close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Продолжение четвёртое (первое, второе и третье помещены здесь же) и окончание
документальной повести «Ведьма из Карачева» - рассказа моей матери о своей жизни.
А была она ровесницей века (1903-1994) и все перипетии его прошли через её судьбу.
Если читать повесть с самого начала, то Вы узнаете, как жили крестьяне до революции 17-го года
и после неё, - раскулачивание, коллективизация, - о жизни в оккупации во время Великой
отечественной войны, о тяжелых послевоенных годах.
В этой (последней) части – период с 1941, когда началась война, и до конца восьмидесятых.
Особенностью повествования является то, что я старалась сохранить слова и местный выговор.
(Брянская область).
ВЕДЬМА ИЗ КАРАЧЕВА
Продолжение четвёртое и окончание повести.
А вот так началася война.
Собрались мы как-то в воскресенье поросенка покупать. Пришли на базар, подошли к одному, а он
ляжить так-то и ве-есь красный. Думаю себе: чтой-то с ним не так… больной, должно. А тут
знакомый ветеринар как раз подходить:
- Не покупайте этого, он больной. Эпидемия сейчас.
Женшына рядом стоить:
- Идемте-ка ко мне, - говорить.- У меня есть два поросенка. Увидите, как они едять, больные или
нет, вот и выберите.
Пошли мы... Понравилися нам поросята: большие, жирные, чистые. Сговорилися мы... Вернулися
на базар подводу нанять, а тут уже шумять: война, мол, немец напал!
Ну, и началося... Из магазинов и последние продукты куда-то попровалилися, повестки понесли,
бабы идуть, ревуть, этого уже мобилизовали, того провожають...
Всю-то ночь мы уже не спали, все ходили уличкомы и дежурства назначали, как раз первая я и
попала и надо мне было делать вот что: как налятить самолет, так сразу бежать и будить всех.
Зачем?..
А кто ж их знаить! Ведь ни бомбоубежишш, ни ямок не было, куда ж прятаться-то?
Да нет, вначале, не бомбили, это через неделю только как-то налетели самолеты на Трыковку и
по-ошло!.. Бомбы рвутся, дома горять! Но мы всё ишшо надеялися: можить, задержуть наши
немца-то?
А раз приходить к нам Вера Ряснинская и говорить:
- Да что вы рассуждаете? Придёть немец, обязательно придёть! Он же всё бярёть, все ему
сдаются.
А знала потому, что она-то раньше тоже в Энгельгардовской жила, но мы уехали, а её с семьей
война там и застала, так они всё побросали и убежали: где подъедуть, где пяшком… Вот, видать,
и поверила сразу, что немец всё можить. Ну и правда, стали вскорости нас бомбить как и
следуить, и началося молниеносное наступление немца.
А Сенька как раз перед самой войной в пожарку устроился работать и когда бомбежки началися,
дома почти не ночевал, всё дежурил там, ну а теперь вот и прибежал:
- Поехали! Немец в Орле! Севским большаком уже идёть и скоро у нас будить.
Выглянула я в окно, а его пожарную машину люди облепили, как мухи! Что ж мне оставалося
делать? Всё оставить, схватить тебя на руки, Витьку, Кольку... кое-как прилепиться на эту машину
пожарную и ехать неизвестно куда?
Не-ет!
- Куда я поеду? – кричу ему. - Без денег, без припасов... С голоду помирать?
- Будешь ты теперь рассуждать! - кричить. - Там же люди ждуть!
- Да что ж это?.. На прогулку, чтолича, ехать-то?
- Динка уехала, а ты не хочешь?
- Да у Динки муж… секретарь партийный, его сразу немцы хлопнуть, а ты кто? Не, не поеду. Тут я
хоть в своем углу, а там что, впереди-то! - А с машины уже кричать ему, зовуть. - А-а, что всем, то
и нам, - решила, наконец.
Только вот Коля мой... По радио-то всё шумели, что немцы комсомольцев вешають, а ему
шестнадцать… комсомолец он. Что делать? Да бросилася, шею обмотала ему шарфом... как раз
ангина у него была, навязала узел с одежонкой, денег, какие были, сунула, перекрестила и пообежал он за Сенькой. Вспрыгнул на машину эту пожарную, кое-как прилепился... по-оехал!
Уж как я потом страдала по нём!.. Да как же: бледный, худой, тут бы его горяченьким молочком
поддержать, а я... Можить, и не надо было его отправлять-то? Ведь он же маленький, ху-уденький,
хоть и семнадцатый шел… надеть бы на него штанишки коротенькие, так немец и не узнал бы, что
он комсомолец.
Но что ж теперя делать? Поплакала, поплакала... Не вернешь ведь?
Ну, а немец уже к Карачеву подходить… Вырыли мы с Витькой ямку в огороде, спряталисья в ней,
сидим... А тут еще соседи своих детей приташшыли, сами-то разбежалися ухватить поесть им
чего-нибудь, а я и осталася с оравой цельной: своих двое, Собакиных двое, Кутеповых двое,
Бариновых трое... Сбилися все в этой ямке, сидим, ждем...
Вотани! Стреляють, шумять, несуцца на танках по болоту прямо!.. да к нам уже… с луга-то! «Ну, думаю, - сейчас со слепу наедуть танками своими на нашу ямку и прямо тут-то и передушуть
всех… как котят слепых!» Да выскочила из этой ямки и ка-ак начала вышвыривать детей
оттудова!.. Подъехали, вылезли из танков, окружили нас... Стоять и по-своему что-то гормочуть... а
потом ка-ак начали хохотать!.. Вижу: детей считають... Во, мол, крольчиха-то вылезла!.. Потом
воды попросили, попили... а после завернули танки свои и по-оехали дальше.
Пронесло!
Тут-то у меня и от сердца отлегло, я-то думала, что сейчас начнут нас всех стрелять, а они... как и
люди всеодно оказалися… смеялися даже!
Вот так и началася оккупация.
Ночь мы промаялися кое-как, а на утро смотрю: немцы к нам в хату валють… Ну и выгнали всех на
улицу! Просила-просила хоть в коридорчике-то оставить, но и там не разрешили.
Что делать?.. Да сгородили мы с Витькой шалаш в огороде кой из чего и устроилися в нём.
Да нет, пускали в хату… Прибирать да печку для них топить... А как же? Они ж, когда выгоняли-то
нас, так я переводчику сразу и растолковала, что нашу русскую печку, мол, топить надо умеючи, а
то и дом, и все барахло ихнее погорить.
Вот и впускали.
А как-то сижу возле шалаша нашего, чишшу картошку, да глядь так-то… Динка с Идой идуть!.. Они
ж уехали от немца-то, а вот теперь, значить, и… И оказалося: отъехала их машина сколько-то от
Карачева, да возьми и сломайся!.. Что делать? Нельзя ж было Андрею возвращаться-то! Как же
ему возвращаться, когда он коммисаром был, а тогда всё говорили, что коммунистов немец
первым делом расстреливал. Вот и добралися они до первой попавшейся деревни, нашли ему там
шапку старую, фуфайку, он и ушел с проходящими частями.
Ну, а Динка… Да она оставила свекровь и Лору… той, как и тебе, три годика только было…
Оставила их в той деревне, схватила кой-какие вешшычки, Иду за руку и-и назад, в Карачев.
А идти надо было лесом, потом через болото… А как раз в тех местах перед этим немцы разбили
часть нашу... загнали в это болото и разбили. И вот идёть Динка возле, а солдатики мертвые и
плавають в тине болотной… и головы их торчать… и глаза ещё вроде как лупають. Страху
набралася! «Гля-ядить один, как живой всеодно! – всё убивалася. - А, может, и живой ишшо
был...»
Ну, переночевала она в шалаше нашем и на утро пошла в ту деревню за меньшей дочкой и
свекровью… а когда вернулася, всё-ё снова убивалася: подходить к этой деревне, а навстречу ей
люди бягуть: не ходи, мол, туда, возвращайся!.. там мужики двух немцев убили, так теперь всю
деревню за это расстреливають! Ну как же не ходить-то ей? Мать же там, ребенок!.. Да подбежала
она к деревне, а там и вправду всех на улицу уже выгнали. Глядить, и Лора со свекровью стоять!..
Ну, пока немцы бегали, суетилися, высмотрела она момент, выскочила из лесу, схватила их да
удирать! Сколько-то отбежали… выстрелы и застучали. Расстреливають.
Привела Динка всех своих к нам и хотела идти по деревням искать, где бы жить... она же
комиссаровой женой считалася, вот и боялася, что здесь её выдать могуть.
- Да оставайся, Дин, - говорю. – Куда ты эту ораву поташшыш-то? Чему быть, того не миновать.
Вот и насбирался табор цельный: я, Динка со свекровью и Идой… ей девять лет как раз
сравнялося, ты с Лорой совсем ишшо маленькие и Витька мой, ему, правда, уже тринадцать было.
Сгородил он кой из чего навес от дождя рядом с шалашом, под ним мы весь день толклися, а в
шалаш этот на ночь вповалку укладывалися, маленьких в середку, сами по краям…
Да нет, холодно тогда ишшо не было, это только потом…
Прошло с неделю… можить, и поболе, а я всё-ё по Кольке своему плачу: что с ним, где он?
А раз приходить сосед к ночи да говорить:
- Знаешь, под Желтоводьем пожарную машину немцы разбомбили…
Сердце мое так и оборвалося: а вдруг Сенькину?.. И засобиралася бежать туда, а Динка:
- Ну зачем ты пойдешь-то? Если и их... так что? Лежать они там чтолича будуть? Да и ночь на
дворе, куда ж идти-то?
А утром я так-то глядь: Зинка идёть, соседка, она ж вместе с моими уезжала! Я - к ней:
- Зин, ты ж уехала…
- Куда? - она-то. - Отъехали мы за Желтоводья километров десять, а мои и запросили есть... Они ж
моментом все припасы поприжрали! Что делать? Денег нетути, купить нечего да и у кого? Там же
туча черная народу идёть! Вот я и вернулася, тут же у меня и картошка в подвале осталася, и
мать...
- Да ты скажи, как мои-то?
- Живы твои, не беспокойся... Подбило пожарную машину, говоришь? Ну, может, какую и подбило,
а твои проскочили... Коля больной?.. Что ж делать! Жаловаться ему теперича некому.
Вот я и успокоилася немного.
А спасло их вот что, Сенька потом рассказывал.
Поехал тогда с ними приятель один, а жил в деревне недалеко от Карачева. Так вот как отъехали
они чуть, он и стал уговаривать Сеньку: давай, мол, ко мне заедем, наши свинью зарезали, вот мы
ее теперича с собой и прихватим, сыты будем. И уговорил. Поехали они за этой свиньей да и
задержалися там до темноты, а ночью и проскочили. Спасла их эта свинья, значить, а те, что
раньше поехали, как раз под бомбежку и попали.
Но все это я потом узнала, а тогда всё-ё бегала к дороге пленных смотреть: не гнали б Сеньку,
Колю моего! Наварим с Динкой ведро свеклы, картошки, капусты, приправим чем-нибудь и, как
утром встанем, так Динка с детьми управляться, а я туда, к дороге.
Ох, и тяжко ж было на это смотреть! Плятутся наши пленные, друг друга ташшуть! Поднесу это
ведро, а они как набросятся на него!.. Кому горстью варево это в руку сунешь, кому в карман… А
немцы ж кричать, стреляють!
О-о, сколько их тогда гнали! Сплошной колонной.
Потом и холода началися, а пленные-то раздеты да и босые почти!.. или в тряпки какие
завернуты. И уже к ведру моему не бросалися, сил не было, а следом немцы на лошадях ехали…
Подбяруть какого, швырнуть в сани... Ля-яжить мертвый, зубы оскалимши... а какой и помираить
только...
Ох, Господи!
Были ль лагеря в Карачеве?
А как же? И не один. Вот там-то, за базаром церковь стояла, «Преображение» называлася. При
советской власти её на театр переделали, а теперь вот... Сколько ж в ней пленных этих было
набито!.. Так-то спустють сверху банку какую и просють: водички, мол!.. налейте хоть водички...
Сунешь им что-нибудь в эту банку, поднимуть...
А еще лагерь был... Вот как идешь сейчас на базар, так по левой стороне тут-то. Проволока в
несколько рядов вокруг него была натянута, за ней-то они и находилися. Грязные, обросшие и до
того отошшавшие, что в чём только и душа держалася! Всё-ё мы туда к одному знакомому ходили.
Сына-то его немцы еще раньше расстреляли, самого в лагерь и бросили, а мы хотели его оттуда
вызволить, но как?.. С месяц, должно, его там продержали, а потом угнали куда-то.
А еще к больнице как-то раз я пошла, настряпала кой-чего и пошла. Боже мой, а там!.. Всё этими
пленными забито! И лежать прямо на полу, стонуть, доктора зовуть!
А тут еще таких же машину цельную подогнали, просють оттудова: сымите нас, сымите!
Нет, не могу и вспоминать про это больше.
И не приведи, Господи, пережить такое вам и детям вашим!
*****
*****
*****
Лето сорок первого жаркое было, сухое, поэтому немцы
бы-ыстро продвигалися. Они ж на машинах все были, пехоты у них я и не видела. И страху ж
нагнали своими машинами! Прямо парализовал всех этот страх сначала. Бывало, как лятить
мотоцикл, как рычить!.. У нас и человек по этому болоту не пройдёть, а он, как чёрт, нясёцца себе
и хоть бы что!
Вот и начали потом на этих машинах грабить по деревням. Всё оттудова ташшыли: одеяла,
подушки, половики, лук связками... холстина какая - и её в сумку, лампа – давай и лампу! Один
даже мочалку детскую не постеснялся...
А уж скот как губили!.. Как поедуть в деревни, так и вязуть оттудова и овец, и телят, и коров. Щас
свинью привязуть, зарежуть… так чего потом только с ней ни мудрять! Рулеты крутють,
свельтисоны разные…
Панствовали во всю, повара-то ихние умели готовить! Это тебе ни то, что наши: отварил кусок
мяса да и нате, ешьте. А эти!.. эти умели готовить. Как, бывало, привязуть гусей связками!..
сбрасывають их с машины и головы им тут же рубють, рубють...
Пошла я так-то раз к одной знакомой... из бывших господ она была, вот и говорить:
- Во, видишь, какие немцы культурные! Гусика-то обязательно с подливочкой едят!
- А чего ж им нт есть? - отвечаю. – С собой они его чтолича привезли… гусика-то этого? Это ж наш
гусик-то! Можно и с подливочкой...
И вот так-то... Резали этот скот почём зря! Ни овец, ни коров тельных не жалели. Раз смотрю такто в окно: корову вядуть. А у неё вымя уже налитое, вот-вот ей телиться! Еле-еле в калитку она
пролезла, и сразу слышу: за-аревела... Режуть.
Вот тут-то я и подумала: не удержаться немцу в России! Не стерпить мужик этого. Его, бедного,
коммунисты всё мучили-мучили, а теперь еще и немец добивать будить?..
Ну и, правда…
Когда в первую-то зиму возле городов всё пообчистили, поприжрали, как саранча, так на вторую
поехали в дальние деревни, а там их партизаны уже луданить стали. Приезжають раз мои немцы,
что в хате нашей жили, и немують: во, матка, русских всех убивать надо! Только шесть лет
ребенку, а что сделал?.. Дверь снаружи подпёр и поджег хату… и спалил двенадцать немцев!
Гормочуть так-то по-своему, возмущаются: киндер, мол, а какой коварный! Но разве станешь
возражать им?.. Поддакиваю, а сама и думаю: стоить вам, стоить!.. Как же, хозяева новые
понаехали!
А как-то вхожу в свою хату… прибирать за ними, а они упаковывають своё барахло, уезжать
собираются.
Куда?.. А кто ж их знаить? На фронт, должно, их же часто меняли: одни уедуть, другие приедуть,
одних отправють, а других - вместо них…
И вот подошёл тогда ко мне Игнат... до-обррый такой солдат был!.. да и говорить:
- Занимай, матка, свою хату, - и киваить на мешок с мукой: - А это, Мария, киндерам твоим...
И привезли они эту муку себе с месяц назад, иногда кое-что пекли из неё… да и я, признаться по
правде, приду, бывало, в хату убирать, да и возьму горсть какую, коржики вам потом замесить. И
вот Игнат теперь и указал на этот мешок, а в нем еще фунтов десять, должно, оставалося! Как же
я рада была!
Ну, уехали они... а на хате такую табличку оставили, на ней что-то написано было. И вот ходють
немцы вокруг нашей хаты, а никого к нам не становють…
Да я не знаю, что там было написано, но вначале они всё обходили из-за неё нашу хату, а потом
все ж приходить немец высо-окий такой, здоровый и говорить мне через переводчика: вот, мол, я и
мой помощник будем жить здесь:
- А ты, - на меня показываить, - будешь нам готовить и я с тобой спать буду.
А я как закричу:
- Не-ет! – и к переводчику-то: - Нет и нет... И пусть он не думаить, и не мечтаить даже!
Ну, поругался он на меня, поругался да и ушел, а спустя сколько-то ка-ак гонить ораву цельную!..
Вот тут-то они нас и помучили! Днями, бывало, стираю на них, воду грею…
Так ведь они только теплой водой умывалися!..
А раз заходить командир ихний, а я и ворчу при нём:
- И что ж это за вояки такие! У нас дети, и то холодной водой умываются. Да разве ж выдержуть
они морозы наши без закалки?
Послушал он, послушал да к переводчику: что, мол, Мария говорить?.. Ну, переводчик, видать,
объяснил, вот он и скомандовал солдатам своим: хватить, мол!.. С тех пор они и довольно просить
воды теплой.
А стирать... все так же на них стирала. Они ж такие чистюли были, как чуть белье поносил, так и
стирай!
Особенно один мучитель был! Что раз удумал: сегодня, мол, я сам стирать буду. Да взял рубашку,
три носовых платка и начал... Виктор таскаить воду, я - грею. Виктор носить, я - выношу... И так
двенадцать вёдер воды только для него одного принесли! Ну ты подумай только: какой издеватель
попался!
А-а, они все, кто к нам ни придуть… китайцы, французы, японцы, - все такими будуть! А финны?..
Издевалися ишшо хуже немцев! Один у нас стоял и что раз отмочил:
- Топи, матка, печку, я сам картошку варить буду.
И поставил чугунок туда-то, наверх, где мы сами греемся. Я ему объясняю: русские, мол, варють в
печке, а не на печке, там-то пишша твоя никогда не сварится. А он - своё! И вот: сам носить дрова,
а я топлю, носить, я топлю... И вижу: печка моя уже вся раскалилася, как домна! И ты знаешь...
Принёс он ишшо охапку дров, нагнулся так-то её сбросить, а я... Ка-ак хватила топор! Всё-то у
меня в глазах потемнело!.. И что меня остановило? Кто-то из вас, должно, крикнул... тут-то только
у меня и прочнулося сознание: да что ж это я? Помилують они нас чтолича?
Вот так они и все будуть, как финны эти. Кто ни придёть в Россию - добра не жди.
*****
*****
*****
А жилил мы уже тогда опять в своей хате… впустили нас немцы к зиме-то. Но за перегородкой.
Отгородили себе уголок за печкой, там и толклися.
Питались чем?
Да тем, что Бог пошлёть. Немец-то угошшал нас чтолича?
Помню, когда начали они скот губить, так пойду, наберу требухи, печёнки, селезенки... они ж всё
это выбрасывали. Потом вымочу, накручу, котлет нажарю, вот вы и едите.
А как-то еще и картошкой запаслися, правда, подмороженной... Это немцы уже поздней осенью
привезли машину цельную да и оставили на улице, а тут ночью – мороз как раз, вот картошка эта и
примерзла. Что ж, есть они будут такую? Они себе и не мерзлой привязуть. Ну, мы взялися да и
перетаскали её к себе. Зальешь, бывало, её водой холодной на ночь, утром отваришь, натрешь и
печёшь потом пирожки… да еще требухой заправишь. Надо ж было есть что-то? Вот и
промышляли… как собаки какие, где что ухватишь, то и твоё.
А после войны-то… ещё и расплачивалися за эту удаль свою: как что, и вызовуть да вызовут в
энкавэдэ, и начнуть выспрашивать: кто и чем жил при немцах?
Помню, так-то призвали меня повесткой, прихожу. Липатников сидить:
- Ну, что, Сафонова... – развалился на стуле. - Слышали мы, что шубу ты при немцах продавала.
- Какую шубу? - глаза аж вылупила. - Никакой шубы у меня и сроду-то не было!
- Да вот, говорят, что была, и что ты ее немцам…
Ну-у…тут уж я и не выдержала:
- А хоть бы и шубу! А хоть бы и продала! А хоть бы и немцам!.. Вы ж все поуехали, а нас тут с
детьми и побросали, так что нам делать оставалося? Тут и шубу, тут и всё продашь, лишь бы
было…
- Ты мне этого не рассказывай! – По столу-то… кулаком. - Меня это не интересует. Ты про шубу
давай...
- Да-а, знаю. Вас не интересуить, чем мы тут жили... А про шубу вот что тебе скажу: некогда мне
было за шубами смотреть и за теми, кто их продавал, детей надо было кормить, обувать-одевать.
- Ну, ты знаешь что, - из-за стола поднялся, - я сейчас свидетеля призову.
Гляжу, входить одна знакомая, а я как накинулася на нее:
- Забясилася ты, чтолича? Какую я шубу немцам продавала, когда?
Досада ж! Ты подумай только: день цельный я потеряла из-за них! У меня ж на огороде-то дел
сколько, а они... с допросом с этим. Липатников как заорёть опять:
- Замолчи! Я тебя посажу сейчас!
- Сажай, - говорю, - сажай! Пусть дети мои сиротами останутся.
Вотон, милиционер входить, да сов меня в другую комнату… а там кушетка стоить, солнышко в
окно светить! Как легла я на эту кушетку... а во хорошо-то!
Не помню, заснула ль, нет ли? Но полежать - полежала. Потом дверь отворяется:
- Уходи, - опять Липатников на пороге.
- Ух, - говорю, - как хорошо-то у вас тутова! Я б и ишшо полежала...
- Уходи отсюда!.. Ты, Сафонова, ханатик.
- Какой такой ханатик? - спрашиваю.
- Да ты правду не хочешь говорить, как тут при немцах...
- А что я тебе буду говорить? Побыл бы сам – увидел, а то удрал, а нас тут с детьми оставил
правду разведывать?
Ну, ничего он... Выгнал только, по-ошла я...
Спрашиваешь, какими немцы были?
Да разными... И добрые среди них были, всё-ё так-то хоть печеник какой вам сунуть, и
совестливые попадалися. Выстираешь, выгладишь ему белье, а он и дасть буханку хлеба.
А были и издеватели. Сварила я раз щи из крапивы, приправила требухой, а она ж пахнить-то... не
мясом жареным! И вот сидите вы, едите… смотрю, Курт входить. А вре-едный немец был!
Посмотрел-посморел на вас, носом так-то подвигал, поводил, а потом подошел к столу,
перегнулся через Витьку да как плюнить ему в щи!
- Руссишь швайн!
Свинья, значить, по-ихнему... Покачала я головой, покачала... да вылила миску и налила другую.
Тогда вольно они себя вели!
Бывало, поставють так-то машину возле дома, вот и ходи возле нее, если хочешь, и рассматривай,
а ребятишкам и посидеть в ней разрешали. Если идти тебе куда нужно, так и иди себе, никто не
задержить ни днем, ни ночью.
Это уже потом злыми стали, как собаки, когда их на Волге трепанули, да еще и партизаны стали
пошшыпывать, тогда такое началося, что и из хаты лишний раз не выйдешь, а если и пойдешь
куда, так только по шоссе.
Рипа как-то наладилася к своим на Бережок да свернула с моста... хотела пройти как покороче, по
полю, и вдруг слышить: фью-юк мимо неё! Оглянулася, а это солдат стреляить, да еще тот, что у
нее на квартире стоял. Подхватилася да к нему:
- Ты что, забясилси чтолича?
А тот:
- Приказ, матка. Никс ходить там.
И вот так-то... Пойдешь на Рясник свекровь проведать и не знаешь: вернешься ли? Вовси
озверели!
Ведь в сорок первом-то… вроде как прогулка у них была, без остановки ехали. Лето ж сухое,
жаркое было, что им было до Москвы промахнуть на своих машинах? Они б и до Дальнего
Востока проскочили. Но осенью дожди пошли и как замороси-ило!.. Вот дожди-то их и
затормозили. Бывало, завязнить машина в грязи, как сбягуцца: ва-ва-ва-ва!.. Гормочуть-гормучуть
по своему, потом уцепюцца человек двадцать за эту машину, выволокуть. Проедить она сколькото... опять увязла! Снова её таскать. Ругаются, кричать! Пробка собьется...
Дороги-то наши какие? Грязь да топость... особенно туда-то, на Орёл, там, нябось, и с моторами
машины ихние заливалися. Вот это-то и погубило их… дороги наши да непогодь, узнали они, как
по России ездить!
Потом снег пошел, морозы ударили. И вот молодые немцы... те еще не поддавалися сначала
морозам этим, даже пробовали в одних мундирчиках бегать, ну а те, кто постарше... Если мороз
сильный, как намотають себе тряпок каких на голову, на ноги! Они ж пло-охо были обуты, сапоги-то
ихние ши-ирокие были… И что за фасон такой? Как ступить какой в сугроб, так сразу и полные
снегу. Вот, бывало, и не показывайся на улицу ни в валенках, ни в рукавицах, сейчас повалють,
снимуть и ни-икаких тебе расчетов.
Пошла я раз к Листафоровым в перчатках, а они на краю города встретили и сдернули их с рук. Да
и летом сапоги сняли... Я-то всё-ё берегла их, а потом и думаю: чем в сумке таскать, дай-ка
надену. Вот и обула, когда нас опять из хаты выгнали, и пошла, а немец какой-то подскочил,
толкнул... упала я, а он и снял их.
Правда, потом указ от Гитлера вышел: за грабеж - расстрел. Ну, они, конечно, грабить не бросили,
но все ж не так нагло проделывали это, как раньше. И что ж стали удумывать?.. Сейчас
присмотрють у кого что можно взять, и придуть, семью арестують... а то и постреляють, как за
связь с партизанами, а сами и заберуть что надо.
Пришли раз и к нам.
А у меня тогда еще поросеночек уцелел, под полом мы его прятали, и такой он смирный был!
Наваришь ему, бывало, кой-чаво, наесца он и спить себе. Бо-ольшой уже вырос, жирный... И еще
кроме него у меня кур штук семь было.
Вот как-то и высмотрели, паразиты, все мое хозяйство, и пришли... Вышел один на серёдку хаты
да как топнить ногой, а ладонь - к уху, и слушаить... А куры-то, они ж всегда на стук всполошатся,
обязательно пятух кукарекнить! Да и поросенок хрюкнить, не удержится… Свинья и есть свинья,
это тебе не корова, та молчать будить. И вот, значить, когда топнул немец ногой-то, пятух и выдал
все мое хозяйство, разом и нашли всю мою живность!
А потом еще и телят-то наших, что в снегу были зарыты, обнаружили...
Что за телята?
Да это, когда немцы коров тельных резали, то телят выбрасывали, вот мы и насбирали их, и
сложили возле дома в снег… хотели потом засолить, если соли достанем. Кто ж его знаить!
Бываить такой голод начнется! Вот немцы теперь и обнаружили этих телят, и сели протокол
писать: за связь, мол, с партизанами... Думали-то, что мы этих телят для партизан спрятали.
Загнали всех в комнатушку, а Динку уже и расстреливать повели.
Ну, что делать-то? Надела я на вас белье чистое, сидим, ждем выстрела... А они уже свинью нашу
зарезали, унесли, кур моих теперь сидять, жруть... Вдруг фетфебель входить. Взял протокол...
потом зашел к нам в комнатушку, а вы си-идите, как тараканы какие на печке, глазами лупаете.
Поглядел он, поглядел на вас... да взял и порвал протокол этот, и швырнул в печку. Понимаешь?..
Видно, жалость у него проснулася, подумал, нябось: и за что их расстреливать? А, можить, и своих
детей вспомнил.
Ну, опомнилися мы чуть, глядь: и Динка входить!.. и переводчик за ней:
- Полешьте на пештю, - говорить… чехом же был.
И объясняить: ничего, мол, вам пока не будить.
Во как, милая... Так что если б ни фетфебель этот, так и пострелять нас могли бы из-за телят
мёрзлых, а так… Арестовали только и из хаты выходить уже не разрешили.
И продержали под арестом дня четыре, только, бывало, и попрошу так-то:
- Да выпустите ж вы меня хоть корма корове дать!
Выпустють, а патруль следом и топчить.
Ну, а потом, видать, дело наше дошло до комендатуры, она как раз напротив нас была, у
Ермольевых. И был там один немец, Энсом звали. Так... царство ему небесное!.. узнал он, что нас
не выпускають из хаты, и пришел. Рассказала я ему всё, а он и вызвал тех солдат к себе, и
ослобонили нас.
Но с тех пор Виктор мой запаха свежего белья и не выносить. Дай ты ему какое-нибудь
поношенное и все тут! Видать, на всю жизнь ему впечатлилося, как в чистом белье сидел и ждал,
когда расстреливать поведуть.
*****
*****
*****
На вторую зиму начали немцев сильно партизаны шшыпать. Наскочуть так-то ночью на одиночную
хату и всех перебьють, поэтому стали они скучиваться по большим хатам.
А наша-то на краю города стояла, возле оврага! Вот они и боялис у нас жить: а вдруг партизаны из
оврага выскочуть? Но все ж иногда придуть да придуть и сразу:
- Матка, партизан?.. - и показывають: из оврага, мол.
Вот мы и приладилися врать, чтоб меньше они таскались-то:
- Да, да, партизаны, пан!
А они и начнуть по двору шастать, шастають, и всё турчать:
- Партизан, партизан!
Ходишь за ним и думаешь: пралич вас побей, ну что ж, партизаны-то… воробьи, чтолича? Клюнул
да в кусты?.. Прямо парализовали их эти партизаны! Раньше-то вольники какие были! Ходили,
насвистывали себе, а теперь стали потихонечку, чтоб незаметно как...
Раз пришли к нам и немують: во, мол, лес прочёсывать идем, и ни одного партизана не оставим!
- О-о, лес велик, - говорю. - И туда лес, - показываю, - и туда. Как от Карачева начинается, так и до
самой Москвы аж... - Стоять, слушають. - Сколько ж вам солдат-то надо, чтоб его прочесать?
- Не-е, у нас же собаки...
- Ну, раз собаки... Ладно, прочёсывайте.
Вот и пошли... А их как чесанули там!.. и не под гребешок, а под гребёнку. Партизаны-то все
тропочки в этих лесах знали, а немец только чуть отошел в сторону, так и заблудился сразу.
Стали тут и люди головы подымать: оказывается, не так страшен черт, как его малюють, можно и
немца победить.
А вскорости пришла к нашей соседке Шуре Собакиной связная от партизан, и стали мы через нее
кой-какие сведения им передавать: сколько немцев, как себя ведуть, сколько машин, какие… Им
же все интересно было!
Да и соли, бывало, соберем, табачку туда переправим... Господи, а как же при этом режиме и
помогать-то? Вот и объявила эта Шура себя портнихой, чтоб с людьми связываться. Как пошли к
ней!.. Дорогу прямо протолкли.
А разве ж можно так ходить-то?.. под самым носом у немцев? Комендатура ж рядом была.
Вот я и говорю Виктору с Динкой:
- Не ходите вы туда, не обойдется там без провокатора, обязательно какой-нибудь вотрётся!
Но куда там! Мой Витя-то: надо с немцем сражаться, надо, мол, одолеть его!
А раз приходить ко мне эта Шура и говорить:
- На-ка, возьми себе…
И подаёть мне штамп «Смерть немецким оккупантам!» да список какой-то: распишись, мол, что
получила.
- Да иди ты к свиньям! - аж вся я вскипела! - Что мы, для этих бумажек работаем? Мы для себя
работаем. Каждый по крошечке сделаить, а немцам - во вред.
И начал мой Витька… с этим штампом: как вечер, нарядится в батькин пиджак, в валенки его
большие и по-ошёл. Повесють немцы листовку, какие они хорошие да милосердные, какое счастье
всем несуть, а Витька хлоп сверху: «Смерть немецким оккупантам!» Вот руки у него и в чернилах.
Что если поймають? Доказательства ж сразу видны!
И вот, как пойдёть он, бывало, штамповать, а я стану возле окна и задеревенею вся! Гляжу в
конец улицы и не могу с места сдвинуться: никогда больше не увижу моего Витю!
А уж как покажется... да еще ровным шагом идёть!..
И начнёть мое сердце отходить, отходить…
Уж очень волновалася за него, он же такой безоглядный был! Когда наши бомбить-то начали... так
что он устраивал с Володькой Дальским: как самолеты начнуть заходить на бомбежку, а они
залезуть на крышу дома, где немцы живуть, да в трубу лампу и опустють, вот самолеты потом и
лупють по этим хатам.
В то время наши уж крепко часто бомбить стали! Днем еще не так, а как ночь, так и по-олетели.
Один бомбардировшик улетаить, другой прилетаить, один уходить, другой заходить.
Ну, прямо лихо стало! Так немцы что удумали? Как только самолеты загудять, попрыгають в
машины и разъедутся по ближним деревням. Лови их!.. Вот и получалося, что наши своих же и
бомбили.
А раз и мы, как немцы, подхватилися да на Подсосонки! Прибежали туда, а там ещё больше бомб
рвется! Да снег, метель разыгралася! Ну, мы выскочили из этих Подсосонок, да назад! Да я с
Динкой и детьми – по дороге, а Витька взял левее, через луг. Схватилася через сколько-то: а где ж
мой Витька-то?.. Да кричать, да звать его!..
Ну, после этого и сказала себе: никуда я больше не побегу, не знаешь, где убьёть. Там-то, на
Подсосонках этих, бомба тогда прямо в хату попала и всех побило.
Были у немцев еще и убежища, прямо рядом с нами они дот выкопали да и пряталися в него, но
нас туда не пускали. И что ж мы?.. Взяли да передали партизанам про это дот. Через какое-то
время как начали наши тот дот луданить, как начали!.. Немцы ночь в нем пересидели и уехали по
деревням, а к вечеру опять бомбежка началася. Ну, раз немцев в доте этом нетути, обрадовалися
мы да туда. А бомбы как посыпалися!.. как начали вокруг рваться! Сидим мы, молимся: Господи,
спаси нас, дураков!.. сами на свою голову беду накликали! И все-то поджилочки наши
перетряслися от страха, и губы-то попересмякли...
Но все ж ни одна бомба в него не попала... а, можить, и попала, но не пробила? Вылезли мы утром
на свет божий оттудова… и аж чёрные все! Земля-то в этом доте во время бомбежки сыпалася изпод брёвен, вот мы и... Села я возле… и глаза мои не смотрють, и руки не подымаются. А тут как
раз Энс... был такой немец добрый в комендатуре. Как глянул!..
- Мария!.. Ты как... – и на землю показываить. – Не гут война…
- Ох, - головой качаю, - не гут!
- Это, - и на небо теперь показываить: ваши, мол, бомбять, русские.
- Ну, что ж, - протерла чуть глаза, - надо и нашим...
С тех пор не прошло ни дня, ни ночи без бомбежек. Уж так налетать стали, так лупить! А немцы по
этим самолетам - из зениток... Вот и сбили как-то наш бомбардировшик, и упал тот возле базара, и
сгорел. А летчика, видать, как-то отбросило, жив остался. Схватили его немцы, пытали, а потом
раздели и выбросили во двор. А мороз как раз был!.. градусов тридцать должно! Ребята наши как
раз пробегали возле дома того, так успел этот лётчик через забор им как-то передать, что, из
Сибири, мол, я...
И замерз, бедный.
О подпольшыках тебе опять?… Ну, слушай.
Когда начала к Шуре ходить связная от партизан, то некоторые стали проситься, чтоб она провела
их к ним, а немцы, видать, и распознали про эту связь и подослали к Шуре провокатора. Приходить
раз одна к Собакиным. Назвала себя Александрой, будто сама она из Москвы, попала в
окружение, немцы над ней издевалися... Наговорила много! А я как глянула на нее, так сразу и
определила: провокатор это! Глаза- то у нее верту-учие!.. и так и нижуть, так и нижуть насквозь!
- Шур, - говорю, - знай: недобрая эта женшына, напрасно ты ее привечаешь.
А она и слушать не хочить, ведь Александра эта так к ней уже подладилася!
А как раз Новый год. Устроили они вечеринку, пригласили ребят. И ребят - самых вожаков. Тосты!..
Эта Александра с Авдеевым милуется, на шею ему вешается: нам, мол, больше, больше народу
надо! А он и давай ей хвалиться, кто и что уже сделал... Вот потом-то их всех и поарестовали
вскорости, после Нового года тут-то...
А началось с того, что собралася Шура одну семью к партизанам переправить, а провокатор эта и
увязалася с ними. Собралися они, пошли... Только от Карачева отошли, а их возле Мылинского
моста и схватили, и покидали в машину. Вот сразу после этого и началися аресты.
Забрали и Шуру Собакину, и дочку Марии Васильевны Инну… а Инне этой всего семнадцать лет
только и было-то.
Потом Мария Васильевна ходила проведать их, так Шура аж синяя вся была, так ее избили, а
Инна даже встать не смогла, к матери выйти. Быстро их расстреляли! А с ними и еще человек
пятнадцать, листовки и списки разные у них нашли… Это моей золовки Рипы отец работал тогда
на железнодорожной будке, вот мимо нее как раз дорога к складам и проходила, где их
расстреливали. Видел он, как их везли туда и из машины кто-то выглянул, крикнул: передайте,
мол, нашим...
Вскорости после расстрела и за Динкой нашей пришли, и арестовали. Что делать?.. А в
комендатуре работала переводчицей одна моя знакомая, Ольгой звали. Я - к ней:
- Олечка, что ж я с детьми-то Динкиными делать буду? У меня ж своих трое...
А она и говорить:
- Приготовь-ка ты взяточку хорошую, а я попробую сунуть ее тут одному...
Я и насбирала из того, что припрятала еще после переезда из Белоруссии: кожи четыре куска,
отрез на платье, комбинаций несколько... Пришла эта Оля со следователем, набрал он себе на
две пары сапог, она кое-что взяла... Смотрю, а Динку на другой день и выпустили.
Отпустили через некоторое время и связную, Короткову Александру. Пришла она к нам и
говорить:
- Что делать? Заставляют меня немцы работать на них. Если не соглашусь - расстреляют.
- Соглашайся, Шур, - говорю. - Хоть какой момент выиграешь! Потом что-нибудь сообразим.
А тут один предатель был, так и выискиваить, бывало, так и высматриваить! Как с кем
познакомится, чуть что выпытаить, так и продал немцам. Вот я и говорю Шуре:
- Давай-ка, убери пока этого...
Ну, уж и не знаю, что она там немцам сказала, но забрали они его, пытали, били... Потом стали от
нее и большего требовать. Что делать?
- Беги, Шур, - говорю. - Скрывайся куда-нибудь.
Она и ушла с Харьковым, его еще не успели взять.
И уже прошли они Хотынец… но все ж поймали их. Харькова сразу расстреляли, а Шуру избили,
даже ослепла она после этого… Избили её, значить, да и бросили к какой-то бабке в хату, а тут
тиф как раз. И заболела она тифом этим. А побитая ж была, отощавшая… Вот и умерла вскорости.
Но всё это мы уже потом узнали, сумела она перед смертью передать-то...
Умерла она, значить, и что ж ты думаешь?..
Нашлись потом люди, которые из нее предателя сделали! Когда нас уже освободили, то к нам
ходил один партизан из отряда Кныша, так вот он всё ее ругал: она, мол, моих предала!
- Да ты что? - накинулася я на него. - Да я голову отдаю на отсечение за Шурку! Она же всю семью
мою могла выдать! И Виктора, и Динку… А что твоих родных предали, так ведь на то и настоящие
предатели были.
И рассказала ему всё, что знала про Шуру Короткову, так он поверил!.. Надо же! Кто предавал,
немцам служил, те спокойно потом жили, а праведного предателем окрестили.
Вот что война делаить.
*****
*****
*****
Вторая зима под немцем тоже была моро-озная, холод лютый стоял. А тут ишшо и тиф начал
свирепствовать, заболела им сначала соседка наша Мария Васильевна Собакина…
Ну, да, она ж после расстрела сестры и дочки так плакала, так убивалася, что у нее даже жар
приключился, ну, мы и подумали, что это от переживаний, а оказалося - тиф.
Отвезли ее в больницу, а немцы, которые караулили её хату после расстрелов и обычно там
сидели, сразу повесили табличку на дверь: тиф, мол, и в хату больше не совалися, а только возле
ходили.
Ну, увезли Марию Васильевну в больницу, а дети-то её осталися!.. Гале тогда годика три всего
было, Витьке - пять. А кормить-то их кто будить? А печка-то в хате не топленая! Думаю так-то: за
одну ночь они там померзнуть! Да и голодные ж цельный день... Что делать? Душа моя
изболелася по ним!
Ну, к вечеру оставили немцы только одного часового, и часовой этот пожилой оказался. Подошла
я к нему, киваю на хату да говорю:
- Пан, киньдеры ж там!
Нет, не пустил... Правда, не то, что строго, винтовкой там... но не пустил. На часах же стоить!
Тогда мы с Динкой что удумали: спустилися в овраг, потом по горке вскарабкалися к их дому... он
же как раз на краю оврага стоял, а часовой хо-одить себе! Ну, можить, и увидал нас, да сделал
вид что не заметил… Знал же, поди, что дети там, в холодной хате плачуть!.. Вот мы и забралися
в дом через окно, и выташшыли их.
Принесли к себе. Посняла я с них одежду еще в коридоре, - тиф же, не дай Бог и наши… Все
посняла, а вот чулки на них и осталися, можить, в них-то и было что...
Посадили их на печку, отогрели, накормили. Уснули они... а ночью гляжу: жар и у них! Сначала у
Гали, потом у Вити... Ну, думаю, простудилися все-таки. А потом и бредить они начали. Что
делать?.. Утром - к доктору. Пришел тот:
- Тиф! Сейчас же в больницу.
А к вечеру смотрю: ты захныкала, потом - Лора, Ида...
Ну, началося!.. Виктор вначале еще храбрился, а потом пошел так-то на кухню, да и ударился без
памяти!
И вот что теперь: этих двое, своих четверо... Да наняли с Динкой лошадь, положили вас: сюда три
головы, туда три... и отвезли в больницу.
А в больнице ж тогда медсестер вовсе не было, вот и осталася Динка за вами ухаживать, а я
побежала в баню денифекцию проходить...
Дезинфекцию, говоришь?..
Ну, может и дезинфекцию, но тогда-то, как пройдешь эту денифекцию, так тебе сразу табличку
красную и дадуть: «Тиф!». Потом повесишь ее на хату, и уже немцы в неё не сунутся. Вот я
скорей-скорей да за этой табличкой. Прихожу. Стоить немец, отнимаить белье на прожарку и
даёть тебе таз воды чуть теплой… А баня-то ну со-овсем не топленая! Вот я и спрашиваю его на
пальцах:
- Долго ли будут белье жарить, пан?
Нет, ничего не ответил и вышел. Ну, ладно... Осмотрелася я чуть, вижу: старушка сидить… и аж
синяя вся стала, совсем замерзаить! Чем помочь?
- Возьмите, - подаю ей таз, - хоть воду мою тёплую.
- Да что ж мне вода-то твоя? - колотится вся. - Намочуся ею, а она сейчас и замерзнить на мне?
- Ну хоть руки в ней погрейте...
А сама тоже дрожу!.. сил нетути. Да как начала стучать в стенку!.. Вотон, пришел немец, ругается
по-своему. Я - к нему:
- Что ж ты поморозил-то нас вовсе? Вон... матка совсем богу душу отдаёть!
А он только и махнул на нее рукой: матке, мол, все равно капут... И что ж ты думаешь? Мою одёжу
вскорсти принес, а ее и нет... Живой ли она оттудова выбралася? Уж и не знаю...
А я схватила свою прожарку, натянула скорей на себя да за табличкой этой. Пришла домой,
повесила ее на угол, и уже ни один немец в хату нашу больше не сунулся.
Осталася, значить, Динка в больнице за вами ухаживать, а мне-то кормить вас надо? Там же вовсе
ничего не давали.
И вот что? Насбираю тряпок разных да в деревню с ними. Наменяю их на картошку, свеклу,
капусту и пру всё на себе. Принесу, сварю, да к вам… а вы уже и ждете. Поедите, а я опять в
деревню. Да ра-аненько выходила, чуть зорька занималася, а то немцы проснутся и поймають. Да
и пристрелить могли, партизан же всё боялися.
Выручили нас и тогда тряпки эти. У себя в хате я все поободрала и совсем она пустая стала,
потом у Марии Васильевны шторки с окон посняла...
Ну, да, ведь еще и до войны недостаток этих тряпок был, а уж в войну-то!.. Что ни принесешь в
деревню, всё хватали. За старый фартук и то что-нибудь, да выменяешь: бураков каких, картошки
ведро или полведра. Где сколько дадуть... Хлеба, говоришь?
Да ну! О хлебе тогда даже и не говорили, и не думали. До хлеба ль было? Щи да картошка постная
в такую сладость вам казалися!
А сама... Сколько раз, бывало, так и вовсе голодная оставалася. Это ж надо было столько человек
прокормить!.. И вот день по деревням мотаешься, а ночью от бомбежек прячешься. Раз так-то
начали бомбить, побежала я в подвал прятаться, да споткнулася… да и упала на пороге. А как раз
перемежилося что-то, самолеты, видать, разворачиваться полетели, вот я на пороге этом и
заснула сразу. Да так и проспала, пока не отбомбили, и этот порог подушкой пуховой показался.
Во как, милая...
Но выкрутилася, выходила вас, да еще и к чужому не притронулася. У Марии Васильевны-то в
подвале два мешка свеклы оставалося и картошки столько же, и вот, когда крепко лихо стало,
решила я: полезу-ка, буду брать понемногу… они ж тоже в больнице этой, их же тоже кормить
надо! А потом и одумалася: что ж это я наладилася? А вернется она с детьми… больная, слабая…
ни продать, ни обменять не можить, они ж на моих глазах с голоду помруть! Вот и не тронула ни
картошки ихней, ни свёклы...
И Бог дал - все вы выздоровели!
Только горе одно: ты онемела. Совсем ничего не говорила! Плачем, бывало, с Динкой, убиваемся:
немой теперь девка останется! А там доктор до-обрый такой был, заботливый и всё успокаивал
нас:
- Не волнуйтесь... Отойдет она, заговорит!
И, правда... Сидишь ты раз на окне... и вдруг слышу я:
- Мячик!
Подбежала к тебе, а ты улыбаешься и рукой на улицу показываешь на мячик этот. Вот и слава
тебе, Господи!
Вначале, правда, плоховато мы тебя понимали, а потом все лучше, лучше слова выговаривать
стала, а через месяц и вовсе заговорила.
Началась и третья наша зима под немцем...
И весё-ёлые они тогда еще были, всё пели-распевали. Бывало, приду к ним в хату убирать, а они
свистять… как соловьи! И что за манера была такая... свистеть? Оглушуть прямо.
А как-то начали мне объяснять: скоро, мол, помешшыки в Россию приедуть и управлять вами
стануть. Ну, а я возьми да скажи:
- Еще курочка яичко не снесла, а вы уже яишницу себе жарите?
Рассмеялися даже... «Мария-политик» меня называли:
- Вот, Мария, скоро мы Волгу перейдем, в Волге выкупаемся, - скажуть так-то да еще и покажуть:
спинки, мол, полотенчиком утрём, - и дальше, на Баку...
А я погляжу-погляжу на них так-то, а сама и подумаю:
«Ишь, разбрехалися!.. Подождите-ка, бываить так наши спинки вам потруть, что и до дому не
добягите!»
А вслух и пробурчу:
- Россия мно-ого войн пережила. Еще неизвестно, будете ли купаться в Волге?
- Ну, что ты, Мария! – засмеются опять. - Русским капут!
Но, видать, рано смеялися. Через какое-то время ка-ак начали спинки им наши тереть, как
начали!.. Тут-то они сразу и смеяться перестали.
Одно утро подхожу к своей хате… и что-то тихо, не слышно говору ихнего. Что это с моими
немцами, ай, померли?.. Открываю так-то дверь... не-ет, живые сидять, но никто не свистить, никто
не поёть.… Господи, да что ж такое?
А тут выходить один... Хорошо-о он к вам относился, всё, бывало, так-то по конфетке какой вам
сунить… Такие конфетки у них были цыбриками, так вот как раз он выходить и говорить:
- Матка, капут нашей армии... Аллес немцев окружили русские, - объясняить, - и капут*.
- Ах, - качаю головой, - жалко-то как…
А сама думаю: пралич вас всех побей, так вам и надо!
Да подхватилася и к бабам: радость-то какая! Так Шура, что рядом жила, на что старая была…
ноги у нее всё болели, так и она как начала танцевать! Кто петь, кто - на коленки и Богу молиться!
Вот и началося тут у немцев: раненых сразу понавезли, злые они стали, как собаки и спорить я с
ними бросила, а то, думаю, ишшо как-нибудь и пристрелють, останетеся вы одни.
Ну, а к весне…
Помню, выйдешь зарею, приложишь к земле ухо-то…
Гу-удит земля наша от орудийных выстрелов!
Ну, можить, снаряды эти и где-то за сто километров рвалися, но нам всё ж думалося: слава Богу!..
пошли наши в наступление!
*Победа русских в Сталинградской битве 2 феврале сорок третьего. Теперь - Волгоград.
*****
*****
*****
Ну, а к весне…
Помню, выйдешь зарею, приложишь ухо к земле-то… Гу-удит земля наша от орудийных
выстрелов!
Ну, можить, снаряды эти и где-то за сто километров рвалися, но нам всё ж думалося: слава Богу!
Пошли наши в наступление!
А что немцы…
Немцы хоть и перестали на гармошках своих губных играть и свистеть, но обнаглели! Стали тут
тянуть из домов всё, что ещё не успели, а людей вон выгонять.
Выгнали опять и нас. Где жить?
Вот мы и приладилися: подхватимся, да и уйдем в ров.
А такой ров…
Как раз перед войной всё-ё гоняли нас его рыть... а немец потом на него и плюнул. Ну что ему этот
ров? Он же сейчас, где ему надо, и соорудить себе мост, да еще так быстро, что ты и папиросу не
успеешь выкурить.
Ну да, видать не зря мы его рыли, как раз в нём-то теперя и пряталися. Он же вавилонами
разными был, куда ни пойдешь, везде спрячешься. Выроешь так-то ямку, ляжешь, укроешься
травой, сеном, жневником и не видать тебя.
А как раз лето жа-аркое выдалося, ров этот весь цветами порос, травой, да и картошка вокруг него
была посажена, и зерно, горох, вика, - война, не война, а мужики-то сеяли.
Ну, а когда общая паника началася, тут уж... ишшы хозяев! Кого в Германию угнали, кто уехал, кто
спрятался и вот, бывало, выскочим из этого рва да по полям, как мыши, и шастаем. Насбираем
кой-чего, потом опять скатимся в него, натрём колосков, напарим на костре, вот вы и сыты.
Ели! Ничем не гнушалися.
А к августу наши совсем близко подошли и начали немцы город наш жечь, взрывать. Заложуть
мину под кирпичный дом да как рвануть! Грохот стоял!.. А деревянные хаты жгли.
С неделю, должно, Карачев горел-пылал!
Да и во рву покоя не стало. Оцепили его как-то немцы, у кого какая живность еще оставалася,
поотбирали, а народ повыташшыли из шшелей и погнали в Германию.
И что ж мы приладилися делать: как выгонють на дорогу... а дорога эта через коноплю проходила,
и стёжек разных протоптано в ней было!.. И вот, значить, как погонють нас колонной, а мы
пройдем сколько-то да ша-асть в коноплю эту и сидим, как зайцы какие. Пройдёть колонна, мы и
вернемся назад.
Но сами-то мы бегали, а корову свою во рву держали.
Как уцелела, спрашиваешь?
Да у нас к дому закуточка плохонькая была прилеплена, вот я никуда её оттудова и не выпускала,
немцы и не заметили сначала мою корову, а потом, когда Гитлер запретил грабежи, то на коров
списки составили и молоко носить приказали. Я и носила.
А тогда в ров её с собой увели, вырыли в стене углубление такое, поставили туда, завесили койчем, и вот что? Когда свободно-то она гуляла, ну-ка, закрой её в ямке этой? А тут… хоть бы раз
мыкнула! Скотина, а чувствовала.
И уже наши стали подходить, перестрелка слышна, бой… И наскочил тут змей-немец! И
обнаружил нашу корову! Схватил и-и на машину. И повез! Я, было, погналася следом, а он ка-ак
швырнёть в меня буханкой хлеба! Прямо по голове попал. Как же я плакала по коровке по своей,
как убивалася! Ведь миг какой-то не уберегла её! Плакали и вы вместе со мной, ну как же, всю-то
войну она нас кормила, всю-то войну мы с ней вместе страдали, а тут… Так и распрошшалися мы
с коровкой нашей.
А к вечеру побежала Динка в Карачев за чем-то да прибегаить назад и кричить:
- Мария, твой дом горить!
- Ну что ж, - только и сказала. - Как всем, так и мне. Зато уйдуть теперь немцы-то.
И, правда, весь Карачев дотла сожгли и ушли.
А вскорости глядим так-то: вроде наши солдатики по краю оврага идуть?.. Господи, не верим
глазам своим! А потом и слышим: по-русски говорять! Бросилися к ним, обнимаем, плачем, детей к
ним тянем!.. Да какие ж они все молоденькие, да какие ж замученные! В гимнастерочках
выцветших, в плащ-палатках пыльных и губочки-то у них попересмякли!
Ох, замерло моё сердце: а ведь и Колька мой такой же...
А тут еще и Витька всхватился: пойду на фронт и всё!
Я уговаривать:
- Вить, ну ради Бога ты!
А он – своё!
Командир подошел… черный такой, грузин, должно:
- Да пусть идет.
А я просить:
- Милый ты мой, голубчик! Да пусть же он хоть вешшы-то мои домой снесёть!
Ну, грузин этот, наконец, и спрашиваить:
- Сколько ж лет ему?
- Да пятнадцать только, - говорю.
- О-о, нет! – он сразу. - Еще рано тебе, подожди!
И что ж Витька мой? Как выскочить из оврага!.. Захотел, видать, показать командиру этому какой
он храбрый. А немец-то снарядами ещё бьёть! А снайпер-то засел недалеко и лупить! Догнал его
грузин, сдернул в овраг:
- Ух, какой ты!.. Думаешь, в этом-то и смелость?
- Трус ты!
Витька-то… на него! Ну что ты с ним поделаешь?
Наконец, кой-как отговорили мы его, потом пересидели ночь во рву, а наутро подхватилися да к
дому своему сгоревшему.
Только вышли в поле, а вы и запросили есть. Смотрим, фургон солдатский стоить и кухня при нём
рядом, я - к бойцам: детям, мол, поесть... А тут ка-ак лупанёть снаряд напротив! Лошади с кухней
как понесли! И мы-то все попадали на землю, прижалися к ней, а ты и стоишь...
Ну, если б снаряд осколочным оказался!
Потом подхватилися да скорей домой бежать! Прибежали, а вместо дома - одна печка стоить да
грушня обгорелая рядом, и груши на ней печёные качаются.
Но грушами сыт не будешь, надо есть соображать, картошку варить.
Да мы нарыли её, когда по полю-то домой бежали.
А на чём варить? Дом же сгорел, печка только одна стоить, как скала какая и даже труба на ней не
завалилася, а вы-ысокая стала! Пол-то вокруг неё сгорел, вот теперь до загнетки и не достать.
Ну, пошел Витька, набрал кой-каких чурок, чтоб помост сгородить, нагромоздили, теперь и варить
можно, но в чем? Да насбирали банок консервных, что от солдат осталися, поотбивал им Витька
краешки, отчистил... Вот и посуда. Наварили картошки, наелися, а дальше что? Куда теперь
деваться, где прятаться? Немец-то всё еще стреляить! По дороге ж бойцы идуть, вот он по ним и
лупить.
- Пойдем-ка на Орел! - Динка говорить. – Его раньше нас осводили, может там где пристроимся.
Выбежали из Карачева, а немец и там стреляить. Да и ночь уже, куда ж итить-то? Сошли с
обочины, остановилися. Смотрим, дом разваленный стоить и ворота от него рядом лежать.
Улеглися мы на эти ворота, обосновалися… а тут и подходить военный, да как начал кричать:
- Что ж вы, дуры, привели детей сюда? Здесь же армия идет, машины едут, вот по ним-то немцы и
стреляют. Не соображаете, что ль? Идите-ка лучше в поле.
А куда ж в поле-то?.. Да подхватилися, и опять - домой, к своей хате сгоревшей.
Прибежали, а тут рядом бомбоубежище немецкое ишшо целым оставалося, и накатники в нем
были в три бревна, и столбы то-олстые стояли! Ну надо ж, от такой благодати и бежать чёрт
знаить куда? Совсем, видать, от горя очумели!
Да забралися в этот дот, устроилися, уложили детей и хорошо-то как! Взрывы почти не слышны,
вот вы и заснули.
Как куда делся этот дот…
Потом же соседи наши построилися с него… Да и вообще, им было за что строиться: у них же
эсесовцы жили и дали им документ такой, чтобы их не трогали, когда всех из домов выгоняли, вот
они и ходили по домам, и брали всё, что нужно, когда мы по рвам хоронилися. Я свои подушки и
перины под пол спрятала, так они и там их нашли, да и коровка их сохранилася, и всё. Вот так-то,
милая, кому какое счастье. Мы партизанам помогали и нас даже чуть не постреляли, а они...
Разберися теперь: где и с кем правда?
Ну, а наутро побежала я в те домики, что целыми осталися, - сказали-то, что там милиция
поместилася. Прихожу. И правда, Захаров как раз сидить. Кинулася к нему:
- Моих-то не видел? Можить, знаешь что о них?
А он:
- Живы твои, живы. И муж, и сын.
Я как стояла!.. Так и ушам своим не верю: муж - в пожарных войсках, Коля тоже живой!
И ты поверишь? Когда услышала это, то большей радости в моей жизни никогда уже и не было…
Ну, нет, была, конечно, была, но что б такая!..
Колька живой, Сенька!.. А что всё погорело -на-пле-вать! Ещё наживем, если домой мои вернутся.
*****
*****
*****
Жить в бомбоубежище не будешь, вот и стали на другой день землянку соображать.
А неподалеку от нас немцы как-то бревнышек навозили, вот они и осталися. Пошли Виктор с
Динкой, приташшыли по брёвнышку и пошли в другой раз… А тут как раз санитарная машина
поперек улицы стала разворачиваться и вдруг... ка-ак рванёть ее! Раненых повыбросило, стоны,
крики!..
Господи, нигде, видать, спасения от этой войны нетути!
А боец один еще и говорить:
- А вы думаете, что у вас огород не заминирован?.. Вот пройдут минеры, отыщут мины, тогда
только и стройте свою землянку.
И правда: дня через три сосед наш стал дрова во дворе рубить, а мина и разорвись… прямо у него
под топором! И сразу его убило.
Но все ж начали мы рыть землянку... а тут Сенька и приехал.
- Коля-то как? - спрашиваю.
- На фронте Коля. Пока живой...
А он, оказывается, сам отдал его в Армию... год ему прибавил да отдал. Ну, надо ж сообразить
было?.. Колька-то мой маленький был, щупленький, ему-то и шестнадцать не давали, а Сенька…
Правда, после всё-ё убивался, когда рассказывал:
- Прослужил он на подготовке к фронту два месяца, приехал ко мне на побывку, а я как глянул!..
Идеть мой сын навстречу, а автомат у него чуть ни по земле ни ташшытся! Так сердце мое и
замерло. Как же я плакал!
- Чего ж ты плакал-то? - говорю. - Ты ж сам его и определил, а потом плакал? Ну, подождал бы,
пока призвали…
- А куда б я с ним девался?
- А куда я тут с двумя девалася?
Вот и поговори теперь с ним.
Ну, помыкалися мы, помыкались с этой землянкой, а Сенька и говорить:
- Поедемте-ка в Орёл жить, его меньше разрушили. Квартиру там найдем...
Он-то сам с частью пожарной там находился. Ну, что делать? Как в землянке на зиму оставаться?
Вот и собралися, поехали. Наняли там комнатушку, устроились кое-как.
Раз так-то хлопочу по дому да глядь в окно, и вижу: солдатик какой-то к нам бяжить.
Присмотрелася... а это Коля! Боже мой!.. И гимнастерочка-то на нем изношенная, и ботинки
большие-пребольшие!.. На два дня только и заскочил.
Бросилася скорей его обстирывать, обшивать... Сеньке ж как раз материал выдали на брюки и
рубашку, вот я и кинулася в мастерскую: сшейте, мол, мне, пожалуйста, за два дня брюки и
гимнастерку, сын с фронту приехал!
Ну, упросила кое-как. Теперь сапоги ему надо. А сапоги я только-только себе сшила.
Из чего?
Да у немцев на мотоциклах сумки кожаные болталися, и кожа на них хо-орошая была, а как чуть
приносилася, так они ее и выбрасывали. Вот я и насбирала этих сумок, а когда приехали в Орёл,
первым делом сшила себе сапоги и теперь отдала их Коле. Нарядила его!.. Ну прямо, как королёк
какой стал!
Но побыл дома два дня всего!.. и уехал. И попал уже в другую часть, шофером его к себе генерал
взял, и так уважал моего сына, так берег! Колька-то всегда аккуратненький, чистенький ходил, да и
в машинах хорошо соображал.
Прожили мы в Орле зиму.
Сеньке поёк давали американской тушенкой, но крепко ж с хлебом плохо было, одна буханка на
базаре стоила сто пятьдесят рублей. Да и укрыться нечем было, на себя надеть нечего, ни
мебели, ни посуды, вот, бывало, все и ломаю себе голову: чем бы таким заняться, чтоб денег
подзаработать?
А раз Сенька и говорить:
- Давай-ка попробуем калоши клеить.
Склеил одну пару, понесла я на базар... а там эти калоши прямо из рук вырвали! Семьсот рублей
за них выручила, почти на пять буханок хлеба. Пришла домой, говорю:
- У-у, Сень! Давай-ка займемся ими! День и ночь буду тебе помогать.
Вот он и начал...
А клеили мы эти калоши из старых камер, их тогда сколько хочешь валялося возле подбитых
машин. Пойдешь в поле, наберешь, сколько унести сможешь…
А клей… Да клей Сенька сам делал, и хо-ороший такой! Как приклеишь подошву - зубами не
оторвешь. Правда, там и до нас эти калоши клеили, но как? Баба какая их купить, наденить, до
двора не успеить дойти, а они и разъехалися: подошва - себе, ранты - себе. А наши крепко хорошо
держалися!
Вот бабы и обызрели* их, да как пошли к нам за ними!.. Отбою нетути. А Сеньке ж стыдно! Как же,
его жена и калошами торгуить?.. Да и боялся, тогда ж всего этого нельзя было делать. Вот почти и
бросил это занятие.
Тогда я - к Витьке моему: давай, мол, с тобой... Склеил он пару... а они у него всеодно как
вывернутые получилися. Сенька как увидал!.. и-и смеяться:
- Ну какие это калоши!
Он-то сам как склеить пару, так хоть на выставку неси! Другой раз и заворчу так-то:
- И чего ты их все лижешь-вылизываешь? Что им, бабам деревенским, красота твоя нужна грязь
месить? Да им лишь бы только не расклеилися!
Нет, опять он лизать-вылизывать… Он же аккуратист был, чистюля! Бывало, машины свои
носовыми платками чистил, вот и теперь…
- Чего смеешься? - говорю. - Лучше научи сына-то…
А он - наоборот: если и начнёть клеить, то уйдёть в другую комнату, чтоб Витька не видел, да
ишшо и скажить так-то:
- Что ты его к ним приучаешь? Пусть-ка в фэзэу идёть, профессии какой-нибудь учиться.
- Ну что ж ты его гонишь-то? - стану защищать. - Он же шесть классов еще не кончил!
Так и хотел он его куда-нибудь вытолкнуть.
Ну, да, плохо они с ним жили… и с детства еще.
Помню, пошла я раз куда-то, а Витьку с ним и оставила. Возврашшаюсь, подхожу к дому-то и
слышу: Витька мой кричить что есть мочи! Вбегаю в хату, а он забился под стол и плачить. И
Сеньку к себе не подпускаить, только тот к нему сунется, а Витька - еще громче!
Вот так и жили...
Но все ж научился Витька клеить калоши… правда, не такие, как Сенька, а я пойду с ними на
базар, продам... Копейка и в кармане. Потом на неё и тушенки лишнюю банку купишь, и хлеба
буханку. Жить-то легче, как ты думаешь?
Еще и насбирала сорок тысяч, насбирала и надумала в Орле дом покупать. Крепко ж мне один
понравился: большой, светлый! Сто тысяч за него просили. Надо еще, значить, подсобирать. А тут
как раз и получаем письмо из Карачева: если не займете свое поместье, то его у вас отберуть.
Говорю Сеньке:
- Да как же уступить-то?.. Езжай, пиши заявление.
Съездил он, написал… Потом и я собралася, приехала, а там уже соседка леса навозила, строить
дом собирается! Я - в райком скорей... Ну, ей бумажку и прислали, очистила она мое поместье.
А чего я в Карачев решила…
А того, что как только Сенька вернулся, так сразу я и поняла, что он больной. Уж очень нервный
стал! Не подладишь, что и сказать. Ты ему - одно, а он тебе - другое...
Потом еще и живот у него болеть начал. Как хватить!.. умираить он прямо. Молока выпьить успокоится. А молоко семьдесят рублей пол-литра стоила, вам-то и не попадало этого молочка, а
ему и приходилося брать.
А раз соседка и говорить мне:
- Тут недалеко врач хороший живет, сходите-ка к нему.
Пошли мы... Так этот врач полтора часа, должно, с Сенькой говорил! Ну, проводила потом я его
домой, а сама спрашиваю у врача этого: что, мол, с ним такое?
- У него нервная система не в порядке, - он-то. – Больная и вся расстроена...
Понятное дело… Он же в пожарных войсках всю войну прошёл, а лёгкое ли это дело под
бомбёжкой дома тушить?.. Тут и без бомбежки попробуй-ка, затуши… Да и контузий у него
несколько было, ранение одно, вот теперь и нервы, значить…
Ну, дал доктор капель ему… и ты знаешь, как Сенька их выпил, так живот у него больше и не
болел, но сразу слабость какая-то навалилася, да и с головой что-то не так стало. Другой раз и
заплачу: Боже мой, куда ж мой Сенька девался? Раньше-то чуткий, отзывчивый был, а теперь...
Не угодишь ни-и чем! Или всё раздражается, или молчить неделями.
- Что ж ты молчишь? - спрошу так-то.
Заплачить даже... Ну, думаю, останутся мои дети сиротами, и что я с ними тогда делать буду… на
чужой-то квартире? А в Карачеве хоть халупу какую слеплю, да все ж - свой угол. Сказала ему, а
он:
- Нам и здесь квартиру дадуть.
- Дадуть, - говорю, - жди! Когда ж это будить? Все поразрушено, поразбито... А в Карачеве огород
есть. На земле и картошку, и капусту, и овощ какой вырастить можно, как-нибудь, да сыты будем.
А здеся что?..
Виктор купил как-то кролика, посадили мы его в клетку, хлебом, зерном кормили, а ему ж травка
нужна! А где ее взять-то? Выйду на улицу, так даже былинки сорвать негде. Речка, правда,
километра за четыре была, но и там почему-то трава не росла, так, колючки одни. Вот и сдох этот
кролик… Да как же здесь и жить-то? А в Карачеве такое раздолье! Речка рядом, колодец, и белье
тебе пополоскать, и огород полить есть чем.
- Да не хочу я твоей квартиры ждать и не остануся тут ни за что!
Вот и поехала в Карачев, и начала соображать строиться.
*****
*****
*****
Ну, как я эту хату строила…
Да упаси Бог и помилуй! По шестьдесят километров в день отхаживала! Выпишуть лес, вот и пойду
его смотреть...
Раз так-то пришла, а лесник и говорить:
- Идем, покажу какой дорогой возить его будешь.
Да как повел меня!.. А там мины - что поросята на солнышке! Раньше-то они под кочками были
спрятаны, а когда солнце припекло, кочки поскрючилися, вот и повылезли эти мины. Лежать себе,
блестять... Боже мой, да как же и возить-то по ним?
Ну, наконец, пошла как-то на Желтоводье, сунула леснику четыре тысячи, а он и дал мне леса:
брёвна - кряжи прямо!
- Ну, что ж ты мне их даешь? Мне ж машин сколько надо, что б бревна эти перевезти!
А он и говорить:
- Но если перевезешь, так хата твоя сто лет стоять будет. Это ж камель, смола одна, её никакой
червяк не возьмет.
- Да-а, - отвечаю, - её-то, можить, и не возьмёть, а меня... пока перевезу эту камель.
Но все ж согласиласья.
Пошла на другой день на Мылинку машину искать, а шоферы: бензин, мол, давай... Купила им
бензину, заправили они машины, но вечер уже, куда ж ехать-то?.. Наутро прихожу, а они и уехали!
Обманули… И сколько раз так было!
Ну, наконец, начала возить. И вот другой раз, как завязнить машина в грязи, как забуксуить!..
Рублю-рублю сучья, таскаю-таскаю их под колеса! А тут еще оводня, комарьё! Так подойду к
машине, автолом намажусь и опять...
Была ж сила?.. А теперь даже и вспоминать страшно, что с нами за эти годы было. Маруська,
подруга моя, пишить мне как-то: ночами, мол, не сплю, все вспоминаю, плачу... А чаво ж плакатьто, что ж вспоминать-то, если нам в такое время жить привелося?
Помню, после войны дрова на базаре санками продавали, так пойдешь, возочек купишь этих дров,
вот вечером и протопишь печку. А потом кому-то это помешало, и запретили продавать. Что
делать? Да пошла и выписала торфу, и начала возить. А до болот этих, где его роють, двенадцать
километров было, и вот придешь туда, наберешь его, уложишь на санки, привезешь... а потом еще
и мучаешься с ним. Он же совсем сырой был, ледышки одни! Затопишь печку, тлеить-тлеить этот
торф... хата дыму полная наберется, а тепла и нетути. Недаром же чернила ваши и на грубке*
замерзали.
А раз так-то собралася за этим торфом… а метель уже начиналася. Ну, пока туда дошла, пока в
мешки его набила... а калоша возьми да порвись! И вот как ты думаешь?.. Метель, мороз за
двадцать, а я - в одной бурке* этой. А уже темнеть стало, зимой-то ра-ано темнеить! Тяну я эти
санки, гляжу: лошадь меня догоняить и пар от неё - столбом аж! Догоняить лошадь,
приостанавливается... Богдатьев!.. Царство ему теперь небесное…
- Что ты здесь стоишь?..
Знал он меня немного.
- Да вот, торф вязу, а тут калоша… - отвечаю.
А он скореича хвать мои санки да на воз… да по лошади кнутом!
- Там же волки! – ко мне-то. - Они ж за мной гонятся!
Боже мой!.. Да как начал погонять! А лошадь сильная была, крепкая, вот и ушли мы от волков этих,
не догнали они нас. Да и метель видать помогла, во всю уже разыгралася!
Как достраивала рассказать? Ну, слушай…
Навозила я тогда лесу на хату, срубили мне сруб…
А тут Сеньку и перевели из Орла в Брянск, и пришлось нам ехать. Наняли там комнатушку... да и
не комнатушку вовсе, а кладовку прямо, да еще ху-удая какая-то была! Тут-то заткнешь дырку,
глядь, а земля из другой сыпется. А еще клопов в ней было!.. Ничем этих клопов не вытравить.
Но с год, должно, мы прожили в этом клоповнике.
А я всё в Карачев езжу, строюсь, крышу теперь надо накрыть железом, а где его взять?..
Да нет, продавали его, но какой? Горелый. Что с него? Накрыть крышу им, конечно, можно было,
но долго ли эта крыша продержится? Года три, не больше. А потом опять мне горе?..
Ведь хуже всего, когда крыша течёть! И еще с детства мне это впечатлилося. Тогда ж крыши все
соломенные были, и летом солома эта, бывало, как взъерошится! Только воробьям гнезда и вить.
А если дождь - как потечёть!.. Ну, а если сильный, то и вовсе нигде места в хате не найдешь.
И еще лихо было, когда хату только-только построили, а она и похилилась, вот поэтому-то, когда
строилась... а строилась- я в своей жизни три раза!.. то и хлопотала больше всего, чтоб
фундамент под ней был крепкий да крыша.
Как-то назвалася мне одна знакомая: приходи, мол, есть у меня железа новый. А идти к ней надо
было километров за десять, но пошла я. Подхожу к деревне... все землянки, землянки... и вижу:
народ собрался возле одной. Суматоха, крик, плач! Что такое?.. А там, оказывается, в воронке от
бомбы дети купалися, и вдруг ка-ак наскочили на них собаки!.. И унесли мальчика годов трех.
Понимаешь?..
Да собак этих немцы во время войны мясом человечьим кормили, и когда побросали, то те и
приладилися на людей нападать. Рассказали мне тогда же: женшыну одну неподалеку
растерзали... а другая в лес за дровами пошла, так и ее… Страх-то какой! А я-то столько
исходила, когда лес для дома искала! Но видно, Бог меня миловал.
Ну, наконец, наняла лошадь, привезла это железо, накрыла крышу… А в хате-то ещё ни окон, ни
дверей, ни пола... так, сруб один под крышей, но я и ему была рада, да и свекровь все просила:
- Манечка, забери ты меня скореича отселя в Карачев! Хоть картошечки я там наемси...
А у меня как раз огород поспел, вот я скорей-скорей да переезжать. Говорю Сеньке:
- Попроси машину на работе.
А он все тянить да тянить. Ну, тогда и пошла сама к его начальнику, он и дал машину.
Стали собираться… Грузилися - ни слова Семен мне не сказал… и всю дорогу молчал, и сгружал
нас в Карачеве - тоже ни слова, - так, покидал всё с машины и уехал в Брянск.
Вот и стала одна достраиваться. Достала досок, наняла плотников, сделали они мне пол, потолок,
рамы…
А к рамам-то петли нужны! Вот и ходила цельную неделю, чтоб только их достать.
В общем, натерпелася всего, тут уж ни помыться, ни причесаться некогда было, но к зиме все ж
управилася, зимой только перегородки делала.
Вот и слава Богу! Хоть в своей хате теперь!
*Грубка - верхняя полка на русской печке.
*Бурки - что-то вроде валенок, но из стеганой плотной ткани на вате. Шили сами.
*****
*****
*****
Вскорости отпустили и Сеньку из Брянска... На работе-то здоровые нужны, а он совсем стал плох.
Раньше-то если пойдёть куда, так все бегом, бегом, прямо не поспеешь за ним, а теперь еле-еле
ташшытся, да и ложиться стал часто.
- Ты ж не залеживайся! - скажу ему так-то. - Не поддавайся болезни, можить, и расходишься.
А он раз пошел куда-то, потом идёть назад и весь в слезах. Что такое? И оказалося: шел он, шел
да и завалился в канаву… и ни-икак из неё не вылезить! Хорошо, знакомый как раз проходил да
узнал его:
- Сень, да что с тобой?
Вот и помог ему до хаты добраться.
А врачи всё-ё не признають у него ничего! Как пойдёть к какому, а тот: симулянт ты! Тогда я пошла
к одной старой женщине-врачу, говорю ей:
- Да какой же он симулянт-то! Я же вижу, что он даже ложку в руке не держить как надо!
Вот и взялася она… Обследовала его и сразу дала направление в Москву... как раз май месяц
начинался.
- Не ездий, Сень, туда, - говорю ему, - ничем они тебе там не помогуть. Оставайся, будешь мне
корову пасти, на горочке сидеть. Воздух чистый, молочко парное... можить, и поправишься.
- Не-е, поеду. Москва все ж…
Уж очень он любил эту Москву!
Распрошшалися мы, по-ошел он с Витькой на вокзал. Поглядела ему вослед, а он ноги-то заволаакиваить, заволакиваить, и сразу для себя определила: пошел в могилу своими ногами... больше
никогда сюда не вернется.
Да и сон как-то видела: приезжаю, будто, я к нему в Брянск, а мне знакомый шофер и говорить:
- Во-он общежитие. Там он живеть...
Иду я... Вхожу в барак, а в нем дли-инный такой коридор, а по бокам все комнатушки, комнатушки.
Захожу в одну. Сенька сидить, а рядом с ним - женшы, и стра-ашная такая! Длинная, тошшая,
чёрная. Я и говорю ему:
- Так ты, значить, не один? - Молчить он. Я опять: - Ну, тогда пойду я...
- Иди, - говорить. - И выходить меня за дверь проводить. И протягиваить сверток: - Это тебе...
Разворачиваю я его, а там бо-ольшая чёрная шаль. И кладёть он ее мне на плечи... и иду с этой
шалью чёрной, и чувствую, как она сзади-то аж по полу волокётся, а спереди косяки ее до самых
колен моих висять. Бо-ольшая чёрная шаль!.. Вот и пошла с ней по длинному коридору, а Сеньку и
оставила с той женщиной черной.
Помню, мне этот сон потом кто-то растолковал:
- Считай, что ты вдова теперь. И шаль эта черная - печаль твоя. Пойдешь ты одна со своей
печалью по всей своей жизни.
И точно, так и случилося. В Москве Семену ещё хуже стало. Лето, томно, да и с семьей разлучили,
вот нервы его совсем и разошлися, а потом и ноги отнялися. Ползучая парализация.
Да ездила я к нему в Москву, ездила. Управилася осенью с огородом и поехала товарняком…
Как почему товарняком?
Тогда ж билеты туда только командировочным отпускали, а все остальные, кому надо было чего
достать… соли там или хлеба, всё-е по товарнякам моталися. И Витька мой так же ездил на
крышах вагонов, а раз даже на буферах прицепился.
А вот так…
Осталося до Карачева километров сорок, а всех и согнали с этих крыш. Что делать? Поезд
уходить, вот он и прыг на буфера эти! Прицепился и поехал. Хорошо, что молодой был, сильный,
так что не сорвался, а если б!.. Бывало, так-то поедить куда за хлебом, так и не дождешься! Ни то,
что дни, а и минуты пересчитаешь.
Вот тогда и я прицепилася к товарняку и поехала в Москву. Приехала, а у Сеньки уже и руки
отнялися.
А кто ж его знаить, что за болезнь такая? Он же как-то домой с фронту с контузиями приехал, а
когда подлечили, то снова и послали в пожарные части, там-то он и отслужил до конца войны, и
вот теперя, видать, контузии эти и аукнулися ему, руки-ноги отнялися.
Да и с речью чтой-то не так стало: сейчас говорить-говорить и вдруг, как подавится всеодно,
посидить немного… вроде и отойдёть.
А еще по сторонам всё стал озираться. Спрашиваю:
- Что ты всё оглядываешься-то?
- А вдруг кто услышить о чём говорим? – отвечаить, а сам дрожить аж весь.
Боялся, видать, чего-то или кого-то? Потом и просить меня начал:
- Возьми домой, возьми меня, пожалуйста!
А я говорю:
- Сень, хата наша недостроенная, холодная, дров нетути, да и ухаживать за тобой… кто будить?
Мне-то и достраиваться надо, и поесть что достать.
- Ничего. Я и в холодной полежу, - он-то. - А еды мне теперь мало надо.
- Ладно, - говорю.- Подумаю.
Вот и подумала. И с врачами посоветовалася. Еще, помню, старая такая врачиха и говорить:
- У него болезнь прогрессирует, он скоро глотать не сможет. И что вы тогда с ним делать будете?
Конечно, здесь его вам до поезда отвезут, а дома? Дома-то кто за ним ухаживать будет? Няню
наймете?
- Ка-акую няню? – я-то. - Да у меня и денег-то всех, что детям на буханку хлеба и на билет
обратный.
А тут ещё учебника какого-то тебе не хватало, он как раз и попадись. Теперь, значить, и на буханку
хлеба не осталося. На другой день пришла к Сеньке и говорю:
- Ладно, Сень, приеду домой и начну соображать, как тебя привезти. - Ляжить, плачить... - К весне
возьму, а сейчас холода скоро начнутся. Тут-то тепло, чисто, ухаживають за тобой, кормють,
поють, а у меня что? Ни дров, ни хлеба, ни денег нетути.
Уговорила его кое-как, распрошшалися мы... И ни-икто меня тогда не надоумил справку у врача
попросить, чтобы потом билет назад продали, вот и пришлося снова к товарнякам идти, хорошо,
что еще с детства привычка осталася по ним прыгать.
А со мной еще Танька с Рясника увязалася, возила в Москву продавать кой-что, вот и говорить уже
на вокзале:
- Тот-то поезд в нашу сторону пойдёть, я узнавала.
Только мы уселися в него, только обосновалися, а он гукнул и тронулся. По-оехали...
А порожняком оказался. Думаю: чтой-то тут не то, какой-то порожняк этот разбитый весь. И что в
нём только возють? Но едем. Гляжу: вскакиваить на ходу дяденька:
- Здра-асьте, барышни! - на нас-то.
- Здравствуй, - отвечаем.
- Куда это вы собрались?
- Да в Брянск едем.
- Дуры! В какой Брянск? – уставился на нас. – Поезд на разработки идет, в лес! А там - одни
заключенные, они ж растерзают вас сразу! Тётушки, голубушки, ну есть у вас головы на плечах?
Хо-ороший такой дядечка попался... Как мы завыли:
- Что ж нам делать теперича?
- Чёрт вас знает, что с вами делать.
А мы си-идим, ревём! Потом начала я ему рассказывать о муже, о детях: ожидають, мол, а я им и
куска хлеба не везу.
- Ладно, не плачьте, - говорить, наконец. - Что-нибудь придумаю.
И, правда. Остановил поезд на какой-то станции и спрашиваить нас:
- Есть у вас деньги? Хоть сколько-то.
- Да вот, - говорю, - на билет только и берегла.
- Давай сюда. Сейчас здесь пассажирский проходить будет, попробую посадить вас. - А Танька как
испугалася! У нее ж деньжата имелися, вот и подумала, небось, что ограбить сейчас, и ка-ак
махнёть от нас! - Во-о, гляди! - он-то, - я добра её хочу, а она...
Ну, дождалися мы с ним пассажирского, уткнул он меня в дверь, а кондукторше и сказал:
- На, возьми билет ей на эти деньги.
Вот и поехала я. Сижу, прижалася к стеночке в темном углу: сейчас, думаю, выкинуть, сейчас
сгонють! Господи, хоть бы крысой какой стать!
Потом гляжу: проходить один контролер, другой, а меня и не замечають вроде, и не трогають. Вот
тогда и высунулася из углушка, и даже потом на полке кое-как прикорнула.
За всю зиму я так и не собралася к Сеньке еще раз съездить… Но сначала он мне писал, всё хоть
как-нибудь, да нацарапаить письмецо, а к весне... Я - одно письмо туда, я – другое, - нет ответа!
Но потом всё ж получаю, но от медсестры: ваш муж, мол, писать уже не может, руки отнялись,
говорить - тоже, да уже и кормят его машинкой специальной.
Посажають, нябось, как утёнку какому...
Ну, что ж теперича делать? Ни-чего не поделаешь, моя милая, и никуда от горя не денешься.
А через месяц поехал мой Коля в Москву документы в институт отвозить, остановился у
родственников да задержался, нет и нет его что-то. Потом приезжаить, наконец.
- Ну, как отец? – спрашиваю.
Ничего не ответил. Через какое-то время я опять:
- Что ж ты мне про отца-то...
А в голову и толкнуло: помер, должно... Тут и Николай заговорил:
- Отец, мама, умер. Я тебе не написал, прости. Я знаю, что ехать тебе не за что, вот мы с дядей и
похоронили его.
И было это как раз в воскресенье, а во вторник Николай должен был в Москву опять ехать,
экзамены сдавать. Что делать? Денег-то у меня – ни-и копейки, и продать нечего. Остался только
пинжак Сенькин суконный на овчинном меху, зимой я им только и спасалася. Надо его… а Коля:
- Мам, ну продашь ты его, а дальше-то что? Я же всё равно не смогу учиться на одну стипендию.
- Поезжай, сынок, - говорю. – Поезжай! Лишь бы только в институт поступил, а там дело видно
будить.
Вот и пошла на базар с пинжаком этим. Пошла, а у самой комок в горле. И никому не сказала, что
Сенька мой помер, а то, думаю, начну рассказывать да и разревусь, и всё мое дело пропало, не
продам пинжак!
Но продала все ж... последнюю свою одёжу и его память. Пришла домой и тут-то только и
наревелася.
Я хоть и не любила Семёна, но семью вела. Бывало, придёть он вовремя с работы - хорошо, а
задержится - и того лучше. Это еще характер у меня такой не скоглый* был, только себя и винила,
что за него вышла… Бедность, родные советами сбили: да хоть сыта будешь, да хоть о куске
хлеба заботиться не надо будить!
А-а, и на что она, сытость эта, когда не любишь! И чем дальше, тем меньше.
«А что если, - думалось, - как помирать начну, он стоять надо мной будить?»
Но Бог во как рассудил: не пришлось ему стоять.
Да поплакала, поплакала, а что теперь поделаешь?
Надо опять крутиться, вас кормить, обувать-одевать.
Надо жить и дальше.
*Скоглый – сварливый.
*****
*****
*****
Бывало, муж скажить так-то:
- Ну, что ты привязалась к этому ученью, что пользы-то в нем? Вон у нас инженер ученый, а одни
штаны все лето и носить.
- Но когда-нибудь ученые вес возьмуть, - я-то ему. - И ты не думай, что тебя всё выдвигать будуть,
придёть время и задвинуть.
Сама-то я неграмотная была, и вот как же трудно в жизни из-за этого приходилося, на каких только
работах я ни работала!
И пеньку трясла, и снег чистила, и торф рыла, а какая-нибудь другая… Хоть три класса и кончила,
а смотришь – сидить себе в чистенькой канцелярии и пишить. Мы, неграмотные, яшшыки таскаем
да на морозе снаряды чистим, а она в тёпленьком да в сухоньком, как кукла какая, сидить да
улыбается. На нас никто и внимания не обрашшаить, а она и страшная, и черт ведаить какая, а
поди ж ты!.. с офицером гуляить.
Бывало, сгружаем так-то дрова на железной дороге, а к нам подойдёть начальник да как начнёть
матом крыть:
- Быстрее, так вашу, перетак вашу! Топчитесь, как курицы мокрые!
Вот и кидаем брёвна, аж от нас пар столбом валить, а рядом стоять военные да хихикают над
нами...
А если б в канцеляриях сидели, писали? Нябось, не хихикали б... а по-другому как…Поэтому и
хотела детей выучить, всё-таки в тепле да в чистоте сидеть будуть.
Ну, тогда уехал Николай учиться в институте, а я с Виктором и с тобой осталася, вот теперь и
думай: как самим пропитаться, обуться, одеться да еще и Николая снабдить всем, чем надо.
Бывало, не успеешь оглянуться - вотон, приехал... как ревизор какой: и кальсоны сносилися, и
рубашка порвалася. А ведь туда-то в кой чём не проводишь, это тебе не дома сидеть… завернулся
в тряпки какие, да и ладно, там же город! Значить, теперь по-новому как-то надо соображать: если
собьешь какую копейку, себе откажешь, а ему и отправишь.
Как копейки сбивала… Да огород нас выручал, летом с него кой-как, но сыты были: и то
вырастишь, продашь, и другое… Если б только не мешали!
А то с Динкой как-то набили мешки овошшами, поехали в Брянск... наговорили нам бабы-то, что
всё там дороже, а нас и сняли с попутной машины уже на въезде в город, и поташшыли в
милицию...
А тогда ж автобусы в Брянск еще не ходили, и если кому надо было ехать, так только поездом, и
ходил он только раз, да ра-ано, часов в пять утра, вот все и прыгали по попуткам, как и мы такието.
Привели, значить, нас в милицию да обыскивать сразу. А что искать-то? Свекла с морковкой и
были в мешке, да одеялка моя кой из чего сшитая.
- Да что ж вы ищите? – я-то к милиционеру. - От хорошей жизни чтолича погнало нас сюда?
А он:
- Вот выясним, кто вы такие, тогда...
И стал звонить в Карачев... Вотон, приезжаить один милиционер рыжий. А взяточник был!..
несусветный. Выйдем, бывало, на базар продавать одеялки, а он и тут как тут! Дашь ему хоть
тарелку какую... у Динки посуда еще оставалася, тогда и отстанить. Вот он-то как раз и приехал за
нами:
- Собирайтеся, змеи! Места вам на базаре в Карачеве не хватило? Везёте сюда мусорь разную...
Покидали мы свои овощи в мешки... по-овез он нас попуткой назад. Отъехали чуть, а она и
сломалася. Другую ждать... Сели, наконец, а она - тоже!.. километров пять до Карачева и не
дотянула.
- Так вас, растак вас! – стоить, ругается. - Что с вами теперь делать буду? – А потом: - Ну и прите
свои мешки сами, недалеко осталося...
Вот и пёрли... Так должно семь потов с нас сошло, пока доташшылися до милиции. Пришли… Как
раз Липатников сидить… Да он уже не раз забирал меня за одеялки мои стёганые, вот и теперь…
Ну а я сейчас ра-аз, и вывалила перед ним весь свой продукт:
- Нате! Жрите!
И как разревуся!.. Кончаюсь прямо от слез-то!
- И что ты, Сафонова, так убиваешься? - сидить, развалился на стуле.
- Да как же не убиваться-то? - рыдаю. - Дети домой с хлебом ждуть, а вы цельный день меня зазря
промурыжили, что ж я им теперича принесу, чем кормить стану?
Ругаться начал:
- А зачем вас в Брянск понесло?
- Да кто ж ее здесь берёть-то, морковку эту? У каждого – своя, вот и думали...
- Ну, ладно, чёрт с вами, идите отсюда. Забирайте свою морковку и...
- Щас! Опять переть? Провались она...
Да завернулася, мешок под мышку и пошла.
И морковку эту прямо у них на полу оставила.
Ну, когда – забяруть, когда - продашь, но летом все ж легче было с огорода прожить, а вот зимой...
Раз так-то приехал Колька на каникулы, а у меня стены в хате все инеем заросли и денег-то, что б
дров купить, совсем нетути! Что делать, как посогнать иней со стен?.. Да развела лампу паяльную,
хожу, палю ею по стенам, а вода с них прямо ручьём бяжить!.. Иней-то посогнала, но все равно ж
холодно?
А мои ребята как-то ветряк во дворе соорудили. Вы-ысокий был, из девятки его сделали. Бывало,
как только сильный ветер задуить, как начнуть от него аккумуляторы раздуваться, а мы с тобой за
печку прятаться. А раз ка-ак рванул один!.. В углу все шипить, тряшшыть, вонь по хате полезла!..
Но все ж крепко хорошо с ним было, с ветряком этим. Зарядится аккумулятор, вот тогда уже не
под керосиновой лампой вечер сидим, а электричеством освешшаемся, такая ма-аленькая
лампочка над столом у нас висела.
И вот теперь-то, когда совсем топиться стало нечем, мои ребяты и спилили этот ветряк, накололи
дров, натопили мы хату... А во тепло, а во хорошо-то как стало!
И была у меня еще свекла сахарная, так я что, бывало… Начишшу ее, напарю, квасу наделаю, и
вот Колька мой заберется на печку, поставить его возле себя, проведёть шланг и-и лежить, сосёть!
Этим-то квасом тогда я его и отпоила, а то худюшшый на каникулы приехал, замореный!
Хлеба ж совсем тогда не было, да и картошка за лакомство считалася. Бывало, нароешь ее
осенью мешков пять, вот и канадиш* потом всю зиму. Сваришь чугунок, поделишь всем: тебе две, тебе - две, тебе... И все равно не хватало, к весне и нет этой картошки. А на базаре она по
двадцать пять рублей за пуд продавалася, накупишься, чтолича? Если какую копейку и выручишь,
то и Николаю надо послать, и ссуду платить...
Какую ссуду?..
Да ту, что никогда бы я не взяла, если б ни Сенька!..
Еще дед нам всё-ё так-то завешшал: никогда, мол, с государством дел не имейте!.. Неурожай както был, а он и взял ссуду хлебом. Подошло время расплачиваться. Выплатился… а квитанцию,
видать, ему и не дали. Вот и прислали опять платить, да еще раза в два больше. Что делать? Да
посходил он с ума, посходил, а куда денешься? И пришлося опять... Поэтому и нам давал зарок:
- Умирать будете, а у государства не просите. Лучше пойдите и в ножки тому поклонитеся, кто вам
в долг дасть. Во, глядите: они ж все в атласах да в мехах ходють, в калясках катаюцца, а мы и
платим за это.
Вот и запомнила его слова. И как же билася, когда строилась!.. но ссуду не брала. И уже, когда
почти построилася... одни перегородки только и оставалися, пошел Сенька к приятелю, а тот и
насоветовал: бери, мол, простять, война все спишить.
Вот и послушал он его, и принес узел денег.
- Господи, что ж ты наделал! – так и ахнула! - Неси скорей назад!
Не-е, он - ни в какую: спишуть, мол, не понесу.
Ну, потом и списали!.. Всю-то спину и еще ниже.
Что ж эти денежки? Сделала я перегородки, еще что-то... они и разошлися. А тут Сенька и
помираить. Помираить, значить, а мне и присылають платить.
- Он же помер! – говорю, - с него и берите...
Не тут-то было! Пришли имушшество описывать. А какое у меня имушшество?
- Ну, тогда вот что мы сделаем, - инспектор говорить. - Оценим твою хату и продадим.
Вот и пришлося платить... А с чего? Тебе ж помош тогда государство платило пятнадцать рублей,
а на эту помош ка-ак раз только буханку хлеба на базаре и можно было купить. Вот и плати с чего
хошь! А он идёть, сборшик-то этот…
И вот что я делать приладилася: как увижу его заранее, то дверь - на замок, а сама и выскочу
через окно. Ну, видать, он и узнал о моей хитрости. Раз я то-олько с окна спрыгнуть примерилася,
а он хвать меня за плечи:
- Ну что, раба божья? В дверь больше не ходишь, в окно летаешь?
- Паразит ты, - говорю, - паразит!
- Ну, ругайся, как хочешь… меня тоже посылают.
А тут еще и реформа как раз*. И деньги-то в десять раз снизили, а ссуда та же осталася!.. Ну надо
ж государству креста не иметь!.. До реформы-то насбираешь каких помидорчиков, огурчиков,
пойдешь, продашь… вот и отдашь сколько-то, а теперь должна я была уже в десять раз больше
платить. Во как, милая... Да уж тут-то и пришлося так лихо, что и не приведи Господь!
Наконец, присылають как-то бумажку и что-то уж очень мало... А я уж и резон потеряла, сколько
еще носить? Кто ж их поймёть, счетчиков этих, и как они там считають?
Прислали, значить, а я - туда:
- Что ж такое… Почему так мало-то?
А одна и говорить:
- Радуйся, Сафонова, это - конец. Последние проценты тебе подсчитали.
Господи! Неужто правда?.. Ушам своим не верю!
Да пришла домой, рассказала вам… так столько радости было! Мы-то думали, что и конца этому
никогда не будить, а оказалося...
Вот и насбирала потом за лето деньжат, и купила корове сенца два воза, а себе - мешок пшеницы,
потом смолола ее, и зиму эту мы с коровкой сыты были.
*Канадить – экономить.
* Денежная реформа в СССР была проведена в период с 16 декабря по 29 декабря 1947 года.
*****
*****
*****
В тот год мне вроде полегче стало еще и того, что Коля мой начал кое-что подрабатывать себе в
Ленинграде. А учился в институте хорошо! До войны-то он успел только восемь классов кончить, а
когда в сорок пятом вернулся, сразу в десятый пошёл, и в институт поступать поехал, так все на
отлично сдал… Когда я раз приезжала к нему, так преподаватель всё-ё хвалил его: у Николая,
мол, голова хорошая! Поэтому и тянула его, как бы лихо не приходилося.
Помню, отрыли мы весной ямку с картошкой да на радостях я и сварила цельный чугунок, а ребята
мои ка-ак сели возле него, так и не отошли: лупять эту картошку и едять, лупять и едять... и без
соли даже. А как раз Танька Ряснинская ко мне пришла, да стоить так-то и всё-ё поглядываить на
них, всё поглядываить, потом вышли мы с ней во двор, а она и говорить:
- Мару-усечка! Как же ты с ними будешь? - головой качаить. - Ребята-то твои почти цельный
чугунок картошки сейчас улупили!
- А вот как хочешь, милая, так и будь, - отвечаю.
Но весной гопики выручали. Пойдёте вы с Витькой на огороды, что возле речки, вскопаить он сотки
две, чтоб мерзлой картошки с котелок насбирать, а как она оттаить, и начнем её чистить. Шкурочка
на мёрзлой картошке то-оненькая была, так сразу вся и послезить, потом перекручу её через
мясорубку, поджарю, вот вы и едите эти гопики.
Да поджаривала их на сале, был у нас такой кусок сала… один на всех соседей. Подмазать
сковородку он подмазывал, а таять - не таял. Придёть так-то Мария Васильевна ко мне: дай, мол,
сало это... потом и подмажить свою сковородку, а после неё я возьму. Так вот и ходили друг к
другу, то соли пойдешь попросишь, то еще чего. Как ты думаешь: легче было... вместе-то? Ну, а
потом...
А вот что потом… Вожуся я так-то раз во дворе, глядь, - цыганка идёть:
- Давай погадаю!
Пристала ко мне да пристала.
- Отстань, - я, ей-то. - Сроду я не гадала. Вы всё только врете!
А Бариниха, что напротив жила, очень верила во все эти гадания, вот я и говорю этой цыганке:
- Иди-ка ты во-он к той-то соседке, она с мужем живёть, есть у нее, чем заплатить тебе…
- А что ей сказать?
- Да нагадай, что детей трое, что муж непьющшый... а от меня отстань.
Она подхватилася да к ней. Слышу, уже сидить, турчить там. Ну, видать и отгадала всё правильно,
да еще и своё приплела, паразитка... потом Мария Васильевна мне передала: берегись, мол,
одной женщины черной, она тебе подделаить.
Ну, ушла эта цыганка и я-то думала, что на этом и конец, скажу потом Баринихе: дура, мол, ты
дура, это ж я подослала цыганку-то. Посмеемся с ней да и всё, ан не тут-то было. На другой день
побежала я к ней за мясорубкой, а она и смотреть на меня не хочить, да положила эту мясорубку
на порог и говорить:
- На, бери... - Еще и прибавила: - Ты, Мария, к нам больше не ходи...
- Чаво? – опешила я.
- Говорят, что ты - ведьма.
Ну да, и рядом жили вроде бы хорошо, а вот такое вдруг и брякнула…
А как раз перед этим соседей вызывали в энкавэдэ и пытали про Баринова: что он при немцах
делал, чем жил? Вызывали и меня, а я еще и сказала:
- Ну, что вы меня вызываете? Кто ж его знаить, чем он жил. Разве ж мне до него было? Мне детей
надо было кормить, а не за ним следить. - А ведь было что рассказать! - И не тревожьте вы меня
больше, и не вызывайте, ничего я про него не знаю, и говорить вам не стану.
И вот теперь сам Баринов еще и прибавил:
- Есть, - мол, - люди такие, которым голову отрубят, а они поднимаются и идут.
Во как!.. А ведь учителем был…
- Да-а, - говорю, - что-то я не видела таких безголовых... кроме тебя.
И больше говорить с ними не стала, завернулася да пошла. Думала-то, что этим всё и кончится, попсихують они, попсихують и конец, - а дело вон как обернулося: так и осталася я ведьмой.
И с тех пор прекратилася моя дружба с соседями, теперь уж не пойдешь, не попросишь соли в
долг... да и того сала, которым сковородки всем миром подмазывали - тоже, а если у меня кто и
возьмёть что-нибудь, так и за своим постесняюсь сходить. И уж так отвыкла от людей, что боюсь и
в чужую хату зайтить.
Помню, умер Николай Васильевич Ермольев...
Уважала я его, добрый и умный мужик был, царство ему небесное!.. Пошла я, значить,
попрошшаться с ним, наклонилася над ним так-то… по долгу-то по христианскому, и знаешь,
сколько там народу было, так все повытрашшылись на меня! Да еще потом и судачили, будто я в
губы его поцеловала... Да кто ж мертвеца в губы-то целуить? Я только и наклонилася. Во как...
С тех пор и довольно ходить прошшаться.
А потом и отказываться перестала: ведьма так ведьма.
Как-то гляжу, идёть ко мне Вера с Рясника:
- Знаешь, Марусь, прямо и не знаю, как тебе сказать...
- Давай, говори, я не обижуся на тебя ни за правду, ни за кривду.
Помялася она, помялася, а потом и говорить:
- Слышала я, будто ты знаешь что-то…
- А что я знаю?
- Подворожить, вроде, можешь.
- Подворожить? - улыбаюся. - Какая ж у тебя беда?
- Да с мужем у нас, с Тихоном… Всё-ё мы ругаемси...
- Да-а, - говорю, - дело у тебя плохое... Вот что: возьми-ка ты водички из святого колодца и
прочитай над ней «Отче наш...», а как только твой мужик начнёть к тебе скопляться, то скорей - к
этой водичке и-и в рот ее. И держи... Замолчить - выплюнь. Ну а если у самой сердце взыграется,
опять то же самое проделай, оно и обойдется.
- Мару-усечка, неужто правда?
- Что-о ты! - говорю. - Самое верное дело!
Ну, что мне ей было ответить? Сказать: дура, мол, ты дура, прожила век и этой-то байки не
знаешь? Да пусть уж лучше так и останется.
И сходила моя Вера к святому колодцу, и набрала водички, и пользовалася ею...
Встретила её как-то, спрашиваю:
- Ну, как у тебя с Тихоном?
- Ой, ты знаешь... Лучше!
- Вот и хорошо, так и продолжай.
Посмеялися мы потом с Виктором над этой Верой: будить теперя нябось всем рассказывать, как я
ее вылечила.
Ну, а теперь про коровку свою расскажу.
Мы-то корову эту купили, когда из Орла в Карачев вернулися, и хоть старая она уже была, но
молоко давала и сено ела самое последнее, оборыши одни, да и то, не всегда я их могла купить.
В тот год… Ну да, помню, что в тот год Витька мой как раз школу кончил, он же во время войны-то
не учился, а только потом… И как раз в тот год кончил десятый класс и уехал работать учителем
физкультуры в деревню, вот и осталися мы с тобой.
А еще помню, что как раз в тот год запретили дрова на базаре санками продавать…
Кто запретил?..
Да власти и запретили!
А чем это им мешало, тоже не знаю… Но раньше-то купишь саночки этих дров на базаре, да и
протопишь хату, а теперя…
Запретили, значить, дрова санками продавать, а я и увязалася за торфом ездить… да чуть себя ни
погубила. Прямо в пропасть какую-то лезла! И волки меня чуть с этим торфом не съели, и в речке
чуть не утонула, да и корову свою... Одурела, чтолича? А что ж, от бедности и забот человек
дуреить?
А в эту зиму я всё бардой* ее отпаивала, через неделю километров за десять к спиртзаводу её
водила. Как напьется она там этой барды!.. так еле идёть назад. Да и сама несу два ведра на
коромысле, а в поле еще и жневнику* мешок надеру, приташшу, отдышуся... а на ночь резь ей
сделаю, бардой перелью, вот она и сыта была этим.
Еще ходила я в поле траву из-под снега добывать, или соломы какой старой там найду, или сена.
Помню, Бережанские колхозники как-то подобрали стог, а подонки и осталися, так я пойду
вечерком, наберу их...
А раз мужик какой-то застал меня да кричить:
- Ты чего сюда ходишь?
Но ничего… мешок не отнял, попугал только.
Через какое-то время пошла опять… А как раз под Велик день это было и половодье уже
начиналося, воду несёть!.. и мосточек-то через речку еле-еле дышыть! Но крыг* еще не было... не
было еще крыг, а то бы я тогда подумала если свалюсь с мостика-то, то ухвачусь за крыгу и
выплыву.
И вот иду я по этому мосточку, а ветер!.. И мост-то подо мной весь ходуном ходить! Только я
перебралася через него, а он... р-раз и сорвись в воду! Мостик-то... Я как пала со своей ношей на
коленки!.. и молиться: Господи, слава тебе, что сохранил меня! А то юркнула бы в воду эту
темную, да там-то меня и нашли б... с ношей этой.
Опомнилася чуть, глядь: мужик какой-то идёть! Куда деваться?..
Ну как же, а вдруг увидить меня?.. Если увидить, то ведь сразу подумаить: а-а, значить, мол, и
вправду ты ведьма, кто ж еще под Велик день ночью пойдёть сюда?.. Да спряталася за куст,
отлежалася чуть на своей ноше, а потом уже и пошла домой.
И в другой раз... Там-то, где сейчас дачи, жневник хороший оставался. Пошла я, значить, деру его
из-под снега-то и вдруг: фью-ють мимо меня! Я так-то подхватилася, гляжу: мужчина ко мне идёть.
- Ну что ж ты лазишь по снегу-то? - А сам аж трясется весь. - Ведь я чуть не застрелил тебя!
Думал, что волк...
- Что ж плохо целился? - говорю. - Да и еще раз пульнуть можно было...
А он:
- Не решился. Чувствовал вроде... - А сам так напугался! Ну, если б человека убил ни за что, ни
про что! - Дети-то у тебя есть? - спрашиваить.
- А то нету… Тройка цельная!
- Ну что ж ты этот жневник дерёшь? - А там копнушка* неподалеку стояла, так он сейчас раз-раз,
раскидал ее: - Бери, бери вот отсюда, снизу.
- Боюся, - я-то ему, - ишшо схватють...
- Да какой чёрт ночью схватить? Кому это гнильё нужно-то, кто его караулить?
И набрал мне мешок цельный, еще помог и на плечи поднять. Во, как бываить, милая...
Так-то с коровкой моей мы и жили, так-то зиму и протянули, а
в апреле…
А в апреле вышла она на огород, да и пала на ноги. Старая ж была... да и близкое ль это дело по
двадцать километров отхаживать за этой бардой! Вот она и не выдержала... Лежала прямо на
огороде, и даже водички ей, бедной, нечем было согреть.
С месяц, должно, она там пролежала, и отелилася даже. Молока, конечно, не дала, но я все ж
попробовала её теленочка отпаивать и стала у соседки молоко брать, а она что ж, паразитка!
Посымить с него сливки, а теленок пить его и не хочить… Пришла к ней раз и говорю:
- Варь, ну что ж ты делаешь!..
- Нет-нет, - глазами закрутила. - Не снимаю я, не снимаю...
- Да разве я не вижу, что это бурда, а не молоко, да еще и водой разбавленная.
И пришлося мне этого теленочка зарезать.
Зарезали и коровку мою, а мясо... Она ж старая была, худая... Ни за что я мясо это на базаре
раскидала, и на том-то дело моё с коровкой и кончилося.
И вот теперь как вспомню об этой корове, так сердце мое кровью и обольется. Как же я мучила её,
бедную… и как же сама с ней мучилася. Но она, старая, сдалася, а я помоложе была, вот и
вытянула.
А отбиваю от себя эти мысли страшные тем, что и людям-то не слаще жилося. Коля-то наш... Он
же в войну на передовую вначале попал, при самом фронте части их стояли, а тогда изобрели
чертовину какую-то, - огнём немцев палить. Повесють эту оружию солдату на плечи и теперь
должен он с ней подобраться к окопу немецкому и поджечь его... Как будто там тараканы какие
сидели… Да немец и высунуться им не давал! Как какой высунулся, так и готов. Вот и лежали
солдатики зимой в окопах этих по неделе голодные и холодные.
- Мы, - рассказывал, - как вылезем из них, так нас даже узнать нельзя было!
Из их отряда только двое в живых и осталося: кто погиб, кто замерз... Свярнулся, должно,
калачиком и замерз... Вы хоть в хате сидели, кое-как да накормлены были, а уж Николай мой
бедный так настрадался, что и не приведи Господь!
Кончилося мое дело с коровой, а молоко платить и прислали…
А вот так и прислали… Ну, скажи, есть ли совесть у государства? Где ж мне его взять-то?
Вот и пойду, бывало, на базар, куплю за последние деньги маслица топленого бутылочку, принесу
домой, отогрею, да хоть немного и отолью... похлебку-то вам помаслить, и понесу потом:
- Нате, подавитеся! У меня ж нет коровы, что ж вы с меня тянете?
А приемшик веша-аить, считаить да ставить:
- Была-а у тебя корова в этом году, была...
- Была, да нетути еще и с весны, кого ж я подою теперича?
- Иди в райком, там и жалуйся.
Пойду… а там то же:
- У вас записана корова с начала года…
А-а, что б вам!.. Ругаюся-ругаюся, кляну-кляну, а что толку-то при такой власти? Вот и носила до
конца году…
А-а, настрадалися мы, хлебнули всякого при советской власти. Сталин-то, когда царствовал*... Его
ж и назвать-то даже не знаешь как: ни то дракон, ни то еще как. Помню, как поставили его после
Ленина, так люди сразу и заговорили: Ленин, мол, в ботинках ходил, а Сталин - в сапогах,
напролом теперича полезить, и ничего под ногами разбирать не станить. И еще: он же грузин, а
грузины с ножами не расстаются, спать, и то чтоб сабля рядом лежала. А танцевать пойдуть… и
тут ножи! И такой вождь с добром, нешто, придёть? Не-ет, такой и будить: как что - убить,
зарезать!
И точно. Сколько-то он еще продержался, а потом как начал зажимать, как начал замуздывать!
Аресты началися, расстрелы… Пойдёть муж на работу, и не знаешь: вернется ль? Мы ведь в
народе жили и все его жестокости видели.
И сколько ж он людей погубил, Боже мой!.. Да все люди-то какие, что ни самый умница, то и
уничтожал.
Не знаю, не знаю... В жизни только две радости у меня и было: когда Карачев от немца
освободили и я узнала, что Коля с Сенькой живы, и другая, когда Сталин помер... подох. Разве ж
можно о нем сказать помер?
И слов нет, чтоб про него рассказать, и слов нет, как назвать его и как опозорить! Где он ляжить-то
сейчас, где его могилка-то?.. На Красной плошшади, говоришь? Ох, хоть бы потоптаться по ней, по
могилке по этой, и то б от души отлегло.
Потом Маленков заступил*. С Маленковым дело стало получше, но он же мало правил.
Потом – Хрущёв*. Ну, он хоть и шухорной вождь был, но сначала много сделал: Сталина
разоблачил. За это ему золотой памятник поставить надо. А потом как попёр в дурь! Все:
горшочки, горшочки... потом за кукурузу принялся, это запретить, то запретить, яблони налогом
обложил, мужики сады выпиливать стали, у кого корова была – продать немедленно!
Помню, стоять так-то на базаре мужик, баба его и мать… коровку продають. И мать-то так
плачить, так убивается, аж свету божьего из-за слез не видить!
- Знаешь, - говорить, - если б сейчас меня похоронили, то семье легче было б, чем корову
продавать. Дочка сейчас двойню родила, так что ж она теперича с детьми делать будить, без
коровки-то?.. Да ведь не только мы пропадём, всю деревню обобрали!
А что я думала: зачем он всё это делал… Мы ж тогда не знали, только потом… Он же тогда в
Америку съездил и дал слово обогнать её, но как обгонишь-то, где мясо взять? Вот и решил,
видать, деревни пообчистить, а в колхозах - наоборот: совсем запретил резать... Ну какой же
хозяин так делал? Мало ль летом скотины разведётся! Летом же лишний поросеночек, лишний
гусёночек, овечка - всё не помеха, а к зиме им же кормов сколько надо!.. вот и оставляли только
нужное. А Хрущёв этого не понимал и зимой в колхозах начался падёж скота.
Господи! И сколько ж скот этот бедный страдал при советской власти!.. Танька, моя сестра
двоюродная, тогда еще жива была и работала в колхозе, так что ж, бывало: придёть на ферму, а
кормить овец и нечем. Стоить этот скот и аж друг друга шшыплить от голода… ягнята - маток.
Пойдеть она к председателю, кричить-кричить там, вот и выкричить: выпишуть ей полвоза сена.
Привезёть его на ферму, кинить овцам по шшапоточке... вот только тогда и сама поесть, а то весь
день голодная и ходить.
- Мне, - говорила, - и в горло-то ничего не лезить, на этих овец глядючи.
Понимаешь, какое сердце было?
Вот так эту скотинку зимой и кормили, а весной, какие живы осталися, выгнали в поле, там же
рожь только-только зеленеть начала. Ну, скотинка голодная как хватила этой ржи с голодухи-то!.. А
разве ж можно? От зелёнки сразу живот у неё раздувается! Вот овцы тут же и пали.
Виктор тогда в редакции работал и пошел по заданию в этот колхоз, а они ле-ежать на зелёночке,
всё равно как шары какие, всё поле ими усеяно! Подошел к одной... околевала та как раз, а около
нее ягненочек бегаить. Поймал он этого барашка и принес домой:
- Мам, давай выходим...
Взялася я, правда, а знакомый Васька-ветеринар и говорить:
- И не старайся, и не трудись. Им же зимой не то что сена, а даже воды вволю не дают, так они
друг с друга иней слизывают. Вот и сбивается у них в желудке шерсть комом... Не выходишь ты
его, и не трудись даже.
А барашек этот уже веселенький такой стал, прыгать начал!.. Но потом околел все ж.
Вот и говорю теперь: как же я страдаю по скоту по этому! Как началися эти колхозы, так и стали
его мучить, и мучають до сих пор. Люди-то ещё кой-как сыты, а скот...
Господи, и когда ж эти их страдания только закончуца?
Так-то, если увижу какую лошадку справную, сердце моё и отойдёть, вроде как и радостно мне
станить...
Да это конюх тут один из больницы мимо нас ездить, и лошадь у него, как качулка круглая, вода на
ней не удержицца!
- Ох, и лошадка у тебя! - говорю ему как-то. - Ухоженая, чистенькая.
- Ну что ж... не знаешь, чтолича?
А он сам с Рясника, из породы кулаков. Ему-то хоть и не пришлося пожить, похозяйничать как
надо, отцу только, но, видать, кровь крестьянская в нём и до сих пор еще осталася.
*Барда - отходы от выгонки спирта.
*Жневник – остатки от сжатой ржи.
*Крыга – глыба льда.
*Копнушка – небольшая копна сена.
*1924 – 1953 год.
*1953 – 1956 год.
*1956 – 1963 год.
*Компания по выращиванию рассады в горшочках и повсеместным посевам кукурузы.
*****
*****
*****
Осиротели мы тогда без коровки-то… И подошло такое, что надо было решать: чем бы таким
заняться, чтоб детей вытянуть, выучить? Пойти работать туда, где хорошо платють и где украсть
можно... в торговлю? Так знала, что трудно там честным оставаться, не захочешь сам воровать,
так заставють, вот и угодишь в тюрьму.
Боялася я воровства этого всю жизнь, как огня какого! Сенька-то еще до войны, когда
заведуюшшым гаражом работал, мог покрышки десятками на сторону сплавлять, но как заикнется
об этом, так я сразу:
- Ты мне и копейки ворованной в дом не приноси! Учти, если тебя посадють, так я и куска хлеба в
тюрьму не передам, понимаешь ты это? Тружуся я, молочко продаю, сыты мы, обуты-одеты, вот и
слава тебе, Господи!
А говорила так Сеньке потому, что и сама всю жизнь старалася жить честно… и даже в самые
страшные годы.
Помню, как-то вскорости после войны накормила вас с утра, а вечером и нечем. Легли вы спать
голодные, а ты никак не заснешь! Ляжишь и плачешь.
- Чего ты? - спрашиваю.
- Есть хочу...
- Галечка, доченька, потерпи! Засни как-нибудь...
Ну, заснула ты, наконец, а у меня и полезли в голову мысли всякие: надо идти воровать, нет
другого выхода! Волчица ж воруить… медведица тоже своим детям таскаить, почему бы и мне?..
Да это я днем ходила на речку белье полоскать, а сосед как раз ямку с картошкой открыл, и я как
заглянула туда!.. аж сердце мое захолонуло. Вот и решила теперь: пойду, хоть ведро наберу.
А как раз ночь была тё-ёмная... Взяла мешок, пошла. Дошла до горки и тут-то... как в голову меня
кто толкнул: что ж я завтра ребятам своим скажу? Спросють утром: где ты, мам, картошки-то
столько взяла? Ведь обязательно спросють! И что отвечу? Обменяла? А где ж ночью обменяешьто?.. Догадаются, сообразять: давай-ка мы пойдем, мы молодые, если что, выскочим да уйдем, а
тебя, если поймають, то там-то, в ямке этой и убьють.
Обдул меня ветерок свежий... вот и одумалася: о-ох, нет... разве ж это выход из положения? Ну
украду я, ну поедять дети мои, покормются, а дальше что? Опять красть?..
До чего ж ты опустилася, Мария Тихоновна! Ведь сроду за тобой такого не водилося. И разутыраздеты были, и голодные-холодные сидели, а что б крошки чужой!.. И в мыслях не заводилося, а
теперь и… Господи, да что Бог дасть! И вернулася. Перекрестилася, легла.
А на утро... Платье у меня кружевное американское было… Откуда?..
Да тогда ж Америка все нам вешшы разные присылала…
Да нет, поношенные, конечно, собирали их там, видать, да к нам пароходами и пересылали, а
потом уж райкомы распределяли их кому что. В Карачеве-то мне, правда, ничего не досталося, это
ж надо было ходить, просить, заявления писать, а как я пишу-то?.. неграмотная. Но от сестры
привезла я как-то цельный узел этих вешшей…
Ну, да, тогда ж Андрей секретарём райкома в Жуковке был, Динке и досталося кой-что… вот и
платье это черное кружевное. Всё-ё я потом берегла его на всякий случай: кто ж его знаить!..
таскаисся везде, стукнить кто по голове, помрёшь, так в чем положуть-то?
И вот встала я тогда раненько, взяла это платье да и пошла к Таньке на Масловку. Прихожу:
- Тань, - говорю, - дай ты мне ведро картошки, пожалуйста, возьми себе платье это. Совсем нечем
детей кормить! Голодные легли, а встануть... что дам им?
- Марусь, - она-то, - у меня ж у самой...
- Да знаю я!.. Но есть у тебя все ж картошка, хватить и до новины, а у меня уже нонча есть нечего.
- Ладно, давай твое платье.
И полезла в погреб, и достала ведро картошки. Принесла я ее домой, отварила прямо в
шулупайках... разве ж ее тогда чистили!.. накормила вас, и еще осталося сколько-то.
Почистила её, потолкла, мучички туда чуть сыпанула, намесила оладушек, понесла на базар, а
там их моментом и расхватали. На вырученные деньги ведро картошки купила и опять – оладушки
и себе, и на базар. Так и прожили мы сколько-то. Базар выручил.
Так что, не верю я, когда так-то слышу: выхода, мол, никакого не было, детей надо было кормитьобувать, вот и… Всё это от слабости человеческой, выход всегда можно найти, что б совесть свою
не потерять. Ведь обязательно придёть к нечестным расплата! Стануть силы уходить, и догонить
тот момент, когда начнёть нечестный мучиться, когда лихо ему станить, и ни заесть, ни запить ему
тогда, и деньгами ни засыпать ту подлость, что накопил, и не искупить ни-ичем, из души не
вытравить.
Вот поэтому и стала тогда к базару прибиваться.
Чем?
А начала опять с оладушек. Пойду, куплю муки, картошки, напеку их... хоть раз вволю накормлю
вас, а остальные и продам.
А раз попробовала еще и петушками заняться…
Да вот какими…
Наплавил Витька из свинца формочек, купила я сахарку и вот сваришь сироп, подкрасишь его
свёклой, зальешь в эти формочки, палочку туда воткнешь, что б держать-то за что было,
застынить он, - вот тебе и петушок красненький на палочке. Красивые получалися!.. Пойду с ними
на базар, продам… да ещё и себе сахарку на чай останется.
А как-то не получилися они, застыли плохо, и ты знаешь:
ка-ак сели мы, так и пососали этих петушков за вечер! И никаких сил не было остановиться. Вот и
незадача.
Чем еще занималася?
Да после петушков этих ломала-ломала голову и надумала: займусь-ка я одеялками. Еще мать
всё-ё так-то говорила: «Учись одеялки шить. Сошьешь, а тебе за работу и принесуть. Конечно,
богатства с них не наживешь, но сыта всегда будешь».
Вот и начала...
Трудно, конечно, было, - помочь-то некому! Тебя так-то дождуся из школы:
- Доченька, помоги! Постегай со мной, а то к базару не управляюся.
Сядешь... а потом гляну так-то, а ты уткнешься в одеялку эту носом и спишь. Но выстегаю все ж,
продам... На хлеб хватало! А потом стали забирать с этими одеялками.
Ну, да, и этого нельзя было делать по ихнему… И сколько раз, бывало, схватють, приведуть в
милицию и сразу:
- Где сатин взяла, где вату достала?
- Да на базаре купила! Я-то продаю, вот и мне продали.
- Может, тот человек украл!
- Ну и ловите его, я-то тут при чем?
Мучають-мучають, терзають-терзають!.. хоть возьми да вешайся. Один инспектор даже так
привязался, что на дом стал ходить и проверять. Что делать?.. Так, бывало, под полом устроюся
шить. Но крепко ж темно там! На потолок... И вот стегаешь там одеялку эту, иглой-то колешь
сатин, а она идёть через него и посвистываить. Ну кто ж его услышить, свист-то этот? А тебе и
кажется, что как раз сейчас придёть этот проверяюшшый и услышить.
Как-то выборы были, а у нас в доме ну совсем есть нечего! Состегала одеялку, побежала с ней на
базар, еще и не развернула ее даже, а меня и схватил один... рыжий такой, противный
милиционер! Схватил, и в милицию, а там - другой сидить:
- Что, Сафонова, опять тебя привели?
Как стало мне обидно, как разрыдалася я!.. А тот, что за столом, и спрашиваить:
- И что ты так рыдаешь? Нет ли у тебя запрещенного чего?
- Есть! - кричу. - Листовки у меня спрятаны!
И что ж ты думаешь?.. Как стали меня раздевать!..
А у меня-то одёжи теплой не было, так я, бывало, натяну летник, а под него еще каких-нибудь
тряпок, и вот этот рыжий как начал их расстёгивать!.. Плачу, рыдаю:
- Вы с женами под ручку голосовать идёте, а меня, вдову с детьми голодными и защитить даже
некому...
Но что поделаешь? С властью не поспоришь.
Так-то и сбылися материнские слова: «Сошьешь одеяльце, а тебе и принесуть за работу. Богата
не будешь, так хоть сыта». А теперь, значить, и этот кусок хлеба изо рта вырывають.
А потом и еще хуже стало. Ну так оголтело гонять стали, так оголтело, что ни под полом не
спрячешься, ни на потолке не усидишь. Вот и подумала: сколько ни будить это продолжаться, а
десятку мне определенно влупють, один милиционер так прямо и сказал:
- Это тебя мы пока милуем, а по закону таких, как ты, судить надо. И вот если осудят тебя... а
теперь ниже десятки не дают, то отсидишь ты своё, приедешь к своим ученым сыновьям в Москву
жить, а тебя к ним и не пропишут, - ты же судимая!
- Да я в Москве и не собираюся жить! - говорю. - Только б детей вытянуть-выучить.
- Тогда патент бери.
- Да иди ты… Какой патент? Если что и выручаю, так и хватаить только на новую одеялку да детям
на хлеб.
- Понимаю я... Но тебе больше нельзя так.
Что делать?.. Профессии-то у меня никакой. Грузчиком идти? Так сила уже не та. Уборщицей, на
сто рублей? Так как раз столько ж буханка хлеба на базаре стоила. Идти просить помощи у
государства? Нет, не так воспитали нас, уж на что лихо было, и голод, и холод терпели, а все не
сдавалися. Это, видать, надо иметь натуру другую, чтоб идти да просить, а мне, бывало, как
скажуть в учреждении слово обидное, так сразу слезы и навернулися.
А-а, подачки эти! Что, проживешь на них, чтолича? Это не выход в жизни, надо искать что
попрочней.
Вот и решила к земле прибиватья, только к ней снова и прирастать. Всё предки мои на ней жилитрудилися, вот и я... Вернусь-ка к ней, родимой, опыт крестьянский у меня есть, на бахше ведь
работала да и с матерью на огороде толклася, земля у меня есть, хоть и восемь соток, а свои…
А еще как-то с Витькой и новину у речки вскопали, посеяли просо, так сколько ж уродило!.. Пудов
шесть, должно. А на другой год насажали там кукурузы, и зимой кашу из нее вам варила. Как ты
думаешь, поддержка?
На земельке-то… это тебе не на голой кочке, как-то прочней жизнь на ней получается.
Вот и начала с парников…
Сколотил Витька мне три рамы да еще оконные зимние пришлося выдрать, хоть и холодновато
еще было...
А их мне как-то Сергей Кадикин сделал. Встретилися мы с ним раз случайно, обрадовался он!..
много расспрашивал обо всем, а потом и говорить:
- Я нонча в городском саду сцену достраивал, артисты приедут. Приходи-ка на концерт...
А я ему:
- Сергей, у меня ж и платья-то подходящего нету.
- Ну что ж, приходи в этом...
- Стыдно. Люди ведь разодетыми придуть. - И еще сказала тогда: - Ты же знаешь, между нами
моря…
- Нет, Мария, - и улыбнулся грустно так! - Уродуем мы жизнь свою сами, а потом и расплачиваемся
за это.
Вот так-то и поговорили с ним тогда...
Ну, а потом спрашиваить:
- Как хата твоя? Теплая зимой?
- Ужасно холодная, Сергей, ни-икак в морозы не натопишь!
А он и говорить:
- Это потому, что рамы у тебя одни, надо вторые вставлять. И я тебе их сделаю. Приду вот только,
обмеряю…
Вот и приходить раз... В костюмчике, в сапожках, в белой рубахе... хоть и лет сколько прошло, а
красивый, как и был... Ну, вот, обмерил окна, да и присел записать у стола. А там как раз чернила
с краю были прилеплены… и опрокинься пузырёк этот!.. и пролейся чернила, и залей ему костюм!
Я как глянула, так и обмерла прямо.
А он:
- Да ничего, не волнуйся!
Да как же не волноваться-то? Ну ты подумай только: весь бок ему эти чернила залили!
- Что ж теперь делать? - бегаю возле него.
А он только смеётся:
- Да успокойся ты, не огорчайся! Что костюм… Костюм - дело наживное.
Веселый был...
А помер раньше меня... от рака. В последний раз встретила его как-то, а он бле-едный,
осунувшийся стоить.
- Да что с тобой, Сергей? - спрашиваю.
- Знаешь... Занездоровилося что-то. И на работу еле-еле хожу.
Посмотрела на него… и молоньёй пронеслося в голове-то, как сосватали меня тогда за Сеньку, а
Сергей и узнал об этом, но не прибежал, не увёл меня к себе, как проплакала тогда всю ночь, как
утром подошла к окну, посмотрела что он на крыльце своем стоить, ждёть меня... И опять, как
ножом по сердцу: ну чего ж прибежал-то тогда, не схватил, не увёл!..
Ну, вот… Встретила я его уже больного, а спустя сколько-то окликаить меня на улице Настя,
сестра его двоюродная, да и говорить:
- Марусь, ты знаешь... Сергей помер.
Сердце мое так и оборвалося:
- Ну, что ж... царство ему небесное, - только и сказала.
А она и начала:
- Очень хотел он перед смертью тебя повидать, но сестра побоялася: как жена-то примить?
А напрасно... поговорили бы мы с ним в последний раз...
На том-то всё и кончилося.
А тогда сделал он мне вторые рамы, привез, сам их и подогнал. Напоила его чаем... как раз Витька
из деревни медку привез, наговорилися мы с ним вволю, набеседовалися!.. и так на душе у меня
потом радостно было!
А вот теперь, значить, и выдрали мы с Витькой его рамы.
А шуточное ли это дело на такое решиться? Ведь погнить на парниках могли.
Говоришь: и до сих пор еще живы-здоровы?
Да нет, не очень-то и здоровы! Только тронь... и не соберешь их. Вот тогда-то, на парниках этих, я
и подорвала свои рамы. Ну-ка, всю весну пролежать и под снегом, и под дождем!
Говоришь, Петр первый колокола снимал, когда лихо было? Снима-ал... Только у Петра колоколов
по Руси вон сколько было, чего ж не снимать? А у меня рамы эти - одни.
Но что тогда было делать?.. Выдрали мы их и посеяли под них помидоры для рассады.
Потом начала и литературу почитывать по этому делу, - то Витька из библиотеки принесёть, то
сама куплю. Стала и в сортах разбираться, посею семь-восемь, а потом и выберу какой
подходящий.
Ну, да, покупали рассаду неплохо, но тогда помидоры эти только городские сажали. Когда я на
бахше-то работала… идешь, бывало, мимо них, поднимешь так-то ветку, а они ви-исять на ней
красные, красивые! Но боже упаси, мы и в рот их не брали, если только на кого рассердимся, чтоб
попугать… Поймаем, намажем губы этими помидорами… и до чего ж противными казалися!
А раскушали мы их только на Украине, когда продавать туда одежонку нашу ездили. Помню,
купили как-то на базаре яиц вареных, помидоров этих, соленых только, вот и распробовали. Ох, и
до чего ж вкусны были!
Ну, а теперь вот… Деревенские еще не привыкли к ним и если брали рассаду, то всё только для
пробы, по десяточку, а городские уже раскушали и помногу сажали. Но только красные, к розовым
до-олго мне их приучать пришлося.
Они ж крупные были, каждый, нябось, по полкило! И вот вырашшу их, принесу на базар, разложу, а
они лежать так-то кра-асивые, здоровеннные... Подойдуть покупатели, стоять, дивюцца на них, а
брать - не бяруть. Мелкие покупають килограммами, а эти... Ну, а когда распробовали, так сотнями
стали брать рассаду эту.
Потом и капусту сажать мы начали. А в Карачеве ее же плохо брали, овошшы-то у всех свои, вот и
стали с Витькой в Брянск ее возить. Мешка четыре набьем и-и туда. Но автобусы-то еще не
ходили, так мы на попутках добиралися. И сколько раз, бывало, голосуешь-голосуешь, сядешь,
наконец, а она проедить сколько-то, а потом или сворачиваить куда, или сломается. На другую...
Пока до Брянска дотянешь, так и духу твоего не станить.
А когда автобусы пошли, то стала я и одна возить, чего ж двоим мотаться? Привезешь эту капусту,
дашь рубль какому-нибудь дядьке, он и перенесёть мешки на базар. Или сама... заметишь
знакомую из Карачева, попросишь: присмотри, мол, а потом и перетаскаешь по мешку.
И продавали мы ее ранней весной, а в ту пору - или дождь со снегом, или холод. Другой раз
начнешь её из мешка на прилавок выкладывать, а она и примерзла. Что делать? Да засунешь
кочан за пазуху, отойдёть чуть - выставишь. И хорошо, если покупають хорошо, а то стоишьстоишь с этой капустой...
Но уж как продашь, да еще в автобусе место захватишь, когда домой едешь, да еще везешь вам
что-нибудь поесть!.. Во когда радость, во, когда счастье! Сидишь и только мечтаешь.
Трудное это дело - огородничество… Вот и с капустой этой столько возни было! Бывало, как
морозы сильные пройдуть, поднимаешь ее из подвала, обрезаешь гниль, под опилки прячешь,
сверху слой снега насыпаешь, а как в Брянск ехать, отрываешь ее, обчишшаешь и - в мешок.
Так с февраля с ней и возишься.
Да и с другими ранними овошшами не легче было, - то заморозок, укрывать надо, то засуха,
поливать, а если дожди затяжные начнутся, того и гляди: не загнили б!
Ну, а когда вырастишь, понесёшь на базар… И покупають вроде, а всё-ё косо смотрють. Особенно
трудно при Хрущеве было, крепко ж он на частников нажимал! Ни коров что б не держали, ни
свиней, да еще и газета вышла, где он частников-огородников клеймил, а раз Хрущев, то и люди...
Поехала я как-то с капустой этой, взяла весы, разложила ее, а тут и подходить мужик какой-то,
камсой* торговать собирается. Подходить он, значить, и сейчас:
- А-а, частница. Частников гнать отсюда надо!
И как начал все раскидывать! Кочаны мои покатилися, весы столкнул, гирьки разлетелися. Стою я,
гляжу... заплакала аж: что теперича делать-то? Тут и бабы на него закричали: сукин сын, мол,
такой-рассякой! И вдруг подходють двое:
- Что такое? - спрашивають.
- Да вот, - говорю, - подъехал, смахнул весы мои, товар весь разбросал...
И мужик этот начинаить объяснять им: товарищ Хрущев, мол, сказал, что всех частников... А они к
нему:
- Ну-ка, подбери... Подбери! - Хоро-ошие такие мужчины оказалися, представительные. - Ишь
какой! Порядок приехал наводить...
Ну, собрал тот всё, и весы мои поставил на место, и капусту...
Во, видишь, что агитация делаить? От нее-то, от агитации этой, народ потом и смотрел косо на
огородников.
И без них, вроде, не обойтися, а ушшыпнуть обязательно надо, и как что: а-а, дерёте, мол, деньги
за траву разную!
А сами чего эту траву не вырастите, трудно?
Конечно! Брехать… оно всегда легче.
Наконец, капуста эта так нам надоела, что Витька и до сих пор щи из нее есть не хочить, вот и
прикончили ее.
Стали опять рассаду помидорную вырашшывать, ведь рассаду-то в корзинках тогда возили, это
тебе не мешки тягать. А продавали ее в Бежице, приедешь в Брянск, а там - пересадка, надо на
электричку поспеть. И слава тебе, Господи, если она рядом стоить, а то через поезд, через два к
ней ныряешь под вагоны, корзинки за собой тягаешь, и уж как выскочишь из-под них, да как
сядешь в электричку эту, так сердце чуть ни выскочить из груди!
Раз так-то вынырнула я из-под вагона, глядь: знакомый один стоить, Сенька с ним в пожарке
работал. Помог он мне корзинки в электричку заташшыть, расспросил: как дети, как одна
мыкаюсь?.. Потом еще раз встретилися, а на третий он и говорить:
- Знаешь, давай-ка с тобой сходиться жить.
Хороший такой мужик был, хозяйственный, а жена у него така-ая некрасивая была, прямо чувилда
какая-то, и вот, значить, недавно развелся он с нею, а квартира за ним осталася, в Брянске.
- На каких же условиях сходиться будем? - спрашиваю.
- Ну, что... Старший сын твой пусть учится, среднего тоже куда-нибудь проводим, так что ребята
твои, можно считать, уже отошли. Ну а девочка… девочка у тебя смазливенькая, так мы ее годов
семнадцати замуж отдадим.
- Здо-орово ты рассудил, - говорю. - Ребята, значить, отошли по твоему. А как ты думаешь:
сможить Николай без помошшы моей учиться? Ему ж и белье нужно, и обувка, и прокормиться,
когда на каникулы приедить. А Виктор? Куда ж я его провожу? Малый здоровый, съестной, как же
он без меня?.. А дочка? Значить, ребят я выучу, а её и ладно? Коне-ечно, найдется сейчас
женишок, глядишь, годам к двадцати - двое детей, вот и завязнить сразу в семье, зачичкается...
- Ну-у, ты рассуждаешь, - отвечаеть, - правильно, по-матерински...
- А ты как рассудил, по-отцовски?.. Не-ет, дорогой, ничего-то у нас с тобой не получится.
На том-то с ним и разошлися.
Да на что он мне, этот замуж-то?..
Помню, Танька, знакомая моя Ряснинская, замуж так-то вышла, а у неё трое ребят еще
оставалися, и ребята хорошие были, даже как-то летом нанялися стадо пасти и заработали на
зиму картошки, хлеба. Так взвертелося этой Таньке, вышла она замуж, и что ж ты думаешь? Такой
сукин сын попался! Пить начал. Ну, раз пьёть, завелися у них в семье склоки, вранье разное, а ты
знаешь, как детская душа? Она сразу все схватываить! Попробуй-ка ты ему раз наври, попробуй
другой, а на третий - ты у него всю веру потеряешь! И потеряешь ни на день, ни на два, а на всю
жизнь. Во, как ребенок… Ложь-то души детские и калечить, вот и у Таньки этой пошло всё
наперекосяк: двое ребят в тюрьму сели, и от мужа она никак не отделается.
- Не знаю, как и быть... - жаловалася мне. - Повалился он раз возле калитки пьяный, как свинья, а я
гляжу на него в окно и думаю: ну, слава Богу, замерзнить теперь. Жду час, другой… потом выхожу
на улицу, а он и спить себе! Красный весь, как рак, и под ним аж снег вытаял, а спить! Ну, ты
подумай только: на снегу, в мороз пролежать столько-то и не издохнуть?.. Да вташшыла его в хату,
а он, паразит, и не заболел даже, хоть бы что!
А-а, муж этот!.. Тут и так тошно: и в парниках ишачишь, и корзинки на базар ташшыш,
задыхаешься прямо, домой придешь - надо детей накормить, обстирать, а тут еще и муж?.. Да
ведь ему и сготовить поесть надо, и позаботиться о нем, и ночью угодить, и одеться получше, а у
меня одно платье только и было, а под ним - ничаво!
А еще – и забота о детях великая, за ними ж каждый момент глаз да глаз нужен!
Помню, когда в Боровке жили, в нашей воинской части рыбу часто давали: судака, белугу, севрюгу.
И рыбу-то мы эту ели, головы выбрасывали, а деревенские ребятишки проберутся так-то под
проволоку, наберуть этих голов в мешок и-и домой. Они ж головам этим рады были, как... как не
знаю чему!
И что ж мои ребятки? Обызрели* как-то этих ребятишек и отлупили. Приходить мой Витечка
домой и хвалится:
- Мы нонче ребят колхозных побили.
- Ах, бессовестные твои глаза! - говорю. - И этим-то ты хвалишься! Голодный ребенок лез под
проволоку, рисковал, набрал, наконец, голов этих... Там-то, в деревне, матка отварить их, с
картошечкой он поесть, а ты и отнял? Бесстыжие твои глаза!
Гляжу: надулся мой Витька, убежал.
Вот и до сих пор ему стыдно, как вспомнить…
Во, видишь? Ну а если б я тогда по-другому как сказала: а, мол, вечно этим колхозным мало!
Всего-то у нас в магазинах полно, а они всё-ё голодные. Так им и надо, лупите их, да почашше!
Если б так сказала, каким бы мой Витечка вырос, как ты думаешь?
А к тому времени, как жених мне этот подвернулся, Витька мой уже здо-оровый вымахал, взяли его
в газету Карачевскую работать, и днем-то он всё на работе был, а как вечер - гулять... А я, бывало,
иду так-то к поезду с корзинками в пять утра, а из клуба молодежь вываливается: пьяные, дерутся,
хулиганють! Ну, думаю, помилуй Бог, и Витька мой так!..
Он же горячий был, заводной, вот и думалося всё: какое б дело ему такое подсунуть, чтоб не
таскался где зря?
Потом гляжу: взялся он писать... и с трех лет это у него было. Николай все больше с железками
возился: возьмёть, к примеру, утюг, сейчас колеса к нему приладить и возить по хате, сигналы
устраиваить. А Витька все писал. Пристанить так-то ко мне:
- Дай карандаш.
Дам. Вот и сидить потом, царапаить им, а потом взберется на коленки и просить: читай, мол. А что
читать-то? Закорюки одни... Выпытаю что-нибудь, сочиню басню какую и начну... вроде как читать.
Угадаю – засмеется, и опять писать.
Вот и теперя начал... Хорошо, спокойно мне стало, не идёть куда зря, не таскается, а я думаю:
надо еще больше его заинтересовать. И написала раз про то, как раньше жили, дала ему
прочитать, а он и прицепился, и присох к писательству этому, как гриб какой. Я-то думала:
пройдёть молодость, пройдёть и это, ан нет, ишшо и до того дошло, что другой раз и на огород не
дозовешься, - сидить и пишить.
Да еще и в университет заочно поступил, стал на экзамены ездить. Как весна, как самая работа на
огороде, а он марш в Ленинград! Уедить, вот и мотаюся одна: и посадить надо, и полить... Ведь
это сейчас у нас и колонка есть, и шланги, а тогда всего этого и в помине не было! Вот ночью и
тягаешь ведра из-под горки из святого колодца, чтоб утром хоть по литровочке да полить под
каждый корешок.
Теперь как вспомню все это!.. Труды великие. И откуда только сила бралася?
А все равно на пустой картошке сидели.
Помню, уехал Витька в Ленинград, а я рассадки продала да пряников тебе купила, так смотрю, а
ты забилася на печку и пряник этот ни то ешь, ни то целуешь...
Так-то всё говоришь: желудок, мол, у тебя болить. А как же ему не болеть-то? Ребята хоть с
детства кое-что заложили, и мясца поели, и маслица, а ты сызмальства, с самой войны, всё-ё Бог
знаить на чем! Хлеба, чайку и то не вволю. Прибягишь, бывало, с улицы, кружку воды выпьешь и
опять бегать...
А-а, помнишь, как и за хлебом ходила?..
Ну, да, это уже твоя обязанность была. Встанешь в пять утра, выстоишь в очереди эту буханку,
принесешь домой... а я и разделю ее вам на равные части. Ну, Витька свою р-раз и съел, а ты и
положишь, а потом бегаешь-бегаешь на улице, прискочишь домой, схватишь свой кусочек да и
отшшыпнешь чуть... как от лакомства какого. И цельный день так шшыплешь, а Витька ходить и
злицца: во, мол, у Гальки хлеб еще есть!
- Ну, чего ж ты злишься-то? - скажу так-то. - Если она маленькая, так что ж, и хлеба ей меньше
давать? Ей же расти надо.
Но летом все ж попривольней нам жилося, - и то с огорода продашь, и другое, и сам поешь и
деньжат соберешь. Ну а потом купишь на них к холодам обувочку какую, одежонку, дровец, вот и
нетути этих денег, и сиди зиму на одной похлёбке…
Помню, ташшыть Витька из печки похлебку… а она прокисать уже начала. Услышала собака, что
он чугунком гремить да и вылезла из-под кровати. Кот с печки спрыгнул. Налил Витька и им...
Собака нюхнула раз, другой, да завернулася и пошла прочь, кот тоже прыг на печку, а Витька мой
сидить и-и наворачиваить эту похлебку! Наелся, и опять писать свой роман…
Вначале я и боялася читать его писанину, думала: плятёть, нябось, белиберду разную, а потом
все ж решилася, прочитала... Местами и хорошо написано, даже я и всплакнула, где про
раскулачивание-то… А если подуматьь… Дмитрий-то, герой его главный… Ну, кто он? И ни из
бывших, и ни из крестьян… даже и не подочтешься. Вот это мне и не к души. Ну, а мужицкое дело
у него ладнее получается, всё вроде бы к ряду.
Вот и до сих пор всё пишить, пишить, а кому всё это нужно будить?
Ну да пусть. Надо ж человеку что-то и для души иметь?
Без этого нельзя.
*Камса – солёная килька.
*Обызрели - нашли, узнали.
*****
*****
*****
Часто бабы так-то и спросють: и чего ты, мол, к детям жить не едешь?.. А у меня сердце замираить
с землей расстаться! Она ж меня и теперь кормить, и в те годы лихие спасла.
И как бы трудно на ней ни было, а самая она добрая и благодарная, земелька-то!
Вот и кажется, что не смогу уже без неё. Как весна подходить, как где-нибудь замелькаить она изпод снега, так сердце мое и заволнуется, и забуду я сразу все трудности, стану по растеньицам
разным скучать. И даже представить себе не могу: как бы я весну без всего этого прожила?
Трудно, говоришь?
А как же?.. Трудно. Другой раз за день так наморишься, что к вечеру от усталости не охаешь, а
стонешь прямо! Ляжешь, заснешь только, а тут вставать уже надо, идти печку в теплице топить. Не
могу же я растеньица эти бросить в холоде? Они ж страдать будуть, они ж живые, это всеодно, что
ребенка на улице оставить. Вот и оденуся, выберуся еле-еле на улицу, присяду на порожек...
свежим ветерком меня обдуить и по-ошла. Приду к ним, поздравствуюся:
- Ну... как вы тут? Живы, здоровы?
Смотрю, а они листочки свои поскрючили, сожмалися, как-будто им так теплеича. Ан нет, знаю:
холодно им. Затоплю печку, глядь, и распустють они свои крылышки, и зарадуются сразу... Живые!
А что же ты думаешь, не живые? Они только не говорять.
Нет, не смогла бы прожить без огорода, без растеньиц этих, скука была б несусветная! Да что
скука, а вот тоска… Во когда лихо! Как скуёть тебя тоска сердечная неисходная, так ты и не
найдешь куда себя деть! И не спасешься ты от неё, от тоски этой, и съесть она тебя сразу, за
неделю одну.
А на огороде я развлекаюся. Да потом у меня и мысли все заняты: как бы не случилося чаво, как
бы не поморозить, как бы что... Опять же, кровь крестьянская, в какой среде человек родился, так,
значить, к этому делу и прирос… как все огородники Карачевские. Они ж прямо одержимые! Все б
им, как жукам навозным, рыться, копаться.
Во, Вера... Детей своих у нее не было, так одна живёть.
Пенсию получаить, и думаешь, ей деньги еще нужны? Не-ет, ей бы только работать, работать, как
тем лошадям, которые лебедку возле шахт всю жизнь крутили. И старыми уже стануть, и
отпустють их, а они всё-ё кругами ходють...
И сколько ж раз Вера эта зарекалася: брошу, больше не буду! А как весна подошла, впряглась и
по-ошла. И такую работоспособность развиваить, что в колхозе бригада человек пять с лошадью и
механизацией того не сработають, что одна она... да куда там пять!.. десять человек толочься
будуть. Заработала денег кучу, даже счет в банке открыла, а ходить одетая в черт-те чём. Говорю
ей как-то: ты бы о себе, мол, подумала, одежа-то твоя совсем износилася, а она:
- Да ну ее к черту! Какая разница?
И что ж ее деньги?.. Сестра у нее больная ногами лежала, так Вера детей ее за свои деньги
выучила. Потом еще и дом ей купила, а себе в нём только одну комнату отговорила… так, на
всякий случай, если заболеить и ходить не сможить.
А тут еще зять сестрин пристал: что ты, мол, всё с коляской на базар таскаешься, давай мотоцикл
купим, я на нём возить тебя на базар буду. Ну и купила она ему мотоцикл... Раза три, должно, он
ее только и свез...
И с домом так-то. Сестра ее вскорости померла, а муж снова женился и на что им теперь Вера?
Пойдёть она, разве, в дом этот?
- Да ладно, - говорю ей как-то, - не горюй. Хватить тебе и халупы, в которой живешь.
Так-то, как Вера, и полковник бывший...
Когда он в отставку вышел, то и вернулся к земле, как предки его. Бывало, идеть по базару, а у
него одна калоша глубокая, а другая мелкая, вот и хлындаить в них... Говорю как-то:
- Да купите ж вы себе хоть калоши новые!
- Да ладно, - он-то. - Некогда.
Некогда ему, значить... А в хате - пол земляной. Как построил ее после войны, так и осталася. И до
смерти до самой всё-ё он огородом занимался, и уж таскался еле-еле, а всё равно... пока так-то
раз продавал на базаре рассаду, нагнулся ее в газету завернуть да ткнулся и помер сразу.
А на базаре этом уже двое огородников так померли. Там ведь, милая, и поволноваться надо, и
понервничать. Другой раз такая незадача! И товар хороший, и всё... а сидишь, как оплёванная. Вот
одна знакомая так-то сидела-сидела и... брык!.. упала и конец! Жара, вспекло… И другая... забыла,
как ее звали?.. прямо на базаре её и парализовало. Свезла ее дочка в больницу... хоть бы дома
оставила, поухаживала!.. а то там-то, в больнице, она и померла.
Продавать - дело трудное. Это надо терпение иметь, здоровье крепкое, да и приучить себя к этому
делу надо.
Во, Баринов... То сама Бариниха всё продавала, а когда померла, надо ему ехать. А он и не смог...
так и не передолил себя.
Да и Виктор наш. Помнишь, как капусту продавал, когда я ногу сломала? И до сих пор никак не
забудить этого базара! Сколько годов прошло, а он и сажать капусту эту не хочить, и глядеть на
нее не можить, и даже есть.
Кто не сможить себя передолить, тому лучше и не браться за это дело. Во, Маня... Баба простая
была, работящая, вот и занялася огородом, а муж всё-ё не в согласии с ней был! Он же офицером
когда-то служил, а эти офицеры - люди испорченные и всё из себя воображають что-то! Да и
агитация свое делала, бывало, всё турчать так-то: частников презирать надо, частников с базара
гнать надо, да и вообще: торговать, мол, стыдно!
И вот как-то заболела Манька, а тут как раз рассада подоспела, продавать её надо. Пришлося
ему... Поехал он. Поторговал раз, другой... А знаешь, как рассаду продавать-то? Сидишь возле
коляски, считаешь ее, вот руки и в земле. Ну, поехал он, значить, опять... а как раз погода пло-охая
была, базар никудышный. Как посидел там, как понервничал!.. Пришел домой и повесился. И рук
даже не помыл. Так с земляными руками его и нашли в сарае.
А Манька как ахнула!.. Заболела, заболела, да месяца через четыре на тот свет и пошла вслед за
ним.
Осталася дочка. Но огородом заниматься уже не стала... Недавно я шла из бани, а с дороги как
раз огород ихний виден. Бывало-то, как иду мимо, всё-ё так-то посмотрю: и что там у Маши, как у
нее? Вот и у дочки: огородец смеется прямо! Помидоры уже краснеють, капуста... во-о кочаны
какие! Но мало, для себя только. Спросила:
- Чего ж не торгуешь-то?
- Ну-у... Торчать на базаре? А потом пальцами на меня указывать будуть?
Так то, милая, отбить человека от земли не долго, а вот приучить!.. Приучать поколениями
цельными надо.
Вон, с Мишей-огородником как получилося?..
Большой, сильный мужик был, сам-то день и ночь на этом огороде копался, а семейные и не
хотели: как же, будем мы в грязи, мол, возиться! Ни жена, ни сын, ни дочка...
Бывало, едить в Брянск рассаду продавать, так две корзины через плечо перевесить и еще одну в руках нясёть. И корзины здо-оровенные!.. Жил он на том краю Карачева, а попробуй-ка ты их
оттуда до вокзала доташшыть? Это ж километра три переть их нужно было.
Ча-асто со мной откровенничал, когда в поезде так-то ехали:
- Ну что с семьей делать? Работать никто не хочить, а деньги - давай! Во, вчера, внучка просить:
«Дедушка, дай на платье». Поработай, говорю, на огороде, тогда и дам. А тут жена явилася: «Да
ты детей в люди выводить не хочешь, в грязи этой копаться приучаешь!» Вот и пошло...
Они-то с братом, когда их семью раскулачили и в Сибирь сослали, убежали с поезда и скиталися,
но их поймали, сдали в приют, а они снова оттудова сбежали. Бродяжничали где попало,
беспризорничали, но потом брат пристроился работать в Карачеве, а этот Миша еще года два
скитался.
- И где я только ни был! - рассказывал. - И в Крыму, и в Сибири, и в Молдавии, и на Кавказе.
Сколько ж изъездил мальчишкою!..
Когда пошел ему пятнадцатый год, приехал он к брату, стал ему помогать и прижился. Женился,
жена красивая попалася, из благородных. Ну... когда семья появилася, стал и огородом
заниматься по вечерам, после работы, а жена – пилить его за это. Неприятности, ссоры каждый
день...
Раз прихожу на базар, а бабы и говорять:
- Ты знаешь... Миша повесился.
Что-что, а этого я от Миши не ожидала... Сколько ж он перенес в жизни, где только ни спал: и в
люках, и под мостами, и в собачьих конурах... а этого, значить, и не перенес.
Недели за две до этого всё-ё мне жаловался:
- Не сумел я их, видать, приучить к труду, всё сам да сам...
- Да плюнь ты на это! – поддержать-то хотела. - Делай свое дело и всё, а они пусть себе брешуть.
- Да-а, пусть... Как начнуть брехать, так любого из терпения выведуть.
Ну и правда... Видать, как довели! Накалился… вот и не посчитался. Как раз весной это было, в
самую пору для огородников трудную.
*****
*****
*****
Помню, в детстве-то, как приду к Писаренковым, так и думаю: Господи, да как же и жить-то в такой
каторге? И маленький, и большой - все трудятся, все работають!
Бабка-то моя ху-удая была, маленькая, а хозяйство какое вела! Гуси, свиньи, коровы, лошади,
овцы... и всю скотинку эту накормить надо было, напоить, в закутки загнать!
Бывало, только одного свекольнику сколько нош за день наломаить, наносить! Все ж в поле
уйдуть, на неё хозяйство и останется, да еще и поесть всем надо приготовить, печку вытопить,
хлеба испечь... И вот, бедная, мотается-мотается весь день, а к ночи - бараны эти... Как пустются,
паразиты, бегать, как начнуть носиться по двору! Станить она их загонять да к нам:
- Дети, помогите!
А разве ж сладим мы с ними? Вот и ташшыть барана этого в сарай за рога...
А в нэп*? Это ж надо было такому сотвориться! После двух-то войн…
Ну да, первой империалистической* и нашей гражданской*…
После войн и разрухи за два года полное изобилие сделать! Всё тогда как из-под земли лезло.
Пойдем, бывало, на базар, а там крупа гречневая мешками стоить! А пшено? Да пшено-то... как
конопля! Мясо – любое, куры, индейки, гуси... Помню, висить через плечо у мужика связка поросят
маленьких резаных, вот и подойди, выбери себе поросеночка и зажарь...
А теперь что? Ни маслица нетути, ни колбаски…*
Зато народ отдыхать много стал, да и пенсионеров развелося!.. Как глянешь так-то: сколько ж их
по лавочкам сидять! Бабки, деды молодые… И что теперь от них пользы?
Во, была я вчера на базаре с рассадой, а один такой-то и подошел к Волосатову… в райкоме
раньше работал. Выхоленный, вычишшенный, костюм на нём с иголочки… хоть сейчас жени!
Подошел, значить, и начал хвалиться: вот, мол, и не вкалываю я, как вы, жуки навозные, а в
холодильнике у меня всего полно: мяса сколько хочешь, колбасы, масла… И стоить, и болтаить, и
болта-аить, а Волосатов-то крутится от него и туда, и сюда… Когда ж ему с ним разговаривать?
Ему ж продавать надо. Слушала я, слушала болтуна этого, да и не вытерпела:
- Да хватить тебе трепаться-то!
Такое ж зло взяло! У него, у паразита, всё, видишь ли, есть!
А это всё кто-то вырастил, кто-то выкормил! И теперь ему, значить, трудиться не надо, а только
жрать и других дразнить…
Да разве ж мало таких-то, как он?.. Вон их сколько! Заберутся в теплые квартирки и сидять, а
государству о них подумать надо, позаботиться: и обуть, и одеть, и накормить-напоить.
И жа-алко мне станить государства этого.
А потом и подумаю: стоить ему! Само лодырей и наплодило. Ведь всякую охоту у человека отбили
своим умом жить! Это ж смехотория одна: государство командуить кому что сеять, кому что и когда
сажать, косить, убирать...
Вон, как в других странах? Правительство спорить себе о политике, а этот круг сам крутится,
мужик делаить своё дело: сеить, сажаить, убираить. У него свои заботы: как урожай вырастить,
как его сохранить, продать...
А трепотни-то сколько! Как послушаешь так-то по телевизору: дадим столько-то, вырастим
столько-то! Да разве ж можно урожай обешшать? Что я могу вот из этой-то рассадки вырастить,
как ты думаешь?.. Захочу сейчас… р-раз, и выброшу, а захочу и такой кочан капусты из нее
вырашшу, что потом семья неделю щи из него варить будить.
Так и с землёй.
Захотелось мне как-то побывать там, где раньше мы жили. Привёз меня Витька на мотороллере...
и сразу я узнала то место: тут-то как раз наши огороды были, год картошку мы на них сажали, год
рожь сеяли. И рожь родила - серпа не подсунешь! Картошку вырашшывали - с лапоть!
Ну, правда, и теперь что-то посеяно... и вымётываться уже стало, а что?.. Рожь ли, ячмень,
пшеница? Колосок во-о такой-то... Стала я и обмерла: ми-илая ты моя земелька!.. да что ж с тобой
только сделали?.. во что ж тебя превратили? Песок один…
И вот теперь скажи мне: это ж какой хозяин должен придти на эту землю, чтоб она опять родить
начала?
Не знаешь… А при нонешнем мужицком бесправии, когда всю его инициативу задушили, ничего
хорошего ждать уже и не приходится.
Помню, когда огородом-то начала заниматься…
Пришли раз налогом меня облагать, а перед этим я болела и губы-то у меня пообмётаны были. И
тащу я навоз в корыте, волоку его по грязи-то... Подошли они ко мне, спрашивають:
- Чего ж это вы... в корыте-то тащите?
- А что ж, - говорю - трактор у меня, чтолича?
Ну, прошли они, сели тут-то на лавочку, смотрють... а потом и спрашивають:
- Почему это у вас еще ничего не взошло?
- Да вот, - говорю, - запоздала. Болела ведь...
Походили они потом по огороду, посмотрели и говорять:
- Налогом мы вас облагать пришли.
- Ну, давайте, облагайте, - села и я на лавочку, посмотрела так-то на них да и говорю: - Только вот
что я вам скажу: если обложите, то один раз только и попользуетесь. А потом - всё! Буду на
травке, на муражку сидеть, как и соседки мои. Выйду, посижу... Приспособлюсь как-нибудь. –
Присели и они рядом, слушають. - Я вам про корову про мою расскажу. Как же я билась с ней, как
мучилась! И бардой поить её в Юрасово водила, и с дочкой туда за этой бардой ездила… Бывало,
разбужу ее: Галичка, доченька, пойдем... А она до половины дороги идёть и спить… а ведь ей
потом еще и в школу бежать надо... Жневник зимой для этой коровы из-под снега раскапывала,
траву мерзлую... И все ж не спасла я свою Зорьку, не дотянула она до травки зеленой… Ну, а
теперь...
А теперь давайте вы мне корову даром, и то не возьму! Во как... Стоить только раз у человека
инициативу убить и всё, не воскреснить больше.
Так-то я им всё и разъяснила, так-то и растолковала.
Ничего они мне не сказали, встали, повернулися и ушли.
И налогом облагать не стали.
И вот что еще хочу сказать-то...
Когда землю разоряли... разоряли и кричали:
- Сохи эти?.. Закиньте их, сожгите! Мы трактора вам пригоним, мы пригоним машины! Всё будете
машинами делать: и жать, и косить.
Ну и, правда... И жнуть и косють машинами, а за хлебом в Америку да Канаду ездють. А это ж
смехотория прямо! Это ж смех один, чтоб Россия!.. по хлеб чёрт-те куда ездила!
Да если б предки мои узнали об этом, разве поверили?
«Ты что? – сказал бы дед. - С ума сошла? Такое-то у нас раздолье, а за моря, за леса ездить хлеб
покупать?»
Не, не поверил бы! Ни за что не поверил!
А приходится. И дело к тому подошло, что дальше и некуда. И мужикам лихо с этим государством,
и государству с такими работничками. Они ж в колхозах своих вроде бы и работають, а в голове
своё держуть: «Да пропади всё пропадом! Раз государство к нам так, то и мы». Сгори всё, подохни,
посохни… душа у них хоть и поболить сколько-то, а что поделаешь? Ничего, моя милая, не
поделаешь.
Так что ж ты хочешь? Что б изобилие у нас было?
*НЭП – новая экономическая политика. 1921-1924.
*Первая империалистическая война. 1914-1918.
*Гражданская война в России. 1917-1923.
*Рассказ записан в 1983-м год
*****
*****
*****
.
Иной раз и задумаешься: как создана она мудро, природа-то! Вот, к примеру, прикрою я сейчас это
крошечное семечко земелькою и уже вскорости по-ошло: начинаить это семечко прорастать. И вот
ты представь себе: начинаить оно прорастать, и свой первый ростик все равно как в разведку
выпускаить, а на семядольку ишшо шапочка надета... И хорошо семечко прорастёть, и уже
большой этот ростик станить, а шапочку с семядольки не торопится сымать.
Так почему это так, как ты думаешь?.. Да потому, что если ты этот ростик повредишь или
зацепишь, толкнешь, станешь на него нечаянно, то семечко тогда запасной выпустить.
Во-о как разумно природа устроена! Вот я и рассуждаю: значить, есть тот, кто все это рассчитал, и
есть такая сила его над нами.
Помню, раз летом саранча на Рясник налетела, и саранча эта была во-о какая здоровенная! И
летела прямо тучею черною, аж света белого не видать было. И всё от Рясника – прямо на север,
от Рясника - и на Трыковку, а после этой саранчи появился червяк... лохматый, черный! Все стены
у хат усеял! Бывало, выйдить свёкор да мятлою и стряхиваить с окон червяков этих. И еще
посожрали они всё вокруг, картошку... так ту до самого корня поуничтожили!
Вот и приглашали всем селом батюшку молебен служить, а когда было шествие по улицам и
хоругвь несли, отец Сергий водой святою брызгал на все стороны. И что ж ты думаешь?.. К вечеру
эти червяки и поползли, и поползли... И уж кто мужикам сказал?.. не знаю, но вырыли они тут-то
ров, за Рясником прямо, вот эти червяки в этот ров и пошли, так одним тёном в него и сползли, так
и насыпалися в него должно на метр на цельный.
А что потом?..
Да потом от них даже вонь пошла, и мужики ходили этот ров засыпать. Во как, милая... То ли
время их подошло, то ли проклятье на них подействовало, но про отца-то Сергия всё-ё тогда
говорили, что он прозорливый был, и этим червякам заклятье сделал.
Помню, свекор так-то скажить да скажить:
- Если б молебен не отслужил батюшка, пропали б мы от нечисти, от червяков этих!
Видишь, как люди верили, что, мол, помолилися Богу, а он и помог… Так что если предки верили,
почитали его, так зачем тебе задумываться: есть ли Бог или нету Бога? Вон какие головы ученые
над этим думали, думали и ни-ичего не сдумали. Вот и ты верь, а верить не будешь, значить, всё
тебе дозволено: и хорошее, и плохое. И грех тебя мучить не будить, и душа у тебя болеть не
станить за то, что ты сделаешь.
Например?..
А вот тебе, к примеру: как после революции детей-то настраивали? Если знаешь что за батькою,
так иди и донеси на него, и никакого греха в этом нетути. Вот и шли, и доносили... А раньше? Это ж
каким грехом было против отца-то родного пойти! В аду в жарком за это кипеть будешь, и
грешников так рисовали: стоить в аду сковородка на огне… красная аж вся от огня-то!.. и эту
сковородку ябедник языком лижить... и язык-то у него во-о такой-то уже вытянулся, а он всёодно
сидить и лижить.
А воровство? Каким же грехом считалося украсть! Обмануть, обсчитать… Вот и не воровали
раньше так, как сейчас.
Еще дед мой, помню, рассказывал: едить по деревне возчик и кричить:
- Солони-ины! Солонины кому?* – И выходють, и покупають эту солонину у кого деньги есть, ну, а
если нет у кого, так возчик этот: - Да берите, я на вереи запишу.
Вот и запишить над воротами мелом: столько-то должны, а в другой раз едить, глянить на верею:
ага, мол, у того-то долг есть, да и зайдёть к нему, и отдадуть. А как же?.. Не отдать - это всеодно
что украсть, и вора-то в деревне, бывало, так опозорють, что за всю жизнь свою не отмоется.
Раз Гришка-сосед пятак украл, так урядник с казаком как повели его по деревне!.. Да сами-то на
лошадях! Да лошади-то здо-оровенные приздоровенные, а у казака в руках еще и плётка длиннююшшая!.. А Гришка этот прямо у них под ногами и плятётца. Во как было.
Религия-то во многом людей сдерживала.
А после революции-то... как с ней? Громить её стали.
Сначала, правда, все агитация была, только придем на работу - вотон, агитатор этот! И-и поошел: не верьте, мол, в Бога, это всё обман! Начнёть объяснять чудеса по-научному: ну, вот,
мол, к примеру, как крест попы обновляють? Да это раствор такой у них есть, которым его и
чистють.
А на танцы вечером соберемся, и там выступають: песни, частушки разные поють, Бога начнуть
прокатывать, святых, ангелов. Одна частушка мне запомнилася:
На колеснице Илия Пророк
По небу катается.
Интересно, друзья, знать:
Чем конь его питается?
Смеемся, бывало, а кто и уйдёть...
Ну, а потом начали монастыри разорять тут-то, сразу, как Ленин до власти добрался*. Монастыри
разорять, а монахов, монашек – высылать. Мно-огих тогда посослали, некоторые только и
осталися по деревням. Одна моя знакомая, когда ее затормошили, объявила, что у нее ребенок
есть, и ребенка этого она у сестры взяла... девочку, вот и не тронули её. А еще одна... так та даже
троих взяла, беспризорных, её тоже не тронули.
Поехали как-то и с Рясника двое ребят наших… одного, помню, Гаврюшкой звали, мужской
монастырь разорять на Одрино, а их мужики там и побили.
Да вот так… совсем побили, насмерть. Так власти им такие похороны устроили! И даже памятник
поставили.
Ну, а потом этот монастырь всёодно расташшыли, разломали, разнесли. Там же столько богатства
разного было! Золота, икон, окладов драгоценных, сосудов. Бывало, вынесуть какой для
причастия, так он аж горить весь! Чего ж государству было не грабить эти монастыри, не
разорять?
А с тридцатых годов уж так стали и с церквами расправляться, что только пыль столбом стояла.
Помню, приехала я раз в Карачев, гляжу... Казанскую церковь рушуть! Ту самую, которую купец
Кочергин осветил… Да помнишь, я тебе уже рассказывала, как его расстреляли?.. Так вот, он эту
Казанскую церковь электричеством осветил, украсил, икон сколько надарил, а теперь смотрю:
пыль от неё – столбом! А кирпичи - на строительство военной базы, там-то, в лесу её как раз и
строили. Через год от этой Казанской и места не осталося.
А потом за Тихоны вринялись... И по-ошли, и пошли! Тут уже громили беспошшадно, только и
слышишь, бывало: там-то церковь рушуть, там-то ломають... Не стало слышно звона колокольного
над Карачевом, колокола все посняли и увезли.
Помнишь церковь, что в городском саду стояла?
Ну, да, Евсеевская... ее уже при тебе снесли, стерли с лица земли. Теперича, кладбишшанская
церковь... Да мало ли в Карачеве церквей было! Церквей двенадцать, должно: Казанская,
Знаменье, Никола, Евсеевская, Кладбищенская, Афонасьевская, Преображение... А Собор, что с
нами рядом? Разве ж он такой был? Он же сиял весь прямо! А колокольня какая возле него
стояла!.. Не знаю: и чего его до сих пор не разломали? Не подался, чтолича?
Потом в Соборе табачный склад устроили… и только когда уже немцы пришли, так управа
разрешила его открыть. Верующие все из него повынесли, повычистили и стали в нем служить. И
после войны прослужил он годов пять должно, батюшка в него хороший пришел, Федором звали.
Ремонт сделал, иконы написал… собор преобразился прямо! Народу сколько сюда шло! Ну, а
потом...
Потом этого батюшку посадили на десять лет*, а сколько-то спустя, и вовсе Собор закрыли.
Как люди относилися к тому, что церкви рушуть?..
А так, как и к колхозам, когда в них сгоняли: и были против, а шли же… Кырку в руки сунуть, вот и
пойдешь ломать. Что ж, кричать, чтолича, будешь, бунтовать? Ну станить мужик сопротивляться, а
его, если хочешь, и забяруть, не выпустють оттудова. Помню, знакомая одна шла так-то мимо
рушителей этих да и крикнула:
- Будьте вы трижды прокляты, сотаны!
А в нее кирпичом ка-ак пуганули! У них же лозунги были: ну, что мол, это!.. это всё барахло!.. мы
старое разрушим!.. мы лучше построим, мы еще не то создадим! Вот и весь сказ… Будто если
создавать, то прежде обязательно разрушить надо... Да пускай бы стояло то, что деды и прадеды
построили! Места, чтолича, на Руси мало? Вот и стройте себе, выстроили б лучше, люди и пришли
бы к вам со всем своим почтением.
Всё-ё молодежь сейчас упрекають, что стариков, мол, не уважаить. А сами-то они уважали,
нешто? Ведь все поразломали, поуничтожили, что их деды построили!
Вот и религию... Ну зачем было ее трогать? Деды, прадеды молилися, пускай бы и дети...
Совесть, говоришь?.. Сознание, говоришь?
Не у всякого это сознание и есть. Ну почему каждый по своему горю убивается больше, чем по
чужому?.. Вот я, к примеру: как Витька где задержался на час, так и бегаю, квохтаю: ах, где ж это
он?.. не случилось ли что!
А намедни смотрю так-то в окошко: Муська стоить возле нас и всё-ё смотрить, смотрить в улицу.
Выхожу, спрашиваю:
- Чего стоишь-то?
- Да как же, Мария Тихоновна... Иван мой на рыбалку поехал. И ночь уже, а его нетути...
- Да брось ты, - отвечаю. - Приедить! Ну сломается его мотоцикла, подцепить ее шофер какойнибудь да привезёть прямо к хате твоей.
А она и начала: а вдруг то, а вдруг другое?.. И темно уже, а она… нет, стоить, бедная, на дороге и
смотрить, смотрить.
А вот у меня-то и нет такого чувства к ее Ивану: приедить, мол, куда денется? Да завернулася и
пошла к себе, и утешать ее больше не стала. Видишь, какой человек эгоист?! А ты говоришь:
сознание...
Ну, а вера в Бога приучаить к тому, чтобы каждый не только о себе думал, но и не делал зла
другому. И с малых лет это надо в души чистые закладывать, вот она, душа-то человеческая, и
привыкнить к добру, пока еще не зачерствела.
Видишь, как дети встречають меня, когда подойду к ним перед сном?.. «Бабушка, перекрести нас!»
просють. Значить, чувствують что-то, значить, ребенку приятное есть в том, что говорю: господи,
да дай же ты им здоровьица, да дай же ты им ума-разума, помилуй и сохрани ото всяких бед и
напастей! Спите с Богом.
Перекрешшу вот так... и заснуть. И с таким-то настроением хорошим.
*Солонина – солёное мясо.
*В 1919 году Совнарком принял секретное постановление, в котором церкви, монастыри
предписывалось разрушить, а священников, Архиереев и всех монашествующих уничтожить как
класс.
*Очередная компания против религии при Никите Хрущеве.
*****
*****
*****
А теперь про Махныриху тебе расскажу, про подругу свою.
Завидовала я ей всегда, - уж очень легко ей жилось! Ни хозяйством она себя не обременяла, ни
детьми. Как родить какого, так и сбудить с рук, - или сестре подбросить, или матери.
А еще как-то у нее так получалось, что муж ей и обед приготовить, и белье постираить... Как
копейкой какой разживется, сразу праздник устроить, веселье в их доме закружится. Потом
смотришь: денег у нее уже нет, занимать идеть. И занять ей легко удавалося...
А уж перелюбила она скольких! И грузины, и татары - все ей милы были. Сейчас посидить с каким
минуту и уже дело у них до поцелуев дошло. Бывало, скажу:
- Ну как ты можешь так… Наташ?
А она: по-другому, мол, и не умею.
Вот так-то она и жила.
Завидовала я ей и ча-асто думала: а, может, и мне так?..
И вот как-то раз она мне и предлагаить:
- Давай-ка поедем в Крым жить! Мужья наши таксистами работать стануть, а мы - с грузинами
развлекаться.
Ну, Сенька тоже за ней:
- А что?.. Продадим корову, купим машину. Я буду на ней работать, а ты - отдыхать у самого моря.
Хватить тебе с этим хозяйством возиться!
Вот и начала я подумывать: а ведь и правда! Хорошо бы отдохнуть от коровы, от поросенка, да
поехать к морю.
Но всё-е во мне два каких-то человека боролися! Один, вроде, как подталкивал: да брось ты свое
хозяйство, заботы эти... поезжай! А другой тянул к чему-то тихому, постоянному. Совсем я
расстроилася! Ну, наконец, все ж решила: нет, не поеду я никуда... Ни-ку-да!
Сказала Сеньке:
- Езжай-ка один. Вот тебе дорожка и кати, куда хошь... С двумя-то детьми и мотаться? Хорошо,
если это дело удачным окажется, а вдруг так все обернется, что набедствуешься там, а потом и
вернуться-то не к чему будить.
Спорили мы, спорили... а потом дело и до большого скандала дошло, но все ж не поехал он, а
Махныриха со своим и укатила.
Уехали они, значить, а я всё-ё так-то и думала: а, можить, и вправду она там легко, весело живёть,
в золоте да в мехах ходить?.И вот однажды является... Бедненько одетая, бедненько обутая… и
привозит с собой мясо. На вокзале, в столовку сдать его хочить:
- Да вот... Купила в Орле подешевке.
- А в Крыму-то как? - спрашиваю. - Сколько ж вы денег оттуда привезли?
- А-а, в Крыму неудача,- она-то, мне: - Купил он там машину плохую...
И оказалося, что они уже давно в Орёл перебралися и занялися этим мясом: покупать,
продавать… и надеется она теперь снова, что деньги к ней рекой потекуть.
Ну, а потом переехали мы в Белоруссию, а они осталися жить в Орле. Развела, значить, нас жизнь
в разные стороны, разбросала.
Прошло много лет. И войну мы пережили, и катастрофы разные, а я всё так-то вспомню да
вспомню Махныриху: и как она живёть сейчас, так же легко и весело, как и раньше?
И представлялося мне, что она уже в Москве, как и мечтала, что ездить в колясках и в шелка
одевается.
Не выходила она у меня из головы-то...
И случись так, что... как нарочно!.. снова нас с ней Бог свёл, - приехала она в Карачев. И приехала
вся больная, разбитая: и руки у нее трясутся, и ноги передвигаются еле-еле... Приехала, значить,
и поселилася у одного старика.
Вот тогда-то и встретилися мы опять, тогда-то и рассказала она мне всю свою историю.
Помер ее Вася еще до войны, а она уехала сразу в Молдавию, вышла там замуж за председателя
колхоза… с женой его разлучила и с пятью детьми. Жила хорошо, но его вскорости бандеровцы*
застрелили. Остался ей от него дом большой, но тут стала донимать её бывшая жена. Тогда
продала Махныриха этот дом, взяла за него деньги хорошие, и уехала к дочке. Но что-то недолго у
нее пробыла, - выжила ее та. Поехала тогда к первому сыну, но и тот ее выгнал...
В общем, в нее детки пошли: она только о себе думала, вот теперь и они... Да как же! Ведь она
образования им даже никакого не дала! Что ж, себе откажить и пошлёть учиться, как я такая-то?..
Раз Кольку в институт провожать надо было, а у меня... ну ни копейки за душой! Так пошла на
базар, а одной бабе и понравилося мое платье последнее. Так что ж?.. Сняла его и отдала... в
одной польтушке домой и вернулася. Потом сгондобила* сарафан из клочков, да носила.
А Махныриха? Разве ж она так сделаить?.. Дочка у нее, помню, уже невеста была, а она сама
одевалася лучше неё.
- Наташ, ну как ты можешь так? - говорю ей раз. - Дочке-то приодеться надо как следуить, она ж
невеста уже!
А Махныриха:
- Замуж выйдить, пусть тогда муж ее и наряжаить.
- Да ведь девке чтоб замуж выйти, надо прежде принарядиться.
Не-ет, она - своё. Вот и вышел разлад с детьми, когда выросли, и теперя вот приехала она к этому
старику, и цель у нее сейчас одна: расписаться с ним, а когда помрёть, то его дом и останется ей.
А старик этот о-очень набожный был! Я раз зашла к нему, а он мне и говорить:
- Тихоновна, я нынча Московский звон слышал! И Божья матерь со мной говорила.
- Да как же вы слышали-то? - спродивилась прямо. - Далеко ведь...
- Это ангелы до меня донесли, - он опять.
Во как верил!
А Махныриха безбожницей была, вот и не сжились они.
Тут-то мы с ней и вовсе рассталися, - уехала она к старшему сыну на Дальний Восток, но невестка
невзлюбила ее, даже бросили они ей свою квартиру и перебралися в другой город.
Осталася она одна... И всё-ё потом писала мне и жаловалася, что томно ей, скучно ей, что и житьто вовсе не хочется.
Вот так-то, милая... Значить, в молодости, когда красива была и все тешилися ею, то всё ей с рук
сходило, а старость подошла и теперь ни-икому она не нужна стала.
А старость-то... во-он сколько длится старость! Дольше молодости. Вот и живи теперь с нею да с
тоскою этой... как собака под коридором никому не нужная. А тоска-то отчего? Да кабы она делом
занималася! А то привыкла… одними шурами-мурами. Начнёть, бывало, турчать мне:
«Что ты все трудишься? Зачем тебе корова?»
А молоко пить обязательно придёть: крепко вкусное!
«Ну что ты опять поросенка завела!»
А зарежешь этого поросеночка, так ей жаркое устрой, да обязательно!
«На что тебе огород этот?»
А огурцов соберу самых хороших, положу перед ней, вот и похрустаить сразу... чуть ни с десяток.
И так - цельный век свой, как только познакомилися: не-ет, работать ей трудно, а есть легко,
значить. Вот теперь и оказалося по-моему, что труд - самое верное дело в жизни!
Во, я... Прицепилася к земле своей, и хорошо. И кормилица она мне, и поилица. И одеваить она
меня, и обуваить до самой до старости. И хоть потружуся на ней, но зато всю ночь сплю, как
убитая. И Ни-ко-гда бессонницей не страдала, как Махныриха такая-то.
Да как бы наработалася она, как я сегодня... Ну настолько уморилася, настолько!.. что даже до
кровати добраться сил нетути! А как отдохну чуть, высижуся, вот и почувствую как вроде от тела
моего что-то отходить, как вроде я на морозе сильном побыла, озябла вся и теперь вот оттаиваю
помаленьку. А когда встану, то смогу уже и сделать кое-что, - тарелки помыть, со стола прибрать, а уж когда до кровати доберуся, лягу!.. так засмеюсяь аж!
*Бендера - предводитель отряда националистов на Украине.
*Сгондобила - сшила, смастерила кой из чего.
*****
*****
*****
Вот скажут так-то: восемьдесят годов прожила! А ты думаешь это много?.. восемьдесят годов-то?..
А все равно, что миг один!
Другой раз и дивишься: Господи, да когда ж пролетела она, жизнь-то? Все трудилася я, бежала,
спешила... Не замечала ни голода, ни усталости. Ни отдыха себе не устраивала, ни нарядов не
собирала, и только одна цель в жизни и была: поставить детей на ноги, выучить их, чтоб они хоть в
достатке да в тепле жили.
А когда они выросли, определилися, тут-то на себя и оглянулася: мать честная!.. да мне-то...
восьмой десяток уже! А я всё нет-нет да обижаться стала: ноги что-то болят, спина плохо
сгибается-разгибается. Вот тут-то и поняла, что все уже кончено, тут-то и подвела черту.
И на нонешний день другого и не желаю, и не жду. Все дети мои труженики, не пьяницы какиенибудь… Все живут честно, сыты, обуты-одеты, у всех есть крыша над головой.
Да и сама я не жду, чтобы мне кто пятерочку или десяточку сунул, а только на свои руки и
надеюся… как и предки мои: покуда руки кой-как скорябають, да ноги мало-мальски
передвигаются.
И ещё: дай-то Бог, чтобы в этом гнезде прожить до конца дней своих, дождаться своей очереди!
А когда придет черёд и понесут меня на погост, то люди чтоб вослед не сказали: во, мол, подлецато понесли!.. а наоборот: хорошего человека, хорошего.
Конец
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Маме было четырнадцать лет, когда свершился большевистский переворот, так что всё горе и
страдания, которые обрушили коммунисты на Россию, накрыли и ее.
И все же дожила она до поры, когда начал рассыпаться «лагерь социализма». Помню, не
выходила уже из дома, - болели ноги – а тут подкатили президентские выборы, так она все
волновалась: как бы ей проголосовать за Ельцина? И пришлось брату вызывать к ней «ходоков» с
бюллетенем.
Но еще и в тот, девяносто четвертый, (когда мама умерла) все еще висела над нами угроза
возврата коммунистов.
И вот некоторые из моих записей того года.
«Ползут и ползут вверх цены, страна наполняется безработными, нищими, беженцами и
коммунисты, воодушевленные всем этим, поднимают головы. А народ тянет к ним руки - вернее
«за» них - вчерашние довыборы в местную Думу тому доказательство, - понавыбирали почти
только их!
Да, понимаю я, понимаю: тяжело Ельцину разворачивать Россию на сто восемьдесят градусов, - в
этом мутном водовороте многое делается не так, как хотелось бы - и все же...
Ну, почему опять колхозам дают кредиты, а фермерам - никакой помощи? Почему со своих, еще
не оперившихся предпринимателей, дерут безбожные налоги, не дают стать им на ноги? Почему
не контролируют разных хоперов и эмэмэмов, которые грабят людей и компрометируют саму идею
акций? Почему не ограничивают зарплаты директорам заводов и совхозов, которые хапают
миллионы, а рабочих держат за рабов?.. Пишут в газетах: эти самые директора понаграбили уже
столько, что хватит не только им, но и их внукам, - все прибыли идут в их личные «закрома».
Конечно, контролировать растаскивание государственной коврижки почти невозможно, - уж
слишком огромна и слишком быстро идет этот процесс - но...
Но ведь люди все видят и естественно их недовольство, а этим пользуются коммунисты. И что
будет, если они прорвутся к власти?
Снова реки крови?
В Чечню опять ввели войска, чтобы «разоружить незаконные формирования». И снова гибнут там
наши ребята...
Своим слабым умишком раскидываю: нужно ли это делать или нет?..
И пока не могу найти ответа.
Письмо брата Николая из Санкт Петербурга.
«… А мы с Валей все работаем на даче, но, думаю, что выращиваем больше того, чем
необходимо просто для выживания. И мотивы такого поведения - страх перед голодом. Первый
приступ его мы испытали, когда начинались реформы Гайдара, - думали, что все рухнет и голод
неизбежен. Но все получилось лучше, чем ожидали, особенно у нас, в Питере: открылась
множество торговых будок, где можно увидеть все, что при коммунизме только снилось: ананасы,
бананы, шампанское… а барахла - и того больше. Правда, цены вызывают нервный смех и,
естественно, купить что-то просто невозможно.
А второй приступ страха испытываем в настоящее время: боимся, что коммуняки вернутся к
власти, а, вернувшись, ничего хорошего не сделают. И снова начнется смута, все полетит в
тартарары: деньги пропадут, а за ними - продукты и вещи. Далее последует кошмар, очень
похожий на гражданскую войну, и никаких пенсий мы уже получать не будем. Поэтому вот к такому
варианту и готовимся. Правда, утешаем, в какой-то мере, себя так: смута будет недолгой, в конце
ее произойдет окончательное крушение коммуняк, и к власти уже навсегда придут образованные
люди».
Теперь и в наших магазинах есть на что посмотреть... Дожить бы еще только до того времени,
когда все это можно будет и покупать без особого ущерба для семейного бюджета, а то... Я, к
примеру, получаю по нынешним временам не так уж и мало: вместе с пенсией - около двухсот
семидесяти тысяч в месяц. А килограмм сахарного песка стоит шестьсот рублей, картошки двести, буханка хлеба - тоже двести.
И получают теперь все очень и очень по-разному: от тридцати тысяч в месяц на издыхающих
военных предприятиях, до полутора-двух миллионов - банковские служащие. Так что «расслоение
среди населения», как сейчас пишут в газетах, идет семимильными шагами.
Вот так-то мы и живем... вернее, приспосабливаемся... а еще вернее, выживаем в «годы крутого
исторического поворота».
Мрачные картинки из нашей, столь недавней, жизни?.. Поэтому жаль, очень жалко, что мама не
дождалась той поры, когда исчезла угроза возврата коммунистов, когда зажили мы относительно
по-человечески.
И мой памятник маме – вот это повествование, которое… надеюсь!.. откроет правду тем, кто
захочет узнать о социализме.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа