close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Шаклеева Александрина
Дочки-матери
Действующие лица:
Ляля, 49 лет.
Жоржик, 35 лет. Ее сосед.
Вовка, 30 лет. Бывший ученик Ляли.
Машенька, 28 лет. Дочь Ляли.
Случайные люди.
1
Захолустный городишка. Убогая окраина. В типичной хрущевке типовая квартира, давно
не видевшая ремонта. Стены безнадежно серы и обшарпаны. В местах, где обои
отклеиваются, видны газеты времен наших праотцов с заметками о первом полете
человека в космос. Среди всей этой серости пробивается когда-то яркий агитационный
плакат еще военных времен: «Ты будешь жить счастливо!» На одной из стен
расположились книжные полки, часть из них заполнена книгами, на других стоят
бутылки разного цвета и формы. В комнате есть балкон, дверь на который подперта
стопкой книг. Балкон всегда открыт, но видно лишь высокий серый дом напротив, не
оставляющий солнцу возможности пробраться в это жилище. Небо низкое и серое. В
комнате на полу сидит женщина, про таких говорят: «неопределенного возраста». На
ней желтое платье оттенка «вырви глаз». Короткие волосы с давно отросшей
стрижкой взбиты в старомодные локоны. Перед ней таз с мыльной водой и несколько
бутылок. Женщина моет их и тщательно оттирает этикетки. Чистые бутылки она
аккуратно ставит на полки. Когда места не хватает, собирает книги и кладет их в
стопку у дверей балкона, а на их место водружает новые бутылки.
Ляля. Вот папа приедет, поедем на дачу. Я там буду соки домашние делать. А Машка
маленькая еще совсем, мы ее в колыбельку деревянную положим. Ее еще мой дед для меня
смастерил. А на воздухе спать ой как хорошо. Сеточкой прикроем, чтоб комары да слепни
не кусали, и будет дите спать спокойно. Это не в городе этом вонючем томиться. Лапушка
мои любимая! А по вечерам мы баньку топить будем и чай пить из самовара, а какая
картошечка в печи вкусная получается. Красота! А для Машки там и первый прикорм. Это
не отраву эту баночную есть, я ей супчики лучше варить буду. Возьму кабачок, зелени
разной, капустку цветную, подсолим немножко, и суп-пюре получится. У Машеньки уж к
лету зубы пойдут, а прикармливать своим-то лучше. И никакой аллергии не будет… Как
хорошо… На дачу! На дачу! На дачу!
Ляля вдруг замолчала и мечтательно задумалась, не переставая при этом протирать
бутылки.
Места мало, конечно, но это ничего. Мы с Машкой на диване спать будем, а папка на печи.
Там хорошо, удобно. Там диафильмы смотреть можно, а еще я в детстве любила забраться
на печь, обняться с бабушкой и читать сказки. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…
Голос за окном. Лялька! Лялька!
Ляля быстро сгребает бутылки в кучу и прячет их под диван, затем подбегает к окну, на
ходу успевая поправить прическу.
Ляля. Че?
Голос за окном. Че-че? Уй через плечо (голос довольно смеется). Открывай давай.
Ляля выходит из квартиры, спустя непродолжительное время возвращается в компании
мордатого мужчины спортивного телосложения.
Жоржик. Чёй-то домофон опять не работает. Не платишь чёль?
Ляля. Так не с чего платить.
Жоржик. А чё с работой-то?
Ляля (передразнивая). Че-че, уй через плечо (Жоржик самодовольно хихикнул).
Устроилась на прошлой неделе в киоск. Сутки через трое чебуреками торговать. Так там
хозяйка такая сука попалась, и недосдачу на меня повесила и паспорт забрала. Говорит, не
отдаст, пока я ей деньги не верну. Ты, говорит, мой киосок грабанула. Киосок, блин…
(Ляля задумывается и бормочет себе под нос)А я между прочем, филфак с красным
дипломом окончила. Чебуреками в «киосоке» торгую…
Жоржик. Ну ты ж баба ученая - справишься. А я фуру пригнал, теперь неделю дома.
Гуляй, рванина, пока есть сила (довольно ржет). Ну че, мечи давай на стол.
Ляля. Картошка есть вареная. Будешь?
Жоржик. Не густо.
Ляля. Ну извини. Бананьев нема.
Ляля достает из холодильника большую чугунную кастрюлю, ставит ее на стол.
Жоржик (открывая крышку и насаживая картофелину на вилку). Кто спонсор?
Ляля. Вова привез, он мальчик хороший. В школе с двойки на тройку перебивался, а вон
как поднялся.
Жоржик (ухмыляется) Недоносок! (ставит на стол бутылку)Рюмки че ли давай.
Ляля достает рюмки. Ставит на стол. Жоржик разливает. Они выпивают молча, не
чокаясь. Жоржик закусывает картошкой. Ляля глотает и даже не морщится. Она
достает из кармана платья пачку сигарет и зажигалку. Закуривает.
Во время всей следующей картины на сцене появляются разные люди. Кто-то курит,
бросая окурки прямо на пол, кто-то присаживается к Ляле и Жоржику и просто
слушает, кто-то выпивает, кто-то выносит из комнаты разные вещи. К концу картины
в комнате беспорядок и еще большая разруха, чем в начале. Жоржик иногда реагирует на
людей, вступает с ними во взаимодействие. Ляля – нет.
Жоржик. А я в этот рейс с Борькой поехал, а то у Толяна сын родился. Третий уже, а он
дочку хочет. Говорит, девки пап больше любят.
Ляля (задумчиво смотрит на стол). Пап любят… больше любят, да… А в меня в школе
мальчик был влюблен, Костя Край. Вот такая фамилия у него была смешная – Край.
Ляля встает из-за стола и направляется к шкафу. Она долго там роется, пытается чтото найти. В итоге достает красный фотоальбом с золотой надписью «Школьные годы
чудесные».
Он тихий такой был, страшненький. Лицо все в прыщах, очки. Умный был. Семья
интеллигентная. Во, глянь (показывает Жоржику фотографию). Меня любил с первого
класса. Ты представь, с первого класса!.. А я над ним смеялась. Я тогда, дура, не
понимала, что замуж надо выходить за положительных, которые тебя любят. Молодая
была, все за страстью гонялась. Казалось, как так, я вся такая раскрасавица и буду с
уродом этим по улицам ходить. Да надо мной же люди смеяться будут!
Жоржик. А я думаю, что сын – это сила. У настоящих мужиков всегда сыновья
рождаются. Если баба сына не родила, то и на хер такую бабу. Надо искать ту, которая
может.
Ляля (вдруг пристально посмотрев на Жоржика). Пол ребенка зависит от отца. Только у
мужчины есть и икс, и игрек хромосомы.
Жоржик. Чё?
Ляля (закуривая снова, обреченно отвечает). Ничё. Любил, говорю меня, сильно.
Жоржик. Нет, вот я – настоящий мужик. У меня между прочем черный пояс.
(демонстрирует пару приемов, не вставая со стула) У меня-то точно сын будет. А если
баба мне дочь родит, я ее выгоню. Нагуляла значит, шаланда, значит.
Ляля. А в десятом, ну тогда ж десять классов всего было, то есть все выпускной уже.
Костик ко мне подходит и тихо так, заикаясь, говорит: «Я люблю тебя». А я, дура, ржать
начала, сильно, спрашиваю, любишь-то? А он мне: «Сильно». А я ему и в окно ради меня
прыгнешь? А он мне: «Прыгну». Ну, я и говорю, прыгай. А он, представляешь, прыгнул!
Ну, в самом деле, прыгнул! Мы на втором этаже были, возле кабинета математики. Я эту
гребаную математику на всю жизнь запомнила.
Жоржик. Сын у меня будет, и баба будет. Я сына Гришкой назову в честь деда. У меня дед
был – голова и стальные яйца. Мужик то есть. Он во время войны босиком через лес шел.
Я его и не видел ни разу, а горжусь. Сына точно Гришкой назову. Григорий Георгиевич,
звучит, а? (через короткую паузу) И мне кажется, что звучит. Сын. Точно сын. Я спорт,
конечно, проебал… Но я мужик. Я настоящий мужик (наливает и залпом выпивает).
Ляля. Да ты не переживай так, он живой остался. Я к окну бросилась, а он там лежит в
куче желтых листьев… маленький такой, тоненький. Я, знаешь, в детстве книгу читала,
«Роман и Юлька» называется. Так там парень тоже ради нее в окно прыгнул, правда, он
там погиб. Фильм еще такой был «Вам и не снилось», помнишь? Но он там живой
остается. Хеппи энд типа. Да как ты вспомнить-то не можешь? Там еще песня была
(напевает, поет чисто, голос красивый, хотя многолетнее курение на нем отразилось):
«Я уплываю, и время несет меня с края на край, С берега к берегу, с отмели к отмели друг мой, прощай…»
Жоржик. Я ж молодой был! Дебил, бля… Мне батя всегда говорил, что я дебил. Прав
видать был покойничек (Жоржик смотрит в потолок). Мы в тот вечер шли с друзьями,
пили, конечно. Ну и пристали к нам фраера какие-то. Они еще непростые были, на
мотоциклах фендибоберных. А мне ложить на их мотоциклы, у меня в кулаках сила (бьет
по столу). Ну то-сё, драка, короче. Один из них меня толкнул, а я на ногах не удержался,
рожей прям в стекло упал. Я хуй знает, откуда там это стекло было. В общем, я руки-то
подставил, когда падал. Рожу спас, а руки в мясо. А у меня соревнования на носу были. Я
уже на Россию должен был ехать. Проебал я все с руками этими.
Ляля. Так я и после этого до него не снизошла. Посмеялась только и все. Он ко мне потом
на выпускном подошел, говорит: «Лялька, а давай поцелуемся?» Осмелел, видать понял,
что все – это его последний шанс. Вот и осмелел. А я такая положительная была.
Отличница и все дела. Так, представь, я в десятом классе думала, что, если мальчик с
девочкой поцелуются, у них дети будут. Да че ты ржешь? Я тебе честно говорю. Вот прям
так и думала. Мне ж никто не объяснял. Это сейчас телевизор, интернет, вечные споры об
уроках сексуального воспитания… А тогда что? Тогда секса не было. Все за семью
замками, при выключенном свете, под одеялом и чтоб ни звука лишнего. Это ж не то что
интимно было, стыдно это тогда считалось. Срам! Темная я была, пай-девочка. Откуда это
женское, коварное тогда во мне выплывало? Я ему говорю: «Целуй, только глаза закрой!»
Так он глаза закрыл, губы вот так трубочкой вытянул (показывает) и стоит. Я там так и
прыснула от смеха, убежала. А он стоит, над ним мальчишки наши ржали. Его тогда
побили вроде. Я уж и не помню. Сейчас он большой начальник. Бизнес у него.
Косметическая сеть «17 мгновений». Каких, блин, мгновений? Весны что ли? Где она
весна-то? Все ждут ее, мол, солнце и праздник жизни. А посмотришь так всё кругом
серым-серо, и говно под ногами. Вот и весь праздник. А он прыщи вывел, я его на встречи
выпускников видела. Он меня тогда не узнал даже. Я тогда, знаешь, какая толстая была?
Очень я после школы раздалась. Это сейчас я похудела. Но теперь уж ни красоты, ни
молодости. Жизни во мне теперь нет… Он женился, конечно. Только детей у них нет. А
детей нет в семье и счастья тоже нет.
Жоржик (уже изрядно захмелев, встает и надвигается на Лялю): У кого, бля, детей нет?
У меня нет? Я настоящий мужик, сука! Слышишь, сука? Ты че не веришь мне? Да мне
всего 35! У меня еще сын будет. Не от тебя, конечно, сука ты старая, а от настоящей бабы!
От молодой! У нее кудри по плечам и духами от нее пахнет! Духами поняла, сука?!
(Жоржик бьет Лялю по лицу) А от тебя гниющими зубами и перегаром прет! (бьет снова)
Самая умная она, бля! (бьет. Удары звучат очень звонко. Ляля не сопротивляется. Она
вообще не меняется в лице). Чей ты, тварь, тогда со мной тут водку жрешь, раз ты умная
такая? Раздевайся, сука! (Жоржик кидает Лялю на диван). Я мужик, поняла? Меня
слушаться надо!
2
Ляля лежит на диване под старым одеялом. Просыпается. Встает и подходит к зеркалу.
На лице у нее большой синяк. Ляля аккуратно трогает его, морщась от боли. Тяжело
вздыхает и идет в душ. Из душевой доносится плеск воды и пение Ляли: «Я уплываю, и
время уносит меня…» Ляля поет не протяжно, скорее мелодекламируя. Из душа Ляля
выходит в клетчатой мужской футболке и старомодных джинсах, с когда-то модными
ржавыми потертостями. Она явно посвежела. Подходит к зеркалу и замазывает синяк
тональным кремом «Балет». Ляля убирает комнату: подметает окурки, заправляет
диван, убирает со стола, оставляя только пустые бутылки.
Ляля (оглядывая комнату): Суки. Даже игрушки машкины вынесли.
Ляля набирает таз с водой и начинает оттирать этикетки от оставшихся бутылок.
Чистые она ставит в шкаф.
В комнате появляется Вовка. Он хорошо одет и гладко выбрит, но есть в нем какая-то
забитость и излишняя интеллигентность. В руках у него пакеты с продуктами.
Вова (глядя на бутылки на столе): Ольга Витальевна, вы опять? Ольга Витальевна, ну
нельзя же так.
Ляля виновато потупила взгляд.
Вова: Ольга Витальевна, давайте я вас к наркологу запишу, а?
Ляля: Зачем к наркологу? Вовка, не придумывай. Со мной все в порядке.
Вова: Ну как же в порядке? А это что (показывает на бутылки)? Ольга Витальевна, я
устал уже с вами разговаривать. Ну вы как маленькая. Ну нельзя же так. Вы молодая ж
женщина еще. Вам на работу надо. Я тут вакансию видел, учителем в школе и предмет
ваш.
Ляля (разбирает пакеты, которые принес Вовка): За это спасибо (кивает на большую
пачку макарон и другие продукты), но в школу не пойду. Я тебе сто раз говорила, что не
вернусь. Я директором была, а теперь учителем пойду? Ну уж нет. У меня стаж двадцать
лет был. Я и простым учителем работала, все дебилам стихи читала, думала, что ёкнет у
них. Помню, институт только окончила, Машке года еще нет, а я целыми ночами по
печатной машинке стук-стук-стук. Заправлю, значит, лист-копирка-лист, чтоб несколько
раз не печатать и долблю со всей дури, чтоб буквы четкие выходили. Знала ж, что никто
учебников не носит, так хоть раздать им. Ну наглядное пособие, типа. Уж как я тогда
старалась… Машка росла, годы шли, а я все по печатной машинке стук-стук-стук. А
время-то тяжелое были: кризис и все дела. Зарплату вообще не платили. Так у нас при
школе магазин был, я там под зарплату наберу лапши быстрорастворимой и шпротов, чай
там еще был… Мерзкий такой. С жирным мужиком в шляпе на упаковке. Вот заваришь
его и будто соломы тебе в кружку накидали. Как для скота. И вот этот чай он как-то
особенно унижал что ли. Мне кажется, что после того чая-то и не страшно ничего. Сломал
он меня. Я по ночам к открытым урокам готовилась у Машки в комнате. Муж спать хотел
и его стук машинки раздражал. Так мы с Машкой на магнитофоне кассету с Высоцким
поставим и слушаем. И Машка маленькая подпевает: «Рвусь из сил, из всех сухожилий, но
сегодня опять, как вчера…» А потом замолчала, села на кровати и говорит: «Это ему, мам,
воздуха не было. Свободы ему, мама, не хватало». Вот ведь как… а ей всего четыре года
было. Я ее даже боялась иногда. Она, знаешь, как старик в толпе детей. Все бегают, кричат,
а она сядет на скамейке и сидит. И глазищами только своими хлоп-хлоп. Я ее иногда за
этот взгляд, будто всезнающий, знающий больше, чем всё, прям пришибить хотела. Вот
посмотрит она бывало и так паршиво-препаршиво станет… Вот такая я, Вова, херовая
мать.
Молчание
Ляля: Я иногда думаю, а почему я именно ее родила-то? Она у меня от второй
беременности. В первую я аборт сделала, потом после того, как Машку родила, снова
забеременела, тогда еще сомневалась, думала что-то, но в итоге на аборт пошла, а дальше
я их уже и не считала. Как ты думаешь, а смотрят сейчас на меня сверху эти деточки?
Были они или нет? Я раньше об этом не задумывалась почему-то… И даже, когда на
чистку приходила, а там в темноте тебя на кресло посадят, ноги раздвинут и на весь
кабинет стук сердца. Это, чтоб одуматься еще время было. А я лежала и ничего не
чувствовала. Стучали там сердца моих деток, а у меня ничего нигде не свербило, я только
лежала и думала, что жопа мерзнет.
Молчание
Ляля (задумчиво смотрит в мутное небо, виднеющееся в дверном проеме балкона): Как
думаешь, Вовка, есть Бог или нет? Ведь родила ж я почему-то именно Машку. Из них
многих - её одну… Почему именно её?
Повисло тяжелое молчание. Где-то вдалеке звучит детский смех, слышно как во дворе
скрипят качели.
Ты меня не ругай, Вовка. Я перед Машкой очень виновата. Я знаю, что мне бросить
надо… Я не буду, честно, не буду. Я ж сама смотрю иногда на себя в зеркало и не верю,
что это я. А на них, на алкашей этих, тоже смотрю и думаю, ну вот, где они и где я? Как я
так упасть могла? Почему это со мной все?
Детский смех приближается. Ляля прислушивается к нему и начинает улыбаться.
Ляля: А Машка в детстве серьезная была: не развеселишь ее просто так. Не буду я
больше, Вовка, пить. Вот те крест.
Вова (печально вздыхая): Ольга Витальевна, да я это уже сто раз слышал. Вам, может, в
церковь сходить? Я в это не верю во все, но вот вы говорите, есть ли Бог? Он есть. Он в
нас. Бог – любовь. Как ни банально, но любовь выше всего на свете. В любви спасение,
тетя Ляля. В человеке, тетя Ляля, всегда побеждает Бог. Любить надо, тетя Ляля…
Ляля: А я люблю.
Вова: Кого?
Ляля. Жору. Я ради него даже Машку с температурой под сорок дома одну бросила. Она
тогда уже в Москве училась, а тут на каникулы приехала. Я ее полгода не видела и два дня
сидела с ней как приличная мать, а потом поняла, как слинять от нее по-тихому, чтоб без
нравоучений. Сказала ей, что в аптеку за лекарствами пойду, денег взяла, а сама к нему. И
дома не показывалась неделю, пока она с папашкой своим в санаторий не умотала. Я тогда
с балкона Жоркиного все смотрела, если идет Машка, значит, не уехали они еще. У нас
собака тогда была. И я видела, что она больная, зимой в тридцатиградусный мороз, еще и
собаку выгуливает. Я видела и не возвращалась. И так херово от этого было, что я еще
больше пила, чтоб не помнить эту фигуру ее черную с черной собакой на фоне огромных
белых сугробов.
Молчание
Ляля. Вишь че… Дочь родную ради него бросила, значит, люблю.
Вова (подходит к Ляле и смотрит на синяк, который предательски проступает сквозь
штукатурный слой «Балета») Любите? А это? Или бьет, значит, любит? Теть Ляль, ну вы
ж умная тетка. Ну какой Жора? Да вас Жора козел конченый. Да он только и может, что
водку жрать и женщин бить. Тетя Ляля, да одумайтесь же вы! Вы меня, конечно, извините,
но не Жору вы любите, а пить. И оправдываете себя. И ответственность на себя брать не
хотите ни за что, а так же легче. Мол, я алкоголичка, что с меня взять?
Молчание.
Ляля (зло): Ну и что ж? На помойку меня теперь? Со счетов списать? Вам же всем
неудобно, что я живая еще. Вот сдохну, и всем легче будет.
Вова (обреченно вздыхая): Давайте в церковь сходим, а? Я сам не знаю, но вдруг поможет?
Вот вы верите?
Ляля: Я не знаю, крещеная я или нет.
Вова: И чего? Верить-то все равно можно (во время этого монолога Вова ставит на
входную дверь новый замок). Я вот крещеный, точно знаю, а в церковь не верю. В Бога
верю, а в церковь – нет. Но иногда так плохо бывает, что хоть волком вой. Вроде и хорошо
все и уговариваешь себя, что человек ты счастливый, а все не то. Жизнь-то короткая и
зыбкая. Сегодня мир со мной, а завтра без меня. И также в автобусах все на работу едут и
никому, ни одному человеку на земле, нет дела до того, что меня в этом мире больше нет.
И вот так иногда что-то мрачное такое, серое из подсознания к горлу подкатывает, и тогда
я в церковь иду. Потому что батюшки на мерсах ездят и стейки свиные в пост жрут, а в
церкви все равно люди идут толпами, пол там грязный целуют и лбом об него долбятся.
Они там энергию свою оставляют, молятся там, все самое сокровенное там свое
открывают. От того места это такие сильные. И иконы есть такие, ну специальные.
«Неупиваемая чаша» называются. Я когда в Серпухове в командировке был, за отца там
свечку ставил, а когда вернулся, то аккурат на похороны. Машина его пьяного сбила, но я,
теть Ляль, все равно верю. У меня не сработало, потому что я, когда в церковь зашел,
матом подумал. Вот так вот очередь к иконе увидел и подумал «Вот хуёво-то как». Вот и
не сработало (проверяет ключ в замке. Для этого выходит из квартиры и открывает ее
своим ключом, заходит). Работает, теть Ляль!
Ляля: Нет, Вов, в церковь не пойду. Стыдно мне в церковь.
Вова: Теть Ляль, я тогда в Серпухове икону купил. Возьмите (достает из бумажника
икону). Пусть у вас будет. Вот я ее сюда давайте поставлю (ставит иконку на книжнобутылочную полку).
Ляля морщится, но молчит.
Ляля: Давай обедать, философ. Ты тут пока демагогию разводил, я вот яичницу пожарила.
Вова: Давайте, теть Ляль (идет мыть руки. Перекрикивая шум воды, оттуда), я не
демагогию (возвращается). Я вам дверь починил, а то опять замок снесли. Устроили тут
проходной двор. Уже ж все вынесли и брать-то нечего. Возьмите ключи (дает Ляле связку)
и не пускайте вы больше никого.
Ляля: Садись, Вов. Я хлеба сейчас нарежу.
Вова (пробуя яичницу): Опять вы пересолили, Ольга Витальевна. Вы ж знаете, что я соль
не ем. Недосол на столе, а пересол в голове. Соль, Ольга Витальевна, это белая смерть.
Ляля: Водка.
Вова: Я ж не пью, теть Ляль.
Ляля: Водка, Вова, это белая смерть. А соль – это так… инфарктик.
Оба жуют и смеются.
3
Квартира Ляли. За окном темно. В дверь кто-то стучит. Ляля ходит по комнате
кругами и повторяет, как заклинание: «Не пущу. Не пущу. Не пущу». Чем громче стучат,
тем громче бормочет Ляля. Вдруг стук прекращается. Ляля еще какое-то время, как
мантру, повторяет: «Не пущу», потом останавливается, прислушивается и бросается к
окну. Открывает окно и кричит: «Жора, Жорик! Я спала! Жора, я не могу одна! Мне
страшно, Жора!»
Жоржик: Ты че орешь, дура? Пьяная что ль?
Ляля поворачивается. Жора стоит на пороге.
Ляля: А ты как? А ты это?..
Жоржик: Да скрутил я замок, пока ты орала, как кошка.
Жоржик подходит к Ляле.
Жоржик: Любишь меня, сука пьяная, да?
Ляля: Я не пила.
Жоржик: Отвечай, говорю. Любишь меня?
Ляля: Я, Жора, одна быть боюсь. Сдохнуть одна боюсь. Хуже собаки.
Жоржик (хватает Лялю за волосы и приближает ее лицо к своему): Ты любить меня
должна!
Жора ржет и отпускает Лялю.
Жоржик: Испугалась. А ты не ссы, я добрый. А это че за хуета (показывает на иконку)?
Недоносок этот принес что ли? Ну он и лох. Таскается сюда, жратву тебе таскает. Н хуя
козе баян?
Ляля: Я с ним занималась бесплатно. Помогла ему экзамены в институт сдать. А он может
с моей помощью нормальным человеком стал. Он же из неблагополучной семьи, там не
разберешь, кто пьет больше – папка или мамка. А он умненький был, хоть и с двойки на
тройку перебивался. Я его пожалела, потому что каждый заслуживает шанс.
Жоржик: Тереза, бля. Сама не просыхает, а отпрыскам алкашным она шансы давала. Ну
пиздец.
Жоржик пристально смотрит на икону.
Жоржик: И че? И ты уверовала в царствие небесное? Думаешь тебя, алкоголичку, которая
водку в магазинах таскала, в рай примут? Не по рылу каравай тебе скажут. Вот бля
(поднимает указательный палец вверх, словно изрек мудрость, достойную пера Ницше).
Жоржик продолжает смотреть на икону.
Жоржик: Че она выпялилась-то на меня? Че ты смотришь? Вот бля.
Жоржик встает и отходит так, чтоб не видеть икону. Достает из кармана бутылку,
ставит на стол.
Жоржик: Рюмку дай.
Ляля ставит на стол одну рюмку.
Жоржик: А ты че? Пить бросила? Бога испугалась или подшил тебя пидор этот?
Ляля: Бросила.
Жоржик: Как всегда или кара небесная тебе в печень саданула?
Ляля: Да отстань ты, дурак.
Жоржик: За дурака-то и ответить можно. Тебе еще повезло, я добрый сегодня. У меня
праздник сегодня.
Жоржик выжидательно смотрит на Лялю. Она протирает бутылки и не обращает на
него внимания. Ляля, наконец, сдается.
Ляля. Ну и какой праздник?
Жоржик. Ты пить бросила (ржет). Да сын у меня родился сегодня. Пять лет назад. Только
я когда с женой развелся, она его с собой в Казань увезла. У нее отец там. И все. С тех пор
я сына-то и не видел. А я его ждал. Я его Гришкой назвать хотел. Жена не дала. Назвала
Ратмиром. Ей, мол, с детства нравится. Говорила, второго ты назовешь…
Молчание. Ляля не пьет, она очень сосредоточена. Видно, что она пытается держаться.
Жоржик растерян, ее поведение ему непонятно.
Жоржик: Ляль, давай за сына, а?
Ляля: Нет. Вовка заходил. Говорит Машенька ему звонила. Приедет, наверное, скоро.
Опять молчание. Жоржик смотрит по сторонам, думая за чтоб еще зацепиться. Пить
один он не хочет. Посидев так некоторое время, встает и начинает одеваться.
Жоржик: Я, Ляль, тогда пойду. Раз ты теперь чистенькая такая, то и я тебе не пара
больше.
Ляля занервничала и стала быстро ходить по комнате. В итоге садится за стол.
Ляля. Не надо. Я одна не могу. Я одна боюсь. Это я сегодня сама не своя просто. А за
сына, конечно. За сына выпить надо.
Жоржик довольно улыбается. Разливает по рюмкам и произносит: «За сына! За Ратмира
Георгиевича!» Звучит песня: «Я улетаю, и время несет меня с края на край, с берега к
берегу…» Мелодия убыстряется и в итоге будто зажевывается. По мере ускорения
мелодии Ляля и Жоржик все быстрее разливают и пьют, разливают и пьют… Свет на
сцене постепенно гаснет, пока в световой точке не остается одна пустая бутылка.
4
Играет песня: «Я улетаю, и время несет меня…» В световой точке одна пустая бутылка.
Рука ставит в нее букет цветов. Свет постепенно рассеивается. По ободранной лялиной
квартире ходит молодая девушка. На вид ей лет 27-30. Вид у нее строгий, почти грозный.
Она из породы тех людей, которые всегда держат себя, никогда не дают волю чувствам
и не позволяют себя отпустить. Достает из сумки телефон, сбрасывает звонок и песня
обрывается: «Достали. Сказала ж. Нет меня. Роуминг».
Машенька. Это ж надо такой срач развести. Мама! Ма!
Появляется Ляля. Она посвежела, похорошела и даже будто помолодела. На ней платье,
волосы хорошо уложены.
Машенька. Ма, ну сколько можно-то? Ну каждый раз, когда я приезжаю, я вижу здесь
одно и тоже. Вечный срач. Вы всю квартиру уже загадили с алкашами своими. Ты б хоть
их к себе не водила. Ну бухала б у них, а свою-то квартиру зачем угаживать?
Ляля (включает дуру): Да никого здесь не бывает.
Машенька. Я что идиотка по-твоему? Я что не вижу? (тяжело вздыхает) Что с
паспортом?
Ляля. Так я сходила. Ну, понятно, про чебуречницу-то я ту не рассказывала, сказала, что
потеряла. А там очередь такая была… Ну а ты ж мне деньги на дорогу давала, ну я
подумала, что пешком-то полезнее гулять… Ну и пошла в магазин, купила себе газировки,
попила чуть-чуть, поставила в сумку, а она разлилась на документы.
Машенька. Ноу комментс.
Ляля. Машка, ну я ж не специально. Маш, а ты мне еще денег дай – я все сделаю.
Машенька. Ага, щаз. Разбегусь, догоню и еще раз дам. А что там за газировочка, кстати,
была?
Ляля. Да тоник обычный.
Машенька. Пила опять то есть?
Ляля. Да разве ж это пила? Это ж газировка.
Машенька. Да у тебя всегда так: пиво, тоник – это фигня. Вот, когда водки нажрусь и, как
свинья, в луже хрюкать буду, то это да – это выпила немножко. Это не права.
Ляля смеется.
Машенька (раздраженно). Че ты ржешь, как дура?
Ляля осекается.
Машенька. Я, мам, тебя к парикмахеру записала. Я сама заплачу. На руки тебе денег не
дам.
Ляля. Маш, ну что ты начинаешь? Я ж сказала, что больше не буду.
Машенька. Да сколько мне лет, столько практически я и слушаю это твое «не буду».
Ляля. Ой, что ты сочиняешь…
Машенька. Я сочиняю? А кто всегда, когда с работы шел, покупал себе настойку рябины?
Ляля. Не было такого, Машка.
Машенька. Ага. И прятала ты ее всегда под раковиной, за мусорным ведром. И думала,
что никто ничего не замечает. Ты ж пить не умеешь. Ты с одного глотка пьяной
становишься, ты себе даже представить не можешь, как ты становишься омерзительна…
Ляля (раздраженно). Ой, ну все, хватит. Хватит мне читать нравоучения.
Пауза.
Ляля. А ко мне недавно тетя Тина заходила, помнишь ее?
Машенька. Нет.
Ляля. Ну как? Тетя Тина, у нее еще муж был дядя Толя и две дочери. Старшая Даша, а
младшая, как ты – Машка. Машка второго ребенка родила уже. У нее сыну Даньке три
года, а тут дочь она родила, назвала Настей.
Машенька. Дурацкое имя.
Ляля. Имя как имя. Анастасия.
Машенька. А я сразу эту, ну с противным голосом, из сказки «Морозко» вспоминаю.
«Тепло ли тебе, девица?» ну и так далее.
Ляля. Тетя Тина говорит, что ее Машка твою страничку в Интернете нашла, они
фотографии твои смотрели. Говорят, ты на меня похожа стала.
Машенька (резко, видно, что ей это неприятно). Свинья на ёжа. Я похожа на папу. А тетя
Тина твоя уж лет десять как прибухивает. Ты, кажется, с ней и начинала спиваться? Она
шар зальет и еще не то скажет. А Маша ее? Образования нет, сидит с мамой-алкоголичкой
и мужем-выпивохой, детей чумазых рожает и осуждает меня, как какую-нибудь телку из
«Дома-2». Писала она мне. Да после того, что она мне сказала, можно и с крыши сигануть.
Ляля. Ну так это они дуры. Я их не просила.
Машенька. Она меня осуждает. Говорит, что я тебя бросила. А я, мама, так тебе скажу…
Она ж тоже в Москву ездила, поступала, но не взяли ее. Ей просто деваться некуда.
Выбора не было. Это она мне про свое благородство заливала, что она мамочку свою из
рук зеленого змия выхватывает. Ага, конечно. Да было б ей куда уйти, там бы только пятки
сверкали. Осуждает она меня…
Ляля. Ну да… Ну да…
Машенька. Я, может, и не лучшая дочь. Ну что уж там, так оно и есть – не лучшая. Но,
мама, ты пойми, у меня выбора нет. Ты сейчас сидишь рядом, говоришь со мной и будто
все нормально, а завтра сбежишь бухать со своим дружком. И зачем мне здесь оставаться?
Гнить? С тобой вместе катиться в пропасть? Ты не хочешь себе помочь. Тебе удобно
считать себя самой несчастной, у тебя ж все вокруг виноваты, все козлы. А ты, конечно, на
коне. Ты лучше всех, тебя просто обижают все. Ты жалеешь себя очень, а это грешно, мам.
Слишком много чести к собственной персоне – это, мамочка, гордыня. Грех это.
Ляля. Я, Маня, в бога не верю. Нет его бога. Ничего нет. Родился, жил и помер – вот и все.
Машенька. Ну это кому как угодно.
Молчание.
Машенька. Я вчера позвонила, тебя на собеседование записала. Администратором в
социальную парикмахерскую (вздыхает). Это даже не смешно, мама, я от твоего имени
звоню работодателям. Тебе почти пятьдесят… Это какой-то кошмар. Ты давно могла найти
работу.
Ляля. Я уже сто раз объясняла, что работы нет. Я искала. Везде один лохотрон.
Машенька. Ты лапшу на уши друзьям своим вешай. Я вчера вечером прошла пешком три
остановки и заходила в каждый магазин. В пяти висят объявления о поиске работников,
возраст не принципиален. Это, мама, от желания зависит. Можно бухать и плакаться, что
жизнь – дерьмо и люди – гады, а можно поднять жопу и делать что-то, бороться за жизнь,
за счастье.
Ляля. Легко сказать, когда тебе нет тридцати.
Машенька. Мама, ты что меня не слышишь? Проснись! Я принесла тебе шесть вакансий,
шесть номеров телефона. Иди и работай. Что еще? Я записала тебя в парикмахерскую, я
купила тебе платье, чтоб было в чем ходить на работу. Так давай же вперед. Или ты
признаёшь, что ни хрена ты не хочешь? Я работаю на двух работах, живу в съемной
конуре с тараканами, потому что на большее мне не хватает денег. Я покупаю вещи на
сайте бесплатных объявлений и ем продукты по акции, а почему? Потому что мне надо
содержать мою молодую и здоровую мать, которой насрать на всех, кроме себя. Я не могу
выйти замуж, не могу родить, потому что у меня есть ты. У меня нет сил тащить еще когото. Да и кто возьмет в приличную семью дочь алкоголички?
Ляля. Все-таки ты такая же брюзга, как и твой папаша. А не замужем ты только потому,
что не умеешь веселиться.
Машенька. Зато ты у нас шибко веселая.
Ляля. Да, я веселюсь несмотря ни на что. Ты знаешь, какое у меня было детство?
Машенька. Я миллион раз слышала историю твоего трудного детства, но это не повод
гробить себе всю жизнь.
Ляля. Думаешь? Вот у тебя мать есть. Да, херовая, но все-таки мать. Ты вот сейчас
можешь со мной поговорить. А моя мать умерла, когда мне не было и двух лет. А ведь я
была у нее поздним ребенком, она рожала меня для себя. Для любви. Когда мать умерла,
мои брат и сестра, им тогда было девятнадцать и двадцать два, уехали в другие города. И
больше я никогда не слышала о них. А отец снова женился. Женился на мигере. Она била
и меня, и отца. Она выбросила все фотографии матери. Маша, я не помню ее лица. Я не
помню маминого лица. Отец меня любил, но он был слишком мягок, чтобы защитить меня
и как только я вышла замуж, он повесился. Этот мир не для слабых. Он вытеснил моего
отца и теперь вытесняет меня.
Машенька. А попробовать бороться? Идти против обстоятельств. Да, у тебя была тяжелая
жизнь, но это не значит, что теперь надо убить себя и убивать всех вокруг себя. Ты ведь
уничтожила и меня, и папу.
Ляля. Ой не надо. Это он меня бросил. Он козел.
Машенька. Мама, когда мы жили вместе, ты каждый вечер говорила мне, что отец
испортил тебе всю жизнь, что ты его ненавидишь, а, когда он ушел и освободил тебя от
тяжелого бремени в лице себя, ты стала ныть, что ты несчастная брошенка. Муж – козел и
изменник бросил тебя, между прочем, далеко не идеальную жену и хозяйку с малолетней
дитяткой на руках. А мне тогда было восемнадцать и я уже не жила с вами. Определись,
чего ты хочешь. Теперь ты говоришь, что нет работы, когда я показываю тебе множество
вариантов. Если ты хочешь сорваться в обрыв и бьешь по протянутой тебе руке, вместо
того, чтоб в нее вцепиться, то никто не сможет тебе помочь.
Ляля. Как же меня это в тебе бесит.
Машенька. Да ты в принципе от меня не в восторге. Я с этим смирилась.
Ляля и Маша молчат. Маша протирает полки.
Машенька. Зачем ты хранишь все эти бутылки? Это что трофеи? У вас, у алкоголиков, так
принято? Как у охотников?
Ляля (улыбается). Нет. Это для сока.
Машенька (впервые за все это время смеется, но смеется как-то горько). Какого еще
сока, мама?
Ляля. Который ты будешь пить на даче.
Машенька. Ты совсем чокнулась.
Ляля пожимает плечами и начинает готовиться ко сну. Она умывается и переодевается
в нелепую футболку, явно не ее, с дурацкой надписью: «Я больше не глупая». Маша, глядя
на мать, не может удержаться от смеха. Ляля ложиться на диван и накрывается
старым потертым одеялом. Машенька сидит у нее в ногах и пьет чай. Ляля уже уснула,
Машка ложится рядом и прижимается к матери. Спустя недолгое время Ляля
просыпается и высвобождается от машиных рук. Она на цыпочках пробираются к
выходу. Ляля тихо достает из сумки Маши деньги и ускользает за дверь, даже не
заметив, что дочь смотрит на нее. Маша еще какое-то время продолжает лежать,
потом корчится в позе эмбриона и горько навзрыд рыдает, можно сказать, что это воет
подстреленный зверь.
Машенька (вытирая слезы, смотрит на стоящую на полке иконку. Ту самую, что
оставил Вова). Господи, если ты есть, если ты слышишь меня… Нет, я не сомневаюсь, ты
есть. Господи, я знаю, что ты есть. Ты рядом. Ты во мне. Ты в моей пьянице-матери. Ты
даже в этом дебиле Жорке. Господи, я знаю, что ты есть (тычет пальцем в икону) Ты! Ты!
Ты! Ну помоги же мне! У меня сил нет. За что ты меня так? В церковь я не хожу? Да, не
хожу. Но разве вся моя жизнь не есть непрерывный разговор с тобой? Разве ж я жизнью
своей и поступками не отвечаю на то, что ты создал меня? Разве я хоть раз усомнилась в
том, что ты есть? Да я сдохнуть хочу здесь и сейчас, если этот искореженный увечный мир
– это лучшее, что есть. Если это все, что есть. Ради чего тогда все? Ради того, чтоб меня
земелькой посыпали, и черви меня обглодали? То есть все мои слезы, смехи, все мои
мысли, действия и стремления, все это прах… Крах… Я просто корм для отвратительных
червей, на которых я боюсь наступить после дождя… Я не могу больше! Я хочу как в
детстве, сесть в старый пазик и думать, что я его водитель и делать: «Ту-ту», умиляя
сидящих вокруг бабушек. Хочу выйти из автобуса и бежать по залитой солнцем тропинке,
а мама будет смеяться и говорить: «Вот егоза!» А на даче папа и дед. И волосы деда горят
таким рыжим цветом, будто его облизала солнечная корова. И дед уже заряжает
диафильмы и набрал для меня малины… И все прекрасно, и я мыслю сказками, и впереди
целая жизнь… Господи, спаси и сохрани. Помоги нам, Господи…
Молчание. Маша тупо смотрит на икону. Потом встает, механическим движением
наливает себе холодный чай и садится за стол.
На дачу… Как хорошо было на даче… На дачу! На дачу! На дачу!
5
Раннее утро. Светает. На диване сидит опухшая Маша. В квартиру, пытаясь не
скрипеть и не издавать лишних звуков, пробирается Ляля.
Машенька. Мама, ты можешь не стараться. Я не сплю.
Ляля пьяна, но усердно делает вид, что трезвая, из-за чего выглядит еще хуже.
Машенька. Сходи в душ, мама. От тебя пахнет.
Ляля покорно идет в душ. Слышен шум воды и пение Ляли: «Ты погляди, ты погляди, ты
погляди и не осталось ли что-нибудь после меня». Ляля выходит из душа. Она не
протрезвела, но выглядит уже лучше.
Машенька. Мама, мне надоело. Все. Баста. Я буду продавать квартиру.
Ляля. Машка, как продавать? А я? А меня куда? А я что?
Машенька. Тебе комнату куплю. Гостинку или как там они называются.
Ляля. Я не поеду.
Машенька пожимает плечами.
Ляля. Не поеду. Сдохну лучше. Вены порежу.
Машенька (очень устало): Да на моей памяти ты уж раза четыре вены резала, раза три
таблетки пила. Ну из окна, наверно, только не прыгала. Так у нас первый этаж. Тут
убиться не получится, а так-то что? Толпу только веселить.
Ляля. И что мать на помойку теперь можно? Ты мне коробку там поставь из-под
холодильника и дырку вырежи вместо окна. И герань херову на «Момент» приклей, чтоб
уютно было.
Машенька ничего не отвечает. Устало смотрит на мать и начинает протирать полки.
Ляля плачет и причитает: «Вырастила на свою голову тварь неблагодарную». Заходит
Жоржик. Маша, как дикий зверь, в один прыжок, бросается к порогу.
Машенька (рычит): Ну-ка вышел из моего дома. Вон! Я сказала: пошел вон!
Жоржик. Во, бля. Лялька, надо предупреждать ж, что здесь пропиздушка твоя истеричная.
Жоржик гогочет, но все-таки разворачивается и уходит, напоследок отправляя Ляле
воздушный поцелуй.
Машенька. Мама, поспи. Сейчас пять утра, а в десять у тебя собеседование. Было бы
неплохо выглядеть как нормальный человек.
Ляля. Да пошла ты со своими собеседованиями. Не пойду я никуда.
Ляля берет из холодильника кастрюлю и уходит. Маша устало опирается о дверной косяк
балкона и задумчиво смотрит на улице, тихо повторяя: «На дачу… на дачу…
отдохнуть… мне нужно отдохнуть…»
6
Маша и Вова ходят по квартире. Они делают ремонт, что-то обдирают, ровняют,
собирают.
Машенька. Вовка, спасибо тебе за помощь. И за то, что маме помогаешь. И сейчас с
ремонтом. Надо было квартиру в порядок приводить. Я б одна тут долго мучилась.
Вова. А покупатели уже есть?
Машенька. Да ты что? Надо сначала ремонт сделать, потом покупателей можно
приводить. Тут же еще глаз да глаз нужен, чтоб не угадили. А то мы тут будем корячиться,
а она потом под всеми заборами своих друзей соберет и засрет все в один вечер.
Вова. Давно ее нет?
Машенька. Уже больше недели.
Вова. Маш, ты как вообще?
Машенька. Знаешь, я устала. Вот как когда кто-то в семье очень болен, то рано или
поздно смиряешься. И ждешь для него освобождения. Я не так, конечно… Ты не подумай.
Но вот смотрю на нее и не понимаю, как такое произойти-то могло? Вот будто живет
человек, а потом, бац, а от него остались только какие-то воспоминания: обрывки да
огрызки. И не человек уже, а гора мусора. Ты, я и мама – все мы просто мусор какой-то.
Ревущий и страдающий, чувствующий и мыслящий, но все-таки мусор. Ничтожные мы
все. Не знаю, где сейчас мама, думает ли она обо мне… Меня осуждают все, мол, вот
выросла тварь бесчувственная, а что я могу? Я ее к батарее привяжу и скажу: «Мам, а
люби меня больше, чем водку». Смешно ж. Или вот сейчас начнется, что я мать родную из
квартиры выпнула. Я хочу ее отселить и чем дальше, тем лучше. Ну вдруг у нее мозг на
место встанет. А здесь она даже если пытается, то к ней алкаши эти прут и снова все по
накатанной. Я устала их разгонять, убирать за ними. Я ж девушка, в конце концов. Я и так
всю жизнь как лошадь какая-то… Какое там детство… Она мне один раз в детстве
тамогочи пообещала купить. У всех такие были, помнишь? Там собачку себе или кошечку
заводишь и ухаживаешь за ней. Денег тогда особо не было, и мама мне сказала, что с
отпускных купит. Я ждала. А она отпускные с подружкой пропила. Мне арбуз принесла. Я
на этот арбуз смотрю и про тамогочи спрашиваю, а она мне: «Радуйся, что вообще что-то
купила. Ты для меня что ли думаешь самое главное? Да ты для меня триста семьдесят
девятое место». Я эту цифру навсегда запомнила. Я триста семьдесят девятая для родной
матери, а ведь говорят, что никто никогда не будет любить нас больше мамы. Так что у
меня шансов нет.
Вова. Шанс есть всегда.
Вова подходит и обнимает Машу. В этот момент в квартиру вваливаются пьяные Ляля и
Жоржик.
Ляля. Не поеду я никуда! Все! Хватит! Я тут остаюсь! Я никуда не уеду. Я зимой тут буду,
а летом на даче. Жоржик, садись. Ты здесь хозяин.
Машенька. Мама, успокойся и иди спать. А вы (обращается к Жоржику, который
тушит сигарету о только что наклеенные обои) выметайтесь вон из моей квартиры.
Жоржик. Ага, ща.
Жоржик ржет. Маша наступает на него. Ляля орет: «Свободу! Свободу!» и дико
истерично смеется. Вова бегает вокруг Ляли, не зная, что сделать.
Машенька. Пошел вон из моего дома! Ты мерзкий вонючий алкаш, вон отсюда!
Ляля. Не смей с ним так разговаривать. Я его люблю. А тебя, тварину, вообще зря родила.
Ненавижу тебя! Ненавижу! Че вылупилась, отродье ты козлиное? Я папашу твоего
ненавижу и тебя за то, что на него похожа. За то, что «папа» твое первое слово, за то, что
любишь его всю жизнь, за то, что не прокляла его, когда он к стерве той ушел. За то, что
жизнь мне испортила. Да, если б не ты и твой папочка-козлина, я б знаешь, где была? Да в
меня такой мальчик в школе был влюблен. Костя Край. Вот от него я родить должна была.
А ты ошибка моя, да я тебя родила только потому, что мне аборт во второй раз делать
запретили. Ну и папашку твоего удержать хотела, думала, раз за ним все девчонки вьются,
то за него и замуж надо. Дура была потому что. Была бы умная, никогда б такую мразь бы
не родила. Да лучше б я тебя в детстве, как в древней Спарте, башкой об корабль…
Ляля смеется, она упивается тем, что уничтожает Машу. Маша стоит белая, как
гипсовое изваяние. По щекам у нее катятся слезы.
Вова. Замолчите, тетя Ляля. Что вы несете? Замолчите!
Жоржик (ржет). Ебучая ж ты Санта-Барбара.
Машенька. Мама… Мама…
Ляля. Мама! Вспомнила она, что я мать ей. А раньше ты где была? С папашкой своим
небось каждый день разговариваешь? А я хуже, да? Стыдно, да? Я скелет в шкафу в твоем,
купе, ту-ту… Бедный мужик, который на тебе женится, ты ж любого заебешь. Ты ж
нудная! И жирная ты, как свинья. Хрю-хрю, доча. Видеть тебя не хочу. Всю жизнь мне
испоганили. Твари. Тупые мрази.
Вова. Да закройте ж вы рот! (дает ей пощечину) Да что же это такое! Сели на моей шее,
ноги свесили и радуетесь. Вы очнитесь! Молодая баба! Всех обвиняет в своих бедах, лишь
бы на себя не смотреть, лишь внутрь не обращаться… Машка, ты не слушай ее,
Машенька…
Машенька. Все правильно… головой… Спарта… корабль…
Жоржик ржет все громче. Вова трясет Лялю: «Да очнитесь же вы!»
Машенька (спокойно и уверенно, обращаясь к Жоржику) Что ты ржешь? Прекрати. Тебе
приятно смотреть, как уничтожают людей? Ты ее (показывает на Лялю), когда бьешь,
сильным себя чувствуешь, да? А жена от тебя из-за этого сбежала? Что ж ты ржешь все
время? Как оно было? Бил жену, а сын плакал, кричал: «Папочка, не надо!» За руки тебя,
наверное, хватал, на ноги вис, чтоб остановить этот смерч. А ты его как муху, как букашку,
как говно, прилипшее к ботинкам, стряхивал. Так было? Ты разрушаешь все, что до тебя
дотрагивается. Ты всех разрушаешь, разбиваешь, ты уничтожаешь все живое вокруг тебя.
И ты плодишься и размножаешься, как велел Бог, и копируешь с себя маленьких выродков.
Сын твой тоже лежал невинными глазками на мир смотрел, а потом увидел, как папа маму
башкой об стену долбит и все. Сломалось что-то в ангелочке. Нет больше детства. И
радости нет. И будущего уже нет. Он теперь твоя копия. Он маленький ублюдок.
Жоржик уже давно не смеется. Лицо его наливается яростью.
Жоржик. Закрыла рот, сопля малолетняя. Я тебя сейчас по стене размажу.
Машенька. Давай. Как в Спарте. Вот корабль (показывает на полки). На счастье!
Маша одним движением руки сносит с полки все бутылки, они летят на пол и
разбиваются. Жоржик хватает ее и валит на диван. Он начинает снимать штаны.
Жоржик. Я тебе щас покажу, кто ублюдок…
Машенька вырывается, встает на диван с ногами и начинает, танцуя, раздеваться.
Машенька. А я сама, Жоржик, я сама. Мне, когда 13 было, мы с ней от бабки
возвращались, от мачехи ее. Она пьяная была, и денег у нас было ровно на трамвай до
дома, она же купила себе очередной джин-тоник и мы пошли пешком вдоль дороги. Мне
было так страшно и так стыдно, такое чувство… Не знаю, просто хотелось рыдать
навзрыд. Мне тогда казалось, что это предел отчаяния, на котором может быть человек. И
я шла вперед. Не потому, что хотела ее бросить, мне хотелось убежать из этого ужасного
мира. А она шла за мной, пила свой тоник и орала: «Куда ты бежишь, малолетняя шлюха?
Да сейчас тормознет тачка, тебя туда затащат и оттрахают пять человек. По кругу тебя
пустят». Я малолетняя шлюха! Я шлюха! Я шлюха, которую забыли разбить об корабль! Я
гора мусора, я не человек. Я ошметки воспоминаний. Я огрызки мгновений. Я мусор…
Вова пытается усмирить Машу, но Жоржик не дает ему до нее дотянуться. Ляля
истерично смеется. Маша вдруг с разбегу летит головой в противоположную стену,
ударяясь об угол полки. Она лежит на полу, идет кровь. Все некоторое время неподвижно
смотрят на то, как медленно растекается по полу красное пятно. Ляля не перестает
смеяться. Смех ее плавно перетекает в плач.
Вова. Довольны?
Жоржик выбегает из квартиры, крикнув: «Я здесь ни при чем! Это не я!»
Вова (тычет пальцем в экран телефона) Да как же… как… Алле, мне скорая нужна.
Срочно. Але… скорее, девушка ударилась головой. Много крови. На Ленина, 54, квартира
34.
Ляля тем временем подползла к Маше. Теперь их силуэты напоминают картину Репина
«Иван Грозный убивает своего сына».
Ляля. Ты прости меня, Машка. Маленькая моя. Девочка моя. Солнышко мое. Да ты самое
дорогое, что есть у меня на свете. Ты лучшее, что я вообще смогла в жизни сделать. Ты
достижение мое. Машка, я не хотела. Прости меня, дуру, что я тебе жизнь испоганила. У
меня у самой матери не было, и я для тебя не смогла настоящей мамой стать. Прости. Все
будет хорошо. Я забывала, что ты есть. Я всю жизнь забывала, думала, что ты и без меня
справишься. Ты всегда была такой взрослой. Когда я с ним, я забываю о тебе, но главное, я
забываю о том, что я одна. Я, Машка, люблю тебя. Люблю (смотрит на икону). Господи,
если ты есть, то услышь меня, пожалуйста, пусть у нее все будет хорошо. Господи, я
клянусь, что больше никогда не буду пить, только пусть у нее все хорошо будет. Господи,
за что ты заставляешь нас так страдать? Убери ее, я прошу. Я знаю, что она лучше меня,
она сильнее. Она прекрасной станет мамой. У меня все впереди. Она рожать боится, она
такой, как я быть не хочет. Дурочка моя маленькая. Ты будешь самой лучшей. Ты будешь
самой счастливой. Ты только живи, Машка. Мы с тобой на дачу поедем. Помнишь, как
хорошо было на даче? Там яблоня у ворот растет. Большая, ветвистая. Ее еще мой дед
посадил. На дачу. На дачу.
6
Лето. Дача. Все кругом зелено. День ясный, солнечный и в меру жаркий. На скамеечке ест
большое спелое яблоко беременная Машка. Вовка стоит на лесенке, прислоненной к
красивому ветвистому дереву, и собирает яблоки в плетенную корзинку. Ляля сидит возле
большого чугунного корыта, висящего над костром, и длинной деревянной палкой
помешивает будущее яблочное варенье.
Машенька (поглаживая себя по животу). Тогда все обошлось. Я сорвалась просто. Жить
не хотелось, но я и вспоминать не хочу. Сейчас у меня все хорошо. Пришло лето и все
расцвело. И я расцвела.
Пауза.
Я перестала всего бояться и откладывать на потом. Я вышла замуж за Вовку. Думала, что у
меня никогда не будет семьи. Боялась даже представить, что мои дети будут испытывать
тоже, что и я. Лучше уж никого не рожать, чем приумножать боль в этом мире. А пока в
больнице лежала, я поняла, что прощения заслуживает каждый. Каждый заслуживает
шанс и прощение. Надо прощать. И любить. И бороться со страхами. Я была в ужасе,
когда на тесте две полоски увидела. Я тест-то не покупала. Уже три недели задержка была,
а я все думала, что это я простыла. Я и сейчас иногда плачу. Мне на УЗИ сказали, что у нас
девочка будет. Моя принцесса. Моя Лизочка. И я люблю ее уже больше всего, что у меня
было и есть, но я боюсь. Животный страх не стать для нее хорошей матерью, заставить ее
страдать – этот страх съедает меня. Мне снятся страшные сны и я плачу во сне. Но я верю,
что все будет хорошо. Я верю, что я справлюсь. Я верю, что моя Лизка будет счастливой. И
я буду. И Вовка. И мама. Я ее простила. Она не со зла – я знаю, что она так не думает. Я в
больнице осознала главное, что нет у человека ничего дороже семьи. У меня ее никогда не
было и душа моя была в дырах, а теперь все хорошо. Муж. Мама. Лизка. И я их люблю.
Вова. Я люблю свою жену. Я рад, что у меня появилась семья. У меня ее никогда не было.
Я не понимаю мужиков, которые бросают своих жен и тем более детей. Дети – это наше
продолжение. Дети – это счастье. Это огромная ответственность… Я смотрю, как Лизка
стучит в машкином пузе, и думаю, как бы не испортить жизнь маленькому чуду, которое
поверило нам, которое выбрало нас своими родителями. Как не заглушить в ней голос
бога? Как не ожесточить ее маленькое сердце? Я сделаю все для своей семьи. Они моя
любовь. Моя гордость. Моя жена и Лизка – это достижение всей моей жизни. Я буду
бороться за наше счастье. Всегда.
Ляля. Я ужасная мать. И, наверное, буду не очень хорошей бабушкой. Я не знаю. Я рада,
что жизнь моей дочери наладилась. Больно осознавать, что изувечил своего ребенка. У нее
всегда такая боль и такая тоска в глазах, как у собаки, которую перекидывают от хозяина к
хозяину. У моей дочери лицо человека, которого много предавали. Я предавала. Я
виновата перед ней. Я всю жизнь обвиняла кого-то в своих несчастьях. Я всегда думала, а
что если бы я тогда… Я жалела, что вышла замуж не за своего одноклассника Костика, я
злилась на весь мир, пока не поняла, что у меня есть семья и это счастье.
Пауза.
Машка нашла мне работу. Я теперь вахтер. А еще я полюбила консервировать. У меня
полный подвал банок и бутылок. Я знала, что они мне пригодятся. И они пригодились. Я
хочу, чтоб зимой мы открыли банку огурцов и съели с домашней вареной картошкой. Я
стала чувствовать себя нужной. У каждого должно быть какое-то дело. Я теперь делаю
заготовки, может, излишне фанатично, но так мне легче.
Пауза.
Жоржик… Он пьет, наверное, дальше. Я не знаю. Мы продали квартиру, чтоб у меня не
было соблазна вернуться к прошлой жизни. Я теперь даже не езжу в этот район. Боюсь
его, как черт ладана.
Пауза.
Я теперь иногда хожу в церковь. Не то, чтоб я уверовала в дядьку с бородой, сидящего на
облаке. Я просто знаю, что бог есть. Я много лет отворачивалась от него, а теперь мы
словно посмотрели друг другу в глаза.
Пауза.
Я жду Лизку. Я счастлива. Я все-таки жила не зря, раз от меня родилась моя дочь, а от нее
родится ее. И каждая следующая будет лучше предыдущей.
Пауза.
Я не пью уже больше года, но я не зарекаюсь. Я счастлива, что сегодня я трезва. Я
счастлива, что могу просто сидеть на даче и варить варенье. Я счастлива, что рядом моя
дочь и Вовка. Я счастлива, что Машка скоро родит. Я дышу. Я живу, и я люблю их.
Все продолжают заниматься своими делами. Солнце светит ярко-ярко. Вова мурлычит
себе под нос: «Это не сон, это не сон, это вся правда моя, это истина. Смерть
побеждающий вечный закон, это любовь моя это любовь моя, это любовь моя это любовь
моя, это любовь моя, это любовь моя…»
Санкт-Петербург
Март, 2015 год.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа