close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Вспышка молнии за
горой
ЧАСТЬ 1
Одинокий и злобный,
Слежу я
За старушками в магазине
Немец
Быть немецким мальчишкой
В Лос-Анджелесе двадцатых…
Мне приходилось тяжко.
Антигерманские нравы тогда
Цвели пышным цветом Последствия Первой мировой.
Стаи местных парней
Гоняли меня по округе И орали:
«Держи, держи немчуру!»
Поймать меня они не сумели ни разу.
Я был словно кот.
Я знал все ходы и выходы
Скверов и переулков.
Я вмиг перемахивал через ограды в шесть футов,
Исчезал на задних дворах, в дальних кварталах,
На крышах гаражных и в сотне других укрытий.
Но, в общем, они не больно-то и старались
Меня поймать, боялись – вдруг да пырну ножом
Или просто выколю глаз!
Длилось все это чуть меньше полутора лет,
А потом прекратилось – как-то резко и враз.
Меня кое-как признали (не слишком, но все же),
Я большего и не желал.
Эти сукины дети были американцы,
Они родились здесь, отцы их и матери – тоже.
Их звали Бейкеры, Салливаны и Джонсы.
У них были бледные лица и часто – толстые пуза.
У них текло из носов, и на их поясах
Красовались огромные пряжки.
Я решил – никогда не стану американцем!
Героем моим был барон Манфред фон Рихтхофен,
Легендарный немецкий ас,
Уничтоживший восемьдесят их лучших пилотов,
И с этим они
Ни черта не могли поделать.
Их родители не выносили моих
(Я сам, кстати, тоже).
Я решил: вырасту – буду жить
Где-нибудь типа Исландии,
Никогда никому не стану дверь отпирать,
Буду жить чем пошлет Бог,
Жить с прекрасной женой и дюжиной диких зверей. Вот так все примерно и вышло!
German
Старая дева
Она была очень тощей, седенькой, сгорбленной.
Она каждый день стояла у самых дверей
Первого международного банка Сан-Педро.
Люди входили и выходили,
Она подбиралась поближе
И тихонько
Просила милостыню У этого или того…
Когда у меня просят денег,
Процентов на семьдесят пять
Я подаю, но в двадцати пяти прочих
Инстинктивно чувствую неприязнь И просто не ощущаю
Желания подавать.
Старушку у банка я невзлюбил сразу,
Довольно долго она была мне неприятна.
Мы понимали друг друга уже без слов Просто я вскидывал руку жестом отказа,
А она торопливо шла прочь.
Это случалось так часто,
Что она
Запомнила мое лицо и больше не подходила.
Как-то днем я, сидя в машине,
Следил за ней.
Из ее двадцати попыток
Семнадцать были удачны.
Она снова тихонько кого-то взяла за рукав…
Я уехал – и вдруг ощутил
Острое чувство вины за свою толстокожесть,
За привычку отказывать старой деве.
А позже
На ипподроме, что в Голливудском парке,
Между шестым и седьмым заездом,
Я снова встретил ее, она пробиралась
Между рядами.
Сгорбленная и тощенькая,
В костлявой ручке зажата
Толстая пачка купюр.
Ясно, она собиралась поставить
На следующий забег.
У нее, конечно, было полное право
Здесь находиться,
Ставить свои деньги с нашими наравне.
Она ждала и желала
Того же, чего желают и ждут
Едва ли не все люди, Удачи.
Я наблюдал: вот она
Дошла до конца прохода,
Остановилась, заговорила
С молодым человеком, он улыбнулся
И протянул ей квитанцию.
Я решил – хватит мне отвлекаться,
Поднялся и отошел
К окошку тотализатора,
Чтобы сделать свою ставку.
Возвращаясь к себе на место,
Я спускался по лестнице, а она
Поднималась навстречу.
Мы встретились взглядом, и машинально
Я поднял руку Тем самым жестом, который она
Так часто видала у банка.
Она посмотрела в упор,
Голубые глаза не мигали. И, проходя
Мимо меня по ступенькам,
Она сказала:
«Пошел ты!»
Конечно, она права.
Это – закон выживания.
Так поступает компания «Дженерал моторе»,
Так поступаете вы,
Так поступают кошки,
Так поступают птицы, нации и народы.
Так поступаю я, наши близкие так поступают.
Даже боксеры – и те так иногда поступают!
Это случается всякий раз,
Когда вы покупаете хлеб,
Часто это становится ужасом и безумьем И случается вновь,
Случается в кабинетах врачебных
И в переулках ночных,
Везде где угодно,
Ежесекундно,
Снова и снова Все мы хотим выжить!
Это – не побороть.
Это – привычно.
Это – обычная жизнь,
Уж так оно есть.
Я вернулся и сел.
Хотел поразмыслить,
Но так ничего толкового
И не придумал…
Когда же лошади
Вырвались из ворот
Под свист пригнувшихся к седлам жокеев,
Одетых в шелк -
Оранжевый, голубой,
Слепяще-розовый, желтый,
Салатовый и зеленый
(Безумная радуга сдержанной ярости),
По крикам толпы хлестнуло
Солнечным светом…
И я неожиданно понял – мы все навеки
Запутались в созданных нами самими сетях.
И я немедля простил
Старой деве
Ее принадлежность.
The Old Girl
Птицы
Резко, отчаянно
В воздухе пахнет убийством,
Когда меж ветвями снуют летние птицы,
Шумно щебечут, смущая воображение…
Попугай престарелый,
Сроду не говоривший,
Сидит, размышляя, в китайской прачечной Сердитый,
Забытый,
Безбрачный.
Перья его крыльев Алые, не зеленые,
Мы с ним узнаем друг в друге
Собратьев по долгой, впустую истраченной жизни.
…Вторая жена меня бросила из-за птиц Я выпустил их из клетки.
Желтая – та, со сросшимся плохо крылом -
Слетела влево и вниз,
Свистящая, точно органные мехи,
Кошачья добыча;
Вторая – та,
Ядовито-зеленые перья,
Пустая головка с наперсток Ракетой взлетела ввысь,
В небо пустое,
Исчезла, точно угасшая страсть,
Точно вчерашнее желанье,
Покинув меня
Навеки.
Когда же моя жена
Вернулась домой ввечеру,
Вся – пакеты, планы, надежды,
Уловки и ярая жадность, С сияющим видом
Сидел я над перышком желтым
И музыку впитывал слухом Ту, что она,
Как ни странно,
Не в силах была
Услышать.
The Birds
День игры
Эта дамочка вечно ко мне цеплялась И то ей не так, и это…
«Кто спину тебе исцарапал?»
«Да без понятия, детка, наверно ты…»
«Спутался с новой шлюхой?!»
«Что за засос на шее?
Горячая, видно, девка!»
«Где? Детка, я ничего не вижу».
«Где?! Вот же! Слева – на шее,
Слева!
Видно, завел ты ее круто!»
«Чей у тебя номер записан
На спичечном коробке?»
«Что там за номер?»
«Вот этот вот! Телефонный!
И почерк – женский!»
«Да сдохнуть мне, если помню, откуда он взялся…»
«Вот позвоню сейчас – и проверю,
Да, позвоню!»
«Действуй давай».
«Нет, я порву его в клочья, номер этой мерзавки,
В клочья порву!»
«Ты трахался с нашей соседкой!
На нашей кровати!
Пока я была на работе!»
«Чего?»
«Мне другая соседка сказала! Сказала – она явилась
Прямо в нашу квартиру!»
«Ах, эта… она просто сахар
У нас одолжила».
«Сахар, как же! Ублюдок, ты ее трахал
Прямо у нас дома, прямо на нашей кровати,
На глазах у нашего пса!»
«Да она только сахар просила, она здесь
Пару минут пробыла».
«По-быстрому перепихнулись?!»
А потом я узнал – она трахалась с доставщиком пиццы
Прямо в его фургончике,
Трахалась с продавцом столовых приборов
В мужском туалете, у писсуара, .
В кабинке для инвалидов.
И было еще что-то такое с газовщиком Полагаю, минетик, не больше.
Она выставляла меня дураком,
Прикрывалась щитом своих обвинений А сама изменяла напропалую,
Чуть ли не каждый день.
А когда я припер ее к стенке, она
Ответила мне:
«И ЧТО?!»
Я ее выставил.
Мы из-за пса судились – выиграла она.
И когда молодая соседка снова зашла
Спросить сахарку,
Она задержалась подольше,
Чем на минутку-две…
Game Day
Газы
У бабки моей была большая проблема
С испусканием газов.
Она бывала у нас только по воскресеньям.
Садилась к обеду И испускала газы.
Она была очень толстой,
Ей было восемьдесят,
Любила большие стеклянные брошки Вот первое, что вы замечали,
Не считая, конечно, газов.
Она испускала газы,
Стоило только подать обед – громкими залпами
С перерывами где-то в минуту, Так Раза четыре иль пять,
Пока мы клали на тарелки печеный картофель,
Разливали подливу,
Резали мясо.
Никто не сказал ей ни слова,
Тем более – я.
Мне было всего шесть лет.
Говорила только она – моя бабка.
После четвертого или пятого залпа
Она усмехалась небрежно:
«Я вас еще всех тут переживу!»
Не больно-то мне это нравилось:
Сначала она пукает,
А потом выдает такое!
И – каждое воскресенье:
Она (папина мама),
Каждое воскресенье – газы и смерть,
Печеный картофель, подлива,
Большая стеклянная брошка.
Воскресные эти обеды всегда кончались
Мороженым,
Яблочным пирогом
И громким скандалом Не важно, из-за чего.
Бабка моя наконец вылетала из дома
И на поезде красном возвращалась
К себе в Пасадену.
В доме воняло еще, наверное, с час.
Отец мой бродил по столовой,
Как опахалом, вонь разгоняя газетой,
И говорил: «Это все из-за чертовой кислой капусты,
И зачем она ее ест!»
Gas
Загадочная нога
Прежде всего – найти, где у этого дома парковка,
Было очень и очень непросто.
Совсем рядом был главный проспект И неслись по нему безжалостные убийцы,
Выдававшие пятьдесят пять в зоне
Ограничения до двадцати пяти.
Один прижимался к моему бамперу так тесно,
Что я наблюдал его искаженную рыком рожу
Прямо в зеркальце заднего вида И я оттого ухитрился проехать
Мимо узкого переулка, – а если бы не проехал,
Свернул бы прямо к левому краю дома, к самой парковке.
Я выехал на соседнюю улицу, свернул направо,
А после снова направо. Заметил дом Безжалостно-синее нечто Снова свернул направо – и наконец увидел:
Крошечный знак «парковка».
Подъехал.
Охранник не поднял красно-белый
Деревянный шлагбаум.
Он просунулся головой в окошко.
«Вам чего?» – он спросил.
Он был вылитый киллер в отставке.
«К доктору Мэнксу», – сказал я.
Он взглянул на меня с сомненьем и проворчал:
«Проезжайте!»
Полосатый шлагбаум поднялся. Я заехал,
Покружил, покружил еще,
Нашел наконец свободное место – далековато,
С футбольный так стадиончик от дома.
Вошел.
Отыскал кое-как
И двери, и лифт,
И нужный этаж,
И нужное отделенье.
Вошел.
В вестибюле народу было – битком.
Старушка одна
С регистраторшей говорила.
«Но можно к нему сегодня?»
«Нет, миссис Миллер. Пришли вы
В нужное время – однако спутали день.
Сегодня среда, а записаны вы
На пятницу».
«Но мне пришлось – на такси… Я человек старый,
С деньгами плохо, нельзя ли к нему сегодня?»
«Миссис Миллер, мне жаль, однако записаны вы На пятницу.
В пятницу и приходите!»
Миссис Миллер ушла – одинокая,
Бедная, дряхлая,
Поплелась она к двери.
Я выскочил ловко вперед. Назвал свое имя.
Велено было сидеть и ждать.
Сел среди прочих.
Заметил журнальный столик, полный журналов.
Подошел. Взглянул на журналы.
Странно – но ни один из них не был свежим.
Если честно, все они были
Годовалой давности Или больше.
Сел.
Тридцать минут прошло.
Потом сорок пять.
Час.
Сидящий рядом мужчина заговорил:
«Я жду полтора часа», Сказал он.
«Кошмар, – говорю. – Они не должны поступать так!»
Он не ответил.
В этот момент регистраторша назвала Мое имя.
Я встал. Заявил ей – вон тот мужчина прождал
Уже полтора часа.
Она не дрогнула бровью.
Сказала: «Прошу за мной…»
Следом за ней я прошел через темный холл.
Она отворила. Указала: «Сюда!»
Я вошел, и она затворила за мною дверь.
Сажусь – и смотрю на схему
Человеческого тела,
Висящую на стене.
Вижу и вены, и сердце, и внутренности Все на свете.
Здесь холодно и темно -
Темнее, чем в холле.
Прождал я, может, минут пятнадцать И дверь открылась.
Вошел доктор Мэнкс,
За ним – девица с усталым лицом,
В белом халате, в руках – отрывной блокнотик.
Вид – депрессивный.
«Ну-ну, – сказал доктор Мэнкс, – и что у нас здесь?»
«Нога», – отвечаю.
Гляжу, как девица строчит в блокноте.
Большие буквы. «НОГА».
«И что же у нас с ногой?» – вопрошает доктор.
«Болит», – отвечаю.
«БОЛИ», – строчит девица.
Потом заметила, как я гляжу в блокнотик, И отвернулась.
«Заполнили вы формуляр, который вам дали
В регистратуре?» – интересуется доктор.
«Не дали мне формуляров», – я говорю.
«Флоренс, – сказал он, – выдайте формуляр».
Она извлекла формуляр из своего блокнота И протянула мне.
«Заполните, – попросил доктор Мэнкс, Мы скоро вернемся».
Они удалились. Я принялся заполнять.
Все как обычно – имя, фамилия, адрес,
Телефон и место работы, родные – и т.д., и т.п.
Долгий список вопросов.
Ответил на все «нет».
Сижу и сижу.
Прошло уже двадцать минут -
Они наконец вернулись.
Доктор стал ногу мою крутить – и этак, и так.
«ПРАВАЯ», – намекаю.
«Ох», – говорит он.
Флоренс строчит
Что-то в своем блокноте.
Может – «НОГА – ПРАВАЯ»?
Доктор меж тем на правую переключился.
«Так больно?» «Немножко больно». «Не сильно?» «Да нет».
«А если ТАК – больно?»
«Немножко».
«Не сильно?»
«Ну, вообще-то болит вся нога,
Но после такого Болит сильнее».
«Новее же НЕ ОЧЕНЬ?»
«А что значит «очень»?»
«Так, чтобы вы на ногу стать не могли».
«Стать я могу».
«Ну-ну… пожалуйста, встаньте!» «Ладно».
«Отлично. Теперь покачайтесь на пальцах взад и вперед, взад и вперед».
Качаюсь.
«Очень болит?» – говорит он. «Да нет, средне».
«Знаете что?» – говорит доктор Мэнкс.
«Да нет, не знаю…»
«У нас тут с вами – Загадочная Нога!»
Флоренс опять застрочила
В своем блокноте.
«Моя?»
«Очевидно.
Что с нею не так – я не знаю.
Зайдите-ка снова деньков через тридцать».
«Так через месяц?»
«Ну да, а пойдете обратно Подойдите к девушке за столом».
С этим они удалились.
На рецептурном столе уже ожидал
Длиннющий ряд белых флаконов
С оранжевыми ярлычками.
Девушка за столом мельком взглянула…
«Четыре флакона».
Беру.
Пакета она не дала,
Засунул в карманы.
«Сто сорок три доллара», – сообщает.
«Сто сорок три?!» – вопрошаю.
«Ну да – за таблетки».
Я достаю кредитку.
«Не принимаем кредитки», – она заявляет.
«Но у меня с собой нет столько наличных!»
«А сколько есть?»
Лезу в бумажник.
«Доллара двадцать три…»
«Что ж, мы возьмем двадцать три, а после
Пришлем вам счет».
Я протянул ей деньги.
«Увидимся через месяц», – щебечет она с улыбкой.
Я вышел. Прошел в вестибюль.
Мужик, что прождал полтора часа, по-прежнему ждал.
Вхожу в коридор. Дохожу до лифта…
Первый этаж.
Выход.
Потом парковка.
До машины моей Как через футбольное поле.
Правая нога, которую доктор Мэнкс
Дергал и мучил,
Болела, как черт знает что.
Добрел кое-как до машины. Залез и завел.
Скоро я снова несся уже по проспекту.
Гнал – а четыре флакона таблеток
Болезненно жали в карманах.
Так, теперь мне осталась только одна сложность Жене сообщить свой диагноз.
«Загадочная нога».
Я слышал уже ее голос:
«Что?! Да что ты несешь?!
Как – не сумел объяснить,
ЧТО у тебя с ногой?!
Что значит – он сам не знает?!
ЧТО ТАМ ЕЩЕ за таблетки?!
Дай-ка взглянуть!!!»
За рулем я крутил радио Все пытался найти
Спокойную музыку.
Таковой не сыскалось.
Mystery Leg
Спокойно, кретин
Эту реальность
Придется принять – не важно,
Стоишь ты весь день у конвейера,
Гробишься ли на шахте,
Приходишь ли вечером поздним
С фабрики упаковочной К трем ребятишкам, Кидающим
Старые теннисные мячи
О стены квартиры двухкомнатной,
Где спит толстуха-жена
И подгорает ужин.
Эту реальность
Придется принять.
Реальность, в которой – множество стран,
Заваленных ядерной хренью, которой хватит
Взорвать
Даже сердце Земли
И подарить наконец
Сатане возможность
Вызволить алую лаву
Кипящего рока.
Эту реальность
Придется принять Когда сломаются стены
Всех в мире психушек,
Когда ошалелых безумцев толпы
Наши мерзкие улицы
Заполонят.
Придется тебе принять
Страшную эту реальность!
Be Cool, Fool
Нелитературный денек
Роджер явился – подстриженная бородка,
Дымящая трубочка…
Учит литературе в престижном университете.
Литератор такой старомодный: как только откроет рот Спорю, услышите что-то
Типа «Хэм», «Бальзак»
И «Фицджеральд».
Я с Гердой пил – она сидела на «спиде».
Лорейн отключилась в спальне – понятия не имею,
На чем сидела она.
Роджер сел. Ухмыльнулся.
Я протянул ему пиво. Он выпил залпом. Я дал вторую банку И тут он начал трепаться:
«Знаешь – Селин с Хемингуэем
Умерли в тот же день?»
«Не-а, не знал».
«А знаешь – Уитмен был педик?»
«Не верь всему, что читаешь».
«Эй, а что за красотка в этой кровати?»
«Эта? Лорейн…»
Потрепавшись немного, Роджер
Встал, доплелся до спальни и влез на кровать
Рядом с Лорейн – в ботинках и полном прикиде.
Лорейн не заметила.
«Эй, детка!»
Роджер залез ей в вырез.
Схватил за грудь.
Лорейн соскочила с кровати: «Ах ты, поганая сволочь!
Что это ты творишь?!»
«Ох, извиняюсь…»
Лорейн вбежала в гостиную.
«ЧТО ТАМ ЗА СУКИН СЫН?! ЭТОТ МУДАК
НАЧАЛ КО МНЕ ПРИСТАВАТЬ!!!»
Роджер вышел из спальни.
«Господи, сожалею! Клянусь, я не хотел оскорбить вас…»
«ДЕРЖИ ПОГАНЫЕ РУКИ
ПРИ СЕБЕ, МАТЬ ТВОЮ ТАК И ЭТАК,
ВОНЮЧИЙ КУСОК ДЕРЬМА!»
«Точно, – сказала Герда, бросая пустую банку на мой ковер, Лучше пойди подрочи!»
Роджер помчался к двери. Открыл. Постоял на пороге.
Закрыл за собою дверь И растворился в пространстве.
«ЧТО ЭТО БЫЛ ЗА МАНЬЯК?!» – взревела Лорейн.
«И правда, кто это?» – спросила Герда.
«Просто мой друг Роджер», – ответил я им.
«ПРАВДА? НУ, ТАК ВЕЛИ ЕМУ
ДЕРЖАТЬ ПРИ СЕБЕ РУЧОНКИ!»
«Велю», – обещал я Лорейн.
«Понять не могу – и откуда у тебя
Такие дружки-ублюдки», – сказала Герда.
«Сам не знаю», – я отвечал.
An Unliterary Afternoon
Покакать
Он сказал мне – я помню,
Когда мне было шесть или семь,
Мать бесконечно таскала меня к врачу
И причитала: «Опять он не какал!»
Она вопрошала меня:
«Ну как, ты покакал?»
Похоже, то был любимый ее вопрос.
И, конечно, не стоило лгать – у меня
С каканьем были большие проблемы.
Внутри у меня все связалось узлами И родители были тому причиной.
Я смотрел на эти гигантские существа Мать и отца – и видел их страшную глупость.
А иногда мне казалось: их глупость – просто притворство,
Ведь глупым настолько попросту
Быть невозможно.
Но – нет, никакого притворства!
Из-за этого у меня кишки перекручивались,
Точно соленые крендельки.
Понимаете, мне ПРИХОДИЛОСЬ жить с ними.
Они объясняли, что мне делать, когда и как.
Они давали мне крышу над головой,
Кормили и одевали.
И – хуже всего – мне просто
Некуда больше было податься. Выбора никакого:
Приходилось быть с ними.
Понимаете, в этом возрасте я еще мало что знал,
Но чувствовал четко: они – просто глыбы плоти,
И все.
Хуже всего были обеды: сплошные слюни,
Чавканье и идиотские разговоры.
Я старался смотреть только себе в тарелку. Пытался
Глотать обед, только он
В желудке словно бы превращался в замазку.
Я не переваривал ни родителей, ни жратву.
Наверно, так, потому что покакать Для меня было сущей пыткой.
«Покакал ты или нет?»
И вот я опять – у врача в кабинете.
Он был малость умнее родителей,
Но – не намного.
«Ну-ну, молодой человек, так значит, вы снова не какали?»
Он был толст, изо рта его дурно пахло. И потом воняло.
Золотая толстая цепь от карманных часов
Болталась на брюхе.
Я думал – уж этот-то какает вволю.
Я смотрел на мать.
Задница у нее была мощная.
Воображал ее, сидящую на унитазе,
Какающую, с вытаращенными глазами.
Она была такой безмятежной Голубка, и только!
Оба они какают, сердцем чувствовал я.
Вот гнусные люди!
«Итак, молодой человек, вы никак не можете какать,
Да?»
Он часто над этим подшучивал:
Он, дескать, может, она тоже, весь мир – может…
А я – не мог.
«Ну вот что. Пропишем-ка мы вам
эти пилюльки.
Но уж если они не подействуют тоже Знаете, что с вами будет?»
Я промолчал.
«Нет, молодой человек, отвечайте».
Ладно, решил я, отвечу.
Очень хотелось скорее оттуда убраться.
«Заворот кишок».
«Заворот кишок», – повторил он с улыбкой.
Потом повернулся к матери:
«А вы-то как, дорогуша?»
«Со мной все отлично, доктор»
Конечно, отлично…
Какала сколько хотела!
И мы выходили из кабинета…
«Славный он человек, наш доктор, верно?»
Не отвечаю.
«Правда ведь, славный?»
«Да».
Но мысленно я произнес другое:
Да, он-то способен какать.
По нему это было видно.
Короче, какал весь мир, – только я
Изнутри был скручен в соленые крендельки!
А после мы шли по улице.
Я глядел на людей, проходивших мимо,
И у каждого из прохожих была задница.
«Я только их задницы и замечал, Сказал он, Это было ужасно».
«Должно быть, ваше детство
Напоминало мое», – говорю.
«Мне почему-то от этого совершенно не легче», Сказал он.
«Мы оба должны это преодолеть», Говорю.
«Я пытаюсь», – он отвечал…
Poop
Конец эпохи
Все вечеринки
В моем доме
Портило рукоприкладство.
Мое
Это-то их
И привлекало Будущих
Писателей,
Их
Будущих
Женщин.
Писатели?
Женщины?
Вечно я слышал,
Как они
Шепчутся
По углам:
«Когда он
Полезет в драку?
Он
Лезет в драку всегда!»
Мне нравились
Начала
И середины
Моих вечеринок.
Но всякий раз,
Когда ночь
Подплывала к утру,
Что-то А может, кто-то Приводил меня
В дикую ярость.
И тогда я
Хватал за грудки
Какого-нибудь парня
И вышвыривал в дверь
Прямо
С крылечка.
Так было
Проще всего
Избавиться
От гостей.
Ну вот,
А однажды ночью
Я
Твердо решил,
Что
На сей раз
Выдержу
До конца
Без всяких
Бурных Инцидентов.
Я
Как раз
В кухню
Входил Налить себе
Еще выпить,
И вдруг
На меня
Бросился
Сзади
Питер -
Владелец
Книжного
Магазина.
У хозяина
Книжного магазина
С головой
Было еще хуже,
Чем почти у всех остальных.
Он стиснул меня
В невозможном
Медвежьем
Захвате
Сзади, Должно быть,
Это безумие
Придало ему сил.
И покуда молокососы
В комнате рядом
Толковали на все лады
О способах
Спасения мира,
Меня
Убивали.
Я думал – все,
Мне конец.
Яркие вспышки
Света
Сверкали в глазах.
Я больше
Не мог дышать.
Я чувствовал:
Сердце мое
Бешено бьется,
В висках стучит.
Как зверь,
Попавший в капкан,
Я собрал
Последние силы,
Обхватил его
Шею
Руками,
Согнулся,
Понес его
На себе.
Вбегаю
В кухню.
В самый
Последний
Момент
Голову
Низко склоняю И бью его
Головой
О кухонную стену.
Я постоял
Минутку,
Поднял его,
Отнес
В соседнюю
Комнату
И скинул
Там
На колени
К его подружке.
И там,
Под надежной защитой
Ее юбки,
Питер, владелец
Книжного магазина
Пришел в себя
И заплакал (да, он взаправду
Лил слезы):
«Хэнк сделал мне БОЛЬНО! БОЛЬНО!
А я же всего лишь шутил!»
Со всех концов комнаты
Понеслись
Возмущенные крики:
«Ну ты и УБЛЮДОК,
Чинаски!»
«Питер книги твои продает,
Он их
Выставляет в витрине!»
«Питер тебя ЛЮБИТ!»
«Так, – говорю. – А ну, все на выход!
ЖИВО!»
Ясно,
Они удрали,
По пути
Обсуждая друг с другом,
Как они возмущены,
Каким полны отвращеньем.
Ая
Запер дверь
За ними,
А после
Выключил
Свет,
Взял
Банку пива И просто
Сидел
В темноте
И пил
В одиночку.
И это
Понравилось
Мне
Настолько,
Что
С этого
Вечера
Я
Только так
И живу.
Никаких
Вечеринок больше!
Надо заметить,
С тех пор
Писать у меня
Получается много лучше.
Да все
Получается лучше.
А почему?
Надо уметь
Избавляться
От лживых дружков
И от подлипал,
Покуда
Они
Тебя не сгубили!
The End of an Era
Шестидесятые
Не очень-то я их помню.
Что-то типа – ты смотришь и видишь парня,
У которого на голове Индейский убор из перьев,
Все сплошь увешаны были бусами,
Косяки передавались по кругу.
Все только валялись на мягких коврах
И не делали ни черта.
Как они за квартиру платили – понятия не имею.
Баба, с которой я жил,
Постоянно мне заявляла:
«Я иду на Праздник Любви!»
«Валяй», – отвечал я.
Она возвращалась домой – и рассказывала:
«Я встретила ПРЕКРАСНОГО
ЧЕРНОКОЖЕГО МУЖЧИНУ!»
Или: «Полицейские нам улыбались!
Я одному подарила ЦВЕТОК!»
Я, наверно, был единственным человеком
С обычным рабочим днем.
Постоянно врывались какие-то люди,
Обшаривали холодильник,
Искали жратву и пиво.
«Мы ДЕЛИМСЯ ВСЕМ! – говорила моя баба. Мы ДЕЛИМСЯ НАШЕЙ ЛЮБОВЬЮ!»
Парень тыкался мордой прямо мне в рожу,
Пил мое пиво. Орал:
«ВСЕ МЫ ЖИВЕМ
НА ЖЕЛТОЙ ПОДВОДНОЙ ЛОДКЕ!»
«В смысле?» – спрашивал я.
«БИТЛЫ, ЧУВАЧОК,
БИТЛЫ!»
Я слышал «болты».
Еще был некто по имени Мутный-Смутный.
Меня даже разок уболтали
Попробовать «кислоту».
Оказалось – страшная глупость.
«У тебя не вышло, – сказали они, – не вышло.
Ты не сумел открыться».
«Мира! – вскричал я. – Мира!»
А после – как-то странно, мгновенно Шестидесятые
Взяли и кончились.
Практически все исчезли
На счет «раз».
Остатки былого
Можно еще наблюдать
Близ Венис-бич.
Стоят, подпирают стены,
Сидят на скамейках,
На вид – совершенно сторчались.
Глаза – пустые.
В изумлении от такого
Поворота событий,
Они ночуют в машинах,
Таскают, что плохо лежит,
Требуют
Подаянья.
Не знаю, куда
Подевались все остальные.
Надели, наверно, галстуки и костюмы,
Пустились искать места с нормальным рабочим днем.
Наступили семидесятые…
И тогда Я САМ бросил работу.
И весь этот город
Принадлежал отныне
Мне одному.
The 60’s
Как будто на скачках
Дождь все вдет да идет.
Дни напролет – льет.
У меня – девять кошек,
Они от дождя звереют,
А потом я зверею от них.
В полчетвертого ночи один кошак
Стал скрестись и проситься за дверь.
Ливень – ливмя, а ему охота за дверь!
Ну, выпускаю за дверь,
После снова ложусь спать.
В четыре утра киса,
Спавшая в ванной,
Огласила квартиру мявом.
Пять минут я с ней просидел – успокаивал, утешал -
И снова поплелся спать.
В пять зашуршал еще один кот Всунулся в шкаф, нашел там
Пакет с кормом,
Сбросил его на пол
И отчаянно драл когтями.
Я подхватил его. Вынес за дверь.
Снова залез в постель – сон больше не шел.
А в восемь утра я открыл дверь и окно,
Чтоб гулявшие кошки могли вернуться,
А остальные – сходить погулять.
До десяти я проспал, а в десять поднялся
И покормил своих кошек девятерых.
Пора отправляться на скачки,
Как каждый день.
Я стоял у окна, глядел
На льющийся дождь.
До ипподрома – миль двадцать езды по шоссе,
По району, который опасен для белых А может, для черных тоже.
Я чувствовал – я недоспал,
И решил вернуться в постель.
Так и сделал. Заснул мгновенно И сон увидел.
Мне приснилось, что я – там,
На ипподроме,
У окошка ставок, свои номера называю.
Дождь лил ливмя.
Я был на ипподроме.
Я делал и делал ставки, даже выиграл несколько раз Но не видел ни лошадей, ни жокеев, ни скачек.
Потом я проснулся.
Дождь по-прежнему лил.
Моя жена (она страдала бессонницей)
Мирно спала рядом.
На кровати дремали четыре кошки,
Пятая – на полу.
Все мы не высыпались!
Я посмотрел на часы – половина первого,
Поздно ехать на скачки.
Я обернулся вправо. Высунулся в окно.
Дождь по-прежнему лил – бессердечный,
Манящий, сволочной, вульгарный, бесконечный,
Прекрасный.
Дождь. Снова дождь. Снова дождь, дождь и снова дождь.
Пару мгновений спустя я вновь уже спал, и мир
Без меня
Обходился прекрасно!
The Would-be Horseplayer
Вечер, когда Ричард
Никсон пожал мне руку
Я стоял на подмостках,
Готовый начать читать,
Когда поднялся ко мне Ричард Никсон
(Ну, может, его двойник),
С этой его всем известной
Улыбочкой приторной.
Он подошел ко мне, протянул руку
И, прежде чем я успел хоть что-то понять,
Пожал мою.
«Что он творит?» – я подумал.
Я уже собирался
Сказать ему пару ласковых,
Но не успел Так стремительно он испарился,
И видел я только
Бьющий в глаза свет юпитеров
И публику – она
Сидела и ждала.
Когда я потянулся налить себе
Водочки из графина,
Рука у меня тряслась.
В голове мелькнуло – наверно,
Это чтение я устраиваю в аду.
Точно – В АДУ: я залпом махнул стакан,
Но водка в нем – совершенно неясно, как Обернулась водою.
И тогда я начал читать:
«Печальным реял я туманом…»
Вордсворт?!
The Night Richard Nixon Shook my Hand
Притворщики
Нет ничего хуже
Безнадежно бездарных
Юмористов.
От юмористов талантливых их отличают
Энергия, бьющая мощным ключом,
И отсутствие
Сомнений в своей одаренности.
На наше счастье,
Мы редко
Таких встречаем Разве что
Иногда
На маленьких вечеринках
Или
В дешевых
Кафе.
Не надо идти прямиком
К чертям,
Чтоб побывать в аду…
Посмотреть
На такого вот юмориста,
Послушать
Его шутки И в целом
Картина
Ясна.
Есть, похоже, в профессии этой
Древний и вечный
Закон:
Чем меньше
В артисте Таланта,
Тем более он
В талантах своих
Уверен.
Pretenders
Выбросить будильник
Любил говорить мой отец:
«Кто рано встает,
Тому Бог подает».
В доме у нас в восемь вечера свет уже выключался,
А на рассвете будили нас
Ароматы кофе, яичницы
И жареного бекона.
Отец мой следовал этому правилу
Всю свою жизнь – и умер
Еще молодым и бедным:
Не подал Бог.
Я сделал выводы. Забил на его советы
И принялся
Вставать и ложиться как можно позже.
Ну, что сказать – не то, чтоб я стал
Правителем мира, зато сумел избежать
Массы утренних пробок,
Проскочить мимо многих
Примитивных капканов
И повстречаться со странными,
Удивительными людьми,
Среди прочих С самим собой,
Человеком,
Которого мой отец
Так никогда
И не узнал.
Throwing Away the Alarm Clock
Доллар двадцать пять
за галлон
Когда собаки воют под дождем,
Жизнь становится ненужной,
Точно старые, изношенные башмаки.
Иногда, чтоб продолжить жить,
Нужно крепко разозлиться.
В своем «фольксвагене» шестьдесят седьмого года
Еду на бензозаправку.
Передо мной
Припарковалась женщина.
Я сигналю.
Она обернулась.
Снова сигналю.
Жестами ей указую
Выйти из машины, залить наконец
Бензина в свой бензобак.
На лице у нее – изумленье…
Это – дешевая
Заправка с самообслуживанием,
Мы страдаем
В долгих очередях,
Гонимые безжалостным роком.
Наконец выходит служитель,
Помогает ей
Разобраться с проблемой. Она ему гневно
Обо мне повествует:
Вот сволочь – ни воспитания,
Ни манер!
Я в это время,
Осмотрев ее задницу,
Прихожу к выводу, что она мне
Не больно-то нравится.
Она, поглядев мне в лицо,
Решает примерно то же.
Она уезжает. Беру шланг,
Вставляю
Его в отверстие И думаю:
Может, она собиралась со мной трахнуться,
А я просто оказался
Не в настроении?
Служитель подходит ко мне,
По лицу его сразу видно Думал о том же самом.
Плачу. Спрашиваю его, как проехать
К Беверли-Хиллз.
Уезжаю
В сторону блекло-розового,
Больного солнца.
$1.25 a Gallon
История с зубной
нитью
Несколько лет назад
Медсестра у дантиста
В Бербанке
Так увлеклась
Чисткой моих зубов,
Что наклонилась ко мне,
Прижавшись большими грудями
К моей руке
И плечу.
Глядела
Мне
Прямо в глаза.
Спрашивала:
«Так
небольно?»
Я и сейчас вспоминаю эти
Золотисто-смуглые груди.
Наверно, потом
Она
Хохотала до слез,
Когда
Говорила подружкам:
«Ну, я же и завела
старого козла!
Господи, прямо
Как мертвеца
Из гроба поднять!
Высохший, как у мумии, член
Торчит в воздухе,
Вонючая пасть
Мечтает
О последнем поцелуе!»
Да, дорогая, – больно.
Но всего величья
Нашей глупой крестьянской свадьбы
Тебе не понять!
Floss-Job
Приятное местечко
Заехал перекусить в один суши-бар.
Сижу у стойки.
Слева – два чувака.
Один спросил:
– А что вы за пиво пьете?
Я отвечаю.
А он – мол, его пиво лучше,
Может, меня угостить?
– Спасибо, нет, – говорю.
– А может, сакэ?
– Большое спасибо, но – нет.
– А осьминогов Вы пробовали?
– Нет.
– Попробуйте моих!
– Точно, попробуйте! – друг его заорал.
– Спасибо, не надо.
– Нет-нет! Непременно попробуйте!
Кладет мне кусок на тарелку.
Беру. Принимаюсь жевать.
На вкус – совершенно резина.
– Ну как?
– Совершенно резина.
Минута молчания. А потом:
– Мы на яхте живем, – говорит Первый парень.
– В заливе, – второй добавляет.
– Попробуйте все же сакэ. – Снова первый.
– Спасибо, не стоит.
– А вы на лодке живете? – спросил второй.
– Нет, не на лодке.
– А мы все равно купили пива для вас, – говорят они.
– Вот, попробуйте!
– Да-да, спасибо. Я сделал глоток.
– Спасибо, отличное пиво!
– А может, еще осьминога?
– Нет, спасибо, вы очень добры.
– Вы где-то рядом живете? – Спросил он.
– Да.
– Правда? Где?
– В центре.
– А где – в центре?
– Между Первой и Бандини.
– А знаете Пичез? Она на Бандини живет.
– Знаю, ее вечеринки – ужасно шумные.
– Муж ее – это мой брат!
– Классная девка – Пичез!
– Да уж…
– Нет. Я куплю вам сакэ!
– Нет уж, спасибо.
– А что так?
– Когда я перепиваю – бьюсь.
– В истерике бьетесь?
– Нет, просто бьюсь.
– А к нам на яхту на вечеринки
Столько народу приходит… только,
Когда вино и жратва
Кончаются – все удирают!
– Правда?
– Ага. А нам потом
Все убирать и мыть!
Виснет молчание.
Я продолжал жевать. После сказал:
– Ребята, спасибо за пиво, Но мне пора.
– Куда вы сейчас?
– Домой.
– А на яхте у нас сегодня – Вечеринка…
– Отлично.
– Как, вы сказали, Зовут вас?
– Хэнк, – отвечаю.
– А меня – Боб.
– Я – Эдди.
Я к кассе пошел – Заплатить.
А когда я направился к двери, Боб спросил:
– Как насчет на дорожку?
– Нет-нет. Спасибо, не стоит.
– Увидимся! – крикнул Эдди.
– Уж точно, – ответил я.
И вот я уже на улице.
Я шел к машине своей
И думал: по крайней мере
Теперь я смело
Могу говорить людям,
Что пробовал осьминога.
A Friendly Place
Престарелая пара
Минут за десять до последнего забега они
Тащились через парковку к своей машине, он Впереди на добрых четыре фута, к ней обернувшись.
Шел. Говорил.
«Почему надо было занять места непременно в толпе?
В жизни там больше не сяду! Невозможно
СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ!»
А она отвечала: «Заткнись, Гарри!»
И дальше он шел, обернувшись, и говорил: «Да ведь я же ПРЕДУПРЕЖДАЛ, что там
невозможно
СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ!»
А она отвечала:
«Давай-давай, тебе ж вечно Только ПОВОД НАЙТИ!»
Он резко остановился.
Остановилась она. Они в упор
Уставились друг на друга.
«Черт подери! – сказал он. – ТЫ поезжай на машине!
Я – на такси!»
А она отвечала:
«Ну, хватит же ГЛУПОСТИ ДЕЛАТЬ,
не будь ИДИОТОМ!»
И они продолжили путь – разделенные
Теми же футами четырьмя.
Вдалеке
Раздался сигнал к началу
Заезда последнего.
«На кого б ты поставил в девятом?» Спросила она.
Он отвечал: «А уж это Мое чертово
Личное дело!»
А потом я стал заводить машину
И больше уже
Их не слышал.
The Old Couple
И что?
Я был уже немолод, но еще не стал
Известным писателем,
Когда молодой человек, на диване моем сидя,
Спросил:
«Что вы думаете насчет того, что Хаксли живет
Там, наверху, на Голливудских холмах, вы же Здесь, внизу?»
«Ничего я об этом не думаю», – я сказал.
«В смысле?» – спросил он.
«В смысле – не думаю я, что это имеет
Отношение хоть к чему-нибудь».
Сейчас молодой человек, задавший мне этот вопрос,
Живет наверху, на холмах,
А я – по-прежнему здесь, внизу.
И я все так же не думаю,
Что это имеет
Отношение хоть к чему-нибудь.
К писанию книг – тем более.
Но люди по-прежнему задают
Дурацкие вопросы.
Правда ведь,
Задают?
What?
Рожденный заново
Скрытое в нас
Порою взрывается
Нам прямо в лицо.
Вчера на шоссе у меня колесо спустило.
Я вручную
Менял правое заднее колесо,
Огромные грузовики проносились мимо,
Ревом взрывали воздух
У меня над ухом,
У меня за плечом.
Казалось, что я застрял
На самом краю света И на полчаса опоздал
К началу скачек.
Но вот ведь странно: в чем-то Ситуация эта
Отчаянно походила на новый
Нежеланный выход
Из
Материнской утробы.
Born Again
Девчонки с
табличками
Между раундами
В боях без правил
На ринг выходит девчонка,
В руке у нее – табличка,
На которой написан номер
Следующего раунда.
Как вопят тогда мужики Просто
Трудно поверить.
Столько отважных бойцов
Рисковало здесь
Жизнью своей и шкурой Но с восторгом куда большим
Реагирует публика
На женскую
Задницу!
Так, может, пускай выходят к толпе
Просто девчонки с табличками – одна за одной?
Зачем нужны бойцы?
Мужики могли бы просто сидеть
И мечтать о том, как они бы
Заполучили такую девчонку с табличкой
К себе в спальню В полную личную собственность.
Ведь тогда не пришлось бы мужчине
Разбираться с неприятностями
Типа родственников, предменструальных синдромов,
Эгоизма, тщеславия, осознанья того, что внутри у женщины Всего лишь груда внутренностей и
Разных подобных штук;
Не надо помнить,
Что девчонку с табличкой
Надо любить верно и нелицемерно Ибо такой красоты
Мужчина не стоит.
Эх, выдайте каждому мужику по девчонке с табличкой Чтобы вечно вертела задом.
Каждый мужик – навек со своей девчонкой,
Навеки – в спальне.
Девчонку трахает вечно Раз-два, раз-два!
И – ничего больше.
Ни скандалов, ни газов,
Ни темных ночей, ни тещ, ни кузин,
Ни любовников, ни залетов,
Ни злости медленного старения,
Ни зубных болей, ни храпа,
Ни бесконечных унылых вечеров перед экраном Только по совершенной девчонке с табличкой
На каждого мужика,
И – раз-два, раз-два,
И сперма, и желание без конца, и мечта без конца,
По девчонке с табличкой – каждому
Похотливому мужику, и не надо бойцов никаких,
Да вообще ничего больше
Не надо!
Да уж…
Когда я уходил, бой последний
Был еще не окончен.
На стульях складных сидели
Шесть девчонок с табличками,
Не знаю как, но на лицах их Еще прекрасней, чем раньше Отражался
Кошмар,
Грядущий на ринге.
Я вышел. Пошел
К своей машине.
Вечер был ясный, морозный
И настоящий.
Я сказал себе – ты, должно быть,
Просто слишком стар, чтоб понять.
И когда я ключом отпирал
Дверцу своей машины Этой мысли
Я улыбался.
Card Girls
Все было не так уж
прекрасно
Об этом упоминают
Не слишком часто Только на Диком Западе
Многим людям
Просто стреляли в спину.
Истории храбрых встреч
С глазу на глаз
На улочках,
С руками на рукоятях
Револьверов
Редкость.
Лучшим стрелком признавался
Обычно тот,
Кто выхватывал револьвер
И успевал сделать выстрел,
Покуда противник его
Выпивал,
Обедал,
Или в карты играл,
Или с какой-нибудь дамочкой
Лежал в постели Ну,
Или чем еще Был занят.
«Мертвец ничего не расскажет» Такая
Была поговорка.
Нынче на Западе
Не изменилось
Решительно ничего Кроме оружия.
Теперь тебе в спину выпалят
Раз семнадцать иль восемнадцать,
А может,
И больше Быстрей, чем ты
Успеешь сказать:
«Срань Господня!»
It’s Never Been so Good
Подгонять музу
Когда-то этот мужик
Был писателем интересным Он умел говорить резко
И неожиданно.
Однажды я присоветовал
Критикам и редакторам
Взглянуть на него попристальней Дескать, его до сих пор
Практически не замечали,
А заметить его, безусловно,
Уже пора.
Над иными моими фразами
Этот писатель
Подшучивал в книжках своих Я, впрочем, не обижался.
Публиковал он обычно
Маленькие брошюрки
Страниц от шестнадцати
До тридцати двух,
Отпечатанных на мимеографе.
Они вылетали
С огромной скоростью Может, три иль четыре
В год.
Проблема в том,
Что
Каждая из брошюрок была чуть слабее
Той,
За которой вышла, И он продолжал использовать
Мои старые хохмочки.
Жена моя тоже
Заметила перемены
В его работах.
«Что случилось с его уменьем
Писать?» – спросила она у меня.
«Он слишком много пишет.
Выжимает слова из себя. Пишет насильно».
«Паршивая книжка. Ты просто обязан
Сказать ему – пусть перестанет
Использовать твои хохмы».
«Не могу! Просто жаль, что он
Публикует так много».
«Ну, и ты
Публикуешься без остановки».
«У меня, – я ответил ей, Все по-другому».
Вчера он прислал мне очередную
Свою брошюрку
С ласковым посвящением
На титульном листе.
Этот последний опус
Был совершенно бездарен.
Слова,
Мертворожденные,
Словно
Падали со страниц.
Что с ним сталось?
Слишком большие амбиции?
Слишком часто писал
Просто ради процесса письма?
Не ждал, пока слова у него внутри
Скопятся А после
Вырвутся по собственной воле?
Тогда я решил на неделю
Вообще перестать писать Береженого Бог бережет.
Просто выключить свой компьютер,
Просто забыть
На время
Идиотское, чертово это занятье.
Я уже говорил Это случилось вчера.
Goading the Muse
Нестройная шеренга
Не знаю, откуда взялись они – может,
Из дома престарелых ветеранов.
Старые, часто – лысые, загорелые, мужественные И при этом словно бесполые.
Сидят они на ипподроме, залитом солнцем,
Ставки свои обсуждают,
Болтают, смеяются Но секс
Уже в их программу не входит.
Между забегами они порою
Говорят о спорте: что лучше всего?
Какая команда бейсбольная?
А хоккейная? Футбольная?
Баскетбольная? Спорят
О любителях и профессионалах,
И о том, кто лучший игрок
В каждой команде.
Частенько они злятся,
Орут друг на друга.
Их одежда – унылых цветов,
Коричневых или серых, ботинки – тяжелые,
У каждого на запястье – большие часы.
Другие мужчины – немногим их помоложе Еще должны
Бороться за выживание
В аду повседневности,
А они сидят себе, спорят,
Вправду ли пас по-прежнему
Лучший прием нападения
В профессиональном футболе.
Они делают ставки. Собираются
У окошка букмекера, злятся, в последний момент
Меняют решения, и кто-то один наконец
Ставит за всех.
Вечер за вечером
После скачек они уходят Нестройной шеренгой.
Иные слегка спотыкаются Словно их ноги
Не держат.
Измотанные, усталые,
Побежденные…
«Вот ведь местечко дерьмовое, черт его побери!
Увидишь меня здесь еще раз – можешь ремнем пороть,
Покуда не заору!»
«Как же, Марта. Поспорим – завтра припрешься?»
«Нет уж. На хрен!»
Назавтра после полудня все они – снова тут.
Сумели как-то разжиться малость деньгами.
Скинутся и монетой, и мозгами И все начнется сначала.
С внезапной серьезностью тщательно изучают
Программы скачек.
Делают ставки на первые два забега Дела не идут. Разговор переходит сердито
С лошадей на спорт.
Начинаются крики:
«ДА УЖ, КОНЕЧНО! Я СПОРЮ,
ТЫ И НЕ СЛЫХИВАЛ
ПРО БЫСТРОНОГОГО ХИРША!»
«ДА Я ЕГО ВИДЕЛ! ВИДЕЛ, КАК ОН ИГРАЕТ!»
«ТАК ВОТ? А Я ВИДАЛ САМОГО ДЖИМА ТОРПА!»
«ХА, ТЫ ТАК ЖЕ ВИДАЛ ДЖИМА ТОРПА,
КАК ТРАХАЛСЯ НЫНЧЕ НОЧЬЮ!»
«ЧТО-ТО Я ЗАМЕЧАЮ – ТЫ НЫНЧЕ С ТРУДОМ
СИДИШЬ!
МОЖЕТ, ТРАХАЛСЯ ТЫ?»
«ДА Я ЩАС ПОГАНУЮ ХАРЮ ТВОЮ РАЗОБЬЮ!»
Драки не получается – вот и славно.
Они ведь хорошие парни, они нужны нам как нужны вершины гор Сьерра-Мадре,
Там, вдалеке, задыхающиеся от смога,
Как нужно, чтоб Вилли Шумейкер обвел вокруг пальца
Хотя бы еще одного победителя, нужно, чтобы они
Помогли нам забыть обо всем, что когда-то
У нас не вышло, о ставках неверных – тем более.
Главное – это терпеть. Главное – это не помнить,
Что западное побережье США однажды – довольно скоро Рухнет в волны Тихого океана,
Что не было никакой нужды
Ни свой сад превращать в картинку,
Ни дочь посылать в Рэдклифф.
Я люблю наблюдать за этими стариками,
Они – как бродвейское шоу, просто их мюзикл
Зовется не «Парни и девчонки», а «Парни и парни».
Они – отличные парни, все и каждый в нестройной шеренге,
И красивейшие из женщин
Для них ничего не значат Ведь они на собственной шкуре постигли:
Женщины существуют лишь для других,
И нет смысла гадать,
Почему и как
Так случилось.
День за днем я смотрю лучший мюзикл в мире С лучшего места в зале.
Я – публика, автор и критик, а иногда Еще и один из актеров.
The Wavering Line
Дорога в ад
Эх, было б побольше магов, Они б помогли разобраться
Нам с этой странною жизнью!
Но их до смешного мало…
Худо, что чаще всего
Сила их колдовства
Держится очень недолго В основном, оттого,
Что они начинают считать
Волшебство
Частью собственной необыкновенности.
А ведь на деле оно Почти что случайная штука,
Как чертовски ценный,
Ничем не заслуженный дар.
И стоит магам
Начать
Пускать свою силу
На ветер,
Начать
Ее тратить
На что попало Она исчезает.
Таков
Извечный
ЗАКОН,
И он Один из непреложнейших,
Ненарушимых законов
Богов
И мира.
Нет зрелища
Печальней
И страшнее,
Чем человек,
Обладавший
Когда-то даром,
Что тщетно пытается
Творить
Волшебство
Для толпы.
А толпа-то – немилосердна.
Она
Только требует Милости!
The Road to Hell
Распятие
Теперь мы должны выбирать весьма аккуратно
Любовников, воду, продукты питания,
Даже не видный нам воздух.
Осторожное нынче время!
Наши политики перебирают варианты уничтожения
Кучи разбросанных по всему свету бомб Поздновато немножко, конечно, – ведь если один дурак
Неизвестно где
Надавит на кнопку…
Мы испуганно тянемся ближе друг к другу Ищем пути возвращенья
В безопасность материнской утробы.
Но верно, мы слишком уж много дел натворили. Психушки
Давно переполнены, и сумасшествие их
Выплеснулось на улицы наши.
Некогда лидеры наши говорили разумно Теперь говорят невнятно,
Прерываются, продолжают, ищут нелепо
Порочных, фальшивых, безумных лозунгов,
Чтоб их речи и вправду звучали.
Вот такую цену мы платим: назад
Уже не вернуться, дороги вперед нет, мы,
Беспомощные, гвоздями прибиты
К миру,
Который
Создали сами.
Crucifixion
Завсегдатай баров
Джейн, что мертва уже тридцать один год,
Сроду бы не поверила,
Что однажды
Я напишу сценарий
О наших совместных пьянках,
А по сценарию этому
Снимут фильм,
И красавица кинозвезда станет
Играть ее роль.
Я так и слышу Джейн: «Красавица кинозвезда?
Да ладно тебе, ради Бога!»
Джейн, это шоу-бизнес, так что спи, родная, спокойно.
Ведь сколько б они ни пытались НЕ СМОГУТ они найти женщины,
Точь-в-точь на тебя похожей.
Я вот
Так и не смог.
Barfly
ЧАСТЬ 2
Мертвые сожаленья Как звезды морские, выброшенные прибоем.
Мысли, приходящие во
время поедания
сандвича
Мы желаем от наших лидеров
Непременного тонкого обаянья, несомненной мудрости
доброй Но никак не безумья, по крайней мере Никак не безумья по полной.
Может, энергия просто исчезла из мира,
Может, отравлен не только воздух, отравлен и мозг наш,
Может, сам человеческий дух разбавлен до слабенького
раствора
Себя прежнего? Ведь нынче любой,
Кто явится более-менее в нужное время и в нужном месте,
Практически стопроцентно
Будет назван новым вождем-героем!
Все трудней и трудней – нет, блин, уже невозможно Любоваться и восхищаться теми, кого в наши дни
Считают великим.
Все они подозрительны.
Всем не хватает,
Похоже,
Благородства,
Оригинальности,
Честности,
Интеллекта,
А особо – того, что всего нужнее:
Обычного доброго сердца.
Просто кости и снова кости,
Белеющие не солнце.
Говорят, ничто не пропадает впустую?
Может, и так.
А может,
Пропало все.
Thoughts While Eating a Sandwich
Ничто не дается
бесплатно
Я письмо получил.
Писала она вот что:
Не собираюсь банально
Вкладывать фото,
Но не беспокойтесь У меня
ШИКАРНОЕ ТЕЛО,
Да и мордочка Очень даже.
По-любому, ваши книги
Приводят меня в восхищенье – правда,
Я стала читать их
Совсем недавно.
Понимаете,
Мне – всего восемнадцать, но я
Хотела бы стать
Вашим секретарем.
Типа вести хозяйство
И отвечать на звонки В таком вот разрезе.
С меня хватило б
Еды и крыши над головой Платить не надо,
И секса бы
Я не просила Ну, только если вы
Захотите сами…
Можете быть уверены Я немедленно
Выбросил
Это письмо
В мусорную корзину.
Nothing’s Free
Что злит их больше
всего
Сандра звонила
Едва не каждую ночь.
«Что делаешь?»
«Ничего».
«В смысле, ты там
Пока что ОДИН?»
«Да».
«И что так?»
«Кому это надо!»
(Вешаю трубку.)
Неужто же им не понять,
Никак не понять,
Что иногда одиночество Прекрасней всего
На земле?
(Проходит несколько дней.
Ночью снова звонит телефон.)
«Ну, что – у тебя кто-то ЕСТЬ?»
«Нет».
«А почему не спросишь,
Есть ли кто-нибудь у меня?»
«Есть ли кто-нибудь у тебя?»
«В данный момент – нет, но сегодня
Я с Тимом встречалась».
«Тим – парень отличный. Привет
Ему от меня передай».
(Вешаю трубку.)
Я считал свои ночи
Весьма приятными,
Дни, кстати,
Тоже.
Я на машинке печатал и ржал
В голос,
И вновь заправлял бумагу,
И снова печатал.
Как-то ночью
Сидел я, печатал
И ржал в голос И вдруг
Услыхал,
Как высокие каблуки
Зацокали по дорожке.
Потом тишина настала,
Так что я отхлебнул
Из стакана
И немножко еще поработал.
А потом
Были грохот
И звон
Разбившегося стекла,
И по ковру
Моему
Покатился
Огромный камень.
Он докатился
Почти что
До места,
Где я сидел…
Я услышал
Высокие каблуки
Торопливо зацокали
Прочь от дома,
А потом
Был звук
Заводящегося мотора,
А потом
Машина
С ревом рванула с места
И унеслась.
Одно из стекол
Входной двери
Разбилось
В осколки…
Два дня спустя
Вновь позвонила Сандра.
«Ну, как дела?»
«Ничего».
«А почему
Ты не спросишь,
Как дела У МЕНЯ?»
«Ну, хорошо, ладно,
Так КАК ЖЕ
Дела у тебя?»
«ПОГАНЫЙ
СУКИН ТЫ СЫН!»
Она завизжала
И бросила трубку.
Что любопытно, В тот раз
Я и вправду
Был не один.
«Кто это был?» – Спросила она.
«Так,
Голос из прошлого». «о, отлично,
Так, может,
Вернемся
К нашему интервью?
Что составляет
Предмет вдохновения
Вашей поэзии?»
«Хороший трах».
«что?»
«хороший трах», Повторил я погромче,
Встал
и добавил коктейля
В ее бокал.
What Bothers tnem Most
В мусорную корзину
Отец мой любил мечтать,
Как однажды разбогатеет.
Голосовал он всегда за республиканцев
И говорил,
Что, если я день за днем
Стану усердно трудиться,
То буду
Достойно вознагражден.
Должен заметить,
Когда отец ПОЛУЧАЛ работу,
То работал усердно,
Работал настолько тяжко,
Что никто не мог с ним сравниться.
«Да что с этим мужиком?
Свихнулся он, что ли?»
Отец мой был сильно потливым,
Краснолицым,
Большим
И сердитым.
Казалось,
Чем он сильней старался,
Тем бедней и бедней
Становился.
Давление у него
Становилось все выше,
Сердце
Билось неровно.
Курил он «Кэмел»
Или «Пэлл-Мэлл»,
И пачки полупустые
Валялись везде, где придется.
В восемь вечера
Спать он ложился,
Вставал в пять утра,
И частенько орал
И избивал жену
И сынишку.
Он умер еще молодым.
После его похорон
Сидел я в спальне
Его опустевшего дома
И курил последнюю пачку
Его «Пэлл-Мэлл».
Он верил:
На свете есть лишь его правда,
Его путь.
Смерть для него
Не была позором,
А вот его непреклонность
При жизни
Сильно меня раздражала.
Я говорил с ним однажды
Об этом.
Я говорил:
Жизнь наша
Пуста
И печальна,
И можно надеяться
Только
На пару мгновений
Покоя и мира
В сердце
Этого урагана.
«Ты просто сидишь сложа руки! Он отвечал. Просто сидишь
и языком болтаешь!
А я тебе так скажу:
Главное – честно работать
За честную плату!»
Нет, если вдуматься,
Отец был
Не единственной
Причиной моих несчастий.
И когда докурил я до фильтра
Последнюю сигарету
Из последней его пачки,
То просто ее выбросил
В мусорную корзину.
Тогда наконец и отец
Тоже
Исчез
Навсегда.
Into the Wastebasket
Кончено и забыто
Украшенный скромно железным крестом,
Самолетик красный
Плывет
По моему сознанью.
И когда отец открывает врата ада
И оттуда, снизу,
Кричит и кричит мое имя,
Я понимаю – настало
Время принять правду:
Хотя примирения между нами
Нет и не может быть,
Старые раны травить Значит, попросту мучить сердце.
Украшенный скромно железным крестом,
Самолетик красный
Прочь улетает Скрывается в небе Бразилии.
И я закрываю глаза
(Так меркнет свет
В глазах соколиных),
И бессмысленный гнев
Человека живого
На мертвого человека
Исчезает Навеки.
It’s Over and Done
Хороший парень
Я у него выигрывал в карты, машину одалживал,
Трахал его жену.
Вообще-то с женой его трахались все подряд,
Но более славного парня
Я не встречал никогда.
Ти Кей Кемпер несколько лет играл
За «Грин-бэй пэкерс»,
А потом получил травму колена и занялся
Авторемонтным бизнесом,
Очень удачно.
А вот в карты
Играл он паршиво:
Мы поили его,
А потом
Обчищали до нитки,
А супруга его сидела в засаде на заднем плане,
и груди ее торчали из декольте.
Ти Кей Кемпер.
Могучий, большой мужик.
Руки – окорока.
Честные голубые глаза.
Он для тебя рубаху последнюю снимет.
Он для тебя шкуру бы снял, если б мог.
Как-то вечером шел он с работы
И увидел двух хулиганов,
Вырвавших сумочку у старухи.
Он пустился вдогонку Сумку хотел забрать.
Почти уж догнал – и один хулиган обернулся.
В руке его был револьвер.
Он выстрелил пять раз.
Могучий, большой мужик…
Все пули попали в цель. Он тяжело
Упал на асфальт и больше не шевелился.
На похороны собралась толпа.
Супруга рыдала.
Друг мой Эдди ее утешал,
А после увез домой
И оттрахал.
Ти Кей Кемпер.
Больное колено,
Доброе сердце.
Он не был создан для этого жесткого мира.
То, что он протянул двадцать девять лет Уже большая удача.
Nice Guy
Ногами к огню
Поздняя ночь, июнь, боль, как крыса, таится внутри.
Сколько ж отваги нам надо – продолжать идти
Сквозь жестокое пламя,
То под солнцем слепящим,
То во тьме, в которой мы тонем.
Мы идем обычным путем Заправляем машины, и туалеты чистим, и по счетам raiaviM И движемся в мареве боли.
Ногами дергаем,
Пальцами шевелим
В такт глупым песенкам,
Воздух наполнившим -
А боль разъедает душу.
Да, отвага такая лишь восхищенья достойна – но только
Может, нам
Давным-давно
Стоило остановиться?
И все же…
Вот мы сидим.
Очередную
Бутылку вина открываем.
Слушаем Шостаковича.
Мы столько уж раз подыхали, что можем теперь лишь
дивиться Как нам не все равно?
Так что
Этот стакан подниму я
За нас за всех.
А после
Еще один
Подниму За себя самого.
Feet to the Fire
Игра в слова
Мальчишки
Снова играют в слова,
Пишут строчки,
Лишенные смысла,
А потом
Их выдают
За искусство.
Снова.
Мальчишки
Снова
Висят на телефонах,
Снова
Пишут
Редакторам
И издателям Советуют,
Кого редактировать,
Кого
Издавать.
Мальчишки
Отлично знают Или с ними,
Или против них.
Понимаете,
Так делаются дела,
И только немногие
Понимают,
КАК
Делаются дела.
Остальные все ВНЕ ИГРЫ,
И ежели ты
Не в курсе,
Кто в игре,
А кто Вне игры, Не страшно,
Мальчишки
Еще разок
Тебе разъяснят.
Мальчишки
Крутятся здесь
Уже довольно давно Как минимум
Лет
Двести.
И перед тем
Как состариться и умереть,
Мальчишки
Передают свою мудрость
Мальчишкам
пытка молнии за горой
Новым Чтобы уже ОНИ
Писали
Лишенные смысла строчки
И выдавали их за искусство.
Снова и снова…
The Poetry Game
Сборка пошла
Дети на школьном дворе…
Сколько кошмаров им пережить доведется,
Пока их станут готовить для жизни грядущей,
А после всучат печальное будущее, что состоит из
Ложных надежд,
Дешевого патриотизма,
Грошовой работы
(Или отсутствия всякой работы),
Банковских закладных и машин в кредит,
Правительства равнодушного Ночей, дней и лет, неторопливо ведущих
К уничтоженью любого,
Малейшего шанса на лучшее.
На автомойке я жду, пока разберутся с моей машиной,
И наблюдаю, как слева, на школьном дворе, дети
Играют во время большой перемены.
Маленький старичок
Свистит мне и машет суконкой.
Машина
Готова.
Иду к машине.
Подмигиваю старику:
«Ну как оно, ничего?»
«Нормально, – он отвечает. – Надеюсь,
Что хлынет дождь».
Тут раздается звонок.
Дети, прервав игру,
Бредут друг за дружкой
В огромный кирпичный дом.
«Я тоже
Надеюсь, что хлынет дождь», – говорю,
Забираюсь в машину и прочь уезжаю.
The Fix is in
Фотографии
Фотография
Барона Манфреда фон Рихтхофена
В окруженье друзей висит у меня на стене На заднем плане виден его истребитель.
А рядом висит фотография
Трехкрылого
Красного самолетика,
Парящего в небе.
Немногие люди,
Входящие в эту комнату
(Я по ночам
Там работаю),
Фотографии видят,
Но
Ни слова не говорят.
Это нормально.
Однако, сказать по чести,
Такие вот штуки мне помогли
Пережить
Весьма и весьма неприятное
Детство.
Потом дела у меня
Пошли на лад,
Но мне по-прежнему нравится
Компания
Этих
Старых друзей.
Photos
Этой ночью
Сколько ж моих мозговых клеток
Сожрал алкоголь!
Сижу. Выпиваю.
Все мои собутыльники мертвы.
Пузо чешу. Мечтаю об альбатросах.
Теперь я пью в одиночку.
Пью сам с собой. Пью за себя самого.
За жизнь свою пью и за смерть.
Я не утолил еще жажды.
Зажигаю новую сигарету, неторопливо кручу
В пальцах бутылку.
Любуюсь.
Верная спутница!
И так – годами…
Чем бы мог я еще заниматься,
Притом столь успешно?
Я выпил больше, чем взятые вместе
Сто человек,
Что мимо проходят по улице Или сидят в психушке.
Пузо чешу.
Мечтаю об альбатросах.
Я вошел в число величайших пьяниц
Всех времен и народов.
Я прошел нелегкий отбор.
Останавливаюсь – и снова поднимаю бутылку,
Делаю добрый глоток.
Мне даже подумать дико,
Что кто-то
Взаправду бросает пить
И ведет трезвый образ жизни.
Как это печально!
Трезвые, скучные, безопасные…
Пузо чешу. Мечтаю
Об альбатросах.
Эта комната мною полна до краев И сам до краев я полон.
Я пью за всех вас И за себя самого.
Давно уже заполночь.
Пес одинокий
Воет где-то в ночи.
И я так же молод,
Как огонь,
Что еще не погас.
Tonight
Замечания гостя
I
«Слышь, чувак, – он сказал, – мне стихи твои нравились
больше
Раньше, когда ты вечно блевал, со шлюхами жил, не вылезал
Из баров,
Попадал в вытрезвители,
участвовал в пьяных драках…»
Потом он заговорил о чем-то другом,
Почитал мне
Свои весьма реалистические стихи…
II
Иные поэты и критиканы никак не возьмут в толк,
Сколь нелепо всю жизнь цепляться
За одни и те же сюжеты.
Со временем шлюхи надоедают. Их острый глаз,
Их ругань, их робкая нежность
Смертельно осточертевают.
Что до блевотины – то ее очень скоро
Становится многовато,
Особенно если в финале светит
Вонючая койка в приюте для бездомных.
Что же до пьяных драк – нет, никогда я не был
Хорошим бойцом. Я просто хотел узнать, есть ли во мне
Хоть капелька мужества. Понял, что есть, – и все,
Зачем же искать дальше!
Можно, конечно, стихи посвящать разудалой жизни,
Но раньше иль позже становится ясно – пора писать о другом.
Если застрять на сюжете, он скоро тускнеет, наводит скуку.
Да, я по-прежнему выпить люблю, но теперь
Я в силах писать о шлюхах, барах и вытрезвителях И не чувствовать, что продал свою проклятую душу
Грязной сточной канаве.
Сколько критиканов были бы счастливы, если б стихи
Снова нашли меня в грязном проулке, с разбитой мордой,
А над моей пустотой бы густо роились мухи!
Скольким критиканам
Жизненно необходимы безумье Ван Гога,
Голод Моцарта,
Достоевский,
Идущий на казнь…
Сколько критиканов считают беду
Единственно
Ценным искусством!
А Достоевский, Ван Гог, Моцарт и иже с ними,
Думаю, не выбирали на долю свою боль и страданье
И ими не упивались!
III
Конечно, гостю-поэту я этого не сказал.
Он был слишком занят
Иканьем, рыганьем, пыхтеньем, сопеньем
И пусканием пузырей в предложенном мною бокале.
Он читал мне о СВОИХ похожденьях
В величье сточных канав Совершенно неправдоподобных,
На грани фарса…
Громкий голос.
Кустистые брови.
Смакованье своих несчастий:
Словно бы жить паршиво – большая победа
И высокое
Достиженье.
Он плоскостопо стоял на моем полу.
Он вызвал во мне то самое отвращенье,
Что считал великим
И нужным.
A Visitor Complains
В осаде
Вот эта стена – зеленая,
Та – голубая.
У третьей – глаза, и ползают по четвертой
Злые голодные пауки.
Нет, эта стена – пластинка воды замерзшей,
А та – подтаявший воск,
Третья бабки моей лицо обрамляет,
С четвертой падают кости отца.
А снаружи – город, город снаружи,
Он содрогается от колокольного звона и вспышек света,
Город – могила открытая,
Мне никогда не отважиться выйти наружу,
Лучше уж здесь оставаться, прятаться здесь,
Отключить телефон,
Задернуть наглухо шторы,
Выключить
Свет.
Город – много безжалостней стен,
И, в конце-то концов, стены Это все, чем мы обладаем,
А почти ничего
Все же гораздо лучше,
Чем
Совсем ничего.
Besieged
Новичок
Раннее утро, эпоха Великой депрессии,
Железнодорожное депо, двадцатилетний я.
Иду вдоль товарных вагонов «Юнион Пасифик» С опаской,ведь это
Первый мой день на новой работе.
Я почти уж дошел до места, где мы карточки пробивали И путь преградили три человека.
Лица без выраженья,
Ноги немного расставлены.
Когда подошел я ближе, один ухватил себя за член,
Двое других заржали.
Я быстро пошел на них,
И в последний момент они расступились.
Пройдя сквозь строй их,
Я остановился
И обернулся: «Я морду начищу любому из вас.
Один на один.
Кто-нибудь хочет
Попробовать прямо сейчас?»
Никто из них не шелохнулся
И не сказал ни слова.
Я пошел прочь,
Нашел свою карточку среди прочих,
Втолкнул в щель.
Подошел бригадир. Он был
Уродливей даже меня.
Он сказал: «Слушай, мы здесь просто делаем нашу работу.
Проблемы нам не нужны».
Я приступил к работе.
Позже, когда я чистил багажный ящик
Мокрой санитарной щеткой,
Главный из тех троих подошел и сказал:
«Ну, мужик, мы тебя достанем».
«Может, и так, – сказал я, – но это будет непросто».
Неплохая была работа. Похмелье прошло,
Мне нравилось, как санитарная щетка смывает грязь,
Меня манили дешевые бары грядущей ночи,
А в комнате, как всегда, поджидала бутылка вина…
В полдень в курилке
Я всунул монетку в автомат с газировкой. Те трое стояли поодаль. Болтали. Глядели.
Но дни и недели прошли И ничего не случилось.
Я шесть недель проработал – и сел в нью-орлеанский автобус.
И, озирая в окно пустые, бесплодные земли,
Потягивая «Катти Сарк»
Из бутылки,
Я думал – когда же и где
Я наконец-то остановлюсь
И приживусь?
The Novice
Клеопатра теперь
Она была красивейшей из актрис
Нашего времени,
Когда-то она выходила замуж
За добрую дюжину
Богатых и знаменитых мужчин А теперь с перебитым хребтом лежит на растяжке
В больнице, на обезболивающих.
Ей теперь шестьдесят…
Еще несколько лет назад
Ее палата ломилась бы от букетов,
Телефон бы трещал,
Посетители в очереди стояли.
А теперь телефон звонит слишком редко,
Несколько жалких цветочков
Подарены лишь из вежливости,
И почти что нет посетителей.
Но с возрастом эта дама стала умнее,
Теперь она знает больше и понимает больше,
Чувствует глубже, относится к жизни мягче.
А толку что?
Если ты – больше не молодая
Клевая телка, если уже не можешь
Играть обольстительниц,
Закинув ножку на ножку,
Мерцая взором лиловым
Из-под длинных
Черных ресниц,
Если ты – не красавица больше
И уже не снимаешься в фильмах,
Если тебя уже
Не фотографируют
Мертвецки пьяной
С молодым любовником
В дорогом кабаке, Толку-то что?
Теперь она, позабытая всеми,
Лежит в больнице,
Вцепившись в спинку кровати,
А возможности новые манят
Новые поколения.
На растяжке женщина в шестьдесят
Выглядит жалко,
И никто не желает сидеть
В ее палате.
Слишком уныло!
Этому миру нужны только сильные,
Красивые и молодые.
Знаменитая в прошлом актриса,
Позабытая всеми, лежит в больнице.
Интересно,
Что она думает
Бесконечно ползущими
Часами
И днями
О бывших любовниках,
О бывших фанатах,
О юности, бесследно ушедшей?
Мне и впрямь любопытно Что ж она думает?
Может, она обрела свое настоящее «я»?
Может быть, мудрости высшей достигла Но не слишком ли поздно?
И если мудрость приходит, увы, слишком поздно,
Лучше ли это,
Чем если б она не пришла
Вообще никогда?
Cleopatra Now
Мольба
По ночам размышляю о навеки ушедших
Годах, о навеки утраченных женщинах.
Я б не печалился ни об утраченных женщинах,
Ни об ушедших годах,
Если бы все мы могли хоть немного пожить в мире Год, месяц, хотя бы неделю…
Не «мир во всем мире» – мне бы хватило малости,
Жалкого личного мира.
Понежиться в нем, как в теплой воде зеленой Хотя бы немножко, хоть час провести в мире,
Ночью, ночью, в которой я бы мог размышлять
Об ушедших годах и утраченных женщинах, Этой долгой, темной и одинокой
Ночью.
Please
Барометр
Критики будут рядом
Всегда.
Чем твой успех больше,
Тем сильнее
И злее
Критиковать тебя станут Особенно те,
Кто отчаянно жаждет
Успеха,
Подобного твоему.
Но надо всегда помнить Какой бы критика ни была,
Надо стараться оттачивать,
Сколь возможно,
Свое мастерство.
Мне кажется – критиков бесит
Сильнее всего,
Если успех пришел
К человеку
Из ниоткуда А не из тесного круга
Ждущих
Критического признания.
В центре картины Критики и авторы-неудачники.
Чем больший успех приносит тебе
Природная сила
Таланта,
Тем изощренней
Становятся их усилья Интриги их,
Подлости их,
Злобные их
Сожаленья -
Дескать,
Ты изначально
Был не так чтоб особо хорош,
А уж теперь,
Без сомненья,
Стал еще хуже.
Критики будут
Всегда рядом,
А если они вдруг замолкнут Можешь быть твердо уверен:
Твой краткий жизненный путь на этой земле
Окончен.
The Barometer
Враг короны, 1935 год
Я смотрел на него и думал:
Вот нелепые уши и идиотский рот,
И неправильные глаза,
И ужасные туфли,
И звук голоса слух оскорбляет.
Кажется, даже рубаха свисает с его плеч
С большим отвращеньем,
А жует он – точь-в-точь как пес,
А на его кадык и взглянуть-то противно!
И почему говорит он только на две темы О деньгах и работе?
И почему, принимая душ,
Он так злобно плещется в ванной?
И за что он меня ненавидит?
И за что я его ненавижу?
Почему мы стали врагами?
Почему он выглядит глупо?
Как избавиться от него?
«НА ЧТО, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ,
ТЫ УСТАВИЛСЯ?! – он орет. УБИРАЙСЯ В СВОЮ КОМНАТУ!
Я ПОЗЖЕ С ТОБОЙ РАЗБЕРУСЬ!»
«Валяй разбирайся».
«ЧТО-О?!»
«Валяй разбирайся».
«ТЫ НЕ СМЕЕШЬ
ТАК ГОВОРИТЬ СО МНОЙ!
УБИРАЙСЯ К СЕБЕ В КОМНАТУ!»
В комнате было прекрасно.
Там я его не видел,
Не слышал его криков.
Я смотрел на комод И комод был прекрасен,
Я смотрел на ковер И он был прекрасен тоже.
Я сидел на стуле и ждал.
Проходили часы…
Стемнело.
Теперь он,
Должно быть,
В гостиной.
Слушает радио.
Рывком отворив раму,
Я выпрыгнул из окна
И пошел
Сквозь прохладную ночь.
Мне было пятнадцать.
Я искал
Чего-то, чего угодно.
Чего-то, чего не было рядом.
Enemy of the King, 1935
Ночи белых мышей
Небритый, с нечищеными зубами, я обливался потом
В своих единственных шортах и майке,
Прожженной пеплом от сигарет,
Но был уверен, что я – талантливей Фолкнера или
Фицджералда,
Талантливей даже, чем мой любимый Тургенев.
Нет, конечно, не так талантлив, как Селин и Ли Бо,
Но, блин, я верил в себя, я знал – во мне больше огня,
Чем в трех десятках обычных смертных.
И я на машинке печатал, и жил с женщинами,
От которых бы вы отшатнулись.
Я возвращал любовь в потухшие их глаза,
И белые мыши спали у нас под кроватью.
Я голодал, голодал, печатал и снова печатал И мне это нравилось.
Я пальцами вытаскивал изо рта
Сгнившие зубы И только смеялся.
Стоило мне отправить куда-нибудь свой рассказ Он возвращался с отказом, но мне
Было так здорово, словно я сводом небесным владел.
Я слушал неистовую классическую музыку прошлых веков,
Я сострадал композиторам,
Много страдавшим Моцарту, Верди и прочим…
Когда становилось совсем паршиво,
Я вспоминал Ван Гога, ухо его,
А иногда Даже его ружье,
Я взбадривал себя как умел – и, Господи, до чего же
Я был тощим!
Но все равно – в бессонные ночи
Я рассказывал дамам своим,
Как однажды известным писателем стану,
А все они, как одна, шипели:
«Черт побери, ты что Снова ОБ ЭТОМ?!»
Я: «А видела ты, как тогда в переулке
Я двинул тому парню?»
Они (снова все, как одна): «А писательство
Здесь при чем?»
Я: «Не знаю…»
Конечно, было немало ночей без слов,
И немало ночей одиноких – что тоже было отлично,
А хуже всего были ночи бездомные – скверно,
Потому что писателю нужен адрес,
Чтоб получать
Бесконечные эти отказы.
Но дамы мои (благослови их Бог)
Говорили: «Конечно, ты псих,
Но псих симпатичный».
Быть нищим писателем Это
Большой мазохистский Кайф!
Nights of Vanilla Mice
Ночные забавы
Зубастый, с огромным носом,
Он набросился на меня
Прямо посреди ночи.
Я от ужаса замер в постели А он с рычаньем
Все ниже слетал с потолка.
В последний момент
Я все же успел откатиться.
Он приземлился точно
Между мной и белой
Моей кошкой.
Кошка вскочила,
Прыгнула до потолка,
Отрикошетила вниз, снова в кровать,
Подскочила,
Выпрыгнула в окно – и приземлилась
Двумя этажами ниже,
Точно в джакузи.
Я поднялся, взглянул, как она подплывает к краю,
Выбирается.
Сидит в лунном свете,
Сердито вылизывается.
«Что ты там делаешь?» Голос моей жены.
«Да в туалет собираюсь», Я отвечаю.
Сходил в туалет,
Вернулся,
Забрался
Под одеяло.
«Не вздумай храпеть», – сказала жена.
Я стал наблюдать за точкой на потолке,
Откуда явилось
Мое виденье.
Пронаблюдал два часа
И снова заснул.
Мне снилось,
Что я нагишом
Веду паровоз старомодный
Через
Огромный торговый центр,
Улыбаюсь,
Людям машу,
Но, похоже, никто меня
Не замечает.
Lark in the Dark
Одинокие сердца
Когда становишься скучным для самого себя,
Понимаешь чертовски отлично,
Что для других людей
Ты тоже становишься скучен.
Ты становишься скучен, по правде,
Для всех, с кем вступаешь в общенье:
По телефону,
На почте,
Над тарелкой спагетти.
Ох, уж эти зануды
Со своими историями занудными Дескать, их загубила
Жестокость нашего мира, они лажанулись
И уже ни хрена не могут
С этим поделать Ну, разве что поведать об этом тебе…
Они замолкают И ждут от тебя утешенья,
А тебя настигает желанье
Их до ушей
Обоссать Может, хотя бы тогда
Они прекратят
Навязываться в гости
И рассказывать
Все подробности
Своих трагических судеб.
Их
Все больше и больше,
В ожиданье тебя
Они уныло выстроились поодаль.
Больше никто
Их слушать не станет.
От них удрали уже
Сотни бывших друзей,
Возлюбленных и знакомых,
Но жаловаться и хныкать
Им все еще необходимо.
С сегодняшнего дня
Я буду
Пересылать их к вам Держите свое понимание
И сочувствие
Наготове!
Скорее всего
В конце этой очереди
Буду стоять я сам.
Lonely Hearts
Б – значит
бессмыслица
Будь добрым
Будь слушателем хорошим
Будь готов выстоять в драке
Будь поклонником классической музыки
Будь терпелив с детьми
Будь удачлив на скачках
Будь атеистом
Будь легок на трудных дорогах жизни
Будь мечтателем
Будь равнодушен к мыслям о смерти
Будь горд – не проси ни о чем
Будь способен любить
Будь способен смотреть свысока
Будь готов понимать, что излишняя образованность – хрень
собачья
Будь готов не любить поэзию и поэтов
Будь способен понять, что богач может быть нищим духом
Будь способен понять, что бедняки счастливее богачей
Будь способен понять, что дерьмо – жизненная
необходимость
Будь уверен, что в каждой жизни есть хоть ложка дерьма
Будь уверен, что в жизни одних дерьма много больше, чем в
жизни других
Будь уверен – по нашей земле бродят толпы тупых ублюдков
Будь уверен – человеческое сердце разбить невозможно
Будь способен держаться подальше от кинотеатров
Будь способен испытывать кайф, сидя наедине с собой
Будь способен смотреть на свою кошку, как на великое чудо
Будь способен бессмыслицу распознать, даже если чушь
несет сам
БУКОВСКИ.
В as in Bullshit
Уличные беспорядки
Отличный денек, классное времечко – каждый встречный
Может в любую минуту в тебе прострелить дыру.
Теперь стреляют с крыш,
Ночное небо Задымленное и алое.
Чего еще пожелать?
Хочешь – можешь смотреть телевизор,
Хочешь – выглянуть из окна…
Без разницы!
Все вплеснулось вовне,
Вырвалось в воздух.
Полезно!
Полиция прячется.
Нынче ночью не скучно уже никому.
Безопасней всего сейчас за решеткой!
В каждом из нас наконец пробудилось
Любопытство.
Пора веселиться!
Весь мир – это город, и город
Прет на тебя.
Отличное времечко, классный денек!
Ад разверзся,
Чтоб поиграть с тобою.
A Riot in the Streets
Интерлюдия
Дождь все льет да льет…
А я не пил
Уже полторы недели Наверно, с ума схожу.
Просто сижу в зеленой своей пижаме,
Курю сигары и тупо гляжу в стенку
Пытаюсь читать газеты, но строчки
Расплываются перед глазами Никак не могу
Разобрать.
Смотрю, как секундная стрелка
Моих часов
Бежит и бежит по кругу.
Жду призраков
Дня грядущего.
Глядя на телефон,
Благодарю его
За молчанье.
Жизнь прожита
Впустую.
Мне бы стать бейсболистом,
Гонщиком, матадором…
Я сижу в этой комнате.
Я в этой комнате жду.
Левой рукой
Лицо свое потираю
Щетина – колючая,
Это приятно на ощупь.
Наверно, я завтра
Оденусь и выйду из дома.
Пойду в супермаркет дешевый.
Куплю там клейкую ленту, пакетик
Апельсиновых леденцов,
Фонарь
И расческу.
Может, тогда
Все пройдет…
Interlude
Новейшая информация
Коня застрелили.
Он,
Уже с пулей в мозгу,
Дернулся раза четыре.
Шкура его блестела,
Блестела от пота.
Его затолкали в зеленый прицеп
Желтого трактора.
Водитель
Был в серой фетровой шляпе.
Я вернулся на место свое
И стал разглядывать ножки
Молоденькой женщины,
Читавшей программку скачек.
Она была хороша…
Убитая лошадь была последней,
На кого я поставил.
Мелочь – а неприятно.
Она заметила, как я смотрю на нее.
Я повернулся
И прочь пошел.
Добрел до фонтанчика белого И, склонившись, стал пить…
D.N.F.
Стихи в журнальчиках
Тошнить начинает от личных историй,
От милых личных историй
Типа визита к мамаше,
Угнанного автомобиля
И мастурбации в морге.
О, истории личные, личные Обсужденье размера своей груди,
Воспоминанья о том, как когда-то
Была стриптизершей,
Или как на станке работал
В ночную смену,
А стружки металла горячего
Норовили застрять под ногтями…
Истории личные, личные Сколько мужей или жен
Было у автора,
Сколько раз задавали студенты вопросы,
А автор давал неверный ответ,
Причем понимал это
Лишь две недели спустя…
Как автора трахал сзади приятель
Прямо на мчащемся мотоцикле,
Как подружка минет делала автору в полночь,
Пока он машину ее вел
По Аризонской пустыне…
Истории личные было бы можно читать,
Будь они хоть прилично написаны!
А вот эти стищочки
Здорово напоминают
Звук ветров, что испускает
Сосед твой
По барной стойке.
Да, кстати, о стойках:
Однажды вечером
Сижу я в баре, и вдруг…
Reading Little Poems in Little Magazines
Как выбраться?
Ничто никогда
Не шло хорошо
И лучше, похоже,
Уже не будет,
Но
Вот ведь что любопытно:
Кошмары, мучившие меня
Еще в детстве,
Продолжают терзать и теперь
По-новому,
Под иными масками,
Новыми голосами
Повторяют уже звучавшее.
Те же жалобы,
Ненависть та же,
Те же требовательность
И жестокость…
Как легко эти лица
Искажаются яростью
По малейшему,
Глупому поводу!
Как безрадостны,
Мрачно и непрестанно,
Как безрадостны эти лица Словно бы мой отец
Или враг мой злейший
Вернулся
Под новой маской Много
Безжалостнее,
Чем прежде…
Неужто же
Мы и в могилу сходим
Под вечным конвоем
Безжалостных,
Мстительных лиц?
How to Get Away?
Трудно дышать
Мелкие
Неприятности,
Действующие
На нервы,
Приходят
Одна
За одной:
Случайности,
Глупые и противные,
Совершенно
Нелепого толка,
Утомительные дела,
Повседневные,
Постоянные,
И куча других
Никогда не кончающихся
Мелочей досадных.
Все
Неизбывные эти
Крошечные пораженья,
Крошечные печали
Непрестанно
Изводят
И достают – Миг
За мигом, Заднем – день, Год за годом – Пока Наконец Ты
Почти что начнешь
Мечтать
И молиться
О более значимом,
Более тяжком
Роке.
Я в общем-то
Понимаю
Причины,
По которым
Люди
Бросаются
Вниз с мостов.
Я, наверно, Готов
Почти что понять и тех, Кто вооружается до зубов И расстреливает В упор
Своих друзей
И ни в чем не повинных
Прохожих.
Не то
Чтобы я
На все сто
Им сочувствовал Я осуждаю
Неприличное их поведенье,
Но все же могу понять
Абсолютную,
Невыносимую,
Несомненную,
Необоримую
Силу
Несчастья
Их.
Если попытка
Нормальной жизни
Любого из нас
Жестоко, чудовищно
Разбивается в прах Я уверен,
Мы все
Равно виновны
Во всех преступленьях
Мира. Невинных
Средь нас
Нет.
И если даже Ада
Не существует Те, что
Этих несчастных
Холодно
Судят,
Для всех нас
Выстроят
Ад.
The Difficulty of Breathing
Своевременная помощь
У печатной машинки своей
Сижу я уныло. Балконная дверь открыта.
Вдруг в небе грохочет гром,
А радио, грому в такт, гремит музыкой Брукнера И рушится ливень, роскошный и беспощадный.
И я понимаю Если наш мир еще способен вот так взрываться,
Это прекрасно,
Ведь теперь я чувствую себя обновленным,
Слушаю ливень. Гляжу, как капли
Скользят по часам наручным.
Поток дождевой
Очищает
Сознанье мое и душу,
А молния – долгая, голубая Взрезает
Вечернее небо.
Я мысленно улыбаюсь, вспомнив
Чьи-то слова: «Лучше быть счастливым, чем добрым».
Мелькает мысль:
Ну, а мне лучше быть и счастливым, и добрым Вот как сейчас,
Когда слышно мелодию Брукнера,
А ливень хлещет и хлещет,
И новая молния голубая
Вонзается в небо.
Спасибо, что в этот миг
Я добр и счастлив.
Help Wanted and Received
Сердце в клетке
Ярость вскипает на рынках.
Горят города.
Мир, сотрясаясь,
Требует демократии.
Демократия не помогает.
Не помогают ни христианство,
Ни атеизм.
Действуют лишь револьвер
И человек При нем.
Меняются времена,
Но человек
Остается все тем же.
Корчится, издыхая в муках, любовь.
Ненависть – наша
Единственная реальность Для всех континентов,
Для всех
Супружеских спален.
Действуют лишь револьвер
Да человек При нем.
Все остальное давно
Утратило смысл.
Ярость вскипает на рынках.
Горят города.
Их отстроят – чтоб после
Сжечь снова.
Демократия не поможет.
Не помогут ни христианство,
Ни атеизм Помогут лишь револьвер
Да человек При нем.
Heart in Cage
Места, чтобы
спрятаться, и места,
чтобы умереть
Нет ни единого шанса.
Нет ничего.
Обуйся
Иль скинь башмаки,
Катайся на велосипеде по паркам парижским,
Прочти все великие книги нашего века Нет ничего.
Ты видел, как насмерть разбился воздушный гимнаст?
Нет ни единого шанса.
Моргаешь и чешешь нос?
Нет ничего.
Сидишь ли в кресле дантиста, смотришь ли Богу в глаза Нет ничего.
Смотришь, как шесть лошадей мчатся подобно пулям?
Нет ни единого шанса,
Ведь победит лошадь восьмая.
Нет ни единого шанса в Вегасе,
Нет – в Монте-Карло,
Здесь, в Калифорнии, нет ни единого шанса И на Северном полюсе нет.
Обуйся
Иль скинь башмаки Нет ничего.
Угольно-черным утром сияют окна,
Китайский еврей дрожит на морозе.
Я схоронил отца своего в зеленом плаще.
Нет ни единого шанса.
Странности эти я выносить не могу – а должен.
В такое влипаешь
С рожденья.
Взгляни-ка Ботинки мои стоят у кровати,
Насмерть задушенные шнурками.
Нет ни единого шанса.
Горе воет и бьется о стены.
Кошка моя наблюдает за чем-то,
Видимым ей одной.
Я, улыбаясь, киваю.
Нет ничего,
Нет ничего нового.
Я пленку срываю с сигары.
Не случается ничего.
Цивилизация разбивается, словно волна.
Осторожно влетает в комнату мошка.
Музыка замирает.
Places to Die and Places to Hide
Посвящается молодым
и крутым
Да, правда – я нынче размяк.
Когда-то,
Чтоб в комнате у меня пройти из угла в угол,
Приходилось лавировать
Между горами
Мусора и пустых бутылок,
Теперь же весь мусор
Я аккуратно бросаю
В солидные ведра.
Я стал горожанином честным Собираю свои бутылки,
Чтоб сдать их
В лос-анджелесский утиль.
В вытрезвитель не попадал я,
Должно быть,
Добрых лет десять.
Смертная скука, точно?
Только не для меня.
Ночью сидеть дома,
Малера слушать,
Глядеть,
Как движутся стены, В самый раз для меня,
Размякшего затворника.
А улицы – в руки из рук
Передаю я тебе,
Крутой парень.
Poem for the Young and Tough
Увы
Как увижу свою фотографию Думаю:
Господи Боже, ну что за обрюзгший,
Уродливый,
Толстый кит!
Неудивительно,
Что мне бывало непросто
Затащить кого-нибудь
Из гостиной – в кровать.
Перед тем
Как рискнуть,
Всегда
Приходилось
Напиться!
Ow
Улыбка судьбы
По-другому никак не выходит Восемь иль десять
Стихотворений за ночь.
Тарелки
В раковине – там, сзади Не мыты
Уже две недели.
Простыни
Надо давно менять.
Постель
Не заправлена.
Половина лампочек в доме
Перегорела.
Становится все темнее.
(Лампочек запасных
У меня – навалом,
Да как-то все не выходит
Извлечь их из упаковок.)
Несмотря на обилие
Грязных трусов,
Мокнущих в ванне,
И ворох нестиранных шмоток
На полу спальни,
Ко мне пока что
Не заявился некто
При значке,
С кучей глупых правил,
Не умеющий слушать.
О, эти люди и их капризы!
Я как лис
От охотников удираю,
И если я Не счастливейший на земле человек,
То уж самый удачливый -
Точно.
My Doom Smiles at Me
Эй, Кафка!
Этой ночью,
Темною
Этой ночью,
Гляжу в окно
На огоньки
В гавани.
Заняться
Особо нечем,
Не о чем думать.
Взглядом окинув свои руки,
Я улыбаюсь,
Руки мои были слишком малы
С самого детства.
А теперь,
Похоже,
Они день за днем
Растут
Понемногу.
Может, это – новая
Ужасная болезнь?
В комнате, в одиночестве полном,
Я громко
Смеюсь,
Представляя,
Как руки мои
Станут расти
Все БОЛЬШЕ.
В гробу
Они будут
Не слишком-то сочетаться
Со всем остальным.
Какая
Восхитительно жуткая мысль!
«Да что с ним такое,
Со старым сукиным сыном?
Руки его размером
Со все тело!»
А после
Я забываю об этом
И вновь принимаюсь омотреть
На огоньки…
Hey, Kafka!
Странный визит
Лет двадцать назад,
Когда был я писателем нищим,
У моего жалкого дома остановилась
Дамочка в золотом «кадиллаке».
Она из машины вышла
И в дверь постучала.
Она улыбалась,
Была прекрасно одета
И очень красива.
Она присела на мой диван,
Я выпить налил ей.
Она сказала:
«Я – Королева Крыс
В человеческом
Теле».
«Потрясающе выглядите», – Я замечаю.
«Я приехала вас пригласить
В наше
Крысиное королевство.
Скоро весь этот мир
Обрушится с треском.
Не останется никого Кроме Крыс и, быть может,
Нескольких тараканов.
Мы очень вас любим,
Вот я и приехала вас пригласить
Переселиться к нам,
Пока не поздно».
«Давайте, – я ей говорю, Переберемся в спальню
И там все обсудим».
«Хватит фривольностей, Сказала она. Я спрашиваю серьезно:
Согласны вы переселиться в наше
Крысиное королевство? Да или нет?»
«Давайте выпьем еще, Отвечаю, Я это обдумаю».
Тогда она поднялась, подошла к двери
И, отворив ее, вышла.
Я стоял у окна. Наблюдал, как она
В свой золотой «кадиллак»
Садится
И прочь уезжает.
Тогда – лет двадцать назад Я подумал,
Что кто-то решил
Надо мной подшутить нелепо.
А теперь вот
Совсем не уверен…
Иногда я думаю – может,
Стоило с ней уехать?
А иногда
Понимаю Я с ней уехал.
A Strange Visit
Блюз семидесятых
Чего бы хотел я? Чего бы я очень хотел?
Синего пса с глазами зелеными
Или рыбку с улыбкою Моны Лизы…
Чего бы хотел я? Чего бы я очень хотел?
Никогда больше не слушать
Вальс «Голубой Дунай»,
Никогда не видеть на телеэкране бейсбола Этой шахматной партии, медленно к смерти ведущей.
Чего бы хотел я? Чего бы я очень хотел?
Мечтать о хорошем.
Не о Боге и не о церкви Просто поднять бы однажды глаза
И лицо человека увидеть
Среди миллиардов подсолнухов,
Гибнущих от удушья.
Чего бы хотел я?
Чего бы я очень хотел.
Снова смеяться, как я смеялся когда-то,
Ведь в этой клетке Податься некуда И нечем заняться.
Чего бы хотел я? Чего бы я очень хотел?
Стен не страшиться
И встретить
Поганую эту
Смерть Почти
С восторгом.
Почему?
Смерть поможет
Мне развязаться с тобой.
С кем – с тобой?
С тобой,
Крыса с глазами женскими!
1970 Blues
Белый как снег
Продолжаются
Медленное отступленье, подсчет потерь,
Бегство, искалеченные годы.
На пути всегда что-то стояло,
Что-то было не так,
Чего-то всегда не хватало.
Продолжается
Медленное отступленье.
Копятся годы, а покоя по-прежнему нет.
Волосок вырывая,
Ты видишь: он белый как снег.
Медленное отступленье – и смолкли фанфары,
И пятишься ты все дальше,
Сомневайся теперь – учинил ты хорошую драчку?
Или все это было
Лишь глупой шуткой?
Смею надеяться – нет…
Продолжается
Медленное отступленье.
Пятишься ты все дальше Пока наконец
Не вернешься к началу,
А уж там-то
Никто тебя не отыщет.
Snow White
Зелен виноград
Он сказал: со мною покончено. Я это утратил.
А имел ли ты это вообще? – говорю.
Имел, конечно, имел, отвечает.
А с чего ты взял, что имел?
Чувствовал, говорит. Чувствовал, вот и все.
Ну, ЛИЧНО Я никогда не имел, говорю.
Хреново, он отвечает.
Что хреново-то? – говорю.
Хреново, что никогда ты этого не имел,
Отвечает.
А мне плевать, имел или нет,
Говорю.
Понимаю, вздыхает, а теперь убирайся,
Оставь меня.
Да пожалуйста, я сказал. Пересел
На другой табурет у стойки.
Он, ссутулившись,
Молча смотрел в свой стакан.
Не знаю, что уж он там утратил, но если
Я этого не имел, а он потерял Значит, наверно, мы в чем-то
Близки друг другу.
Я подумал: многие люди
Принимают любую мелочь
Слишком близко к сердцу, черт подери,
Допил
И вышел из бара.
Sour Grapes
Бой с тенями
Иногда я чувствую себя стариком,
Заставляю себя подняться с дивана,
Задыхаюсь, шнуруя ботинки.
Нет, только не я,
Пожалуйста, Господи, только не я!
Не превращай меня
В старого хрена, что еле
Тащится по дорожке!
Этого я
Вынести не смогу…
Закуриваю сигару.
Становится малость получше.
По крайней мере я в силах ходить на скачки!
Каждый день они мчатся, уносят с собою
Ставки мои…
Эта мысль согревает душу
И ум питает.
Я способен еще ездить
По улочкам дальним
В самых опасных районах
И разгуливать по переулкам,
Озираясь
С обычным своим любопытством.
Я все еще псих,
Со мной еще все в порядке.
Я забегаю к доктору – и вскорости выбегаю,
Шучу с медсестрами – то, мол, то,
То, мол, это.
Дайте мне пару таблеток И я буду в норме!
В комнате, где я пишу,
Стоит холодильник, полный
Запотевших бутылок.
Бой еще длится.
Может, меня и загнали в угол,
Но я еще огрызаюсь!
Что остается?
Свобода и слава,
Прогулка в последний день лета.
Нечего превращать меня в старого хрена!
Я еще покажу!
Ну вот. А теперь холодного пива.
А после – еще.
Не так-то скоро
На финише встретишь меня,
Ты, ублюдок…
Fencing with the Shadows
Та еще парочка
Мы сидели всегда без гроша, вылавливали воскресные газеты
В понедельник из мусорных ящиков (вместе с пустыми
бутылками,
Пригодными к сдаче). Нас постоянно вышвыривали из квартир,
И в каждой новой квартире мы заново жить начинали Квартплата вечно задержана, радио лихо гремит, озаренное
солнцем,
Мы жили, как миллионеры, как благословенные Богом,
я любил
Ее туфли на шпильках, платья ее в обтяжку, шутки ее надо
мною,
Ходившим в разорванной майке прожженной.
Джейн и я – мы были командой, мы шли, танцуя,
Сквозь трагедию бедности нашей, словно она была шуткой,
словно
Не значила ничего… И ведь не значила! Мы нищету
Схватили за горло и насмерть ее засмеяли.
Потом говорилось, что люди
Никогда не слыхали такого дикого и счастливого
Пения старых песен
И скандалов таких Крики и мат,
И бьющаяся посуда…
Безумье!
Мы, старые профессионалы,
Строили баррикады от домовладельца
И полицейских – и утром, проснувшись, видели стулья,
Трюмо и диван, подпиравшие дверь входную.
Перед тем как подняться с кровати,
Я всегда говорил: «Первые – дамы…»
И Джейн на пару минут удирала в ванную,
А после была моя очередь, а потом
Мы снова ложились в постель
И, тихонько дыша, гадали,
Какие несчастья грядущий день принесет – загнанные
в ловушку,
Отчаявшиеся, отупевшие, замученные, с ощущеньем,
Что исчерпали уже свой лимит везенья,
Что удача, конечно, от нас наконец отвернулась.
В общем, довольно печально – каждое утро
Просыпаться припертым к стенке, но мы ухитрялись как-то
Справляться с этим.
Обычно спустя десять-пятнадцать минут
Джейн говорила: «О, черт!»
А я отвечал: «Точно…»
А потом, ни гроша, ни надежд не имея, мы измышляли,
Как выкрутиться – и, кстати, у нас получалось.
Неисповедимы пути любви!
A Hell of a Duet
Собаки
Собаки быстро бегут по тротуару В солнце бегут и в дождь,
В полночь и в полдень.
Собаки быстро бегут по тротуару,
Они что-то знают,
Но что Никогда не расскажут.
Нет,
Они не расскажут, Никогда,
Ни за что не расскажут – Собаки,
Бегущие быстро по тротуару.
Все – прямо здесь, на виду,
В солнце, и в дождь, и в полночь.
Собаки быстро бегут по тротуару,
Смотри же на них, смотри же на них, смотри.
Глазами и сердцем смотри
На собак, бегущих быстро по тротуару
И знающих то, чего нам не постичь никогда.
The Dogs
ЧАСТЬ 3
На мягких лапах подходит Смерть
И в пасти сжимает розы.
Холодное лето
Дела идут не так чтоб ужасно,
Но все же довольно паршиво:
То в больницу – то из больницы,
То к врачу – то домой,
Подвешен на тонкой нити:
«У вас наступила ремиссия.
Нет, подождите – вот две новых
Раковых клетки, и содержание
Тромбоцитов понизилось снова.
Вы что же – пили?
Наверное, завтра придется
Снова
Сделать анализ костного мозга».
Врач очень занят.
Отделение онкологии
Забито битком.
Медсестры очень милы,
Шутят со мною.
Полагаю, это забавно Шутить,
Спускаясь в долину смерти.
Жена моя – рядом.
Жену мне жаль,
Мне отчаянно жаль
Всех жен.
Мы спускаемся
На парковку.
Иногда машину ведет она,
Иногда – я.
В данный момент – я…
Холодное было лето!
Жена говорит:
«Может,
Когда приедем домой,
Тебе немножко поплавать?»
Сегодня теплей,
Чем обычно.
«Конечно», – я отвечаю
И выкатываю со стоянки.
Она – отважная женщина,
Ведет себя так, словно
Все – как обычно.
Для меня наступило
Время расплаты
За былые беспутные годы.
Их было так много!
Счет пришел вовремя,
И кредитор принимает
Лишь одну,
Окончательную выплату.
Значит,
Можно вполне и поплавать.
Cold Summer
Расплата за
преступление
В больнице палата стоит
Пятьсот пятьдесят долларов в сутки,
И это – только палата!
Самое странное,
Что при всем при том
В некоторых палатах
Содержатся заключенные.
Я видел – лежат,
Прикованные к кроватям,
Обычно – за щиколотку.
Пятьсот пятьдесят в сутки да плюс питанье Это ли не шикарная жизнь?
Первоклассная медицина
И два охранника
На посту.
И тут, значит, я со своим раком,
Брожу в халате
По коридорам и размышляю:
Если я выживу,
Мне придется годами
Выплачивать по больничным счетам,
А заключенным,
Черт побери,
Не надо платить ни цента!
Не то чтобы я совсем
Не сочувствовал этим ребятам,
Но стоит задуматься: если
Что-нибудь вроде
Пули в ягодице
Приносит столько внимания,
Медицинского и иного,
А потом из больницы
Даже счетов не придет Может, в свое время
Я род занятий
Выбрал неверно?
Crime Does Pay
Теряю вес
В половине шестого утра
Меня разбудил неприятный звук:
Что-то тяжелое и большое
По линолеуму катили.
Открылась дверь.
В палату, еще темную,
Ввалилось странное нечто.
Оно походило на крест огромный,
Но оказалось всего лишь весами.
«Вас надо взвесить», – мягко, но непреклонно
Сказала сестра,
Полная, чернокожая.
«Прямо сейчас?» – вопрошаю.
«Да, дорогуша. Давайте,
Встаньте-ка на весы…»
Я поднялся с постели.
До весов дотащился. Встал.
С равновесием были проблемы Я был болен и слаб.
Она, пытаясь определить мой вес,
Задвигала гирьками То туда, то сюда.
«Посмотрим… Посмотрим… Ну…»
Я собирался уже свалиться с весов,
Когда сестра наконец сказала:
«Сто восемьдесят пять фунтов».
На следующее утро
Это уже был медбрат Веселый, чуть пухлощекий парень.
Вкатил он весы. Я залез.
Он тоже не без труда
Задвигал гирьками взад и вперед,
Вес мой
Определить пытаясь.
«Я еле стою», – говорю.
«Еще минутку», – сказал он.
Я собирался уже свалиться, когда он сказал:
«Сто восемьдесят четыре».
Снова забравшись в постель,
Я стал ждать анализа крови Каждый день, ровно в шесть утра…
Что-то необходимо делать,
Подумал я.
Однажды я с этих весов
Свалюсь
И раскрою себе череп.
В общем, днем я отправился поговорить
Со старшей медсестрой.
Она внимательно слушала.
«Ну, хорошо, – сказала она наконец. Мы не станем
Вас взвешивать ежедневно.
Только три раза в неделю Понедельник,
Среда и суббота.
Я выразил ей благодарность.
«Я запишу все что надо в вашей карте», Сказала она.
Уж не знаю, что она там записала
В моей карте,
Только не взвешивали меня
Больше ни разу Ни в понедельник, ни в среду
И ни в субботу Вообще ни разу, а я
Пролежал в больнице
Еще
Целых два месяца.
По правде, я даже ни разу не слышал
Мерзкого звука весов,
Катящихся по коридору.
Наверно, они вообще перестали
Взвешивать пациентов Ну, может быть, иногда
Взвешивали друг друга…
Господи Боже, в конце концов
С этой проклятой штукой
Было так трудно работать!
Throwing My Weight Around
…и
покатили койку
Стоя ко мне спиной, медсестра сказала:
«Необходимо удалить
Воздушные пузыри».
Я стал кашлять и кашлять,
Дрожать и дрожать,
Дергаться и метаться.
Дышать я не мог, лицо горело,
Но хуже всего было спине Черная, невыносимая боль
В самом низу позвоночника.
Следующее, что помню Громко завыли гудки
И они покатили койку Пять или шесть медсестер.
На мне была кислородная маска,
Трубочки в ноздри вонзались,
И я опять мог дышать…
Меня вкатили в большую палату напротив
Комнаты отдыха медсестер,
Все было как в кино. Меня прицепили к машине,
По экрану которой плясали тонкие
Голубые линии.
«Вам нужен еще кислород?» Спросила одна из сестер.
«Попробуем обойтись».
Все пошло хорошо.
«Во сколько мне обойдется
Эта палата?» – спросил я.
«Не беспокойтесь,
Лишнего мы не возьмем».
Чуть позже они явились
С переносным аппаратом
И сделали мне рентген.
«И как же долго мне находиться
В этой палате?»
«До утра, если кто-нибудь в ней
Не будет нуждаться еще сильнее».
Потом примчалась жена.
«Господи, я захожу в твою палату,
А там – пусто! Ни койки нет, ничего!
Почему ты здесь?»
«Еще не определили».
«Но ведь должна быть причина!»
«Это уж точно».
В общем, я не был мертв. Рядом сидела жена,
Смотрела, как по экрану пляшут
Тонкие линии,
А я смотрел, как медсестры
На звонки отвечают
И читают в блокнотах записи.
По правде, мне было
Скорее приятно и почти любопытно,
Хотя в палате не было телевизора
И я не сумел посмотреть
Турнир сумо
По восемнадцатому каналу.
Назавтра мне доктора
Сообщили, что не имеют понятья,
Чем вызвано было случившееся.
Медсестры взялись за мою койку
И покатили ее назад В старую палату
С маленьким окошком,
Верным моим унитазом
И маленьким изображеньем Христа,
Что они прибили к стене
На третий
Мой день в больнице.
They Rolled the Bed out of There
Ползком
Улицы расплываются перед глазами.
Я теперь улыбаюсь редко. Цепляюсь
За дрожащие белые стены.
Я уже вижу финиш,
А стойла полны
Молодыми, горячими
Скакунами.
Толпа кричит – быстрее, быстрее!
Ая
Кутаюсь в старый
Зеленый халат Прожженный насквозь облученьем мужик,
Болтающийся
В петле мечты.
Желаете что-нибудь миру сказать,
Сэр?
Нет, не желаю.
Хотели б начать все сначала?
Нет, не хотел бы.
Научились чему-нибудь
На этом горьком опыте? Не научился.
Совет молодым поэтам?
Учитесь «нет» говорить.
Я и впрямь совсем ничего не знаю.
Больница кружится, словно волчок,
Швыряя сестер
По всему зданию.
Дважды меня уже пронесло.
Настал раз третий.
Медленная смерть Это чистая смерть,
Ты вкушаешь ее день за днем,
По глоточку.
Странно, что люди другие
По-прежнему живы-здоровы Яростно и (или) тупо
Исполняют свой долг,
Толпятся
На улицах и в домах…
Счастливые
Несчастливцы!
Я на койке лежу пластом.
Жаль жену Ей приходится с этим жить.
Она сильна И добра.
Она повторяет:
«С тобой все будет в порядке!»
И эти слова повторяют
Кит синий, и сонные молодые врачи-практиканты
Из отделений сердечно-сосудистой
И пластической хирургии,
И даже незатейливо темная
Полночь…
Я с ними встречусь еще В лесу
Гигантской гориллы.
Crawl
Вообще ничего
Когда я был молод, беспокоился непрестанно,
Чем заплатить за квартиру. Теперь же кто-то намерен
Выселить меня отсюда – навечно.
И этот домовладелец не станет
Слушать моих оправданий Дескать, на той неделе я заплачу.
Мне прислали уже извещенье, меня
Ожидает последнее выселенье.
Но, как и раньше, я продолжаю Совершаю прогулки,
Читаю газеты, гляжу на стены И думаю, думаю об одном:
Как же дошло до такого?
В глаза мне смотрит бесчувствие,
Не помогают ни книги,
Ни даже стихи.
Не помогает ничто и никто.
Есть только я. Одиноко сижу.
Жду. Дышу. Размышляю.
Здесь даже не с чего быть храбрым.
Здесь нет вообще ничего.
Nothing Here
Моя последняя зима
Я понимаю – эту последняя бурю
Мир воспримет как сущий пустяк Есть столько более важных вещей, о которых
Стоит думать и волноваться!
Я понимаю – эту последнюю бурю
Мир воспримет как сущий пустяк Впрочем, именно так ее воспринять и надо.
Бури иные были куда сильней и драматичней!
Я вижу – последняя буря все ближе
И тихо, сдержанно жду.
Я понимаю – эту последнюю бурю
Мир воспримет как сущий пустяк.
Мы с миром чаще всего
Расходились во мнениях Но в этом пришли к согласью.
Так пусть же скорее приходит последняя буря Я слишком долго ждал.
My Last Winter
Первые стихи оттуда
Шестьдесят четыре ночи и дня
Там… химиотерапия,
Антибиотики,
Кровь, бегущая по катетеру.
Лейкемия.
Что – у меня?!
В семьдесят два года я смел
Глупо надеяться на тихую смерть во сне,
Но боги
Решили по-своему.
Я сижу рядом с этой машинкой Разбитый, полуживой,
Еще ожидающий Музу,
Но вернулся я только на миг,
И кажется – все вокруг изменилось.
Я не родился заново Просто пытаюсь урвать
Еще несколько дней и ночей Ночей,
Похожих
На эту…
First Poem Back
Итог
Все больше истраченных дней,
Дней, истекающих кровью,
Дней, исчезающих в воздухе.
Все больше разменянных дней,
Дней, выброшенных впустую,
Истерзанных,
Искалеченных.
Плохо то,
Что из этих дней состоит
Жизнь.
Моя жизнь.
Сижу здесь,
Семидесятитрехлетний
Понимающий,
Как жестоко был
Одурачен.
Ковыряю в зубах
Зубочисткой.
Зубочистка
Ломается.
Лучше бы смерть пришла незаметно Как грузовой состав,
Который не слышишь,
Если
Стоишь спиной.
A Summation
Ходячие извещения
Уважаемый сэр или мадам,
Мы вынуждены сообщить,
Что не нуждаемся больше в ваших услугах,
И вам придется уйти Невзирая на годы прекрасной службы
И выказываемую вами столь часто
Отвагу,
Невзирая на факт, что многим вашим мечтам сокровенным
Еще предстоит сбыться.
Впрочем, вы были лучше других На рекламные паузы не сердились,
Аккуратно водили машину,
Исправно служили работодателям и стране,
Никогда не теряли сочувствия
К нелюбившему вас спутнику жизни
И равнодушным к вам детям,
Никогда не испытывали сомнений
И не пускали ветры публично,
Не давали выхода тайным обидам,
Были отменно нормальным, понимающим человеком,
Почти не делавшим глупостей,
Помнили все дни рождения,
Праздники и юбилеи,
Выпивали, не перебирая, Редко ругались,
Жили по правилам, созданным не вами,
Без усилий сохраняли здоровье,
Были вежливы от природы,
Ухитрились в детстве прочесть всю классику,
Никогда не считались эгоистом и подлецом,
В основном были очень милы…
И все равно – отныне
Вы мертвы, вы мертвы,
И вам придется уйти Потому что
Мы
Не нуждаемся
Больше
В ваших
Услугах.
Walking Papers
Один в этой комнате
Я сижу один в этой комнате, а мир
Как вода течет надо мною.
Сижу. Жду. Размышляю.
Во рту – омерзительный привкус.
Сижу в этой комнате. Жду.
Я больше не вижу стен.
Все вокруг изменилось, стало иным.
Я не в силах шутить над этим,
Не в силах это понять, а мир
Как вода течет надо мною.
Мне наплевать, если вы мне не верит,
Мне и это больше не интересно.
Я один в этом месте, где раньше никогда не бывал,
Один в этом странном месте,
Где нет других человеческих лиц,
Где нет никого.
Так происходит со мной
В пространстве внутри пространства,
В этой комнате, где я жду.
Alone in this Room
Прощай навсегда
Нож режет вдоль и поперек. Поворачивается.
Выскальзывает из раны. Вонзается снова.
Это – проверка,
Так что плюнь и забудь, ублюдок, который когда-то
Любил совать свою доблесть
В глаза несчастному этому миру,
В глаза
Горько несчастному этому миру,
В котором только дурак может хотеть
Остаться подольше.
Твой не слишком большой запас удачи
Давно исчерпан,
Так что плюнь и забудь, ублюдок.
Последнее из прощаний -
Приятнейшее из всех!
Farewell, Farewell
Недавно пришедшие
письма
Мне приходят письма, все больше и больше писем
С вопросом, вправду ли я уже умер Ведь говорят, что умер.
Должно быть, всему виною почтенный мой возраст
И то, сколько пил я
И пью по нынешний день.
Я должен бы умереть.
Я умру.
И я никогда не цеплялся особо за жизнь Жизнь была и осталась
Тяжкой работой, рабским трудом.
Недавно я долго думал о смерти,
И в голове возник
Один неприятный вопрос А вдруг и смерть окажется тяжкой работой?
Что, если смерть – просто другая ловушка?
Очень возможно…
Ну, а пока, подобно всем прочим людям,
Я занимаюсь делами обычными и – жду.
Я мог бы использовать эти стихи как ответ на письма
И копии разослать всем, кто пишет мне, потому
Что слышал, будто я умер.
Я распишусь на каждой
Для подлинности авторства – пускай
Получатели продают их коллекционерам,
А те, в свою очередь, перепродают друг другу За совсем уж безумные деньги.
Кстати сказать, я больше не получаю
Писем от молодых красоток,
Что клали в конверты свои фотографии в голом виде
И писали, как мечтают ко мне переехать, вести хозяйство
И марки почтовые язычками лизать.
Должно быть, надеялись, что у меня
Все равно уже не встает…
По-любому,
Я продолжаю писать ответы на письма о смерти,
Выпиваю, курю сигары ямайские
И тороплюсь занять
Достойное место в
Классической Американской Литературе,
Покуда
Не склеил ласты,
Не дал дуба,
Концы не отдал,
Не ушел на шесть футов под землю,
Коньки не отбросил,
Не отбыл в последний путь,
Не окочурился,
Вечный покой не обрел,
Не помахал вам на прощанье рукой,
В которой зажат последний
Еще не пробитый билетик…
About the Mail Lately
Полуприкрытая жизнь
Простые вещи убьют нас,
Простые вещи нас убивают.
Лимит везенья исчерпан.
Как обычно, мы собираемся вместе
И ждем.
Мы еще не забыли,
Как надо сражаться,
Но слишком долгая битва
Нас утомила.
Простые вещи убьют нас,
Простые вещи
Медленно нас поглощают.
Мы это позволили.
Мы заслужили это.
Движется в небе
Чья-то рука.
Состав грузовой несется сквозь ночь.
Ограды сломаны.
Сердца одиноки.
Простые вещи убьют нас.
Мы ждем и не видим снов.
Life on the Half Shell
Самое сложное
Наступал тридцатый мой день рожденья.
Я не хотел никому говорить об этом.
День и ночь торчал я
Все в том же баре
И думал: как долго еще
Удастся мне
Продолжать
Этот блеф?
Когда я смирюсь и стану Жить,
Как все остальные?
Я заказывал стакан за стаканом
И думал, думал…
А потом вдруг пришел ответ:
Когда сдохнешь, малыш,
Когда сдохнешь,
Как всякая тварь.
The Hardest
Отчаянная
необходимость
Есть люди, которым просто необходимо
Быть несчастными. Они выжимают несчастье
Из любой ситуации,
Хватаются за возможность
Жестоко преувеличить
Простую ошибку
Или непонимание Затем лишь, чтоб испытать
Ненависть,
Неудовлетворенность
И жажду мести.
Неужто
Им невдомек,
Как мало времени
Нам
Отпускает
За все и про все
Странная эта жизнь?
Невдомек,
Что растрачивать жизнь
На подобные пустяки Почти
Преступление?
Невдомек,
Что нет
И не будет
Возможности
Вновь обрести
Все,
Что однажды Было
Навеки утрачено?
A Terrible Need
Вынос тела
Андре Великан скончался в Париже,
В своем гостиничном номере.
Он мертв – все семь футов, пятьсот пятьдесят фунтов.
Он был знаменитым борцом.
Он был чемпионом.
Неделей раньше он шел
За гробом отца своего.
Андре. Человек добрейшей души.
Он любил посылать знакомым цветы.
Но мертвый он превратился в проблему.
Его надо было вынести
Из отеля,
Но веса его не выдерживали носилки.
Может, теперь он и сам
Хоть немного цветов получит?
Андре Великан
В Париже
Боролся
С Ангелом Смерти.
И на сей раз борьба
Шла
Без правил.
Body Slam
Боги милосердны
Стихи выходят
Все лучше и лучше.
На скачках
Везет постоянно.
Даже когда
Неприятности подступают,
Я справляюсь с ними
Спокойней, чем прежде.
Это – словно внутри у меня
Таится ракета,
Только и ждущая мига,
Чтоб вылететь
У меня из темени.
И когда она взмоет ввысь,
Что б от меня ни осталось,
Я не раскаюсь…
The Gods are Good
Стук пишущих машинок.
Два нищих писателя, Хатчер и я.
Он жил на втором этаже многоквартирного дома,
Я – прямо над ним, а на первом жила Сисси,
Молодая красотка. У нее куриные были мозги,
Но зато – роскошное тело и длинные светлые волосы,
И если забыть ее вечно хмурый взгляд горожанки,
Это была не девица, а сладкий сон. По-любому,
Наверно, стук пишущих машинок
В ней пробудил любопытство или задел
Некие тайные струны – но однажды она постучала
В мою дверь. Мы распили бутылку вина, а потом она
Кивнула в сторону койки – и понеслось.
С тех пор она стала стучать иногда
В мою дверь,
Но порою я слышал,
Как стучит она в дверь Хатчера.
И мне становилось непросто печатать,
Когда снизу звучали их голоса и смех А уж тем более, когда там все затихало.
Чтоб продолжать печатать и дать им понять,
Насколько мне наплевать,
Приходилось перепечатывать статьи из газет!
Мы с Хатчером много раз говорили о Сисси.
«Ты влюблен в нее, что ли?» – спрашивал он.
«Нет уж, пошла она!.. Ну, а ты?»
«Я? Да ни в жизнь! – отвечал он. – Слушай,
Если ты все же влюблен в нее,
Я скажу ей,
Чтоб больше ко мне не ходила».
«Приятель, я то же сделаю для тебя», Сказал я ему.
«Брось», – он ответил.
Уж и не помню,
К кому она бегала чаще Думаю, серединка на половинку,
Но вот что поняли мы постепенно:
Сисси обычно стучала, когда в комнате раздавался
Стук пишущей машинки.
Так что Хатчер и я стали печатать
Даже больше, чем надо.
Успех пришел к Хатчеру раньше, чем ко мне.
Он переехал из нашей дыры,
И с ним уехала Сисси.
В новой квартире
Они поселились вместе.
После этого Хатчер
Повадился мне звонить:
«Господи Боже, у потаскухи этой Ни совести ни стыда! Вечно шляется где-то!»
Сисси слушала молча, пока хватало терпенья,
А потом давала ему достойный отпор
В немыслимых выраженьях.
А после
Сисси ушла от Хатчера.
Иногда она еще заходила меня проведать,
Но постоянно с новыми мужиками Самыми настоящими
ПсихамиМаргиналами.
Зачем она приходила – понять я не мог,
Да и не очень хотел – я уже
Утратил к ней интерес.
Потом повезло и мне, и теперь
Я мог из трущоб переехать.
На экстренный случай
Я новый свой телефонный номер
Оставил
Бывшему домовладельцу.
Спустя какое-то время мне вдруг позвонил
Бывший домовладелец: «Тут к тебе заходила
Баба одна.
Зовут ее Сисси.
Требует новый твой телефон
И адрес, и очень
Настойчиво.
Дать
Или нет?»
«Ох, нет. Пожалуйста, нет».
«Какая кукла, чувак! Ты не против,
Если я приглашу ее на свиданье?»
«Ничуть я не против. Валяй приглашай».
Даже странно – истории вроде этой
Какое-то время
Кажутся интересными,
И все же славно,
Когда они завершаются,
И ты просто уходишь.
Но было и много хорошего – я
Запомню навеки,
Как Сисси бывала
В гостях у Хатчера,
Ну, а я у себя наверху
Яростно перепечатывал
Прогнозы погоды,
Статьи о политике
И некрологи.
Я извел тогда понапрасну
кучу хорошей ленты
И издергался
До истерики Так что, как ни крути,
Я все же запомнил
Сисси.
А такое
Не скажешь
О ком угодно.
Вам ясно
Или
Не ясно?
The Sound of Typewriters
Драка
Мальчик-красавчик стал уставать.
Удары его беспорядочны были,
Руки слабели.
А пьяница старый вошел в клинч И все пошло наперекосяк.
Мальчик-красавчик упал на колени,
А пьяница старый вцепился ему в горло
И стал колотить головой О кирпичную стену.
Мальчик-красавчик сознание потерял.
Пьяница,
Помедлив мгновенье,
Несильно пнул его в пах,
Развернулся и поплелся назад
По темному переулку Туда, где стояли и наблюдали мы.
Мы, расступившись,
Дали ему пройти.
Он прочь побрел,
Обернулся,
Глянул на нас,
Закурил
И удалился.
Когда я вернулся домой,
Она была в ярости:
«Где тебя черти носили?!»
Глаза ее были красны от слез.
Она на кровати сидела,
Откинувшись на подушки,
Прямо в тапочках.
«Остановился ПО-БЫСТРОМУ ПЕРЕПИХНУТЬСЯ?!
Неудивительно, что ты на меня не смотришь
Уже неделю!»
«Я видел классную драку. Заметь, бесплатно А интересней любой Олимпиады!
Я видел потрясный
Уличный мордобой».
«Думаешь, я
В это поверю?!»
«Господи Боже, ты хоть когда-нибудь
Моешь стаканы? Ладно, вот эти
Сгодятся…»
Налил я стаканы. Она
Осушила свой залпом. Понятно, ей было
Необходимо выпить, и мне – тоже.
«Было очень жестоко. Я ненавижу
Смотреть на такое, но все же
Всегда смотрю».
«Налей-ка еще».
Я налил нам еще по стакану.
Ей было Надо выпить, потому что она со мною жила.
Мне – потому что я Работал
Кладовщиком в «Мэй Ко».
«Остановился ПО-БЫСТРОМУ ПЕРЕПИХНУТЬСЯ!»
«Нет. Наблюдал за дракой».
Она опять осушила стакан,
Пытаясь понять То ли я с кем-то перепихнулся,
То ли и вправду смотрел на драку?
«Налей-ка еще. Это что,
Последняя наша бутылка?»
Я подмигнул и достал из пакета бумажного
Еще бутылку.
Мы редко ели – все больше пили.
Я работал
Кладовщиком в «Мэй Ко»,
А у нее были
Самые красивые ноги,
Какие я видел в жизни.
Когда я налил нам по третьему разу,
Она улыбнулась, встала, скинула тапки
И надела
Туфли на «шпильках».
«Нам нужен чертов лед», – сказала она.
Я глядел,
Как ее виляющий зад плывет в направлении кухни.
Она удалилась, а я
Снова стал думать
О той драке.
A Fight
Солнечный луч
Порою, когда ты – в аду,
И выхода не предвидится,
Поневоле становишься легкомысленным.
А потом наступает усталость
За гранью усталости,
А иногда подступает к горлу
Безумие.
Та фабрика находилась в восточном Лос-Анджелесе,
Из ста пятидесяти рабочих,
Кроме меня,
Белым был только один.
У него была легкая работа.
Я же заворачивал в бумагу и заклеивал пленкой
Электрические светильники,
Сходившие с конвейера.
Я старался держать темп,
А острые края пленки
Прорывали перчатки
И врезались мне в руки.
По итогам перчатки
Приходилось
Выбрасывать Ведь они
Разрывались в клочья,
И тогда мои руки становились совсем беззащитны,
И каждый новый порез
Был болезнен, словно удар током.
Меня считали большим и тупым белым парнем,
И другие рабочие,
Легко державшие темп,
Не сводили с меня глаз,
Ожидая,
Когда я сорвусь.
Я плюнул на руки свои,
Но я не сдавался.
Темп казался невыносимым,
И однажды в мозгу у меня
Что-то щелкнуло – и я во всю мочь заорал
Название фирмы, на которую мы пахали:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»
Расхохотались
Все Девчонки, стоявшие у конвейера,
И парни – тоже.
Смеялись мы – и пытались по-прежнему удержаться
В ритме работы.
Я заорал Снова:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»
Это мне приносило огромное облегченье.
А после одна из девчонок
На конвейере
Вдруг заорала тоже: «СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»
Мы
Рассмеялись
Хором.
Работа
Все продолжалась,
И тут
Откуда-то
Прозвучал новый голос:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»
И каждый раз мы смеялись,
Пока
Не опьянели
От смеха.
Потом
Из соседнего помещения
Явился наш мастер,
Морри его звали.
«КАКОГО ДЬЯВОЛА ТУТ ПРОИСХОДИТ?
ПРЕКРАТИТЬ ЭТИ ВОПЛИ НЕМЕДЛЕННО!»
Ну, мы и прекратили.
Морри развернулся, пошел прочь,
И мы сразу заметили, как его брюки сзади
Застряли между толстыми ягодицами.
И этот кретин был богом в нашей вселенной?!
На фабрике я продержался четыре месяца,
Но этот день запомнил навеки Этот смех и безумие,
Магию наших
Бесчисленных голосов,
Снова и снова
Кричавших:
«СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ!»
Порою, если ты
Долго живешь
В беспрерывном аду,
Подобные вещи все же случаются И вот тогда из ада
Ты попадаешь в рай,
В рай, который для большинства людей
Не представлял бы собою
Ровно ничего особенного,
Но для тебя – безусловно прекрасен,
Особенно если можно увидеть,
Как кто-то, подобный Морри,
Уходит прочь, а брюки его сзади
Застряли
Между толстыми ягодицами.
Sun Beam
Призраки
Кажется, как-то я встретил призрак У нее были длинные темно-каштановые волосы,
Она стояла у столика кафе в торговом центре,
И глаза ее были подведены темным…
Я, опустив голову торопливо, бросился к эскалатору,
Спустился на первый этаж
И смешался с толпой.
Несколько дней спустя,
Кажется, встретил я призрак рыжей.
Попка ее, если смотреть сзади, была совершенно та же,
И когда она повернулась,
Я почти что уверен,
Что лицо было тоже ее.
Я быстро ушел на другой танцпол В самый дальний
Конец клуба.
Возможно, все это – игра моего воображения,
А возможно, я и взаправду встретил двух женщин,
Без которых когда-то
Не в силах был
Жить.
Что ж,
По крайности,
Я не нарвался
На остальных
Пятерых!
Apparitions
Скорость
На дороге я, что ни день, ввязываюсь в гонки
С какими-нибудь идиотами.
Чаще всего побеждаю я,
Но иногда попадаются
Уже совершенные психи И тогда
Я проигрываю.
Каждый день, на шоссе выезжая,
Я думаю: ну, сегодня уж точно нет,
Уж сегодня меня ждет тихая,
Приятная поездка.
Но почему-то что-то всегда происходит,
Причем всегда – по дороге на Пасадену,
Чьи по-змеиному извилистые повороты
Сулят опасность и возбуждают.
Из-за этих поворотов полиции практически не удается
Понять, с какой скоростью идет водитель,
И полицейские патрули по дороге на Пасадену
Случаются очень редко.
Так что вот, значит, я – шестидесятипятилетний,
Сражаюсь с мальчишками, лихо
Перестраиваюсь из ряда в ряд,
Втискиваюсь в мельчайшие щели
Между сплошными потоками живой стали,
Окружающий мир с ревом уносится прочь Солнечный,
Или дождливый,
Или туманный…
Немалое нужно искусство Отреагировать за долю секунды!
Но каждый из нас
Когда-нибудь
Должен остановиться.
Speed
Трудно заметить
приближение
собственной смерти
Я встретил двоих писателей, они сидели в кафе за столиком.
Неплохие, кстати сказать, писатели И неплохие люди.
В последний раз я их видел несколько лет назад,
И теперь, подойдя, резко заметил,
Как они ПОСТАРЕЛИ: лица в морщинах,
Один из двоих – СОВЕРШЕННО седой.
Похоже, изысканное искусство поэзии
Оказалось для них не намного приятней
Работы в поле, и странно – когда я поздоровался с ними,
Они, запинаясь, едва могли мне ответить Просто сидели за столиком,
Словно два селезня старых
В жаркое летнее утро.
Я откланялся.
Я вернулся к столику своему.
Я улыбнулся жене, счастливый, что сам я
Ни капли не постарел – нет уж,
Не постарел совершенно.
Я любовался отличным видом на гавань, глядел
На яркие яхты, которые тихо качались
В прибое,
И поднял уже бокал, чтоб выпить
За вечную юность свою,
Как голос рядом заметил: «Хэнк,
Не стоит так много пить, ведь на той неделе
Тебе стукнет
уже шестьдесят пять!»
It’s Difficult to See Your Own Death Approaching
В тени ночной (С Новым
годом)
Кукурузный человечек наплюет и искалечит,
Лупит он свою мамашу, ненавидит брата даже,
Кукурузный человечек
Вас свободно искалечит.
Кукурузный человечек совестью не обладает,
Кондомов не надевает,
Ненавидит он мамашу и колотит брата даже,
Кукурузный человечек.
Кукурузный человечек, он солжет и вам изменит,
Раскаленную кастрюлю вам на задницу наденет,
Кукурузный человечек,
Украдет он ваши руки,
Вашу плоть сожжет от скуки,
Из глазниц глаза он вырвет вам,
Кукурузный этот выродок,
Кукурузный человечек.
Наплюет и искалечит,
Наплюет и искалечит
Кукурузный человечек.
Равнодушней нет и злей, чем
Кукурузный человечек!
Made in the Shade (Happy New Year)
Посвящается
Вольфгангу
Сегодня исполнилось двести тридцать семь лет
Со дня рождения Моцарта.
Нынче вечером шум из гавани долетает
До моего балкона.
Через сигару я всасываю в себя окружающий мир
И выдыхаю его вместе с дымом.
Я спокоен, и я устал,
Устал и спокоен.
Что скажешь, Моцарт?
Почему чем ближе мы подступаем
К последней тьме,
Тем злее шутят над нами боги?
Да, но кто согласился бы здесь остаться
Навечно?
День прожить И то уже нелегко!
В общем, я полагаю, что все в порядке.
По-любому, я тебя поздравляю
С двести тридцать седьмым днем рождения.
Желаю счастья в грядущем.
Я с удовольствием закатил бы тебе
Шикарный ужин,
Но, боюсь, остальные люди
За прочими столиками
Нас не поймут.
Они и раньше
Не понимали.
One for Wolfgang
Ночь за ночью
Барни,
Стоило им разрезать
Яблоко пополам,
Ты сразу же понял Червивая половинка
Достанется, ясно, тебе.
Ты никогда не мечтал о конкистадорах
И лебедях белых.
У каждого человека есть в мире свое место,
И ты был последним в ряду В долгом, долгом,
Почти бесконечном ряду
Ждущих в ненастье.
Тебя никогда не обнимет прекрасная дама,
Место твое в системе хода вещей
Останется незаметным.
Есть на земле люди, чей жребий Не жизнь, но смерть Медленная и мучительная
Или быстрая и бесполезная.
Последним еще повезло…
Барни, я правда не знаю,
Что тут сказать.
Так уж устроен мир Все зависит от чистой удачи.
Ты был рожден несчастным и нелюбимым,
Тебя швырнули в кипящий адский котел.
Скоро тебя забудут,
Как сон вчерашний.
Барни, зачем быть честным?
Обречен любой героизм.
Барни, имен у тебя – миллиарды,
Миллиарды лиц.
Ты не один. Ты не одинок Оглянись вокруг
И поймешь.
Night unto Night
Записки о поэзии
Подделывать подлинные эмоции – свои ли, чужие Конечно же, непростительно,
Но в этом искусстве весьма преуспели
Немало поэтов Что в прошлом,
Что в настоящем.
Стихи подобных поэтов
Я бы назвал
Ладными и удобными.
Стихи такие частенько пишут
Преподаватели литературы, слишком долго
Проработавшие в институтах,
Тщеславные юные дарованья,
Новички в нашем деле Короче, таких немало.
Впрочем, и сам я не без греха Прошлым вечером наваял целых пять
Ладных, удобных стишков.
А поскольку я не профессор литературы,
Не тщеславный юнец
И не новичок в нашем деле,
Объяснить это можно
Либо слишком большим успехом,
Либо привычкой
К комфортабельной жизни.
Что еще хуже – я разослал по журналам
Все эти пять ладных, удобных стишков И совершенно не удивлюсь,
Если три иль четыре из них
Будут приняты к публикации.
Ни в одном из них нет и тени
Истинных чувств, настоящей жизни,
Просто – игра словами
Во имя игры.
И такое творится
Почти что везде,
Почти что со всеми!
Мы забываем, на кой вообще мы нужны,
И чем сильней забываем,
Тем реже нам удается
Писать стихи,
Что жили, кричали,
Смеялись бы со страниц.
Мы становимся точно как те писатели,
Благодаря которым
Журналы литературные
Нечитабельны,
Дико унылы и претенциозны.
Лучше уж нам вообще не писать В кого превратились?
В шарлатанов, в шулеров, в поэтических шлюх?!
Так что ищите нас в следующем выпуске
Литературного журнала «Поэзия»,
Скользните взглядом по списку авторов,
Просмотрите любое из наших бесценных творений И от зевоты Скулы себе сверните,
Notes on Some Poetry
Гром
Каждый день сюда ходят очень немногие Нелегко продержаться при калифорнийских налогах.
Я не просто хожу сюда каждый день Я хожу сюда ежедневно десятки лет.
Я хожу сюда столь давно, что лично уже знаком
С половиной тренеров и агентов жокеев.
Мы болтаем на скачках, звоним друг другу,
Они частенько бывают в моем доме,
В сравненье со мной они все -
Довольно слабые игроки.
Здесь хватает и игроков-неудачников День за днем они делают ставки и вечно проигрывают,
Где они деньги берут – понятия не имею.
Их одежда грязна, поношена, дурно сидит,
Их ботинки разбиты,
Они проигрывают снова, снова и снова И наконец исчезают,
Сменяясь толпой неудачников новых.
Но я – постоянная величина.
Я прихожу даже в ненастье, даже когда дождь
Льет серой, сплошной водяной стеною.
На парковку вползаю, «дворники» работают, как безумные.
Служители узнают меня.
«Опять хреновый паршивый денек, да, Хэнк?»
Между забегами – скука,
Слишком долго приходится ждать,
Прямо жизнь из тебя вытекает.
Между забегами ты всякий раз теряешь .
Двадцать пять или тридцать минут,
Что назад уже не вернуть Навеки, навеки пропали!
Больше всего – забегов на шесть форлонгов,
А это значит, что настоящая гонка продлится где-то
От одной минуты до девяти-десяти секунд.
Но зато когда твоя лошадь близится к финишу первой Испытываешь ощущенье,
Что и сравнить-то не с чем!
Людям всегда нужны какие-то битвы,
Им нужно действие, гром!
Только тогда, хоть на миг,
Мы понимаем, что живы!
Иные из нас получают свое на скачках,
Иные – где-то еще,
Многие не получают вообще.
Это – чувство, которое ты должен испытывать,
Испытывать хоть иногда. Должен.
Взрыв!
Пламя!
И после финишной вспышки
Номер твоей лошади Первым
Идет на табло!
Это – предел возможного.
Это ошеломляет, как если б перед тобой
Раскрылся цветок.
И, стоя там, ты чувствуешь это.
The Buzz
Обычная доброта
Время от времени,
В три этак часика ночи,
Где-то на середине
Второй бутылки,
Приходят стихи.
И я, прочитав,
Незамедлительно их обзываю
Грязным словечком Бессмертные.
Ну, мы все понимаем,
Что в этом мире
Сейчас
Бессмертие – состояние
Весьма преходящее,
А то,
Если шире взглянуть,
И вовсе несуществующее.
И все равно – приятно поиграть
В мечты
О бессмертии.
И я складываю
Эти стихи
Подальше,
И продолжаю
Писать, Чтоб утром
Найти их,
Перечитать
И
Немедленно
Разорвать
В клочья.
Не было
В них
Ничего,
Даже близкого
К бессмертной поэзии Просто обычная
Пьяная,
Сентиментальная
Чушь.
Лучшее,
Что есть в самокритике, -
Таким путем
Вы не навязываете
Сей неприятный долг
Никому
Другому.
A Simple Kindness
Спасибо за попытки
Я ль раздавил те нежные розы?
Вспоминаю пестрое свое прошлое И всех женщин, которых знал,
Всех, что входили в романы со мной
Уже разочарованными, уже оскорбленными
Печальным опытом отношений
С другими мужчинами.
Меня изначально считали
Просто очередной остановкой в пути Может, выйдет,
А может, и нет…
Этих женщин использовали
И обижали,
Хоть и они, несомненно, успевали добавить
Немалую часть оскорблений
В общий коктейль.
Все они с первого шага
Были весьма осторожны,
Крутить романы нам было Что перечитывать
Читанные не раз газеты
(Колонку некрологов,
Предложения работы) -
Или слушать
Давно знакомую песню,
Которую слышал и сам напевал так часто,
Что и слова, и мелодия
Утратили смысл.
Их подлинные желанья
Скрывали страхи И я всегда появлялся уже слишком поздно
И предлагал слишком мало.
И все же случались порою минуты Сколь бы они ни были кратки, Когда доброта и смех
Прорывали тьму И, увы, растворялись вновь
В неизбывном,
Отчаянном мраке.
Так я ль раздавил те нежные розы?
Средь этих женщин нет ни одной,
О встрече с которой я пожалел бы И не важно, что болтают они обо мне
Теперь,
Ножами взрезая
Жизни
Новых своих любовников.
Good Try, All
Надо вступать в
высокие
дипломатические
отношения
Я постоянно встречаюсь с людьми, мне их представляют
На разных сборищах,
И почему-то
Раньше ли, позже ли Мне ласково намекают,
Что тот иль иной джентльмен
(Или леди) Все, как один, юные, с нежными лицами,
Жизнью почти что не битые Совсем недавно бросил пить.
Каждый из них
Пережил
Трудные времена,
Но ТЕПЕРЬ
Наконец-то
(И вот это «ТЕПЕРЬ»
Злит меня больше всего)
Они, стало быть, счастливы и горды,
Поскольку сумели,
Превозмогли
Кромешный бред алкоголизма.
Блевать меня тянет
С их жалких побед.
Я начал пить в одиннадцать,
Как только залез впервые
В винный погреб
В доме у школьного друга.
К пятнадцати я
Успел
Побывать за решеткой
Раз так пятнадцать-двадцать,
Три раза лишиться водительских прав,
Вылететь с пары иль тройки десятков
Гнусных работ…
Меня избивали и оставляли
Валяться замертво
На множестве темных улочек,
Забирали дважды в больницу,
А уж опасных,
Самоубийственных приключений моих – И просто не счесть.
Я пил этак пятьдесят четыре
Годочка с гаком И намерен продолжить
В том же разрезе.
И, значит, теперь меня представляют
Этим юным,
Румянощеким, стройным, неуязвленным,
Изящным созданьям,
Которые утверждают,
Что превозмочь сумели
Ужасное зло
Пития?!
Должно быть, истина кроется в том,
Что никто из этих ребят
Не испытал ничего – просто они
Бегали по касательной,
Ручки боялись запачкать,
Только делали вид, что пьют.
Хорошо говорят про таких Сбежал из пламени ада,
Задувши свечку!
Ведь надо долго стараться
И долго трудиться, чтоб совершенства добиться
В любом искусстве,
Включая пьянство.
И вот еще что Мне пока не случалось встречать
Средь завязавших молодых этих пьяниц
Ни одного, кто от трезвости
Стал бы хоть чуточку лучше!
Proper Credentials are Needed to Join
Идиотизм по-любому
Мы пытались прятать последствия в доме Чтоб соседи не видели.
Это было непросто – ведь иногда нам обоим
Приходилось выйти из одновременно,
А когда возвращались Весь дом был измазан
Мочой и фекалиями.
Этот пес не умел делать свои делишки где надо,
Зато у него были
Самые голубые глаза на свете,
И ел он все, что давали,
И телевизор смотрел с нами частенько.
Однажды вечером мы вернулись А пес исчез.
На земле была кровь,
След кровавый тянулся наружу, по саду.
Я по следу пошел Лежал он поодаль, в кустах,
Жестоко убитый.
А на груди, под перерезанным горлом,
Болталась табличка:
«Здесь, в этом районе, нам не нужны
Подобные твари».
Пошел я в гараж за лопатой.
Жене сказал: «Не стоит сюда ходить».
Вернулся с лопатой
И принялся копать.
Я чувствовал – вон они, наблюдают сзади,
Из-за опущенных штор.
Теперь их райончик снова прекрасен Тихий и милый райончик,
Лужайки зеленые, улочки тихие,
Церкви, детишки, магазины – ну и так далее.
А я копал.
Silly Damned Thing Anyhow
Как бабочка на огонь
Дилан Томас, ясно, любил и аплодисменты,
И халявную выпивку, и сговорчивых дам,
Но этого было как-то немножко слишком И по итогам он написал всего-то
Чуть больше сотни стихов,
Зато едва не любое из них
Умел декламировать
Знатно.
А вот читать, пить иль заниматься сексом Скоро стало
Единственной его проблемой.
Доведенный до ручки
Тщеславием собственным
И кучей поклонников-дураков,
Он плевать хотел на столетия Ну, а они
В ответ
Оплевали
Его!
Moth to the Flame
От семи до
одиннадцати
Дела никогда не идут настолько паршиво,
Чтоб мы не могли припомнить А может, они никогда
И не шли прилично?
И мы пытаемся всплыть на поверхность
Бесчисленных потоков дерьма Какого ж черта теперь-то
Тонуть
И
Проигрывать в этой
Изощренной
И глупой Схватке…
Всплыть на поверхность Чтоб оказаться
В итоге
У этой печатной машинки,
С тлеющей сигаретой
В зубах
И стаканом
В руке.
Нет подвига выше!
Делаю то, что должен,
В маленькой
Комнатке этой.
Просто – в живых оставаться
И печатать вот эти слова.
Никакой подстраховки!
И три миллиона читателей едва переводят дух,
Когда я останавливаюсь
И, руку подняв,
Неторопливо
Чешу
Свое правое ухо.
7 Come 11
Оставьте свет
включенным
Иные люди страшатся смерти
С особым неистовством. Я слыхал, что Толстой
Боялся смерти так сильно,
Что превратил свой страх
В обретение Бога.
Ну, что б ни сработало,
То и ладно.
Вовсе не обязательно
Трястись в полумраке,
Озаренном мерцаньем свечек.
В сущности, большинство людей
Не слишком часто
Задумываются о смерти Слишком они заняты
Каждодневной,
Безостановочной
Борьбой
За выживание.
А когда смерть приходит, для них
Ничего в этом страшного нет Они измучены и устали,
Раствориться в смерти для них Почти все равно
Что отправиться
В отпуск!
Жить продолжать Намного, намного
Труднее.
Большинство людей, предложи им выбор
Меж бесконечной жизнью
И смертью,
Запросто
Выберут смерть.
Что означает это?
Что люди
В массе
Гораздо умнее,
Чем мы
Полагаем!
Put out the Light
Окопы
Да, я понимаю,
Бог ДОЛЖЕН существовать.
Помню, во времена
Второй мировой
Была такая пословица:
«В окопах нет атеистов».
Конечно, они там были,
Только кажется мне, что их было
Не слишком много.
Но даже страх смерти
Не в силах заставить
Иного из нас склониться
Перед слепой,
Общепризнанной
Верой.
Для тех немногих
Атеистов в окопах,
Должно быть, ни Бог, ни война
Не имели
Большого значения Каким бы там
Ни было на сей счет
Общее мнение!
Foxholes
Тихие выборы, 1993 год
Сижу и любуюсь на маленькую деревянную горгулью
У себя на столе. Ночь холодна, но бесконечный дождь
Наконец прекратился. Болтаюсь где-то между нирваной
И полным небытием. Понимаю, что думаю слишком много
О смерти и о судьбе – и думаю слишком мало о чем-то земном,
О том, например, что туфли пора почистить. Мне б надо
побольше спать Но я чертовски привык просиживать здесь до рассвета,
Прислушиваться к полицейским сиренам и иным голосам
ночи.
Должно быть, мне б стоило стать одним из тех смешных
стариков,
Что живут на маяках и глядят бесконечно На море.
Горгулья, чем-то похожая на меня, отвечает беззвучно:
«Правильно мыслишь, Генри».
Город медленно обсыхает. Пьяницы в барах
Болтают о бесконечных дождях, о том,
Что случилось с ними за время дождей, из них так и хлещут
Истории дождевые.
А скоро пройдет церемония инаугурации
Нового президента, а он так чертовски молод,
Что мне годится во внуки. Конечно, на вид он Совсем неплохой паренек, но в наследство точно получит
Кучку дерьма старого. Ладно, мы поглядим, что с ним будет С ним, и со мною, и, наконец,
С вами.
А что же насчет тебя, глядящая мне в глаза маленькая горгулья?
Сейчас еще только январь, и ты и представить не можешь,
Сколько радостей, сколько адовых мук нас с тобой ожидает.
Сколько «черных полос» пережить нам придется с тобой,
Сколько вынести тяжких, но нужных забот повседневных.
Человек, черт возьми, может сдохнуть, пытаясь за газ заплатить,
Или выдрать зуб, или поменять перегоревшую лампочку!
А в скольких местах унылых бывать придется Хочешь ты или нет!
Иные – те просто кладут на все
И сходят с ума в какой-нибудь тихой дыре.
У меня на такое силенок пока не хватает…
Эх, горгулья-горгулья, все так сложно! Ты думаешь, верно,
Что надо бы больше света, больше блеска, больше чудес?
Но если ты и права, нам все исправлять придется
Своими руками – мне, тебе, остальным…
Между тем, как я уж упоминал, наш город
Скоро обсохнет, и это – единственное, на что
Мы можем твердо рассчитывать в данный момент.
Мы подтягиваем пояса. Напрягаем душевные бицепсы.
Мечтаем – и ожидаем,
Что лучше, чем вовсе не ждать, и лучше,
Чем растворяться в мечтах.
«Правильно мыслишь, Генри», Отвечает беззвучно горгулья.
Мне холодно. Я влезаю в теплый свой черный свитер.
Сижу. Пальцами шевелю.
Есть в этой комнатке нечто прекрасное.
Просто быть живым Иногда
Это так замечательно, Особенно если при этом смотреть на маленькую горгулью,
Что задирает огромную деревянную голову,
Мне показывает язык
И ухмыляется Вот как
Сейчас.
Calm Elation, 1993
ЧАСТЬ 4
Зачем убивать столько рождественских елей,
Чтоб отметить один-единственный день рожденья?
В этой комнате новой
Одиноко сижу в этой комнате новой, очень похожей
На все прочие комнаты, где я сидел раньше – стопки бумаги,
какие-то письма,
Фантики от конфеток, расчески, журналы старые,
Газеты столетней давности и прочий хлам безнадежный,
раскиданный там и сям.
Я совсем не стремлюсь к беспорядку – он просто однажды
возник,
Да так и остался.
Никогда не хватало времени на уборку Вечно то нервные срывы, то утраты, жестокий подсчет
Нелепостей
И ошибок.
Нас пригвоздили к куче забот повседневных И иногда случаются дни, когда не хватает сил
Даже за газ заплатить, ответить на грозные письма налоговой
службы
Или вызвать специалиста по борьбе с насекомыми.
Я сижу в этой комнате новой, а проблемы мои – все те же:
Никогда я не мог ужиться ни с женщиной, ни с мирозданьем.
Всегда – только боль, посыпание ран солью
Самоуничиженья,
Раскаяния, сожаленья.
Я сижу в этой новой комнате наверху, но в похожих комнатах
жил я
Во множестве городов, и теперь, когда прошлые годы
унеслись во мгновение ока,
Я сижу здесь с тем же упрямством, что и тогда,
И чувствую то же, что и когда был молод.
В комнатах и тогда, и теперь лучше всего по ночам:
желтоватый свет
Электрической лампы, мысли, работа. Все, в чем когда-нибудь
я нуждался Место, где можно укрыться от грохочущей глупости мира.
Я с чем угодно справлюсь – лишь предоставьте мне, пусть
нечасто,
Пусть ненадолго, избавленье от этих кошмаров.
И боги, спасибо, пока что
Его мне даруют.
И вот я сижу в этой комнате новой, сижу одиноко
В этом плывущем в дыму, сумасшедшем пространстве,
Я вполне доволен сим полем брани, и стены, друзья мои верные,
Вновь мне раскрывают объятия.
Сердце мое давно не в силах смеяться – но порою еще
способно
Улыбнуться желтому этому свету:
Надо же, путь столь долгий пройти Чтоб снова сидеть одиноко
Наверху, в этой комнате новой!
I Have this New Room
Писать
Ты внутренне улыбаешься
От уха
До уха,
Слова так и прыгают
С пальцев
На клавиши,
Такое вот
Волшебство цирковое:
Ты сам и клоун, и укротитель,
И тигр.
Ты – то, что ты есть,
Покуда
Слова
Сквозь горящие обручи скачут,
Совершают тройные сальто,
Перелетают
С трапеции на трапецию
И обнимаются
Со слонами,
Покуда
Стихи возникают Один за другим,
Они падают
Прямо на пол,
Становится жарко и славно,
Часы летят незаметно А потом все кончается.
Ты отправляешься в спальню,
Падаешь на кровать
И спишь своим праведным сном,
Ибо здесь, на этой земле,
Жизнь наконец прекрасна.
Стихи – это то, что случается,
Если больше
Ничего случиться не может.
Writing
Человеческая природа
Это длится довольно уже долго.
На ипподроме, в кафе,
Где я покупаю кофе,
Есть молодая одна официантка.
«Как поживаете?» – спрашивает она.
«Выигрываю недурно», – я отвечаю.
«Выиграли вчера?» – спрашивает она.
«Да, – отвечаю, – и позавчера тоже».
Уж не знаю я, в чем тут штука,
Но кажется, мы с ней – несовместимые личности.
И в разговорах наших мелькает подспудно
Враждебная нотка.
«Вы, похоже, единственный здесь,
Кто постоянно выигрывает», Она говорит
И глядит на меня сердито.
«Да неужто?» – я отвечаю.
Вот что действительно странно
В этой истории – в дни,
Когда я проигрываю,
Ее почему-то в кафе не бывает.
Может быть, у нее – выходные? А может,
Ее переводят в другой филиал?
Она ставит тоже. Проигрывает.
Проигрывает непрестанно.
И хотя мы с нею – несовместимые личности,
Мне ее жаль.
Я твердо решил: когда мы встретимся снова,
Я ей скажу Проиграл.
Сказано – сделано.
Она спросила: «Ну, как дела?»
Отвечаю: «Боже, в толк не возьму,
Как случилось, – но я проигрывал снова и снова,
На какую лошадь ни ставил Последняя приходила!»
«Правда?» – она вопросила.
«Правда», – я отвечал.
Сработало.
Она опустила глаза
И выдала мне улыбку, широчайшую из всех,
Какие случалось мне видеть.
Этой улыбкой ее мордаху чуть не разорвало!
Взял я свой кофе, оставил ей
Хорошие чаевые И пошел проверить табло тотализатора.
Да, сдохнуть бы мне в пламени и огне катастрофы
На шоссе – она бы, наверно, неделю
Была довольна!
Тут я отхлебнул кофе.
Что за дела?
Она мне набухала черт знает сколько сливок!
Она же знает – я пью только черный!
Видать, от восторга
Совсем забыла…
Вот стерва!
Да, ложь наказуема…
Human Nature
Записки
Слова – словно кровь, слова – как вино, слова
Рвутся из губ погибших наших любимых.
Слова – словно пули, слова – точно пчелы, слова
Для красивых смертей и отвратительных жизней.
Слово сказать – словно надеть рубашку.
Слова – как цветы, слова – словно волки,
Есть слова-пауки и слова Голодные псы.
Слова – как мины,
Заложенные на страницах,
Как пальцы, нащупывающие подходы
К немыслимой горной выси.
Слово – как тигр, что клыками
Жертве взрезает горло.
Слово сказать – словно в ботинки влезть.
Словами разносят стены – вернее,
Чем пламенем или землетрясением.
Дни юности были милы, дни зрелости – слаще,
Но ныне Прекрасней всего.
Слова меня любят. Слова
Избрали меня когда-то,
Выделили из стада.
Теперь как Ли Во я плачу,
Смеюсь – как Арто,
Ну, а пишу – как Чинаски!
Notations
Демократия
Проблема, конечно, кроется не в самой Демократической
системе,
А в частицах живых, из которых
Демократическая система и состоит.
Взгляните на любого из встреченных вами на улице -
Мужчину ли,
женщину,
Первого, третьего,
Четвертого, сорокамиллионного И вы
Немедля поймете,
Почему для большинства из нас
Демократия
Не срабатывает.
Хотел бы я отыскать секрет исцеления
Для шахматных фигурок, что мы зовем Человечеством…
Нас не спасли уже все возможные виды
Лекарств политических И все ж мы по-прежнему
Так глупы, что лелеем надежду Вот это,очередное,
НОВОЕ средство
Сумеет спасти нас,
Считай, от всего.
Дорогие сограждане!
Проблема не скрыта
В Демократической системе.
Проблема – в вас.
Democracy
Красник
С Красником познакомился я на почте.
Как бывает во всяком месте
Тупого труда и людского страданья,
Знакомство вышло нелепым, глупым
И безобразным – такие люди
Частенько ко мне липнут.
Красник без остановки твердил о своем величье Похоже, велик он был абсолютно во всем.
Ум его был блестящ, а дух – благороден,
Он собирался вскоре создать величайший
Роман или пьесу Америки.
Он обожал Бетховена, гомиков ненавидел,
Был (говорил он) крут в драке, но лучше всего,
Великолепней всего – был, конечно же, в сексе.
О, он заводил баб!
Вообще-то, если смотреть на расстоянии, Красник
Был совсем недурен – только я его редко видел
На расстоянии. А если даже и видел Он немедля бросался ко мне (заступал он на час позже).
Мы, служащие, сидели на табуретах,
Сортировали письма,
И он начинал:
«Слышь, чувак! Какой мне вчера минетик сделали Ну, прям профессионально! Сижу я, значит,
У Шваба, пью кофе, пончики ем,
И тут…»
И таким вот манером беседовал Красник со мною часами.
Когда я возвращался с работы Все тело, помню, немело
От боли его трепотни. Я шел еле-еле,
С трудом заводил машину.
Ну, если вкратце, я скоро уволился с почты,
А Красник остался.
Не уверен, конечно, что это был именно Красник,
Но однажды я встретил на скачках кого-то
Похожего на него. Тот стоял, перегнувшись через ограду,
И постоянно дергался. Программка скачек
В руках у него ходуном ходила. Я поскорей отошел Такой человек может выиграть, поставив на три к пяти,
А потом свалиться с ограды!
Kraznick
Адский клуб 1942 года
Следующая бутылка – вот все,
Что имело смысл.
К чертям жратву
И к чертям квартирную плату Все проблемы
Решала бутылка.
А уж коли вдруг удавалось добыть
Две бутылки, три иль четыре Жизнь вообще становилась прекрасна.
Это входило в привычку,
Становилось способом жить.
Где ж нам добыть эту
Следующую бутылку?
Мы становились изобретательны,
Дерзки и хитроумны.
А иногда нам вообще отшибало мозги И мы шли работать, аж дня на три-четыре,
Иль на неделю.
Мы заниматься хотели только одним Сидеть, трепаться
О книгах и стилях литературных
И разливать по стаканам
Вино.
Вот единственное,
Что имело для нас значенье.
Ну, ясно, вдобавок
Бывали еще приключенья Чокнутые подружки и мордобои,
Злющие домовладельцы и копы.
Мы жили на алкоголе,
Безумии
И разговорах.
Когда нормальные люди
Считали минуты,
Мы частенько не знали даже,
Какой нынче день или месяц.
Круг наш был тесен и невелик,
Мы все – очень молоды,
Наш состав постоянно менялся:
Кто-то исчез в никуда,
Кого-то призвали,
Иные погибли на фронте Но вместо них приходили
Новобранцы другие.
Это был Адский клуб,
Ну, а я Председатель его бессменный.
***
Теперь я пью в одиночку
В тихой комнате на втором этаже,
С видом
На гавань Сан-Педро.
Неужто же я Последний из уцелевших?
Призраки прошлого в комнату тихо вплывают
И уплывают снова,
И я с трудом узнаю их лица.
Они глядят на меня,
Высовывают языки…
Я им салютую стаканом.
Я достаю сигару,
Подношу ее кончик
К огоньку своей зажигалки,
Затягиваюсь поглубже Легкий дым голубой
Поднимается ввысь,
А в гавани раздается
Гудок
Пароходный.
Все это смотрится славно, и я, как всегда,
Удивляюсь Да что ж я
Делаю здесь?
Club Hell, 1942
«Венгрия», Девятая
симфоническая поэма
Ференца Листа
Да, знаю, я написал много стихов Но это не из тщеславия, это скорее
Просто что-то, что надо делать,
Покуда жизнь проживаешь,
И если даже средь сотни стихов плохих
Я смог создать
Хотя бы одно хорошее,
Все равно, не считаю, что терял свое время зря.
К тому же мне нравится стук пишущей машинки.
Есть в нем профессиональное что-то Даже если
Ничего
Толком не получается!
Писать – это все, на что я способен.
Я весьма высоко ценю произведенья
Великих классических композиторов – так что,
Когда работаю, слушаю их постоянно
(И когда наконец-то выходит хорошее стихотворенье Уверен, я очень многим обязан
Именно им).
А сейчас я слушаю композитора, что умеет
Уносить меня прочь из этого мира И внезапно становится глубоко наплевать,
Жив я иль мертв, заплатил ли за газ или нет,
Я хотел бы слушать и слушать,
Хотел бы
Приемник прижать к груди, чтоб частью музыки стать.
Со мною такое случается часто – и жаль, я не в силах
Поймать то, что слышу,
И в эти стихи
Вписать.
Увы.
Не могу.
Только одно и могу – сидеть здесь и слушать,
И печатать жалкие, маленькие слова В такт
Чужому величью
Бессмертия.
Но вот – закончилась музыка.
Я на руки свои смотрю.
Машинка
Умолкла И становится тут на душе
Разом и здорово очень,
И очень скверно.
Hungaria, Simphonia Poem # 9 by Franz Liszt
Разгрузка, товаров
Я закончил
Свою девятичасовую смену Кладовщик в магазине,
Зеленый халат,
Я катил свою тележку с товарами
Туда и сюда по переполненным залам,
Терпел тычки продавщиц-невротичек
И покупательниц злобных.
И когда я вернулся домой, в нашу квартиру,
Ее там не было.
Снова.
Я отправился в бар на углу.
Там она и сидела.
Она подняла глаза – и мужики
Так и брызнули в стороны от нее.
«Тихо, Хэнк», – сказал бармен.
Я сел с нею рядом.
«Ну, как оно?» – я спросил.
«Послушай, – сказала она, – я
Здесь совсем недавно».
«Мне пива», – сказал я Бармену.
«Прости», – сказала она.
«За что же? – спросил я. Это славное место. Захотела зайти Я тебя не виню».
«Да что с тобой? – спросила она. Пожалуйста, не сходи с ума».
Я медленно допил свое пиво,
Поставил стакан и вышел.
Вечер был великолепен.
Я оставил ее в точности там же,
Где и нашел когда-то.
И хотя ее платья еще висели в моем шкафу,
И, ясно, она собиралась прийти за ними,
Все было кончено.
Все. Я с этим покончил.
Я отправился в бар другой,
Сел и спросил пива,
Понимая То, что когда-то считал я тяжким,
Оказалось вдруг очень легко.
Я получил свое пиво и отхлебнул.
И пиво это на вкус оказалось лучше любого,
Что пил я
За долгие два года, прошедших
Со дня нашей первой встречи.
Unloading the Goods
Тренер лошадей из
Саратоги
Это случается, если я просто
Тихонько себе стою и наслаждаюсь жизнью,
Случается снова и снова…
Кто-то подходит и заявляет:
«Привет, а ведь мы знакомы!»
Говорят они
С чувством и удовольствием,
Ну, а я-то в ответ:
«Нет-нет, вы просто
С кем-то меня спутали!»
Но они так настойчивы Мне их не провести:
Я сидел на рецепции
В доме отдыха во Флориде,
Я был тренером лошадей
В Саратоге, работал кондуктором
В Филадельфии,
А может, играл в каких-то
Малоизвестных фильмах.
Я улыбаюсь, сам не желая.
Мне это нравится.
Приятно быть самым обычным
Старикашкой,
Представителем расы людской,
Славным таким стариканом, который
Все еще трепыхается…
Но поневоле приходится объяснять Нет, вы ошиблись, я совершенно не тот.
И я ухожу,
А они смотрят мне вслед Смущенно и подозрительно.
Странно, однако, если
Я просто стою,
Не наслаждаясь жизнью,
Мучусь заботами повседневными,
Переживаю о неприятностях мелких, Никто не подходит ко мне, и никто
Не принимает меня за другого.
Толпа – она чувствует тоньше,
Чем можно
Себе представить, Приливы,
Отливы,
И жизнь,
И смерть.
Время идет,
И мы меняемся с каждым мигом К лучшему или нет.
А люди
(Ну, точно, как вы или я)
Любят время успехов,
Огонь в глазах,
Вспышку молнии
За горой.
Совершенно точно известно Человека
В совершенном отчаянии
Никто
Никогда
За другого не примет.
Так что Пока ко мне
Подходят
И путают с кем-то,
Живым и здоровым,
Смею надеяться,
Что в неком глубинном смысле
Я тоже
Жив и здоров…
Saratoga Hot Walker
Шестидесятые?
Не очень-то много
Я помню
О шестидесятых.
Я работал на почте,
В ночную смену,
По двенадцать часов…
Но, помню,
Однажды
Мой друг
Привел меня в гости
К приятелю своему.
Дом его
Выглядел странно Его раскрасили
В красный И желтый,
Зеленый и ярко-синий.
Яркие пятна
И линии
Разбегались
Во все стороны
И накладывались друг на друга
Очень психоделично.
В доме было
Полно народу.
Люди лежали,
Почти что
Не шевелясь.
Казалось,
Все они спали,
Хотя было рано Всего-то Час ночи.
«Это Прекрасные люди», Сказал
Мой друг.
«Да, – я ответил, Многие девушки
Правда
Смотрятся очень даже».
Ощущая себя
Жутко умным,
Я подошел
К самой красивой.
У нее были длинные
Светлые волосы
И практически
Совершенное
Тело.
Она,
Растянувшись,
Лежала
На диване
Рядом с камином.
Я легонько
Ее потряс.
«Эй, детка,
Как ты
Насчет потрахаться?»
«Мира тебе, брат, Отвечала она, Как-нибудь
Не сегодня».
Мы прошли
Через
Весь дом.
Я у друга
Спросил:
«Как могут
Спать
Эти люди,
Если тут
Так орет
Музыка?»
Он рассмеялся:
«Ну
Ты и квадрат!»
Мы ушли,
Вернулись
К нему.
Мы сидели,
Трепались А супруга его
Создавала
На кухне
Керамические Шедевры.
Ночь
Я провел
У них
На диване,
А утром
Ушел восвояси.
Недели
Так три
Спустя
Я снова
Встретился
С другом.
Я проезжал
На машине
Мимо дома,
Где видел тогда
Блондинку,
Лежавшую
На диване.
Теперь
Этот дом
Был покрашен
В серый В серый и белый.
Я
Отправился
В гости
К другу.
Супруга его
На кухне
Создавала
Коллажи.
Мы выпили,
Повторили,
Выпили снова,
И я спросил:
«Что случилось
С тем домом,
Что дальше
По улице?»
«Они уж слишком
Бросались в глаза, Отвечал он, Им
Сели на хвост».
«Этот
Серо-белый окрас, Сказал я, Далеко
Не такой
Красивый».
«Это точно», Он отвечал.
Мы взглянули
Друг другу в глаза.
«Они б
Его
Лучше покрасили
В серый
И голубой», Сказал ему
Я.
The Sixties?
Опыт
Она утверждала,
Что объездила целый мир,
Что побывала
Везде где можно,
Говорила, что знает
Кучу известных людей,
А кое с кем из них
Даже спала.
Она
(Утверждала она)
Перепробовала
Все на свете.
Мы поужинали
В японском ресторанчике по соседству И я спросил,
Хочет она
Что-нибудь выпить?
Она пробежала глазами
Меню
И сказала – пожалуй,
От сакэ
Она не откажется.
Нам принесли
Напиток.
Она подняла
Свою чашку,
Отхлебнула -
И поставила
Тут же
Назад.
На лице ее было написано отвращенье.
«Что такое?» Я вопросил.
Она отвечала:
«Почему
Эта штука ГОРЯЧАЯ?!»
Experience
Наконец-то я знаменит
Я выключаю посадочные огни и спускаюсь
На дорогу, где ждет толпа.
Ну, мать его, и фарс – но пройти
Через него придется.
Самолетик катится и останавливается.
Я спускаюсь в толпу Вспышки в лицо, камеры включены.
На ходу
Я отвечаю на все вопросы.
Пожалуй, меня ничто не заботит всерьез.
Я сквозь толпу продираюсь.
Они меня заставляют ощущать себя важной персоной.
Господи Боже, им что – больше нечем заняться?
Молодая девица кричит и кричит мое имя.
Посылаю ее жестом.
Где эта шлюха была, когда я
Жил на дешевых сосисках?
Наконец прорываюсь к своему лимузину.
Там сидит уже пара девчонок.
Ну и черт с ними.
Там кто-то сидит еще Как зовут его, я забыл.
Он подает мне стакан.
Вот так-то лучше!
Я говорю шоферу:
«Валим отсюда на хер!»
Мы отъезжаем.
Парень, который мне подал стакан, говорит:
«Мы записали вас на участие
В шоу Леттермана, на завтрашний вечер».
Я допиваю стакан.
«Мать вашу, я не поеду!»
«Но ведь это – национальный телеканал!»
«На хер его! Налей мне еще выпить!»
Мы на шоссе выезжаем.
Едем куда-то.
Ко мне? В отель? Понятия не имею.
Одна из телок мне задает
Какой-то глупый вопрос.
Ответить не озабочиваюсь.
Все люди – глупы. Это глупый,
Четырежды глупый мир.
Я одинок.
Второй стакан осушаю залпом.
«Останови тачку! – кричу я шоферу. Я сам поведу!»
«Но, сэр, ведь мы – на шоссе!»
«Останови, твою мать, тачку!»
Никто мне не отвечает.
Кто-то – мужик или телки – болтает
Про национальный телеканал.
Шофер косит глазом через плечо.
Тормозит. Вылезает.
Мне открывает дверцу.
Я выхожу из машины.
«Вот ты, – говорю я ему, И садись между этими шлюхами!»
Он делает как велели.
Я сажусь за руль, завожу машину
И встраиваюсь в движение.
Долгий и тяжкий был месяц.
У лимузина – огромная мощность.
Круто!
«Эй, кто-нибудь там, налейте еще!» Кричу я сидящим сзади.
Долгий был месяц,
Ох, долгий.
Надо ж хоть как-то
Развеяться!
Интересно, а понимает ли кто-то еще,
Каково это Быть одному на самом верху?
Fame at Last
Столик на девятерых
«Хичкок, столик на девятерых!» Закричал кто-то.
И вот они появились – Боже ты мой,
У кого-то ширинка расстегнута, у кого-то
Рубаха уже навыпуск,
Пиджаки – внакидку на плечи,
Ржут и рыгают – девять парней
Выбрались провести вечерок!
Усевшись, они немедленно принялись
Колотить по столу, требуя выпить.
Пока остальные лупили в стол,
Один
Оскорбил официантку грубо.
Наверно, им показалось смешно, раз они
Прямо ВЗОРВАЛИСЬ СМЕХОМ – таким,
Что двое
Чуть не свалились со стульев.
А потом кое-кто из них встал
И стал хватать стаканы с соседних столиков
И залпом глотать напитки К изумлению посетителей прочих.
Потом еще один стал исполнять стриптиз:
Сбрасывать шмотки
Под аплодисменты дружков.
Он быстро разделся до самых трусов В красный и синий горошек.
Да уж,
эти ребята и впрямь
ХОРОШО ПРОВОДИЛИ ВРЕМЯ!
Посетители стали
Кричать им:
«УБЛЮДКИ!»
«ЗАТКНИТЕСЬ И СЯДЬТЕ НА МЕСТО!»
«УБИРАЙТЕСЬ ОТСЮДА!»
Но они, похоже, не слышали ничего.
Им принесли напитки,
Тогда они принялись
Орать официантке:
«МНЕ – СЕДЛО БАРАШКА
ПОД ЯБЛОЧНЫМ СОУСОМ!»
«МНЕ – ЛОСОСИНУ НА ГРИЛЕ!»
«А МНЕ – ТВОЮ ЗАДНИЦУ НА ТАРЕЛКЕ!»
«А МНЕ…»
Когда внезапно явилась полиция,
Парень в трусах в красный и синий горошек
Встал и сказал:
«В чем дело-то, коп?
Мы просто развлекались.
Что не так, черт возьми?»
«Да, – добавил один из его дружков, В чем, черт возьми, дело?
Мы просто развлекались».
Тут вдруг погас свет.
Женщины закричали.
В темноте заскрипели стулья Люди стали вставать из-за столиков.
Снаружи взвыли сирены.
Компания из-за столика на девятерых
Через заднюю дверь бросилась на стоянку,
Повскакала в свои машины
И резво рванула к воротам.
Полицейские в толк не могли взять, кто есть кто,
У кого какая машина.
Парень в трусах в красно-синий горошек
Умчался первым На желтом кабриолете.
Копам кой-как удалось остановить машины две-три,
Причем все – не те, что надо.
Ресторан – один из лучших на весь город Имел колоссальный успех – финансовый и рекламный.
Он был одним из особых мест
В дорогих кварталах,
Где любили ужинать
Знаменитые, талантливые и богатые Там порою они
Позволяли себе
Слегка
Оторваться.
Party of Nine
Он ко мне повернулся
спиной
Я там работал четырнадцать лет Все больше в ночную смену,
По одиннадцать с половиной часов.
И вот однажды на скачках
Ко мне подошел мужик.
«Привет, чувак, – он сказал мне. – Ну, как ты?»
«Привет», – я ответил.
Я не помнил его совершенно.
Нас, служащих, в здании том
Было тысячи три иль четыре.
Он продолжал:
«А я все думал, что сталось с тобой?
На пенсию, что ли, вышел?»
«Да нет, я бросил работу», – я объяснил.
«Работу бросил?
И чем же теперь занимаешься?»
«Я написал несколько книг И мне повезло».
Не сказавши мне больше ни слова,
Он повернулся спиной и ушел.
Он подумал – какая фигня!
Ну, может, и так,
Но это по крайней мере Не его фигня, а моя.
He Showed me his Back
Шелуха отсеивается
Не знаю уж почему,
Только кажется мне иногда,
Что в людях, подобных Эзре, Селину, Эрни,
Бейбу Руту, Диллинджеру и Ди Маджо,
Джо Луису, Кеннеди и Ла Мотта,
Грациано, Рузвельту и Уилли Пепу,
Просто было чуть больше,
Чем в нас.
А может,
Их отделяют от нас
Лишь мифология да ностальгия?
Наверно,
Есть и сейчас среди нас
Те, что делают дело свое
Ничуть не хуже,
А может, даже и лучше,
Чем герои прошедших времен,
Но
Уж слишком близки они К нам -
Мы мимо них проходим по коридорам,
Глядим, как стоят они в пробках,
Как покупают елочки к
Рождеству
И рулоны туалетной бумаги,
Видим их, ждущих покорно
В очереди на почте.
Один из немногих светлых моментов
В этой жизни Талантливые и отважные люди,
Что живут
Среди нас Незаметно.
Жизнь Это зло и добро,
Серединка на половинку.
The Unfolding
Пьяный с утра
На Кубе она знавала Хемингуэя,
И как-то раз его сфотографировала Пьяного в дым с утра.
Он пластом лежал на полу,
Рожа распухла от алкоголя,
Пузо торчало Нет,
На мачо
Не походил он никак.
Он услышал, как щелкнул фотоаппарат,
Чуть приподнял
Голову с пола
И сказал: «Дорогуша, ПОЖАЛУЙСТА, никогда
Не публикуй это фото!»
Фотография эта в рамке
Висит теперь у меня на стене,
К двери лицом.
Мне подарила ее
Та дама.
Совсем недавно в Италии
Она издала свою книгу
Под названием «Хемингуэй».
Там – множество фотографий:
Хемингуэй с нею
И с псом ее,
Хемингуэй
В своем кабинете,
Библиотека Хемингуэя, где на стене
Привешена голова дикого буйвола,
Хемингуэй,
Кормящий свою кошку,
Кровать Хемингуэя,
Хемингуэй и Мэри,
Венеция, 31 октября сорок восьмого года.
Хемингуэй, Венеция,
Март пятьдесят четвертого.
Но фотографии Хемингуэя,
Нажравшегося
В стельку
Прямо с утра,
Там нет.
В память о человеке,
Что словом владел в совершенстве.
Та дама сдержала
Данное слово.
Drunk before Noon
Кто «за», кто «против»
«Актеры играли отменно, правда?» Спросила она.
«Нет, – отвечал я, – мне не понравилось».
«Вот как?» – спросила она.
Что еще сказать, я не знал.
Ну, снова мы разошлись
Во мнениях об актерской игре.
На сей раз фильм шел по телевизору.
Я поднялся с дивана.
«Впусти, пожалуйста, кошку», – сказала она.
Я кошку впустил
И направился вверх по ступенькам.
Больше я не увижусь с женой, пока мы не ляжем спать.
Я сижу наверху. Зажигаю сигару.
Ничего не могу поделать. Мне нелегко
Хвалить большинство современных
Книг или фильмов.
Моя жена видит корень зла
В детстве моем – несомненно, тяжелом,
И в суровом, лишенном любви
Воспитаньи.
Ну, а я продолжаю надеяться, что,
Невзирая на это,
У меня все же есть способность
Судить непредвзято.
Ну, наверное, все могло быть еще хуже -
Землетрясение там, или дождь дней на шесть,
Или кот попал под машину…
Я откидываюсь, глубоко
Затягиваюсь сигарой и выпускаю мысли свои
Забавным облачком
Сизо-серого дыма А моя злобная критическая душа
Подмигивает мирозданию
И сладко зевает.
Thumbs Up, Thumbs Down
Они меня преследуют
Я получаю все больше и больше писем
От молодых людей, которые заявляют,
Что займут мое место, что моя сладкая жизнь
Закончена, что они прогонят меня пинками,
Сорвут с меня мой поэтический черный пояс И так далее, и так далее.
Меня изумляет, насколько они
Уверены в собственных литературных талантах.
Полагаю, им льстят безбожно
Матери, жены, подружки, преподаватели,
Парикмахеры, дядюшки, братья,
Официантки
И даже служители на заправках.
Но с чего бы им сбрасывать с пьедестала
Меня – хорошего человека?
Я слушаю Малера, плачу свои двадцать процентов налогов,
Всегда подаю попрошайкам и каждое утро встаю,
Чтоб покормить девять кошек.
Почему б и не поносить мне мой черный пояс
Немножко дольше?
В три часа ночи будят меня звонки.
Пьяные голоса орут:
«У тебя был когда-то талант, но ты продался, Чинаски!
Я – НАСТОЯЩИЙ ПИСАТЕЛЬ, сукин ты сын,
И сейчас я – НА УЛИЦЕ!
Я жду снаружи. Я рядом.
Выйди, Чинаски,
Я из тебя душу выбью!»
Иногда они ломятся в дверь. И если я не отвечаю,
Тишину ночную взрывает их мат,
И пивные банки летят мне в окна.
Ох уж эти рычащие, злющие начинающие поэты!
И они объявили охоту на мой
Заговоренный зад…
Я понимаю – однажды меня заменят,
А может, уже заменили.
Я знаю, как делаются дела в литературе.
Мне везло, везло очень долго,
И я достаточно стар, чтоб загнуться
В мгновение ока.
Мне не стоит курить большие сигары
И пиво хлестать Банку за банкой.
Возможно, черный мой пояс давно развязался
И на пол упал?
Готов ли я отойти?
Терпенье, терпенье, ребятки,
Ваше время еще настанет Не для всех, но для двух или трех лучших.
А пока что – вы б не могли найти
Для травли объект другой?
Я что – непременная часть ваших жизненных планов?
Я – человек хороший, я не давал никому в зубы
Уже лет десять.
Я даже голосовал – впервые в жизни.
Я – гражданин честный.
Я мою машину,
Раскланиваюсь с соседями,
Разговариваю с почтальоном.
Владелец ближайшего суши-бара
Здоровается, когда я вхожу закусить…
И что же? Недавно кто-то прислал мне письмо,
Страницы которого
Измазаны были дерьмом!
Похоже, каждый поэт молодой Участник охоты на мой заговоренный зад!
Прошу, подождите, ребятки, однажды я место вам уступлю.
А пока – уж позвольте мне еще позабавиться
С моими стишками-игрушками,
Позвольте пожить мне еще хоть чуть-чуть!
Большое спасибо.
They are after Me
Нынче вечером
чувствую себя просто
здорово
Тебе не должно писать бездарно,
Ведь поблизости кружат стервятники,
Готовые вниз опуститься и начертать на трупе твоем:
«А ведь мы говорили!»
Тебе не должно писать бездарно,
Ибо самый творческий акт Надежнейший способ защиты
От безумия этого мира.
Тебе не должно писать бездарно,
Ибо писательство Лучший способ развлечься
Из всех существующих.
Но должно тебе перестать писать
В самый день, в самый час
Кончины твоей А новые, толстые книги творений твоих,
Составленные из тысяч стихов рукописных,
Которые ты
Оставил издателям,
Будут выходить еще долгие, долгие годы.
Так быть по сему Ведь эти осколки магии
Исторгнуты
Из когтей
Самой смерти.
Feeling Fairly Good Tonight
На каждой табуретке в
баре сидит поэт
Гулял я по берегу моря
С подругой своею.
Она была
Юной
И одержимой сексом.
Секс
Был для нее
Всем на свете Вершиной
Блаженства,
Путем
В Нирвану.
Я полагал,
Что это
Чудесно,
Хотя порой
Поневоле
Мечтал заняться
Чем-то
Другим.
Короче,
Гулял я по берегу моря
С подругой своею.
Мы с нею остановились
В маленьком сквере,
Где старики
Играли
В карты.
Бесконечные
Ночи
И ночи
Постельных усилий
Меня
Доконали В итоге
Прошлою ночью
Я крайне
Ее разочаровал.
Подруга
Кивнула
В сторону
Стариков.
Они мне казались
Все одинаково
Бледными,
Тихими
И иссохшими.
«Туда погляди, туда!
Тебе
Уже самое время
Вот к НИМ
Присоединиться!»
Ну, карты, положим,
Меня никогда
Особо не привлекали.
Я взял ее
Под локоток
И потянул
К ресторанчику
Прямо
На набережной.
Мы выпили
По коктейлю холодному.
После я
Заказал нам еще
И отправился
В туалет.
Когда ж я вернулся,
Она
ПРЕМИЛО болтала
С совсем
Молодым парнем Рожа
была у него
Точь-в-точь поросячья
Ревности
Я не почувствовал.
Если честно,
Я бы
С большим удовольствием
Так бы
Их там
Вдвоем и оставил.
Но только
Приехали мы
На ЕЕ машине!
Так что
Я подошел
И снова сел
С нею
Рядом.
«Эй! – радостно
Завопила
Она. Этот парень
Тоже
Пишет стихи!»
«Ну-ну», -
Я сказал,
Поднял свой бокал
И сделал
Глоток.
Потом
Я взглянул
На него
И улыбнулся:
«Похоже,
Мы с вами
Играем в одну игру.
Что ж,
Желаю удачи…»
Такая сердечность
Подругу мою
Потрясла совершенно.
Однако
Подумайте
Сами:
Случалось ли вам
На автобусе добираться
Из Океанского Парка
В Восточный Голливуд?
Практически ежедневно
Вбивать
В койку
Одну
И ту же юную даму Такое, конечно,
Может
Мужчину немолодого
И в гроб загнать,
Но
Есть в жизни
И худшие вещи!
There’s Poet on Every Bar Stool
Служитель
Выйдя из своего
Старого «БМВ»,
Сказал я служителю:
«Мы требуем милосердия,
Но сами его не проявляем».
Он рассмеялся: «Круто,
Мне это нравится!»
Он оказался
Любителем поболтать.
Он мне показал свою руку:
«Глядите. Это от бритвы.
Однажды ночью
Я резал и резал себя,
А после подумал – зачем
Уродовать
Такое красивое тело?»
(Сложен он был Ну, вылитая горилла!)
«По-любому Вы правы».
«О чем
Это вы говорите?»
«Я вот что имею в виду:
Делайте это, нет ли -
Вы все равно правы».
Он ухмыльнулся:
«А точно!
Чистая правда!»
Мы улыбнулись друг другу.
«Я слышал, вы пишете книжки?» Спросил он.
«Верно.
Пишу иногда».
«А где ваши книжки
Можно купить?»
«Ну, где-нибудь
Можно…»
За нами выстроилась длиннющая
Очередь автомобилей.
Был жаркий, тупой
День субботний.
Наконец
Загудели
Сигналы.
«ЭЙ, МУЖИКИ,
КОНЧАЙТЕ!»
«ТАМ УЖЕ
ЛОШАДЕЙ ВЫВОДЯТ!»
«ХОРОШ ТРЕПАТЬСЯ!»
Толпа не в силах понять
Изящества
Культурных обменов.
Я направился
В сторону клубных мест.
Служитель,
Приятель мой,
Сел в старенький мой «БМВ»
И повел его прочь.
Что ж,
Стать основой
Для стихотворения
Может
Практически что угодно!
Valet
Предвидение
Меня привлекали когда-то
Уродины истощенные,
Неряхи преступные,
Дамочки на «колесах»,
Лукавые проститутки
И пьющие мочу
Психопатки.
Но теперь мне много приятнее
Жить в одиночестве И наблюдать,
Как кошка моя,
Сидящая на подоконнике,
С удовольствием ест
Забытую там
Сигарету.
Prescience
10.45 утра
Итак, я встаю
И в ванную отправляюсь.
Плескаю
В лицо
Водою.
Смотрю на стаканчик от щетки зубной,
Давным-давно позабытый одною красоткой.
Моргаю, кашляю и хихикаю.
Героически.
Поэт героический,
Человек героический,
Друг героический,
Просто герой,
Любовник-герой,
Купальщик-герой,
Герой.
Болван.
Молодым девчонкам, что носят
Нейлоновые чулки и пояски кружевные,
Как и матери их когда-то,
Стоило бы взглянуть на меня сейчас.
Поливаю цветы. Опускаю одно яйцо
В кастрюльку с кипящей водой.
Подхожу и касаюсь пальцем
Покрытой пятнами жира
Дверцы холодильника.
Рисую лошадь.
Ставлю ей на спину номер «9».
Звонит,
Звонит,
Звонит телефон.
Я поднимаю трубку и говорю: «Алло?»
По рукам от страха ползут мурашки.
Я никого не желаю слышать,
Никого не желаю видеть,
Вот бы всем им исчезнуть навеки!
Кто поможет от них избавиться?
Военные? Армии?
Крошечная удача?
«Хэнк? – говорит голос на том конце провода. Ну, как дела?»
«Нормально», – я отвечаю.
10:45 a.m.
Мексиканские лошади
Когда-то, еще до того, как в Калифорнии
Стали устраивать скачки по воскресеньям,
Я в старенькой машине своей
Ездил в Тихуану, на ипподром
«Агуа Кальенте».
Я понятия не имел, что в Мексике
Налог на выигрыш составляет аж двадцать пять процентов
(Неудивительно,
Что билеты были такими дешевыми).
А еще приходилось платить целый доллар
Бандитам на автостоянке Так сказать, «за защиту», иначе, когда ты вернешься,
С машиной твоей может случиться беда.
Со ставками мне там везло постоянно,
Но обслуживали в кафе
Скверно и медленно Зато бар был хорош, так что в бар я
И отправлялся.
Конечно, не стоило ездить туда
На старой машине Любая поломка И я бы застрял там насмерть.
Не было у меня ни родных, ни друзей,
Ни особых денег Но машина, мой старенький одр, фырчала исправно.
Когда удавалось выиграть много,
Я зависал вечерами на час-другой
В каком-нибудь местном баре Почему-то тогда путь обратный
Казался много короче.
А после воскресные скачки
Стали устраивать в Калифорнии,
Так зачем же ездить черт-те куда?
Лошадь – везде лошадь, жокей – он жокей и есть,
А скачки – всегда скачки.
Но я тоскую по «Агуа Кальенте»,
По долгой-долгой дороге к финишу,
Что давала жокеям в их отлаженной гонке
Немало возможностей
Попридержать лошадей,
И по прекрасным холмам у самого ипподрома!
Просто возможность вырваться на день из США И то уже исцеленье от многих проблем,
Сводивших меня с ума.
Нынче я проезжаю каких-нибудь двадцать миль
На новой машине,
Сижу на клубных местах среди прочих порядочных
Толстых американцев И снова схожу с ума,
Но в этот раз
Исцеленье уже невозможно.
The Horses of Mexico
Шикарный вечер
Владелец ресторана, к столику нашему подойдя,
Пускается в рассужденья
О массе различных вещей О государственном долге,
О том, нужна ли война,
О там, как распознавать вино на вкус,
О тайнах любви – и так далее, и так далее.
Конечно, в его рассужденьях нет ничего
Нового или умного,
А скампи с креветками у меня на тарелке
Здорово пересушено.
После каждого из гениальных своих изречений
Он громко смеется.
Жена моя улыбается.
Я киваю.
Только что ресторатор пел Вместе с пианистом
И парочкой пьяниц.
Он стар и сед,
Счастлив, что бизнес приносит ему
Неплохие деньги,
Но поет он не так чтоб очень Весьма старомодно,
Постыдно сентиментально,
А креветки, кстати,
Все-таки пересушены.
Рано ли, поздно, но он уберется,
Думаю я,
И он, натурально,уходит,
Перед тем потряся мою руку
В последнем пожатье.
Взглянув на меня,
Жена замечает: «Ты пьян».
Недостаточно пьян, полагаю.
Я смотрю на другие столики И замечаю:
Все они
Под завязку
Забиты людьми.
Жена глядит на растение в кадке
Возле нашего столика.
Она говорит:
«Это растение скоро погибнет».
Я киваю.
Мужик за соседним столиком,
Жестикулируя в такт словам,
Опрокидывает
Бокал с вином.
Он вскакивает со стула
И стоит к нам спиной,
Наклонившись вперед,
Мне виден лишь зад его Огромный и толстый.
Пожалуй, довольно.
Подозвав официанта,
Я прошу принести счет.
A Big Night
Разница в музыке
Я много слушал,
Немало думал И кажется мне, что наши
Современные композиторы
(По крайней мере американцы – уж точно)
Состоят в основном
На содержании университетов.
Им жить хорошо и удобно,
И творчеству их не хватает
Трагического романтизма
И чувства игры
Старого Света.
Сравните-ка с европейскими старичками
Двух прошлых столетий!
Это правда – многих из них
Поддерживала, так сказать,
«Знать».
Но была еще
Целая уйма других И они голодали,
Сходили с ума,
Совершали самоубийства Полностью приносили жизни свои
В жертву искусству.
С точки зрения прагматичной,
Наверно,
Это
Покажется глупым,
Но, чувствую я,
Это было чертовски смело И отголоски
Их страшных,
Абсолютных жертв
До сих пор слышны
В музыке, что осталась нам.
Люди
Лгут много меньше,
Если им нечего есть,
Или если они балансируют
На грани безумия Не всегда,
Но довольно часто.
A Musical Difference
Скажите, в чем смысл
После десятков, десятков лет в нищете,
Теперь, когда я стою
На пороге смерти,
У меня появились внезапно дом и новый автомобиль,
Сауна, бассейн и компьютер.
Прикончит все это меня?
Ну, раньше иль позже
Что-нибудь, безусловно,
Меня прикончит.
Парни из тюрем, со скотобоен и фабрик,
С садовых скамеек и почты,
Парни из баров
В жизни бы не поверили
В это мое настоящее.
Я сам себе верю с трудом!
Ведь сейчас я – все тот же,
Что и тогда, в маленьких комнатушках,
В безумии и нищете.
Только и разницы,
Что стал я
Постарше,
Получше
Питаюсь,
Виски пью
Подороже.
Все прочее Чушь,
Билет лотерейный
Удачи.
Иногда жизнь меняется
За десятую долю секунды А порою
На это уходит
Семьдесят лет.
You Tell Me What it Means
Дорогому читателю
Перед тем, как прийти сюда
Этим вечером,
Чтобы писать стихи,
Сидел я внизу
С женой.
По телевизору
Начинался
Документальный фильм.
Закадровый голос вещал:
«Создав свой первый роман,
Кен Кизи
Ничего не писал
Целых двадцать пять лет».
Потом на экране
Возник и сам мистер Кизи.
Он сказал: «Я хотел жить,
А не только писать о жизни».
Тогда я ушел наверх,
К своей электрической
Пишущей машинке.
Сел.
Заправил в машинку
Лист бумаги
И задумался.
Как там сказал мистер Кизи?
«Я хотел жить,
А не только писать о жизни».
Нет, конечно же,
Право выбора
Есть у каждого,
Но лично я предпочел бы делать
И то, и другое сразу И жить,
И писать.
Потому что, по-моему, жить и писать Понятия неразделимые.
Dear Reader
Немного птичьего
пения
Влево взглянуть – и вот они, машины в ночи,
Что мчатся вдаль по шоссе – мимо и мимо.
Машины не остановятся никогда,
В беспрерывности их потока
Есть что-то волшебное.
А вот и птица ночная – незримая,
Скрытая между ветвей ближайшего дерева,
Она поет для меня одного.
Птица не спит. Я тоже не сплю.
Говорила когда-то мне мать-бедняжка:
«Ну, ты и сова, Генри!»
И верно – бедняжка, она не могла и помыслить,
Что мне предстоит досидеть до закрытия трех тысяч баров,
До крика:
«Последний заказ!»
Теперь я пью в одиночестве – у себя, на втором этаже,
Гляжу на огни фар в темноте шоссе,
Слушаю птиц ночных сумасшедшие трели.
После полуночи мне везет. Тогда начинают
Со мной говорить боги.
Не то чтоб они говорили помногу Но и немногих их слов хватает,
Чтоб снять напряженье прошедшего дня.
Письма сегодня были кошмарны – десятки, десятки,
По большей части в них содержалась фраза:
«Я знаю, вы мне не ответите, но…»
И авторы правы. Мне б хоть себе самому
Ответить на эти вопросы Ведь я проходил когда-то и прохожу до сих пор
Сквозь все,
О чем они так ропщут.
От боли жизни есть лишь одно лекарство,
Но я не знаю какое.
Вот и замолкла песня ночной птицы.
Но у меня еще есть огоньки
Фар на шоссе И руки,
Вот эти мои руки,
Коим передаются мысли
Из головы безумной.
Блаженством
Дружбы незримой
Пропитаны стены,
Чудесная, тихая ночь
И довольно плохие стихи,
Что написал я об этом.
Not Much Singing
Тени ночные
Завоеваны земли вражьи,
Кровь жертвенных агнцев алтари обагрила.
Готовы на землю пасть тени ночные.
История чешет хребет о пожелтевшие стены,
Банкиры спешат подсчитать свои барыши,
Девушки красят алым голодные рты,
Псы засыпают некрепким, тревожным сном,
Океаны вбирают в себя людскую отраву,
Рай приглашает ад на танец в прихожей,
И все начинается снова.
Мы жарим яблоки,
Покупаем машины,
Стрижем газоны,
Платим налоги,
Клеим обои,
Ногти себе подстригаем,
Слушаем пенье сверчков,
Шары надуваем,
Пьем апельсиновый сок,
Забываем о прошлом,
Мажем на хлеб горчицу,
Снимаем очки темные,
Глотаем таблетки,
Мерим температуру,
Натягиваем перчатки…
Кто-то звонит в дверь.
Спит в раковине жемчужина.
Начинается дождь,
И готовы на землю пасть тени ночные.
The Shadows
Затишье перед
контратакой
Чертовски хреново,
Когда заплетаются ноги,
А мозг
Смертельно устал.
Время заказывать камень могильный,
Точно, малыш?
А может, пошлешь всех подальше
И проскрипишь
Годков так еще двадцать?
(Успеешь знакомство свести
С новой оравой критиков.)
Но, думаю, я по-любому
Прежде всего окунусь ночью
В джакузи, залитую лунным светом.
Жестокая драка была и, полагаю,
Дело того стоило.
Так что теперь я оттащу свое пузо
Вниз по ступенькам,
Во двор,
И в бурлящую воду.
Война далеко еще не закончена,
Милый друг,
Возможно, я просто разогреваюсь
Для главной битвы С тобой и с собою, с жизнью,
С самою смертью.
Давным-давно я сказал тебе прямо:
Я навсегда останусь с тобою,
Чтоб в прах разбивать сладчайшие грезы твои!
А теперь я сижу в пузырьками покрытой воде,
И где-то внутри,
Зарождаясь,
Кружатся строчки
Новых стихов…
A Pause Before the Counter Attack
Вообразите
Я запер мир за крепкой решеткой Подальше.
Я – старый орел, что дымит
Дорогой итальянской сигарой.
Вы только подумайте Старый орел дымит
Дорогой итальянской сигарой!
Быть живым
Снова стало
Весьма приятно.
Вы думали все,
Да и сам я думал
Довольно долго,
Что мне никогда
Это уже не удастся!
Picture This
Девять плохих парней
Главным бэттером
Будет Селин.
Будет
Бить вторым
Шостакович,
Третьим будет бить
Достоевский.
Из Бетховена точно выйдет
Отличный бэттер!
Джефферс – наш бэттер
Пятый,
Драйзер Сойдет за шестого,
Седьмой бэттер Ну, пусть им будет Боккаччо,
Восьмой у нас Кэтчер.
Хемингуэй.
А кто же питчер?
Блин,
Дайте мне
Гребаный мяч!
9 Bad Boys
Еще день
Ртутное солнце дней моих юных
Давно закатилось.
Чокнутые девицы гуляют с другими Пока я машину свою подвожу к автомойке
И гляжу, как мальчишки ее
Доводят до блеска хрустального.
Я стою, наблюдаю за ними
И остро осознаю Слишком много времени, точно вода,
Утекло сквозь пальцы,
Слишком много лет прошло без следа И осталось мне так немного.
Я к машине своей плетусь,
Доллар даю парнишке на чай,
Забираюсь в машину.
Ртутное солнце дней моих юных
Давно закатилось.
Я прочь уезжаю.
Свернуть налево,
Потом – направо…
Мне надо куда-то ехать.
Руки мои – на руле,
Нервно кошу в зеркальце заднего вида.
Я ныне – старая жертва
Для молодых охотников.
Красный свет. Торможу.
Прекрасный нынче денек
Для молодых и сильных,
А я в этом мире живу
Так долго,
Немыслимо долго…
А потом загорается свет зеленый,
Ия
Продолжаю свой путь.
One More Day
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа