close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Мотивы драм Михаила Булгакова
В пародии, составляющей центр пьесы, Булгаков использует все богатство речевых штампов и
ситуаций, накопившихся в современной ему драматургии. Здесь и обязательное подразделение
героев на «положительных» («красные туземцы и туземки, несметные полчища») и
«отрицательные» («арапова гвардия, отрицательная, но раскаялась») и неизменный для этой
драматургии финал: «Пьеса заканчивается победой красных туземцев и никак иначе
заканчиваться не может». Савве Лукичу достаточно по поэтому просмотреть только финал
спектакля, чтобы решить его судьбу.
В булгаковском альбоме есть газетная вырезка из «Жизни искусства» (1928, № 29). Это статья
О. Любомирского «Линия штампа в советской драматургии». 15 статье рассматривается набор
готовых блоков в решении революционной темы, кочующих из пьесы в пьесу, от «ходячей
добродетели» и «фаворита-братишки» до способов дискредитации разных групп буржуазии в
зависимости от калибра: «разложение крупной буржуазии происходит в шикарных барах. а
«падение» мелкой буржуазии или разложение некоторых слоев рабочих и крестьян в пивных с
пресловутыми эстрадными номерами». Этот историко-литературный комментарий к своей
пьесе Булгаков указал сам. В сборнике” «Пути развития театра» есть не менее любопытное
свидетельство Беспалова, который, выступая в прениях по докладу Луначарского, сообщал с
тревогой о настроениях некоторых пролетарских драматургов в «связи с «наездническим»
подходом к театру и театральным течениям». Сочиняя пьесу, авторы «начинают опасаться, что
вдруг не подладишь. Доходит до того, что один из пролетарских писателей, выступая на одном
ответственном собрании, в обществе своих соратников-драматургов, говорил о том, как нам
нужно теперь писать пьесы. Надо дать обязательно три отрицательных типа и пять
положительных, и тогда будет соблюден некоторый такой баланс, и пьеса может быть принята.
И когда я делаю тип коммуниста, то я должен дать ему одну черту отрицательную и пять черт
положительных и т. п.»4 .
Автор «Дней Турбиных» предлагал своим критикам пьесу, сделанную по правилам такого
«баланса». Основным средством пародии стал прием пространственной экзотики,
«сокращенного пространства». Огромное событие мировой истории, исследованное в своей
трагической ипостаси в «Белой гвардии», «Турбиных» и «Беге», подвергнуто литературной
«травестии», перенесено на игрушечный остров. Все здесь узнаваемо: свергают правителя,
митингуют, отражают натиск английских матросов, даже погибают, но все это на игрушечном
уровне.
Почти все мотивы своих драм Булгаков в «Багровом острове» как бы выворачивает наизнанку.
В этом смысле его пародия действительно может быть рассмотрена как своего рода «четвертая»
«сатирова» драма, необходимо восполняющая трагическую трилогию о крахе белой гвардии
(именно так рассматривает пьесу Ю. В. Бабичева в своей статье, специально посвященной
булгаковской комедии44). Трагедия Турбина или Хлудова оборачивается «преступлением и
наказанием» генерала-травести Ликки-Тикки, полководца при тиране Сизи-Бузи:«Прошу
прощения за то, что вследствие слепоты и недостаточного образования состоял на службе у
тирана Сизи-Бузи и был в его руках оружием угнетения». Булгаков придумывает целую
сюжетную линию с прислугой лорда Гленарвана, пострадавшей от своих господ и бежавшей
вместе с раскаявшимся белым арапом Тохон-гой из Европы на туземный остров. Ни одного
пункта антитурбинской критики не было оставлено без ответа. Булгаков порождает пьесу,
которая должна бы целиком удовлетворить его критиков.
Эту стилистическую особенность пьесы Таиров попытался раскрыть в духе собственной
режиссерской системы. В уже цитированной – беседе с корреспондентом «Нового зрителя» он
сообщил, что постановка булгаков-ской пьесы «является продолжением и углублением работ
Камерного театра по линии арлекинады, то есть по линии гротескного выявления в сценических
формах уродливых явлений жизни и сатирического обнажения их мещанской сущности и
примиренчества с ней».
Таиров обнаруживал в пьесе за верхним пластом щедринских тем и мотивов древнюю и
могучую стихию «комедии масок». Именно в жанре буффонного, импровизированного зрелища
(пьеса сочиняется, как и положено по канону комедии дель арте, на глазах у зрителя)
утверждает себя здесь булгаковский театр.
Театральная арлекинада в сочетании с пьесой халтурщика Дымогацкого и характером «новой
антрепризы» в лице Саввы образуют невиданную гремучую смесь. Запущенная и отсталая
провинциальная актерская братия живет в каком-то своем веке и совершенно равнодушна к
содержанию пьесы, которую приходится играть. Набор актерских типов, впечатанных в
границы амплуа, психология актера как такового («убей, но во втором акте», — просит автора
Анемподист Сундучков, играющий тирана Сизи-Бузи Второго) — все это вступает во
взаимодействие с новыми требованиями, которые трагики, комики и гран-кокет даже в толк
взять не могут. Когда Савва, посмотрев финал спектакля, в гробовой тишине сообщает, что
пьеса идти не может, потому что она «сменовеховская», театр реагирует на грозный вывод
простейшим образом. Геннадий Панфилович просит помрежа в пять минут устроить новый
финал, с «международной революцией». И тот устраивает: английские матросы возвращаются
на остров, сбрасывают в море своих командиров и бодро поют песню
«Вышли мы все из народа». Новый финал приводит Савву в восторг, и он, подобно Блюму,
одобрившему нехитрые приспособления Судакова на последнем этапе выпуска «Турбиных»,
разрешает спектакль (и тоже в одном театре!)
Савву Лукича в таировском спектакле играл Е. Вибер. Актер воспользовался для своего героя
портретным гримом В. Блюма. Маленький добродушный седой человечек в очках сидел на
сцене в царском кресле, пил чай и с удовольствием рассуждал об искусстве. Вот к этому
человечку в финале спектакля, вырываясь из рук актеров, обращался ополоумевший
Дымогацкий. «Международная революция», устроенная в пять минут, даже его доконала.
Халтурщика вдруг пронзил стыд, тот самый жгучий последний стыд, который когда-то пронзил
автора «туземной пьесы» во Владикавказе. Ломая комедийное действо, разрезая его мертвыми
паузами и тишиной, Булгаков выстраивает поединок Саввы и Дымогацкого. Не имея в запасе
своих собственных слов, Дымогацкий вспоминает монолог Чацкого и бросает его «из глубины
сердца», изменив только одно слово в бессмертном монологе: «времен колчаковских и
покоренья Крыма».
«Бритый, рыжий, очень опытный» в ужасе подхватывает грибоедовский текст, будто репетируя:
«уж втянет он меня в беду, Сергей Сергеич, я пойду». Автора успокаивают, оттаскивают в
сторону. Актеры, «звезданув финал», ликуют в предчувствии успеха, отдается приказ снять
«Эдипа» и вывесить анонсы новой премьеры. Наконец Савва завершает спектакль всеобщим
отпущением грехов: «Аминь!»
Выступление Булгакова «по театральному вопросу» не было единичным. По этому же вопросу
выступали в те годы В. Маяковский в «Бане» и Вс. Вишневский в «Последнем, решительном».
«Стоит сопоставить пародийные сцены в «Последнем, решительном» и монолог режиссера в
«Бане» («Станьте сюда, товарищ капитал. Танцуйте с видом классового господства.
Воображаемые рабочие массы, восстаньте символически! Ставьте якобы рабочие ноги на якобы
свергнутый капитал» и т. п.) с «идеологической» деятельностью режиссера в «Багровом
острове», сравнить Победоносикова и Савву Лукича, чтобы убедиться в том, что и Маяковский,
и Вишневский, и Булгаков были одушевлены общей яростью, ненавистью к
псевдополитической «вампуке», к опошленной и профанированной агитке, к глупому и
капризному произволу облеченных властью пустозвонов и невежественных «законодателей»
эстетических вкусов».
Эти слова принадлежат замечательному историку советского театра К. Рудницкому. В них
заключена правда, хотя и была существенная разница в выступлении по «театральному
вопросу» трех драматургов-антагонистов.
Ответ Булгакова на общий вопрос времени выходил в «запретную зону». В резких и крайне
ожесточенных нападках на «Багровый остров» писатель не только расслышал, но и посмел
поддержать те голоса, что выводили пьесу к широким политическим обобщениям. Из статьи П.
Новицкого, посвященной спектаклю Камерного театра, он процитирует с положительным
знаком как раз то место, где критик обнаруживал в пьесе «зловещую тень Великого
Инквизитора, подавляющего художественное творчество, культивирующего рабские
подхалимско-нелепые драматургические штампы, стирающего личность актера и писателя». Из
этой же статьи он процитирует с полным сочувствием слова о «зловещей мрачной силе,
воспитывающей илотов, подхалимов и панегиристов». Было бы большой наивностью
подразумевать под этой «зловещей мрачной силой» тех или иных «левых» критиков или
ревнивцев-драматургов, неожиданно получивших такую всесокрушающую власть.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа