Молодой Николай Раевский, будущий герой 1812 г., учится вместе
с друзьями переплетному делу, чтобы прокормиться, когда придут
санкюлоты и революция все сметет; однако даже в фантастическом
сне ему не вообразить, что революция явится не из дальних краев, а в
собственном его семействе (зять Волконский — в декабристы, дочь
Мария — в декабристки).
Парадокс, так сказать, в природе вещей…
А ведь пушкинская формула «Свобода — неминуемое следствие
просвещения» верна: не минует…
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?..
Взойдет, но когда? Завтра? Через 10, 50, 100 лет?..
«Пушкинский путь» к свободе просвещенной — первая естествен&
ная реакция просвещенного человека на невыносимый петровский
«дуализм»: неслыханное сочетание мглы и света, но Пушкину, не
удержится, свет одолеет. Петр I «не страшился…», но уже через од&
но&два поколения появляются серьезные головы, которые веруют
в просвещение и еще раз в просвещение и что с его помощью можно
в конце концов исправить все — и политику, и «поврежденные нра&
вы», и (когда&нибудь) рабство!
Просветители — в самом широком, «пушкинском» смысле этого
слова. С самого начала эти серьезные люди по&разному представляют
себе тот способ, каким все исправится. Тут и Новиков, и Фонвизин,
и Никита Иванович Панин, и княгиня Дашкова, и Щербатов, хотя и
вздыхавший о прежней, «неразвращенной», допетровской старине, но
видевший, что даже эти критические мысли — один из «плодов про&
свещения». «Могу ли, — восклицает он, — данное мне им (Петром I)
просвещение, яко некоторый изменник похищенное оружие, противу
давшего мне во вред обратить?»
Большинство российских просветителей, как мы знаем, не догова&
ривалось до отмены рабства (некоторые, как известно, были на прак&
тике изрядными крепостниками) — только до «улучшения нравов», до
смутных упований на будущие успехи просвещения.
Но сейчас нам не важны подробности их теорий, их различия меж&
ду собою. Скажем только: появлялись люди — и голос их был слы&
шен, — которые были идейными просветителями, серьезно верили в
грядущее преодоление «петровской двойственности» за счет развития
одного из двух полюсов — Просвещения.
Взятие Нарвы в 1704 году. С картины профессора Коцебу
256
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
Одно время им казалось, что правительство Екатерины, заигрыва&
ющее с французскими просветителями, хочет того же. И царица ведь
действительно хотела известной европеизации дворянства — в его соб&
ственных интересах и государственных, иначе ведь можно отстать, по&
пасть за борт истории («Новое поколение, воспитанное под влиянием
европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения» —
Пушкин). Царица, однако, вела к такой европеизации, которая (еще
раз повторяем) не касалась бы рабства, даже сращивалась с ним.
И в этом смысле Екатерина — верная наследница Петра: хотела столь&
ко просвещения и такого света, чтобы не страшиться его «неминуемо&
го следствия…». Но с каждым десятилетием все труднее было «не стра&
шиться…».
Птенцы гнезда Петрова за пределы тактики, арифметики, грамма&
тики, фортификации, промышленности почти не вылетали в сферы
вольности конституции, крестьянской свободы; в течение же екатери&
нинских 34 лет царице пришлось во многих сподвижниках разочаро&
ваться, кое на кого из просвещенных прикрикнуть, а иных — Новико&
ва и Радищева — упрятать поглубже.
Впрочем, само явление Радищева — симптом, что дело заходит да&
леко, что «неминуемое» не миновало, да еще все это происходит под
звуки французских якобинских песен и пушек, напоминая о возмож&
ном будущем России, торопящейся за передовыми державами.
Многократно отмечалось радищевское одиночество, хотя сейчас
деятельность нескольких менее известных его современников понята
как родственная идеям Радищева (пускай он сам об этом родстве боль&
шей частью не знал, да мы знаем!). Одиночество его было отражением
того факта, который точно проанализировал великий мыслитель, хо&
рошо знавший и помнивший предания и размышления отцовских и
дедовских времен.
«Наука, — писал А. И. Герцен, — процветала еще под сенью трона,
а поэты воспевали своих царей, не будучи их рабами. Революционных
идей почти не встречалось, — великой революционной идеей все еще
была реформа Петра. Но власть и мысль, императорские указы и гу&
манное слово, самодержавие и цивилизация не могли больше идти ря&
дом. Их союз даже в XVIII столетии удивителен».
Лучшие люди, просветители, еще надеялись на власть, несмотря на
испытанное разочарование; сохраняли до конца известные иллюзии
насчет Екатерины II, несмотря на явный поворот «от Европы» в по&
следние семь лет ее царствования. Соучастие «идейных поручиков»,
активной дворянской интеллигенции в военных, административных,
культурных делах Екатерины, Александра I — один из секретов тог&
дашних успехов. Среднее офицерское звено, как и «генеральство»,
действовало в ту пору сильно, удачно, убежденно…
Разглядывая портреты видных деятелей конца XVIII — начала
XIX в., изучая их переписку, мы улавливаем нечто важное в общем
стиле эпохи, того времени, которое уходило вместе с подобными лю&
Глава I. Россия двести лет назад
257
дьми. Разумеется, и после 1825 г. не исчезает, скажем, тип умного,
смелого, независимого генерала. Однако таких все меньше, таким все
труднее… После 1812 г. и особенно 1825&го люди с такими лицами,
какие еще преобладают в «Военной галерее 1812 года», — они все бо&
льше в отставке, опале, даже если и в мыслях — были далеки от учас&
тия в освободительной борьбе. Все больше лишних людей, тогда как
в конце XVIII — начале XIX в. «лишних» нет. «Прозаическому осен&
нему царствованию Николая, — заметит Герцен, — нужны были
агенты, а не помощники, исполнители, а не советчики, вестовые,
а не воины». В хмурые николаевские времена резко увеличивается
средний возраст, необходимый для достижения генеральских чинов.
Молодые командующие 1800&х годов — это не только следствие их
титулов, домашних связей, но и знамение времени. Ускоренное вы&
движение дворянской молодежи вообще делало тогдашних началь&
ников сравнительно более юными (средний возраст приобретения
генеральства, вычисленный по материалам книги В. М. Глинки и
А. В. Помарнацкого «Военная галерея 1812 года», составил 35 лет).
Тут, конечно, играли роль частые войны, ускорявшие движение чи&
нов, да и притом еще не был исчерпан петровский молодой порыв,
когда 30&летний генерал, посол, 35 — 40&летний министр — явление
обыкновенное, а полвека спустя, во времена Николая I, — крайне
редкое, почти невозможное.
Зато вместо лучших людей, уходящих в ссылку, опалу, молчаливую
оппозицию, вместо Чаадаевых, Ермоловых, вместо Онегиных, Печо&
риных приходят в ту пору иные. Причина же военных и прочих неудач
не только в отсталой технике, но и в постепенном распаде союза между
властью и активной дворянской интеллигенцией.
Идейность! Дело не просто в классовой, дворянской идейности
крепостника (она имеется и у Скотинина, и у Салтычихи!). Просве&
щенные люди, сознательно, убежденно помогающие власти, — боль&
шая, хотя часто и невидимая сила; а она в XVIII в. существовала, ибо
несколько десятилетий политических и личных свобод, дарованных
дворянству (конечно, за счет миллионов крепостных), — все это не
прошло даром: прямо из времен «петровской дубинки» и бироновских
зверств не могло явиться столько людей с мыслями и достоинством;
для декабристов и Пушкина требовалось 2 — 3 «непоротых» дворян&
ских поколения. Таких «нормальных» — не очень теоретизирующих,
но уже усвоивших определенные просвещенные принципы людей —
было в конце XVIII в. совсем не так мало, как может показаться из пе&
речня крепостнических ужасов эпохи. Идейные, просвещенные союз&
ники власти, разделявшие формулу известного государственного дея&
теля И. И. Бецкого: «Корень всему злу и добру — воспитание», — пере&
числяя подобных людей, назовем, естественно, лучших полководцев и
флотоводцев, государственных и культурных деятелей — Суворова,
Дашкову, Ушакова, Баженова…
258
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
О сенаторе князе Иване Владимировиче Лопухине (1756 — 1816)
много лет спустя будет сказано, что «его странно видеть среди хаоса
случайных, бесцельных существований, его окружающих: он идет ку&
да&то, а возле, рядом целые поколения живут ощупью, впросонках, со&
ставленные из согласных букв, ждущих звука, который определит их
смысл».
Всю жизнь сенатор проведет в спорах с высшими начальниками,
даже с царями, требуя смягчения, облегчения наказаний, и при всем
этом останется в уверенности, что «в России ослабление связей подчи&
ненности крестьян помещикам опаснее самого нашествия неприяте&
льского…»
Не увлекаясь, однако, перечнем людей знаменитых, задумаемся
хотя бы о такой категории, как родители будущих декабристов. Судя
по воспоминаниям деятелей первых тайных обществ, у большинства
родители были отнюдь не звери&крепостники (своим отрицательным
примером как бы бросавшие сына в объятия вольности), но хорошие
люди, исповедовавшие, как отец Якушкина, ценный принцип: «Бога
бойся, царя чти, честь превыше всего». Сходно писал о себе в 1807 г .,
накануне смерти участник заговора против Павла I Д. В. Арсеньев:
«Любил друзей, родных, был предан государю Александру и чести, ко&
торая была для меня во всю мою жизнь единственным для меня зако&
ном».
Честные, культурные поручики, капитаны, вроде Петруши Гринева
(достигавшие, впрочем, и высоких чинов, должностей), — таково было
многочисленное старшее поколение Муравьевых, таковы были (при
всей противоречивой сложности иных характеров) родители Бестуже&
вых, Розена, Горбачевского, М. Фонвизина, Волконского, Штейнгеля,
Чернышева, Лорера…
Итак, завершая рассуждение о первой группе русских людей (по ее
отношению к петровскому дуализму «просвещение — рабство»), кон&
статируем: среди просветившихся (дворян, разночинцев) сравнитель&
но немало хороших людей, идейных, сознательно или подсознательно
желающих нового просвещенного прогресса или просто верящих в
него… Постепенно вырабатывается тот гуманный, внутренне свобод&
ный, интеллигентный слой, которому предстоит играть выдающуюся
роль в истории и культуре следующего столетия, в формировании дво&
рянской революционности.
Вторая значительная группа российского просвещенного слоя ина&
че относится к «коренным вопросам». Тут находим Екатерину II, По&
темкина, Орловых, многих фаворитов, немалое число дворян на служ&
бе или в имениях — тех, кто хочет сохранения петровского раздвоения,
чтоб оставалось — в широком смысле — как есть, чтоб не страшиться
никаких «неминуемых следствий…». Они хотят «выгод просвещения»
(не отстать от Европы) и хотят сохранить рабство в экономике и поли&
тике.
Коронование Екатерины II. Объявление герольдами народу о торжестве коронования. С картины де Велли
260
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
На несколько десятилетий раньше подобный взгляд Петра был
идейным, исходящим из интересов общих, «того, что лучше для отече&
ства». Старая фразеология сохранилась и полвека спустя, хотя и по&
блекла, — достаточно сравнить торжественные речи 1710&х и 1770&х;
но два обстоятельства уже не позволяют Екатерине и ее сторонникам
избежать той или иной степени цинизма.
Во&первых, рост общей культуры, уроки Вольтера, растущая спо&
собность образованных людей к резкому анализу.
Во&вторых, откровенность, обнаженность российских полюсов,
недостаток характерных для западного общества плавных переходов,
«полутонов», что позволяет разумному человеку многое заметить и по&
нять. К тому же образованный дворянин неплохо знает народ (много
лучше, чем, скажем, буржуа), потому что все время имеет с ним дело:
как помещик — с крестьянами, как офицер — с солдатами. (Не хотим
отвлекаться, но заметим, что эта чрезвычайная прозрачность россий&
ского воздуха, кричащая обнаженность российских противоречий, ве&
роятно, одна из причин появления в стране людей, которые прозорли&
востью и ясновидением вскоре удивят весь мир, — мы говорим о вели&
ких русских писателях…)
Однако вернемся ко второй группе «просвещенных россиян» —
к правящим циникам.
Потемкин бьет в лицо полковника, и, заметив наблюдающего ино&
странца, объясняет: «Что с ними делать, если они все терпят?»
У каждого крестьянина в супе курица, у некоторых — индейка, объ&
являет царица к сведению Европы после путешествия по Волге; но
именно на этих берегах через несколько лет появится Пугачев.
Тартюфская ложь Екатерины, потемкинские деревни — все это не
объяснить просто тем, что Екатерина и Потемкин двоедушны… Это
отражение их программы, где желали совместить то, что исторически
не сходится.
Вопрос о том, устраивал ли Потемкин «декорации», фальшивые
поселения при проезде царицы на Юг, в лучшем случае не решен.
Е. И. Дружинина слишком легко отводит свидетельство Ланжерона,
как «не имевшего возможности наблюдать этот край при Потемкине».
Между тем новороссийский генерал&губернатор, правивший 30 лет
спустя, имел как раз немалые возможности для сбора весомой инфор&
мации, как этой видно из соответствующих страниц его записок.
Дело, однако, не в буквальном смысле отдельных эпизодов.
Как отмечает Я. Л. Барсков, один из лучших знатоков екатеринин&
ского правления, «ложь была главным орудием царицы; всю жизнь,
с раннего детства до глубокой старости, она пользовалась этим оруди&
ем, владея им как виртуоз, и обманывала родителей, гувернантку,
мужа, любовников, подданных, иностранцев, современников и по&
томков».
Французский посол Бретейль, наблюдая, как Екатерина II афиши&
рует свое горе и слезы по поводу гибели ненавистного ей супруга, за&
Глава I. Россия двести лет назад
261
метил: «Эта комедия внушает мне такой же страх, как и факт, вызвав&
ший ее».
Ложь в природе вещей. Разумеется, жизнь тысячекратно обогащала
предлагаемую схему (упрощенную, но необходимую для анализа!).
Редко попадались «химически чистые» типы прогрессивного просве&
тителя или циника, в разных дозах и то и другое присутствовало во
множестве людей из верхнего слоя страны. Разве мог бы держаться и
десятилетиями давать плоды тот союз лучших людей с властью, о кото&
ром уже говорилось, если бы многие лучшие люди не закрывали глаза
на жестокий цинизм верхов или не принимали бы частицу того циниз&
ма? Так же, как не были абсолютно циничны ни Потемкин, ни Екате&
рина.
Итак, мы представили два типа дворянской идейной ориентации:
просвещенный прогресс — циническое staus quo.
Существовал, наконец, третий подход к взрывчатой антиномии
«просвещение — рабство»: взгляд консервативный, отрицающий в бо&
льшей или меньшей степени те пути просвещения, которыми двига&
лась новая Россия; носители подобных идей были склонны к идеали&
зации старины, настороженно относились к «нужной, но, может быть,
излишней реформе Петра». Цитата взята из потаенного сочинения
М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России». Этот замечатель&
ный в своем роде документ был составлен в 1786 — 1787 гг. и представ&
лял развернутую консервативную критику «просвещенного абсолю&
тизма».
«Мы подлинно, — писал Щербатов, — в людности и в некоторых
других вещах, можно сказать, удивительные имели успехи и исполин&
скими шагами шествовали к поправлению наших внешностей. Но тог&
да же гораздо с вящей скоростью бежали к повреждению наших нра&
вов».
Историк писал об «изгнанной добродетели» и бичевал пороки
своей эпохи с такой энергией, что серьезно «задел» девять особ царст&
вующего дома, а более всего — Екатерину II.
Щербатов был не единственным просвещенным консерватором
XVIII столетия. Разврат, тартюфская ложь екатерининского правле&
ния не раз вызывали критику с позиций «старинной нравственности»;
такие деятели, как И. В. Лопухин, Н. И. и П. И. Панины, Д. И. Фонви&
зин, играя видную просветительскую, прогрессивную роль, не раз
притом мечтали о движении к будущему как бы «через прошлое», о ре&
ставрации утраченной патриархальной нравственности и ряда старин&
ных институтов (весьма знаменательно, что герой «Недоросля», отвер&
гающий непросвещенное свинство Простаковых, Скотининых, име&
нуется Стародумом!).
А. И. Герцен, оценивая много лет спустя общественно&политиче&
скую позицию Щербатова, колебался и впадал в любопытное противо&
речие. С одной стороны, он находил, что Щербатов представляет тра&
дицию темной старины (идущую от стрельцов, царевича Алексея и
262
Натан Эйдельман. ГРАНЬ ВЕКОВ
др.), что его «натянутый, старческий ропот … замолк без всякого отзы&
ва».
Но в то же время Герцен находит в авторе «Повреждения нравов…»
своеобразного предтечу славянофильства и таким образом вводит его в
рамки современной культуры и просвещения. Действительно, образо&
ваннейший мыслитель М. М. Щербатов принадлежит новому времени
и не может быть отнесен к «старинным невеждам». По многим корен&
ным вопросам расходясь, например, с Радищевым, Щербатов сходен с
ним в одном: что «по&екатеринински», «потемкински» жить нельзя;
поэтому, соединяя «Путешествие из Петербурга в Москву» с «Повреж&
дением нравов…» в одном конволюте (изданном Вольной русской ти&
пографией в 1858 г.), Герцен замечает: «Князь Щербатов и А. Радищев
представляют собой два крайних воззрения на Россию времен Екате&
рины. Печальные часовые у двух разных дверей, они, как Янус, глядят
в противоположные стороны».
Малоизученные проблемы дворянской консервативной оппози&
ции XVIII в. особо интересны и важны для нашего изложения. Разбор
подобных идей позволяет произвести известное (очень осторожное,
но необходимое) сопоставление «просвещенного консерватизма»
и своеобразных консервативных черт народной, крестьянской идеоло&
гии.
Разве образованное общество составляло большинство страны?
Разве не было миллионов людей, не отделявших просвещение от пора&
бощения, людей, ненавидящих в просвещении ту цену, которую за
него берут?
Речь идет о мнении народном, о том трагическом противоречии,
что «народ не делает разницы между людьми, носящими немецкое
платье»; о том, что побудило, например, Пугачева и его сторонников
не увидеть разницы между ученым&астрономом Ловицем и другими
«барами»: «Услыша, что Ловиц наблюдал течение светил небесных,
(Пугачев) велел его повесить поближе к звездам».
«Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан,
доволен был своей победой и смотрел уже равнодушно на немецкий
образ жизни обритых своих бояр». Автор приведенных строк через
12 лет уточнит, каково было «пугачевское равнодушие» народа к своим
барам…
Но разве дворяне&консерваторы «в простоте» примкнули к «народ&
ным идеалам», отвергающим систему Екатерины? Отнюдь нет… Одна&
ко существование двух социально полярных точек зрения, отрицаю&
щих (каждая по&своему!) «потемкинское» время, порождало, как уви&
дим, внезапные причудливые, очень сложные пересечения двух типов
консерватизма, своеобразные их апелляции друг к другу.
Изучение малоизвестных российских консервативных идей помо&
гает, по&видимому, понять происхождение и сущность такого сложно&
го, спорного исторического явления, как «павловская политика».
ТВОЙ
ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
ВСТУПЛЕНИЕ
Протекшие лета мелькают пред очами,
И в тихом восхищеньи дух…
Пушкин
Не было у меня ни одного знакомого, который родился бы в
XVIII столетии. Да и XIX вдруг далеко отступил.
А ведь оно было рядом, по соседству, в годы моего детства, — 1930&е.
В паспортах родителей преобладали 1900&е, но уж дедушки, бабуш&
ки — непременно из 1860–1880&х. Главы государств в ту пору все были
XIX века рождения. На одной улице со мной до самой Отечественной
войны жила знаменитая революционерка Вера Николаевна Фигнер,
которая была приговорена царским судом в 1884&м, а вышла на волю
из Шлиссельбургской крепости 20 лет спустя.
На юбилейных вечерах еще делились личными воспоминаниями
о Достоевском, Тургеневе, о переживших ссылку декабристах…
Ну что же
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас…
Веселую и беспощадную логику этих строк, сочиненных в селе Ми&
хайловском февральским днем 1826 года, смягчает, может быть, толь&
ко одно обстоятельство.
То, что строки тревожат наш разум и чувство, не стесняясь 150&лет&
ней дистанции, что, как только мы их произносим, образуется «канал
связи» между нами и находящимся под надзором отставным чиновни&
ком 10&го класса Александром Сергеевым сыном Пушкиным: он у нас
в гостях, мы у него…
Другие строчки приводят с собою другие века:
Все мерзостно, что вижу я вокруг,
Но жаль тебя покинуть, милый друг…
Произнесший это заклинание получает вместе с окончанием 66&го
шекспировского сонета свои 1600&е годы.
Земной свой путь пройдя до половины…
564
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
Твой, дантевский, XIV век:
Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…
И уж наш — «IX до Рождества Христова» век. Говорят, прожить на&
много больше ста лет нелегко. Пустяки. Смотря в какую сторону по
оси координат…
XXI век — направо, XIX — налево. Второе тысячелетие призрачно
близко, как вершина Джомолунгмы для альпинистов, переводящих
дух в последнем, предштурмовом лагере.
Стоит, однако, окунуться в старинный стих, музыку, живопись, быт,
воспоминание — и тебе уже не 15, 47, 80 лет, но — 115, 347, 880! Правда,
и этот путь, вверх по течению, не бесконечен. И все же изряден:
на 30–40 тысяч лет по крайней мере (время «человека разумного»).
И еще — миллиона на два, если признать более простых пращуров.
Конечно, мы не зря учим уроки и твердо знаем, что ничего из толь&
ко что описанного случиться не может.
Но если расковать воображение, обогатить его знанием, добавить
чувство, интерес, если захотеть, очень захотеть — тогда получится, и
даже странно будет, если не получится…
На первый же раз читателям предлагается превращение всего лишь
в сто& стопятидесятилетних.
XIX век; одной родни у каждого в том столетии никак не меньше,
чем в этом. Если читателю лет 15–20, значит, действующими лицами в
прошлом веке были восемь его прадедов и прабабок, шестнадцать их
родителей, тридцать два еще более старших прямых предков, а уж про
боковых сородичей что и толковать!
В общем, сотни, а то и тысячи самых близких живут на том острове
времени, что мы условно именуем прошлым веком. И разумеется, там
просто не счесть приятелей, милых или недругов, с детства знакомых
куда больше, чем предки и «кровники»…
Десять рассказов, десять выходов в XIX век.
Если мы серьезно стремимся вдохнуть, уловить аромат, колорит
века, его дух, мысль, культуру, нам непременно нужно просочиться в
тогдашний быт, в повседневность канцелярии, усадьбы, избы, гимна&
зии…
А затем — снова и снова приблизиться к высокой доблести, одному
из славнейших проявлений российской культуры того века: револю&
ционной мысли и действию, к декабристам, Герцену, их наследникам.
Век огромен, книжка мала.
Серьезный грех — о многом не рассказать. Еще хуже — своим де&
вятнадцатым веком не поделиться.
Итак, 1980&е — 1800&е…
ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА
Рассказ первый
«Вот это была музыка…»
Л у н и н: Должно быть, я когда&нибудь слышал этот мотив, и теперь
он мне пришел на память.
О ж е: Нет, это ваше собственное сочинение.
Л у н и н: Очень может быть.
Этот разговор происходит в Петербурге летом 1816 года. Двумя го&
дами раньше семнадцатилетний француз Ипполит Оже жалуется рус&
ским офицерам в Париже: его дела после падения Наполеона совсем
плохи…
— Следовательно, вы возлагали какие&нибудь надежды на павшее
правительство?
— Да, я надеялся, что в каком&либо сражении меня убьют.
— А что же настоящее правительство?
— Оно лишило меня даже этой надежды…
Офицеры пожалели юношу и уговорили перейти в русскую гвар&
дию: «Великий князь Константин смирен, как ягненок, нужно только
уметь блеять заодно с ним». И не успел Оже опомниться, как очутился
в Петербурге, одетый в измайловский мундир и почти без гроша.
Пока он размышляет, как быть, успевает познакомиться со многи&
ми примечательными людьми и делается даже популярным благодаря
остроумной болтовне, легкости пера и особенно из&за истории с «ку&
зиной&певицей» Луниной, «которую тогда было в моде находить инте&
ресной». Оже, поощряемый несколькими аристократами, пишет ей
объяснение в безумной любви. Лунина верит и притворно гневается,
меж тем как списки послания ходят по городу…
Но тут француз вдруг знакомится с Михаилом Луниным, после чего
начинается цепь их совместных приключений.
Шестьдесят один год спустя, в 1877 году, журнал «Русский архив»
напечатал воспоминания Ипполита Оже (в то время еще живого и здо&
рового) о его молодости и больше всего — о декабристе Лунине. Со&
всем недавно мне удалось отыскать подлинную французскую руко&
пись этих воспоминаний, содержащую, между прочим, несколько от&
рывков, которые по разным причинам Петр Иванович Бартенев,
издатель «Русского архива», печатать не стал.
566
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
Уважение к этим запискам за последние годы выросло, так как не&
которые факты удалось точно проверить. Оже пользовался старыми
дневниковыми записями и «хранил в специальном альбоме докумен&
ты, которые могли бы помочь когда&нибудь моим воспоминаниям о
России: визитные карточки, приглашения, деловые письма и т. п.».
Не заведи Лунин столь склонного к писаниям приятеля, не будь
этот приятель французом, запомнившим то, что в России полагалось
забывать, и не вздумай он в глубокой старости опубликовать свои за&
писи (пусть несколько приукрашенные), мы бы многого никогда не
узнали, например, о впечатлении, которое 29&летний гвардейский
ротмистр произвел на своего юного собеседника.
«Хотя с первого раза я не мог оценить этого замечательного челове&
ка, но наружность его произвела на меня чарующее впечатление. Рука,
которую он мне протянул, была маленькая, мускулистая, аристокра&
тическая; глаза неопределенного цвета, с бархатистым блеском, каза&
лись черными, мягкий взгляд обладал притягательной силой… У него
было бледное лицо с красивыми, правильными чертами. Спокой&
но&насмешливое, оно иногда внезапно оживлялось и так же быстро
снова принимало выражение невозмутимого равнодушия, но измен&
чивая физиономия выдавала его больше, чем он желал. В нем чувство&
валась сильная воля, но она не проявлялась с отталкивающей сурово&
стью, как это бывает у людей дюжинных, которые непременно хотят
повелевать другими. Голос у него был резкий, пронзительный, слова
точно сами собой срывались с насмешливых губ и всегда попадали в
цель. В спорах он побивал противника, нанося раны, которые никогда
не заживали; логика его доводов была так же неотразима, как и кол&
кость шуток. Он редко говорил с предвзятым намерением, обыкновен&
но же мысли, и серьезные, и веселые, лились свободной, неиссякае&
мой струей, выражения являлись сами собой, непридуманные, изящ&
ные и замечательно точные.
Он был высокого роста, стройно и тонко сложен, но худоба его про&
исходила не от болезни: усиленная умственная деятельность рано ис&
тощила его силы. Во всем его существе, в осанке, в разговоре сказыва&
лись врожденное благородство и искренность. При положительном
направлении ума он не был лишен некоторой сентиментальности,
жившей в нем помимо его ведома: он не старался ее вызвать, но и не
мешал ее проявлению. Это был мечтатель, рыцарь, как Дон Кихот,
всегда готовый сразиться с ветряной мельницей…»
От Оже не ускользнуло, что Лунин
«покорялся своей участи, выслушивая пустую, шумливую болтов&
ню офицеров. Не то чтобы он хотел казаться лучше их; напротив, он
старался держать себя как и все, но самобытная натура брала верх
и прорывалась ежеминутно, помимо его желания; он нарочно казался
пустым, ветреным, чтобы скрыть от всех тайную душевную работу и
цель, к которой он неуклонно стремился…»
Меж новыми приятелями «все рождало споры и к размышлению
влекло…». Оже весел, но благоразумен. Лунин упрекает: «Вы француз,
Лунин М. С.
568
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
следовательно, должны знать, что бунт — это священнейшая обязан&
ность каждого».
Среди всего этого возникает тот разговор о музыке, с которого на&
чалась глава. Оже приходит в гости и застает Лунина за фортепьяно.
Француз, мечтающий о литературном успехе и предпочитающий сти&
хи, выслушивает серию парадоксов:
«Стихи — большие мошенники; проза гораздо лучше, выражает все
идеи, которые составляют поэзию жизни; в стихотворные строки хо&
тят заковать мысль в угоду придуманным правилам… Это парад, кото&
рый не годится для войны… Наполеон, побеждая, писал прозой; мы
же, к несчастью, любим стихи. Наша гвардия — это отлично перепле&
тенная поэма, дорогая и непригодная». Из французов он любит только
«стихи Мольера и Расина за их трезвость: рифма у них не служит поме&
хой… Стихи — забава для народов, находящихся в младенчестве. У нас,
русских, поэт играет еще большую роль: нам нужны образы, картины.
Франция уже не довольствуется созерцанием: она рассуждает».
Прочитав стихи, принесенные Оже (а там — разочарование, миро&
вая скорбь…), Лунин снисходительно обличает: «Стих у вас бойкий,
живой, но какая цель?»
Выше прозы для него только музыка, самое свободное из искусств.
«Я играю все равно, как птицы поют. Один раз при мне Штейбель1
давал урок музыки сестре моей. Я послушал, посмотрел; когда урок
кончился, я все знал, что было нужно. Сначала я играл по слуху, по&
том, вместо того чтоб повторять чужие мысли и напевы, я стал переда&
вать в своих мелодиях собственные мысли и чувства. Под моими паль&
цами послушный инструмент выражает все, что я захочу: мои мечты,
мое горе, мою радость. Он и плачет и смеется за меня…»
Тут в «Русском архиве» эпизод обрывается, в рукописи же:
«Он продолжал свои вариации. Я слушал и восхищался, когда вне&
запно, поместив на пюпитр мой листок, он запел, без голоса, но с ду&
шою, мои стихи о разочарованном, найдя такую прелестную и ориги&
нальную мелодию, что я закричал от восторга, совсем забыв о своем
авторстве».
Лунин рассказал при случае о любимом композиторе, имени кото&
рого Оже даже и не слыхал, да и собеседник узнал недавно от первей&
ших знатоков музыки братьев Вьельгорских:
«Они оба были в восторге от произведений одного немецкого ком&
позитора… Чтоб развлечь моего зятя, Матвей Вьельгорский послал за
своим инструментом и стал играть. Жаль, что вас тогда не было! Вот
это была музыка. Мы не знали, где мы, на небе или на земле. Мы забы&
ли все на свете. Сочинитель этот еще не пользовался большой извест&
ностью; многие даже не признают в нем таланта. Зовут его Бетховен.
Музыка его напоминает Моцарта, но она гораздо серьезней. И какое
неисчерпаемое вдохновение! Какое богатство замысла, какое удивите&
льное разнообразие, несмотря на повторения! Он так могущественно
1
Известный музыкант.
Рассказ первый. «Вот это была музыка…»
569
овладевает вами, что вы даже не в состоянии удивляться ему. Такова
сила гения, но, чтоб понимать его, надо его изучить. Вы же во Фран&
ции еще не доросли до серьезной музыки. Ну, а мы, жители севера,
любим все, что трогает душу, заставляет задумываться…»
Не восемнадцатилетним мальчиком, а восьмидесятилетним па&
рижским литератором, видавшим на веку всякое, Оже все равно нахо&
дит Лунина необыкновеннейшим из людей:
«Он был поэт и музыкант и в то же время реформатор, полити&
ко&эконом, государственный человек, изучивший социальные вопро&
сы, знакомый со всеми истинами, со всеми заблуждениями… Я знал
Александра Дюма и при обдумывании наших общих работ мог оценить
колоссальное богатство его воображения. Но насколько же Лунин был
выше его, фантазируя о будущем решении важнейших социальных
проблем».
От музыки и поэзии перешли к делам житейским. Узнав, что Оже
и его знакомый капитан подают в отставку, Лунин радуется:
«— Вот вы и свободны! Капитан ваш умно поступил, сбросив очень
дурно позолоченные цепи, которые приковывают ко двору, где посто&
янно находишься на виду у монарха. Я собираюсь сделать то же самое.
— Вы?
— Я еще более на виду: у меня парадный мундир белый, а полуфор&
менный — красный».
Служить в кавалергардах накладно, отец не дает денег, возможен
арест за долги.
О ж е: Вы не первый, не последний.
Л у н и н: Тем хуже. Как скоро это такая обыкновенная вещь, для
меня она уже не годится. Если случилось такое несчастье, то нужно
выпутаться из него иначе, чем делают другие.
С родителем, Сергеем Михайловичем Луниным, почтительный
сын Михаил Сергеевич заключает неслыханную сделку: отец оплачи&
вает долги и дает немного денег на дорогу, сын же делает завещание…
в пользу отца, то есть отказывается от всех притязаний на имения, ка&
питалы и прочее. Он объявляет, что собирается туда, где есть дело, —
в Южную Америку, например, в армию борца за свободу генерала Бо&
ливара, — и на столе лежит уже испанская грамматика.
Любящая сестра Екатерина Сергеевна, ее муж полковник Федор
Уваров, сам отец, даже Оже ошеломлены столь резким прекращением
службы и карьеры.
Лунин, согласно записям Оже, отвечает импровизацией одновре&
менно по&русски, по&французски и даже по&испански:
«Для меня открыта только одна карьера — карьера свободы, которая
по&испански зовется Libertad, а в ней не имеют смысла титулы, как бы
громки они ни были. Вы говорите, что у меня большие способности, и
хотите, чтобы я их схоронил в какой&нибудь канцелярии из&за тщеслав&
ного желания получать чины и звезды, которые французы совершенно
верно называют плевком. Как? Я буду получать большое жалованье и
570
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
ничего не делать, или делать вздор, или еще хуже — делать все на свете;
при этом надо мною будет идиот1, которого я буду ублажать, с тем чтоб
его спихнуть и самому сесть на его место? И вы думаете, что я способен
на такое жалкое существование? Да я задохнусь, и это будет справед&
ливым возмездием за поругание духа. Избыток сил задушит меня.
Нет, нет, мне нужна свобода мысли, свобода воли, свобода службы!
Вот это настоящая жизнь! Прочь обязанности службы, существование
ненужной твари. Я не хочу быть в зависимости от своего официально&
го положения: я буду приносить пользу людям тем способом, каковой
мне внушают разум и сердце. Гражданин вселенной — лучше этого ти&
тула нет на свете.
Свобода! Libertad! Я уезжаю отсюда…»
Через несколько дней Лунин сообщает приятелю:
«— В Париже я был у Ленорман.
Оже: И что же вам сказала гадальщица?
— Она сказала, что меня повесят. Надо постараться, чтобы пред&
сказание исполнилось».
Оже не знал, где был Лунин в последнее время.
Еще 9 февраля 1816 года (когда он выздоравливал после одной не&
счастной дуэли) на квартире кузенов Матвея и Сергея Муравье&
вых&Апостолов, в гвардейских казармах Семеновского полка, состоя&
лось первое собрание первого русского тайного общества. Кроме двух
хозяев квартиры, там сошлись еще четверо: родственники Лунина —
подполковник Александр Муравьев и прапорщик Никита Муравьев,
поручик князь Сергей Трубецкой и подпоручик Иван Якушкин. Сред&
ний возраст собравшихся боевых офицеров, недавно прошедших путь
от Москвы до Парижа, не достигал даже 21 года, но как раз в этом об&
стоятельстве они видели свое преимущество.
«В продолжение двух лет, — вспомнит Янушкин, — мы имели перед
глазами великие события, решившие судьбы народов, и некоторым
образом участвовали в них; теперь было невыносимо смотреть на пус&
тую петербургскую жизнь и слушать болтовню стариков, восхваляю&
щих все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от
них на 100 лет вперед».
Никита Муравьев через десять лет напишет:
«На 22&м году жизни моей я вступил в Союз спасения, которого
правила возбраняли членам говорить свои мнения и сближаться с лю&
дьми чиновными и пожилыми, полагая их уже наперед противными
всякой перемене того порядка, к которому они привыкли и в котором
родились».
Союз спасения — название достаточно откровенное. Ясно, кого и от
чего должно спасать.
«В беседах наших, — напишет Якушкин, — обыкновенно разговор
был о положении в России. Тут разбирались главные язвы нашего оте&
1
Для приличия в «Русском архиве» напечатано: «Надо мной будет начальник».
Вид Аничкина дворца (дома Разумовского) и Невского проспекта
572
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
чества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обраще&
ние с солдатами, которых служба в течение 25 лет была каторга, повсе&
местное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к
человеку вообще».
Крестьянская свобода и Конституция: две главнейшие формулы
русской истории произнесены, и за это одного из шестерых (Сергея
Муравьева&Апостола) повесят, а остальных — в Сибирь, на срок куда
больший, чем их нынешний возраст…
Впрочем, Союз спасения недолго оставался делом шестерки. Лу&
нин, судя по всему, был седьмым, и трудно представить, чтобы он не
оказался среди кузенов&учредителей, если бы в феврале находился
в столице.
Позже следователи его спросят — кем принят?
«Я никем не был принят в число членов тайного общества, но сам
присоединился к оному, пользуясь общим ко мне доверием членов,
тогда в малом числе состоящих».
Лунин, двадцати девятилетний, принят двадцатилетними братья&
ми и друзьями, но почти в одно время с ним в Союз спасения вступают
еще несколько людей солидных: сорокалетний Михаил Новиков (пле&
мянник знаменитого просветителя Николая Новикова), человек, чьи
решительные убеждения, возможно, далеко бы его завели в 1825&м,
если бы не преждевременная смерть в 1822&м; тридцатилетний
штабс&капитан и уже известный литератор Федор Глинка. К ним сле&
дует добавить нового лунинского сослуживца, двадцати трехлетнего
кавалергардского поручика Павла Пестеля, двадцатилетнего семено&
вского подпоручика князя Федора Шаховского — и вот весь круг:
11 собеседников во спасение России (лето и осень 1816 года).
Отдельные подробности о Союзе спасения теперь с трудом улавли&
ваются из лаконичных воспоминаний и позднейших свидетельств:
арестованных декабристов больше допрашивали об их последних де&
лах, нежели о первых; многое забылось или было утаено, документы
союза были своевременно уничтожены самими заговорщиками.
Но, по крайней мере, один разговор — очевидно, похожий на мно&
гие другие — история сохранила. Время: конец августа или начало сен&
тября 1816 года; участники: Лунин, Никита Муравьев и Пестель. За&
шла, по всей вероятности, речь о том, как перейти от слов к делу спасе&
ния России: разрушить крепостное право и ограничить царя
конституцией с парламентом (за республику был в то время только
Михаил Новиков).
Все были согласны, что в России многое меняется с переменой цар&
ствования, и Пестель, составляя через несколько месяцев устав союза,
внесет туда пункт: не присягать новому царю, пока тот не согласится
на коренные реформы…
Как видно, уже тогда, в 1816&м, заговорщики «напророчили» себе
14 декабря 1825&го.
Но будущее темно; зато в недавнем прошлом была ночь с 11&го на
12 марта 1801 года, ускорившая «благодетельную замену» одного мо&
Сергей Иванович Муравьев&Апостол
574
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
нарха, Павла I, другим — Александром I; и тут Лунин между делом за&
метил, что нетрудно устроить заговор и убить Александра I на Царско&
сельской дороге по которой он обычно ездит без большой охраны. Для
этого достаточно собрать группу решительных людей и одеть их в мас&
ки (чтобы спутники царя не узнали убийц).
Пестель возражает, что прежде надо подготовиться ко взятию влас&
ти, «приуготовить план конституции». Лунин в такую прозу верит куда
меньше, чем в поэзию набега («Пестель… предлагает наперед енцик&
лопедию написать, а потом к революции приступить»).
Он и не подозревает, что уже сделал почти все для оправдания репу&
тации парижской гадалки, и даже нет необходимости отправляться за
море. Но он все же собирается…
Через несколько месяцев Лунин резко упрекнет Ипполита Оже, ко&
торый «не употребляет свои способности на пользу отечеству», сам же
напряженно ищет, выбирая способ своего служения… Союз спасения
его не связывает. Он не видит большой разницы — сражаться ли за
российскую свободу или за испанскую; судя по всему, надеется все же
когда&нибудь вернуться и привезти что&либо новое и важное для кузе&
нов&заговорщиков.
Оже уговаривает его ехать не в Монтевидео, а для начала хоть в Па&
риж.
Во&первых, он против людоедства, без которого, говорят, не про&
жить в пампасах или сельвасах. Во&вторых, «Старый Свет износился и
обветшал; Новый еще не тронут. Америке нужны сильные руки, Евро&
пе, старой, беззубой, нужны развитые умы».
В Париж так в Париж. Лунин заезжает к сестре, Уваровой, которая
спит; он не велит будить… Муж сестры Федор Уваров провожает до
судна, которое увозит путешественника в Кронштадт. Старый отец да&
рит на прощание пуд свечей из чистого воска, 25 бутылок портера, сто&
лько же бутылок рома и много лимонов. Лунин несколько растроган
и говорит Оже, что лимонов уж никак не ожидал и теперь видит, что
с отцом можно было поладить. Впрочем, он обещает, может быть, вер&
нуться через полгода… Согласно другим воспоминаниям, отец отдал
сыну свою библиотеку в 3000 томов, и тот разыграл ее в лотерею, рас&
пространил билеты среди своих товарищей и выручил около 1200 руб&
лей.
10 (22) сентября 1816 года в два часа пополудни груженный салом
французский корабль «Fidelite» («Верность») отправляется из Кронш&
тадта в Гавр с двумя пассажирами на борту…
Через три дня, в Балтийском море, важный разговор на палубе, ко&
торый Оже переписывает в свои мемуары из дневника:
«Лунин разбирал все страсти, могущие волновать сердце человека.
По его мнению, только одно честолюбие может возвысить человека
над животной жизнью. Давая волю своему воображению, своим жела&
ниям, стремясь стать выше других, он выходит из своего ничтожества.
Тот кто может повелевать, и тот, кто должен слушаться, — существа
разной породы. Семейное счастье — это прекращение деятельности,
Воспитательный дом в Москве
576
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
отсутствие, так сказать, отрицание умственной жизни. Весь мир при&
надлежит человеку дела; для него дом — только временная станция,
где можно отдохнуть телом и душой, чтобы снова пуститься в путь…
Это была блестящая импровизация, полная странных, подчас воз&
вышенных идей.
Я не мог с ним согласиться, но также не мог, да и не желал его опро&
вергать; я слушал молча и думал: «Какая судьба ожидает этого человека
с неукротимыми порывами и пламенным воображением?..»
На рангоут села птичка, ее хотели поймать, но Лунин потребовал,
чтобы ее оставили на свободе… Тут я мог представить ему опроверже&
ния на его теорию. Независимость — это единственная гарантия сча&
стья человека, честолюбие же исключает независимость от всего на
свете. Независимость дает возможность быть самим собой, не насило&
вать своей природы. В собрании единиц, составляющих общество, то&
лько независимые люди действительно свободны.
Бедный Лунин должен был признать справедливость моих доводов,
как бы подтверждение противоречивости, присущей каждому челове&
ку и в особенности честолюбцу… Когда я переписывал это место с по&
желтевших листков старого дневника, — признается Оже, — мною
овладело сильное смущение, как будто я заглянул в какую&нибудь
древнюю книгу с предсказаниями. Действительно, в речах Лунина уже
сказывался будущий заговорщик, который при первой возможности
перешел от слов к делу и смело пошел на погибель. Мои же мнения об&
личали отсутствие сильной воли, что и было источником моей любви к
независимости. По этой же причине я уберегся от многих опасностей
и мог дожить до старости».
Буря задерживает плавание. Они задыхаются в каюте, пропахшей
салом, но бодрятся. С палубы доносится бесхитростная матросская
молитва: «Всеблагая Богородица, на коленях молим Тебя, не дай нам
погибнуть в море». В «Русском архиве» эпизод этот сильно сокращен,
и почему&то не напечатан следующий рассказ:
«Так как встречный ветер свирепел, нам пришлось повернуть к
Борнхольму, где нас ждала более благоприятная погода, и мы встали
на рейде… Остров Борнхольм, принадлежащий Дании, имеет окруж&
ность 25 лье, а число его жителей достигает 20 тысяч. После завтрака за
нами пришла рыбачья шлюпка, и мы отправились на берег. Нас встре&
чал губернатор острова, который, к счастью, говорил по&немецки. Он
оказался любезным человеком, пригласил нас домой и представил се&
мье. Страна эта печальна, городок беден. Громадные каменоломни и
ветряные мельницы — его единственное богатство.
В церкви мы обнаружили орган, находившийся в очень плохом со&
стоянии. Однако Мишель, прикоснувшись к нему, добился какого&то
сверхъестественного эффекта. Темой его импровизации стала буря,
которую мы пережили: сначала легкое ворчанье ветра, затем рев и гро&
хот волн — все это ожило во мне, когда вдруг в промежутках возникла
мольба о помощи, обращенная к Всеблагой Богородице… Я был удив&
лен и очарован этой могучей имитацией. Многие окрестные жители
А. Г. Муравьева
Граф Панин
578
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
сбежались, не веря, что инструмент, так долго безмолвствовавший,
может звучать столь внушительно и нежно.
На скале, возвышающейся над берегом моря, — живописные развали&
ны замка Хаммерсхауз, построенного древними датчанами. В XVII веке
он был тюрьмой графа Урфельда, честолюбца, обрученного с принцес&
сой Элеонорой Датской, которая мечтала о короне. Во главе шведской
армии граф выступил против соплеменников&датчан, но был разбит и
схвачен. Он окончил свои дни в этом замке вместе с принцессой Элео&
норой, которая сама явилась, чтобы разделить его участь.
Руины очень живописны, и Мишель сделал прекрасный рисунок.
Этот замок называют «замком дьявола».
Когда стемнело, мы вступили на верную палубу нашей «Верно&
сти»…»
Затем путешественники еще продвинулись к западу, в Зунде стали
на якорь против Эльсинора и отправились на берег, в гости к принцу
Гамлету.
Лунин вдруг принялся обличать рефлектирующего принца словами
неунывающего Фигаро: «Люди, ничего не делающие, ни на что не го&
дятся и ничего не добиваются». Оже записывает и комментирует:
«К несчастью, он сам непременно чего&нибудь да добьется».
«Избыток сил», гордость, независимость завели Лунина на большую
высоту: опасный момент! Еще немного, и можно сделаться «сверхчело&
веком», демоническим героем, байроническим деспотом, который сра&
жается и даже умирает — от скуки и презрения к человечеству.
Но он слишком умен и начитан, чтобы не распознать угрозы, а рас&
познав, легко спрыгнуть с опасной тропы.
«Его философский ум обладал способностью на лету схватывать
полувысказанную мысль, с первого взгляда проникать в сущность ве&
щей… Он был самостоятельный мыслитель, доходивший большей ча&
стью до поразительных по своей смелости выводов».
После Зунда их еще долго носит по осенним водам. Наконец — по&
сле полуторамесячных скитаний — достигают Гавра, а на следующий
вечер дилижанс доставляет странников в Париж.
1817 год…
«В Лувре выскабливали со стен букву N1.
Наполеон находился на острове Святой Елены, и так как Англия
отказывала ему в зеленом сукне, то он переворачивал наизнанку свои
старые мундиры.
Французская академия назначила тему для конкурса: «Счастье, до&
ставляемое занятиями наукой».
Большие газеты превратились в маленькие. Формат был ограничен,
зато свобода была велика…
На реке Сене плескалась и пыхтела какая&то дымящаяся странная
штука, плавая взад и вперед под окнами Тюильрийского дворца; это
была механическая игрушка, никуда не годная затея пустоголового
1
Начальная буква имени Наполеон.
Больница Екатерининского времени
580
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
мечтателя: пароход. Парижане равнодушно смотрели на эту ненужную
затею…
Все здравомыслящие люди соглашались, что эра революции окон&
чилась навеки…»
В пестром обзоре Виктора Гюго не хватает лишь русского с кавале&
рийской выправкой, наследника громадных имений и тамбовских
душ, который, прибыв в Париж (и скрываясь под именем Сен&Ми&
шель), объявляет товарищу:
«Мне нужно только комнату, кровать, стол и стул; табаку и свеч
хватит еще на несколько месяцев. Я буду работать: примусь за своего
Лжедмитрия».
Зачем же было ехать так далеко?
Да затем хотя бы, что в Петербурге гвардейскому ротмистру, свет&
скому человеку, жить своим трудом почти невозможно: сочтут издева&
тельским чудачеством; да и литераторам как&то еще не привыкли пла&
тить. Скорее наоборот — знатным вельможам (Державину, Дмитрие&
ву) привычнее печататься за собственный счет.
Ипполит Оже узнает, что его друг собирается писать по&француз&
ски («Разве я знаю русский язык?»); желает сочинять, хотя в будущем
«писательство должно отойти на второй план: его заменит живое сло&
во, оно будет двигать вперед дело цивилизации и патриотизма»; но
прежде, повторяет Лунин, писатели и поэты, сочиняющие по&русски,
подготовят почву «для принятия идей». Оже утверждает, будто его рус&
ский спутник считал такими писателями Карамзина, Батюшкова, Жу&
ковского, Пушкина («Восходящее светило — лицеист Пушкин, маль&
чик, который является в блеске»).
«Я задумал, — продолжает Лунин, — исторический роман из вре&
мен междуцарствия: это самая интересная эпоха в наших летописях, и
я поставил себе задачей уяснить ее. Хотя история Лжедмитрия и носит
легендарный характер, но все&таки это пролог к нашей теперешней
жизни. И сколько тут драматизма! Я все обдумал во время бури…»
Оже вспоминает, что пришел в восторг от плана романа. Работа по&
шла быстро, и француз пожелал показать ее результаты компетентно&
му лицу. Лунин согласился, но просил не давать ученому:
«Мысль моя любит выражаться образами. Доказывать, что дважды
два четыре, я не берусь, но я хочу действовать на чувство читателя и ду&
маю, что сумею. Поэзия истории должна предшествовать философ&
скому пониманию».
Незаконченный роман прочитал Шарль Брифо, известный в ту
пору литератор, будущий член академии: «Ваш Лунин чародей! Мне
кажется, даже Шатобриан не написал бы лучше!»
В 1817&м «не хуже Шатобриана» означало превосходнейшую степень.
Брифо долго не мог забыть прочитанного, пытался порадовать не&
которых русских аристократов успехом соотечественника, но однаж&
ды услышал от княгини Натальи Куракиной: «Лунин — негодяй» (ве&
роятно, подразумевались разные его вольные разговоры и проделки
в России)…
Рассказ первый. «Вот это была музыка…»
581
От «Лжедмитрия» не сохранилось ничего, кроме заглавия. Можно
лишь догадываться, что смутное время с его анархическими страстями
и характерами привлекло Лунина по закону сродства: свобода выбора,
открывавшаяся в 1600&х годах для деятельных натур, тогдашних Луни&
ных (не слыхал ли Пушкин о том замысле?..).
Сестра Екатерина Уварова — брату Михаилу Лунину:
«В тебе есть что&то такое, что невольно располагает с первого взгля&
да в твою пользу и вызывает любовь. Таким, как ты, везде удача… Ты
чрезвычайно добр… У тебя только один недостаток, не очень важный,
твоя неугомонная страсть рыскать по белу свету…»
К письму жены Уваров приписывает, что у нее самой тоже один не&
достаток:
«Она Вас слишком любит… Иностранные послы скоро возненави&
дят Вас: как только Катинька завидит кого&нибудь из них, сейчас вру&
чает им письмо к Вам».
Тот же, кому «везде удача», в это самое время пишет Ипполиту Оже
(на время отправившемуся навестить родителей):
«Здоровье расстроилось, не могу встать с постели. Свечи я все сжег,
дрова тоже, табак выкурил, деньги истратил. Я сумею перенести не&
взгоду: и в счастии и в несчастии я всегда был одинаков. Но о Вас сле&
дует подумать…»
Он видит три выхода для приятеля — выпросить у отца три тысячи
франков, поступить на службу или переехать к родным.
«И тут можно найти средство приносить пользу обществу, и там
можно учиться и писать. Была бы только крепкая воля! Что же касает&
ся до меня, то я уже начал приискивать себе место. Всякий труд почте&
нен, если он приносит пользу обществу. Великий Эпаминонд1 был
надсмотрщиком водосточных труб в Фивах…»
К этому месту Оже сделал примечание, не попавшее в печатный
текст:
«В то время как русские армии еще оккупировали Францию, блестя&
щий, умный кавалергардский полковник цитирует Эпаминонда и Цин&
цинната2, толкуя о труде в ремесленной лавочке на пользу отечеству».
Говорили, что Лунин жил в мансарде у одной вдовы с пятью бедня&
ками, у них на всех был один плащ и один зонтик, которыми они поль&
зовались по очереди.
Насчет этой вдовы и других подробностей парижского жития со&
хранились еще забавные истории, рассказанные впоследствии самим
Луниным товарищам по сибирскому заключению:
«Он жил в пансионе у некоей мадам Мишель, которая привязалась
к нему. За столом она дала ему место рядом с собой — и каким столом!
Тарелки, ножи, вилки — все это было приковано цепями, — тут впер&
вые Мишель с ними столкнулся… Он зарабатывал иногда по 10 фран&
1
2
Э п а м и н о н д — древнегреческий полководец.
Ц и н ц и н н а т — древнеримский полководец.
582
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
ков в день писанием писем — он сделался публичным писцом и возил
по бульварам свою будку на колесах. Он рассказывал, как ему случа&
лось писать любовные письма для гризеток. Затем он переводил ком&
мерческие письма с французского на английский. Он писал их, завер&
нувшись в одеяло, не имея дров в своей мансарде».
Добавим, что он сочиняет даже поздравительные стихи (платят за
необыкновенный почерк!), наконец, дает уроки математики, музыки,
английского и… французского языка.
Чем и прожить русскому человеку, как не обучением парижан
французскому языку?..
Кажется, приравняв однажды бедность к дуэли или кавалерийской
атаке, он преодолевает ее с не меньшим наслаждением; много лет спус&
тя Федор Достоевский отметит особое мужество этого человека: к опас&
ностям войны, поединка были приучены многие его однокашники, но
не стесняться и не бояться бедности, нищенского труда — куда большая
редкость!.. Лунин, впрочем, верит в судьбу в том смысле, что человек
встречает достаточно всяких людей и обстоятельств, а искусство только
в том состоит, чтобы вовремя заметить и выбрать нужных людей и нуж&
ные обстоятельства… Век спустя Александр Блок напишет:
Мы любим все — и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений…
Оже признается, что многие дела и мысли Лунина были ему неизве&
стны или недоступны: то, в духе века, русский погружается в мудреные
рассуждения о магнетизме и мистических тайнах («Лунин и тут был
тем же привлекательным по своей оригинальности человеком, и я уве&
рен, что, если б он остался в Париже, он вошел бы в большую славу»);
или вдруг появляется в салоне очаровательной баронессы Лидии
Роже, где знакомится с неожиданными людьми — от великого Сен&
Симона до бывшего шефа полиции полковника Сент&Олера (Оже
признается, что беспокоился, как бы Лунин не скомпрометировал
себя как&нибудь перед полицейским, но Лидия Роже все уладила); од&
нажды отправляется вместе с Ипполитом навестить знакомого по Пе&
тербургу важного иезуита Гривеля, который находит, что «такие
люди… нам нужны». Однако Лунин и Оже не желают «делаться иезуи&
тами в штатском» (теми, что тайно проводят идеи ордена, внешне не
меняя образа жизни).
Но вот наступает день, когда Лунин «сделался необщителен». Оже
«не решался его расспрашивать, хотя и подозревал его в тайных замыс&
лах, судя по тем личностям, которые начали его посещать… Десять лет
спустя Бюше, один из главных деятелей карбонаризма, сказал мне, что
в их совещаниях участвовал какой&то молодой, пламенный русский; я
думаю, что это был Лунин».
Рассказ первый. «Вот это была музыка…»
583
Набраться политической науки, понять эти тайные союзы, опле&
тавшие едва ли не всю посленаполеоновскую Европу; может быть, в
них найти вожделенный рычаг, на который нужно бросить все способ&
ности, силы и честолюбие?
Кажется, новые знакомые отвлекали от Лжедмитрия, а XIX век
брал верх над XVII…
Но тут происходят события, сохраненные много лет спустя в воспо&
минаниях друзей. В России умирает Лунин&отец.
«Однажды, когда Мишель был за столом, послышался стук кареты
по мостовой, привыкшей лишь к более или менее целым сапогам мир&
ных пешеходов. Входит банкир Лафитт, спрашивает у него имя, вруча&
ет ему 100 000 франков. Лунин приглашает весь ошеломленный табль&
дот во главе с мадам Мишель на обед за городом, везет их туда в экипа&
же, дарит мадам кольцо — и по окончании обеда прощается с ними
навсегда».
«Теперь я богат, — рассуждает Лунин, — но это богатство не радует
меня. Другое дело, если бы я сам разбогател своими трудами, своим
умом…»
Оже спрашивает, собирается ли Лунин теперь домой? «Если дела
позволят; какие это дела, вы не спрашивайте лучше, все равно я вам не
скажу правды…»
Что бы стало с Луниным, проживи его отец еще лет десять — два&
дцать?
Скорее всего, не сносил бы головы: в Париже ли, Южной Америке
или — возвратившись на родину. Возможно, способности и ум как раз
и погубили бы его, бросая то к одному, то к другому («Избыток сил за
душит меня…»).
На прощальном вечере у баронессы Роже Лунин беседует с Анри де
Сен&Симоном, маленьким, уродливым, удивительно вежливым, маг&
нетически интересным собеседником. Великий философ сожалеет об
отъезде русского:
«Опять умный человек ускользает от меня! Через вас я бы завязал
отношения с молодым народом, еще не иссушенным скептицизмом.
Там хорошая почва для принятия нового учения.
— Но, граф, — отвечал Лунин, — мы можем переписываться! Разго&
вор и переписка в одинаковой мере могут служить для вашей цели…»
Сен&Симон, однако, предпочитает устный спор, где «всякое возра&
жение есть залог победы».
«Да и потом, когда вы приедете к себе, вы тотчас приметесь за бес&
толковое, бесполезное занятие, где не нужно ни системы, ни принци&
пов, одним словом, вы непременно в ваши лета увлечетесь полити&
кой…»
Баронесса заметила, что Сен&Симон сам беспрерывно занимается
политикой.
«— Я это делаю поневоле… Политика — неизбежное зло, тормоз,
замедляющий прогресс человечества.
584
Натан Эйдельман. ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
— Но политика освещает прогресс!
— Вы называете прогрессом беспрерывную смену заблуждений».
И Сен&Симон принялся развивать свои излюбленные мысли, что
необходимо развивать промышленность и науку, освежая их высоким
чувством, новым христианством, «а другой политики не может быть
у народов».
На прощанье он говорит Лунину:
«Если вы меня забудете, то не забывайте пословицы: погонишься
за двумя зайцами, ни одного не поймаешь. Со времени Петра Вели&
кого вы все более и более расширяете свои пределы: не потеряйтесь
в безграничном пространстве. Рим сгубили его победы: учение Хри&
ста взошло на почве, удобренной кровью. Война поддерживает раб&
ство; мирный труд положит основание свободе, которая есть неотъ&
емлемое право каждого».
После ухода Сен&Симона русский, по словам Оже, «долго молчал,
погруженный в размышления».
Однако коляска и лакей, нанятые за деньги, присланные из Петер&
бурга, уже ждут. Лунин говорит, что охотно взял бы Ипполита в Рос&
сию, но тот не захочет жить за его счет, да и не нужно это; и с обычной
дружеской беспощадностью объясняет на прощание:
«— Я вас знаю лучше, чем вы себя, и уверен, что из вас ничего не
выйдет, хотя способности у вас есть ко всему.
— Не слишком ли вы строги, милый Мишель?
— О нет! С тех пор как вы вернулись на родину, вы занимаетесь пус&
тяками; а между тем вам открыты все пути, и вы бы могли, употребив
свои способности на пользу отечества, подготовить для себя хорошую
будущность.
— Я понимаю, что вы хотите сказать, мой друг! Вы уже не в первый
раз стараетесь вразумить меня насчет политики, но это напрасный
труд: из меня никогда не выйдет политического деятеля.
— Тем хуже для вас. Ваше отечество теперь в таком положении, что
именно на этом поприще можно приносить пользу.
— Кроме этой, есть еще и другие дороги.
— Большая дорога и короче и безопасней. Не думайте, что мое пре&
бывание во Франции останется без пользы для России. Если б вы были
таким человеком, каких мне надо, то есть если бы при ваших способ&
ностях и добром сердце у вас была бы известная доля честолюбия, я бы
силою увез вас с собою, конечно, не с той целью, чтоб вы занимались
всяким вздором в петербургских гостиных».
У заставы русский и француз обнялись и расстались навсегда.
Оже заканчивает записки: «Я продолжал вести бесполезную жизнь,
не понимая своей действительной пользы…»
Лунин и его друзья еще появятся на страницах нашей книги; но
прежде повествование коснется совершенно иных областей давней
российской жизни.
СОДЕРЖАНИЕ
ТВОЙ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
Введение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 7
Пушкинский пролог . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 9
Глава I. 27 января 1723 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 16
Глава II. 4 октября 1737 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 28
Глава III. 25 ноября 1741 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 43
Глава IV. 6 июля 1762 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 63
Глава V. 29 сентября 1773 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 85
Глава VI. 29 сентября 1773 года (продолжение) . . . . . . . . . . . . . . . . 101
Глава VII. 30 июня 1780 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 128
Глава VIII. 9 августа 1789 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 139
Глава IX. 12 декабря 1790 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 150
Глава X. 1793 года апреля 28 дня . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 167
Глава XI. 28 сентября — 6 ноября 1796 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . 181
Глава XII. Последние дни предпоследнего столетия . . . . . . . . . . . . . 205
Эпилог . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 240
ГРАНЬ ВЕКОВ
Часть I
Глава I. Россия двести лет назад . . . . .
Глава II. «Бедный князь…» . . . . . . . .
Глава III. «Романтический император» .
Глава IV. Один и сто тысяч . . . . . . . .
Глава V. 33 миллиона . . . . . . . . . . .
Глава VI. «Дьявольский бред» . . . . . .
Глава VII. «Скоро это лопнет…» . . . . .
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
245
263
291
315
335
354
372
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
385
442
461
474
496
527
544
554
Часть II
Глава VIII. Конспирация . . . .
Глава IX. Конец года и века . .
Глава X. Новый век . . . . . . .
Глава XI. Март . . . . . . . . . .
Глава XII. Одиннадцатое марта
Глава XIII. После полуночи . .
Глава XIV. Двенадцатое марта .
Заключение . . . . . . . . . . . .
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
Содержание
795
ТВОЙ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
Вступление . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 563
Первая половина
Рассказ первый. «Вот это была музыка…» . . . . . . . . . .
Рассказ второй. Старец Афанасий . . . . . . . . . . . . .
Рассказ третий. Письма . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рассказ четвертый. «О сколько нам открытий чудных…»
Рассказ пятый. «Ты смирен и скромен» . . . . . . . . . .
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
565
585
610
629
663
Рассказ шестой. За 150 лет и 5000 вeрст . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рассказ седьмой. «Век нынешний и век минувший». . . . . . . . . . . .
Рассказ восьмой. «Очень старая тетрадь» . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рассказ девятый. Серно . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рассказ десятый (окончание седьмого). Век нынешний и век минувший
Заключение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
702
722
744
764
778
792
Вторая половина
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа