close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

код для вставкиСкачать
Продолжение второе (первое помещено здесь же) документальной повести «Ведьма из
Карачева» - рассказа моей матери о своей жизни. А была она ровесницей века (1903-1994) и все
перипетии его прошли через её судьбу. Читатель узнает, как жили крестьяне до революции 17-го
года и после неё, - раскулачивание, коллективизация, - о жизни в оккупации во время Великой
отечественной войны, о тяжелых послевоенных годах.
В данной части повести – период с 1922 года и до середины 30-х, но будет и продолжение.
Особенностью повествования является то, что я старалась сохранить слова и местный выговор.
(Брянская область).
КАК ХЛЕБ НАСУЩНЫЙ
Как я уже говорила, жили Листафоровы крепко, сытно и хозяйство у них большое было: две
лошади, жеребенок, теленок, овцы, свиньи, две коровы. И сколько ж молока давали эти коровы! А
молоко-то какое! Пока подоишь, так в доёнке кусочек масла и собьется. Ведь кормили-то их как!
Поедить, бывало, свекор на базар, да и привезёть сразу пудов тридцать жмыхов из конопли.
Набьешь потом ими лоханку*… а в ней три ведра было… теплой водой зальешь, вынесешь
коровам, а потом еще и сена им насыпешь, что с заливных лугов, вот потом и молоко это было, как
сливки.
Много у Листафоровых и земли имелося. Как сейчас подъезжаешь к Карачеву, так вся эта горка
наша была, рожь там сеяли, картошку сажали.
И сколько ж работы с этой картошкой было! Посадють ее, заборонують, взойдёть она. Первый раз
свекор сохой межи пройдёть, потом - второй… это уже когда зацветёть она, а после него пойдем
уже и мы тяпками окучивать. Но зато осенью как уродитт эта картошка, так не знаешь, куда ее и
сыпать. Погреба все забьем ею, потом в ямки зарываем...
И покосы большие были у Листафоровых, сена много они запасали. Как погода хорошая, быыстро с ним управлялися, ну, а как зайдёть непогодь, так вот когда намучаешься!..
Раньше-то луга, на которых мы косили, были помещичьи и те их в аренду мужикам сдавали, а
когда поотбирали всё у них, то и разделили эти луга между обшествами: Ряснинским, Трыковским,
Мокринским…Нашему обшеству достался луг помещика Плюгина и назывался он Петлин луг.
Боже мой, и какой же он был прекрасный! Как пойдешь, бывало, туда во время поздней Троицы, а
он весь в цветах! Сколько ж их там было!.. Сейчас такого и не увидишь.
Семья наша разрасталася. У другой невестки уже трое детей было, да и я родила зимой, как раз
под Николу. Рос мой Коля слабенький, хиленький, но шустрый был!.. Бегать рано начал.
В то лето убралися мы с полотьем, межи картошки второй раз прошли и настала пора сено косить.
Кому из молодых ехать? У второй невестки ребенок еще грудной был, ей нельзя, вот свекровь и
решила: ехать мне. Обрадовалася я!.. Дюже дома надоело колготиться.
Собралися мы, поехали. Подъезжаем к лугу, а там кони пасутся. Как глянула я!.. и сразу узнала
лошадей Сергея Кадикина. Забилось мое сердце!.. Думаю: ну, значить, и он тут… увижуся с ним.
Свела лошадей к речке, иду обратно, и вижу: Сергей делянку свою докашиваить. Увидал и он
меня… но виду не подал и не поздоровался даже. Заныло мое сердце, заволновалося: лучше б и
не видела
А к обеду, когда кончила переворачивать сено, свекор и говорить:
- Маша, там, на повозке корзиночка. Иди-ка, насбирай говорушек, я их вчера во-о там-то видел.
А говорушки эти, как опята всёодно, только росли не на пнях, а на опушках, и свекор очень любил
пшенный кулеш с этими грибками. Ну, взяла я корзиночку, пошла. Только стала собирать, вот он…
Сергей!
- Ну, здравствуй... - говорить.
А я растерялася… смотрю на него и слова не могу сказать. Тогда взял он меня за руку, подвел к
поваленной сосне, посадил... До-олго смотрел на меня, а потом и говорить:
- Скажи, почему ты мне тогда ничего не написала?
Ну... я хоть и ждала, что мы когда-нибудь встретимся и он меня об этом спросить, но что отвечать
стану, так и не знала. А вот теперь как-то сразу и выдохнула:
- Сергей, ну если б ты тогда сам пришел! Если б только позвал! А то... записку эту...
И подумала еще: чего теперь скрывать-то? Вот и выпалила ему всю правду: что и до сих пор его
люблю, а с Сенькой живу, скрепя сердце.
До-олго он молчал, а потом и говорить:
- Не думал я услышать от тебя такое... Ну, раз так... Бросай Семена и переходи ко мне, вот и не
будем тогда страдать.
- Да как же, Сергей? Как же я уйду-то? - растерялася.
- А вот так: подъеду к твоему дому на лошади и заберу тебя, ты только согласие дай.
Посмотрела я на него так-то, посмотрела… а он стоить высокий такой, красивый! Сердце мое аж
замерло! Но что делать, разве ж я смогу уйти? Срам-то какой на всю деревню! Да и семья его...
Как же они на меня смотреть будуть?..
Пронеслось у меня все это в голове, вот я и отвечаю:
- Не-е, Сереж... Все-то у нас с тобой уже кончилося. Между нами моря и нам друг к другу не
переплыть.
Вот так-то и поговорили мы с ним тогда.
Вечерело, солнышко пошло к закату.
Но кто еще докашивал, кто переходил на другие делянки, а я пошла со всеми домой. По дороге
молодые всё шутили, смеялися, но я пристроилася к одной женщине молчаливой и мне было
хорошо с ней, занята была я своими мыслями.
Пришла домой... Глядь, а у свекрови глаза заплаканы. Что случилось?
А она в слезы:
- Да Коля-то наш… Чуть не утонул! - И начала причитать: - Только на минутку отошла от него, а он
и убежал! Я - туда, я - сюда... Нигде нетути! Бегаем, ишшым... А тут Ратникова Алена через мост
шла и видить: ребёнок тонить! Бросилася со всех ног, да и выташшала Колю нашего...
Это хорошо еще, что мельница тогда не работала, воду собирали! А то сразу б его унесло!
Схватила я Колю на руки, прижала к себе, а он всё еще своё лопочить:
- Бадичка, бадичка... - так воду он называл.
Ну, поохали мы, поохали, пошумели-пошумели, а свекровь и говорить:
- Не останусь я больше с ним, крепко ж малый шустрый! Лучше сама на покос поеду.
«Вот и всё, - подумала я. - Значить, не судьба мне снова с Сергеем увидеться». Но потом все ж
подхватилася да к мамке: попрошу ее, чтоб взяла к себе Колю. Прибежала, а её дома и нетути,
тоже на покос ушла и там заночевала. И пришла домой ни с чем.
Легла спать. И всю-то ночь мысли мои чередовалися: то о Коле думала, то о Сергее. Как он
говорил-то?.. Вроде и многих, мол, любил, когда в солдатах служил, но расходился с ними легко, а
вот без тебя не могу, все-то у меня из рук валится… И еще: это, мол, и не любовь вовсе, а как хлеб
насущный, - жить без него, как и без меня ему нельзя и если б верил в колдовство, то думал бы,
что приворожила.
Прошло два дня... Как-то пошла я по воду, иду назад через дорогу, глядь… а около нашей хаты
Сергей стоить! У меня так ноги и подкосилися... но подхожу к дому и слышу:
- Так не обтянешь мне нынче колеса? - он-то... у Сеньки спрашиваить.
- Нет, не смогу, - отвечаить тот. - Работы много.
И тут Сергей меня увидал:
- А вот и хозяйка как раз с водичкой... Дай-ка попить, пожалуйста.
Поставила я ведра на крыльцо, а он наклонился да ти-ихо так и говорить:
- Я за тобой приехал. Бери мальчика и...
Я... обмерла аж вся! Ну как же так… прямо сейчас? А Семён-то как? Что ж, стоять он и смотреть,
чтолича, будить, как сына увозють? Он же так его любил! Бывало, прибяжить из кузни, поиграить с
ним и опять в кузню... Да и Коля в нём души не чаял, и что ж... вот прямо сейчас и разлучить их?
- Сергей, - шепчу, - не мучай ты меня! Уезжай! Если б ни ребенок!..
Ну, он повернулся, бросил колесо на повозку, стегнул лошадь и по-оехал. Поглядела ему вослед...
и что в душе моей делалося!.. один бог только и знал.
Но потом вбежала в спальню, кинулася к Коле, чтоб схватить его и бежать за Сергеем… да тут
ноги-то мои и опять…
Пала я тогда на колени и ну молиться: Господи, вразуми меня грешную, не дай, Господи, сделать
неразумного шага! Молилася, молилася и ничего уже перед собой от слез не видела: то казалося
мне, что теперь совсем свою жизнь погубила, а то находило на меня вдруг прозрение: ведь Бог и
так уже наказал меня за то, что я с Сергеем виделася… Коля-то мой, чуть не утонул! А что ещё
будить, если уйду?..
Так и покатилися дни только с одними мыслями…
И никто не знал о них, и никто не мог их рассеить.
Ну, скосили луга, убрали сено, сжали рожь, обмолотили.
Как-то пошла я к матери и думою по дороге: а вдруг Сергея увижу? Они ж рядом с мамкой жили,
напротив дома их стояли. Пришла, а у мамки соседка как раз сидить, и такая охотница она была
поболтать!
- А у нас, - говорить, - новость.
- Какая?
- Да вот... Сергея Кадикина женили.
Сердце мое так и оборвалося... а она и начала рассказывать.
Из нашей деревни несколько крепких мужиков отселилися километра за три или четыре на
отруба*, но дети их ходили к нам на гулянки. Ходила и Марфуша, на мордочку она ничего была,
смазливенькая*, но угорелая какая-то, да и с солдатами подгуливала. И вот как-то Сергей вздумал
проводить её. Ну, ночь, поле... видать, что и вышло между ними, а мать… не родная она
Марфушке этой была, и узнала об этом, да к мужу:
- Гнать теперь такую со двора надо!
Марфуша реветь! А батя - к дочке:
- Заташшы-ка ты своего кавалера к нам домой, поговорю с ним...
Та и заташшыла... Ну, а он хлоп дверь, да на замок! И ставни тоже. Сергей стучаться, Сергей
ругать его, а он:
- Посиди, посиди до утра! - А утром собрал соседей да кричить: - Вот, смотрите, люди добрые!
Ночевать у нас ночуить, а жениться на дочке не хочить, что ж я теперича с ней делать буду?
Да запряг лошадей, погрузил всё Марфушино добро на повозку, посадил её сверху и повёз к
Сергею… Привез, высадил на крыльцо, сложил возле пожитки…
Да потому на крыльцо, что Сергей закрыл дверь и не открываить им. Так и сидела эта Марфуша
на крыльце до ночи до самой... Но все ж потом впустили её, и так-то она у него осталася.
Выслушала я тогда всё это и пошла домой…Шла и всё думала: вот и всё... развела нас с Сергеем
теперь судьба в разные концы нав-сег-да! И так горько мне было за себя!.. да и за Сергея. Ведь
никто не знал, акромя меня, что у него на душе творилося.
*Лоханка – большой таз из дерева.
*Отруб - поселение недалеко от деревни.
*Смазливенькая – хорошенькая.
ХВАТАЛО ПРИ НЭПЕ И ХЛЕБА, И ВСЕГО
Время в те годы было сытное, вольное.
Тогда ж политика новая как раз во всю развернулася, нэпом называлася, и власти разрешали
заниматься всем, чем захочешь, лишь бы выгодно тебе было. А у нас кузня была, и Сенька за
главного кузнеца в ней работал, и помогали ему братья Васька, Митька, Колька и Шурик.
Но Шурик крепко ж вредный был, всё-ё настырничал! Сенька ему одно говорить, а он - по-своему,
Сенька другое, а он опять... И вот помню, раз ка-ак ля-ятить этот Шурик из кузни, а Сенька за ним с
раскаленным железом и гонится...
Ни-икак они не ладили!
Раньше-то Листафоровы бочки делали, и специалисты бо-ольшие были по этому делу, ну, а когда
начали колёса железом отягивать, вот и завели кузню. Приедить мужик, а ему и колеса отянуть, и
ось железную сделають, и всю снасть починють. Да и с мелочью разной всё-ё к ним шли: крюк
какой согнуть, кастрюлю залатать, а баба другая и ухват* или кочергу* выковать попросить.
Место для кузни было бойкое, бывало, как заставютть всю горку повозками!.. А тут еще рядом
мельница стояла, вот мужики и смелють, и починють что надо, и лошадь подкують. Целыми днями
наши из кузни не выходили, так что все вместе к столу и не сходилися. Как же ты кузню-то с огнем
бросишь?.. И вот если кто вырвется, прибягить домой, тогда мать и ташшыть чугунок из печки. Так
цельный день и двигаить его туды-сюды. Ну-ка, прокорми эту ораву!..
Хлеба, бывало, начнем печь, так пуда полтора-два муки сразу и замесим, и это уже наша работа
была, кто помоложе.
Хватало при нэпе и хлеба, и всего. И деньги твердыми стали, двадцать копеек и то большой вес
имели. У меня-то их не было, а вот когда пойду на базар, Сенька и дасть мне на булочки, пять
копеек одна булочка стоила. У Сеньки всегда деньги были, тогда ж в кузне всё мелкое… ведро там
починить, самовар опаять или лошадь подковать… всё это за деньги делали, а за крупное…
колеса оковать, плуг сделать, ось сменить хлебом расплачивалися. Видно, привыкли мужики-то:
на хлебушко… оно верней будить!
Ведь до нэпа как было? Нужна, к примеру, тебе коробка спичек, вот и бери скибку хлеба, и неси.
Бывало, идут бабы и всё-ё за плечами узлы нясуть: кто хлеб, кто муку.
Особенно при Керенском* плохо стало, ведь керенки эти тогда бешеными называлися: до обеда одна цена на них, после обеда - другая, а к вечеру - и третья, вот поэтому-то и меняли всё на хлеб.
И при нэпе ещё не кончили с этим делом. Свёкор, бывало, стоить возле кузницы, вешаить муку
или зерно и ссыпаить в яшшыки, и ссыпаить. А яшшыки бо-ольшими были поделаны, пудов по
пятьдесят туда вмешалося. Ну, а как на базар ехать засобирается, вот тогда опять из них
насыпають и везуть.
В то время жизнь ключом била, потому что всяк за дело брался умеючи, чтоб с прибылью
обязательно получалося.
От нас недалеко хохол один жил, Васей его звали, вот они с Гаврюшкой Гарасиным сошлися и
что? Нагрузють вагон картошки и - на Украину. А там же всегда мука и картошка одинаково
ценилися, вот и привезуть оттудова цельный вагон муки, и продадуть подешевле.
А живность разная? Она ж всё равно как из-под земли лезла! А скота много - и молоко тебе, и
мясо, и масло дешевое.
К зиме работы в кузне становилося меньше, вот и начал Сенька в этот год ездить в Брянск учиться
на шофера.
Крепко ж он хотел шофером стать! Друзья-то его некоторые уже выучилися, уехали в Москву и
работали там на частных такси, а потом приезжали и все хвалилися, что помногу зарабатывають,
вот, значит и он хотел.
Проездил он в Брянск зиму, а к весне ему права и дали, даже второй класс сразу присвоили, и
уехал он в Москву.
Пробыл там сколько-то и пишить: давай, мол, перебираться сюда жить. Он же Москву эту очень
любил! Вот и поехала я как-то к нему.
Приехала… как глянула!.. А комнатушка, где он живёть, без окон даже! И отопления в ней вовсе
нетути, примусом отапливаются... Нары одни, другие, третьи... Семья здесь же живёть, еще какието двое. Господи!.. А Сенька-то меня встретил: грязный, помятый какой-то.
- Что ты, Сень, - спрашиваю - как головешка-то?
- Да это я нонча в кочегарке ночевал, - смеется. Еще и шоколад мне принес: - Во, посмотри: тут
шоколад дешевый.
- Да не хочу я твоего шоколада! И сохрани меня Господь в этой-то комнатушке оставаться!
Спять все по очереди, кто на полу, кто на нарах...
- Это ж все временно, - он-то.
- И не думай, и не мысли, - отрезала я ему.
День только и пробыла в этой Москве, и уехала.
Приехал и он вскорости оттудова. Ничего там и не заработал…А к зиме заехал к нам как-то из
Брянска начальник его, где Сенька на шофера учился, и говорить:
- Приезжай-ка ты к нам. У нас сейчас работы столько!.. Машины старые на ремонт из Москвы
привозють, хорошо мы зарабатываем.
Ну, Сенька и уехал в Брянск.
Осталася пока я жить у мамки, у нее-то картошка, молоко, яйца - все это свое было, а я денег
расходовала мало… так, на мелочь разную... вот и собралися у меня деньжата.
Раз Сенька приезжаить и говорить:
- Мария, крепко ж трудно там с квартирами! Ищу, ищу и ни-икак не найду. Как скажу, что с
ребенком, так сразу и отказывають.
А перебираться туда жить мы еще твердо не решили, так, разговоры одни пока вели. Ведь времято какое было неустойчивое! Кто ж его знаить, куда дальше всё повернется? Поговаривали уже:
раз буржуев, помешшыков разорили, то могуть и до нас таких-то добраться, вот поэтому Сенька и
выучился на шофера... так, на всякий случай. Но профессия хорошо, а жить-то в Брянске где?
Подумала я, подумала и говорю ему:
- Останемся-ка мы здесь, на Ряснике, и построим себе дом. Корова у нас есть…
А это нам свекор как-то телочку отдал, вот теперь и подросла она, и отелиться должна была скоро.
Поговорили мы с ним так-то, и согласился он. Пошла я в Карачев на склад, где продавали
строительный материал... а уже в положении снова была... гляжу: хозяин выходить, и стульчик для
меня несёть:
- Садитесь, пожалуйста... Что вам нужно?
- Да вот... - говорю, - хочу дом строить.
- Какой?
- Да какой... Обыкновенный дом... девятку. - Тогда такие девятками называлися. - На коридор чтоб
тёсу...
- Ладно...
Гляжу: уже на счетах он... хлоп, хлоп... считаить.
- Какой вам лес? Сосновый или еловый?
А я знала, что такое еловый: бывало, как начнешь хату хвощом-то под праздник мыть, так стены
аж белыми стануть! Я-то еще мыть хату думала, а не оклеивать, мысль моя деревенская была...
Сидить он, считаить: на матицы, на обгон, на лутки, на подзаборник...
- Коридор какой будете делать?
А коридор я уже знала какой:
- Под общей крышей чтоб...
- Хорошо...
Подсчитал всё и говорить: столько-то... Вот и заплатила я сразу деньги, а тут уже мужик рядом
стоить:
- Перевозить когда будете?
- Да хоть сейчас, - говорю. - Деньги у меня есть.
Ну, пошла домой. По дороге купила кой-чего, походила по магазинам, иду... оглянулася так-то, а за
мной уже подводы едуть с лесом! Вот тебе и пожалуйста, вослед и привезли, что купила. Вызвала
свёкора:
- Папаш, иди, посмотри… Все ли в порядке?
А он в этом деле хорошо-о понимал, вот и вышел:
- Ах, а лес какой! А тес!.. - все дивился.
Только я рассчиталася с возчиком, гляжу: плотники идуть:
- Хозяйка-а! - хохлами оказалися. - Будешь нанимать рубить-то? Что ж лес валяться будить?
Тут уж свёкор стал с ними договариваться: сколько, да как?
Вот так и срубили они мне хату за неделю. Теперь оклад надо делать, а, значить, надо вина и мяса
покупать. Ну, что?.. Пошла я к Сережке Кадикину... он во время нэпа коров откармливал и мясом
торговал, прихожу, а он:
- О, пожалуйста. Сколько тебе мяса?
- Да мне на котлеты плотникам...
А мясо это ляжить так-то жирное, свежее!
- Вот стегно цельное, возьмешь? Сейчас прямо тебе и отвезу.
- Почем?
- По шесть копеек за фунт.
- Да ты что? Дорого.
- Марусь, да ведь стегно ж! Самое главное и свежее мясо тебе даю…
Во, как было... По шесть копеек за фунт – и главное!
На другой день срубил свёкор кресты, икону вынесли, он святой водой побрызгал... Одним словом
всё, как и следуить сделали. Теперь крышу надо крыть. А чем? Железа в Карачеве уже не нашли,
а тут Сенька как раз приехал:
- Да в Брянске купим.
Ну, что ж, в Брянске, так в Брянске. Взялся тут один мужик привезти его нам, и привез. Тут же и
кровельшыки пришли, накрыли, ну, а отделывать... Свёкор и посоветовал:
- Что ты сейчас будешь отделывать? Уже холода наступають. - Да и родить мне скоро было. Весной отделаете. Соберете деньжонок... пускай и тёс подсохнить, и хата, ей бы годика два ещё
постоять надо, тогда только и достраивать...
На том-то и порешили.
СТАЛИ ЭТОТ НЭП РАЗОРЯТЬ
Ну, а потом время смутное подошло и стали этот нэп разорять.
С кого начали?
А вот с кого. У нас на Ряснике Полчок жил. Называли его так за то, что росточку он ма-аленького
был и всё равно как больной какой: рыхлый, белый. Была у него лавочка своя и мы, девчонки, всёё за покупками к нему бегали, как копейку какую разживёмся, так и бягим. А дяденька он был
хороший, добрый... не то, что Козел, тот торговал на другом конце Рясника и вот, бывало, если
придём к нему, то он сразу:
- Да идите вы со своими копейками! Покупатели важные пришли...
Ведь это ж надо было идти, лавку открывать, вот он и гнал нас. Да мы и сами не любили к нему
ходить, а все к этому Полчку прибягим так-то, а он:
- Здравствуйте, здравствуйте деточки! Каких вам конфеток или сахарку?
Вот и купишь у него или сахарку кусочка три, или конфетку.
Вку-усные такие конфетки заливные у него были!
Да... Так вот этого-то Полчка и назначили в двадцать восьмом к ликвидации, хоть у него в
хозяйстве и было-то всего что корова да лошадь. Ну, назначили, значить, его к ликвидации, а
народ за него и вступился:
- Да какой же он буржуй? У него всего и товару-то, что на десятку!
Так не сослали его тогда... Самого-то не сослали, а вот когда сын подрос, то его-то после
тридцатых и забрали, там-то, в Сибири, он и пропал.
А еще неподалеку от нас мельница стояла, зерно там мололи, крупу рушили. Мастер хороший этот
мельник был, вот за него и принялись: как прислали ему налог!..
Бо-ольшой налог прислали, но он все ж выплатился на этот раз, но через какое-то время - еще
один… потом и третий! Тогда что ж он? Взял да и ликвидировал он эту мельницу.
Всё-ё потом жена ругала его:
- Змей ты, змей носастый! - А нос у него и вправду был здо-оровый! - Что ж ты наделал? Разорил
нас прямо...
- Ну что ты горюешь? - он-то. - Вот поеду в город, устроюсь на работу, и будем жить.
Так и сделал: продал всё, расплатился с налогами и уехал.
Добралися и до другой мельницы, что в конце Рясника стояла. Там же ключи были сильные, вода
в них чи-истая, вкусная бежала…так иногда захочется той-то водички испить!
Так вот… на этих ключах и стояла мельница Грача.
И был этот Грач мужик, как и мужик: толстый, бородатый, жену его Дуней звали, и ноги у нее
больные были, всё-ё, бывало, как по болоту она идёть: завола-акиваить, заволакиваить ими. И вот
их-то и схватили и сослали.
Но они там недолго что-то пробыли, сам Грач ослеп там от тяжелых подъемов его и отпустили. Так
что ж Дуня? Бывало, привяжить этого Грача за вяревку и водить по деревне за собою…
Побиралися, значить.
А его мельницу потом наше Ряснинское обшество арендовало, и заведовал ею Петя Кузнец. И
Петя этот бы-ыстро на этой мельнице нажился, даже дом себе построил...
Каким образом нажился?..
А кто ж его знаить! Мука-то белая, а дело темное...
Ну, а когда и обшество разогнали, то кто ж эту мельницу ремонтировать будить?.. Некому. Вот и
спустили воду, а строения поразломали, порасташшыли, так и осталися одни столбы от мельницы
Грача.
А что с нашей кузней стало…В двадцать девятом и на мастерские, как наша, стали налоги
присылать. Пришел к нам как-то знакомый один из правления и сказал: скоро и до вашей семьи
доберутся, расходитеся, мол, молодые пусть уезжають, а стариков не тронуть.
А потому не тронут, что с дедом тогда оставалися четверо детей от старшего брата… Его-то
самого на войне убило, да и мать их вскорости померла, вот дед и растил сирот, его могли и не
тронуть, а нас таких-то... Отберуть кузню, чем тогда жить будем? Ведь у Тихона уже двое детей
было, и у нас двое… Вот и разъехалися мы: Тихон с семьей ушел жить на квартиру в Карачев, а
мы с Сенькой уехали в Брянск.
А с кузней и домом вот что стало: когда нас председатель предупредил, что, мол, дом ваш под
контору присмотрели, мы и решили его продать. Нашли покупателя, приехал он с сыном,
разобрали они наш дом и увезли куда-то…
Конечно, за полцены пошёл, но что делать? Тут уж, милая, убытки считать не приходилося.
И корову продали… Да и свёкор оставил себе только одну телочку и поросеночка, а кузню
ликвидировал...
А так ликвидировал: инструменты - в яшшык, кузню - на замок, вот и все дела.
И налог не успели прислать.
*Ухват, кочерга - приспособления из металла на длинной палке, которыми сгребали горящие
дрова в печке, угли, чугунки из неё вынимали.
ПОБРОСАЛИ ДЕТЕЙ НА ВОЗ И ПОВЕЗЛИ
Да нет, мужиков в конце двадцатых пока ещё не очень трогали, это потом и на них так нажмуть,
что и деться станить некуда. А тогда всё только агитировали*.
Бывало, сгонють всю деревню, выйдить агитатор и начнёть:
- Надо все хозяйства объединять! Надо в колхоз всех…
А Гарася такой-то встанить да и скажить:
- С кем же я объединяться буду? У меня три коровы, две лошади, овцы, гуси, а у соседки моей
только коровенка одна, да и та чуть живая, зато детей – семеро, когда ж ей работать от такой
оравы? И вот теперича отдай я всё в колхоз, иди, работай там, а потом с Танечкой этой все и
раздели? Как же это так получается?
Ну, а те, у которых ничего не было, своё гнули:
- В колхоз... Конечно в колхоз!
Вот и начнётся: шумять, кричать! Водой разливали...
А агитаторы, видать, слушали да всё на ус и наматывали, а когда повысмотрели, повыслушали,
кто против объединения в колхозы, и донесли в сельсовет: тех-то, мол, надо ликвидировать, техто… Ну и пошло!*
С Гарасиных как раз и начали. Старого-то Гарасина уже не было в живых, под Карачевом как-то
его убили, так вот с сыновей его... И сначала за младшего принялися, за Петьку. А у него детей
штук десять было, но всё равно, пришли, посажали всех на сани и по-овезли. Но старшего,
Гаврюшку, тогда не тронули, он же георгиевский кавалер был, его уже в тридцать втором
подгребли, тогда-то и георгиевские, и всякие в Сибирь загремели.
Потом и за Козлова принялися, так малых дочек его сестра к себе взяла, а остальных по-огнали в
Сибирь. Сам Козел ещё в дороге помер, а Козлиха года через два и возвратилася. Хата её была
еще цела, вот и разрешили ей там жить.
А старшую дочку не отпустили, так она всё ж по дороге как-то сбежала и приехала домой, но ее
снова схватили и отправили туда.
А вот когда Буниных стали вывозить... Дуня-то сама из бедных была, а замуж вышла за крепкого
мужика, жили они зажиточно и тогда у неё шестеро детей уже было, а что б там обувки, одёжки
какой?.. Ни у кого почти не было. Да где ж их, шестерых, обуть-одеть в крестьянстве-то? Если
копейка какая у мужика и заводилася, то старался он прежде купить что-либо по хозяйству:
лошадку получше, коровенку, поросеночка лишнего...
И вот, помню, как начали их выселять… А как раз холода начиналися, вот-вот и морозы ударють!
Во что детей одевать-то? У Вальки, что к нам сейчас ходить, хоть ботинки какие-то были, вот и
бросилася их искать, но один-то нашла, а другого и нетути, провалился куда-то и всё. А ведь в
поспешах же гонють-то, скорей, мол, скорей!.. Так в одном этом ботинке и посадили её в сани,
побросали и остальных детей на воз, кой-как попонками прикрыли и по-овезли... и крестницу
мамкину среди них, Райку.
И вот везуть-то их от дома, а Райка эта и кричить:
- Мамочка! - тогда крёстных матерей мамками звали, - Мамочка, не отдавай меня!
А что сделаешь? Тут же милиция! Ничего не сделаешь, моя милая, вот и увезли и Райку, и всех.
А мамка как начала плакать, как начала кричать!.. И по соседям кинулася, пришла к Маше
Андрихиной:
- Мань, ну за что ж это их?.. Дунька-то из бедных! Мало ли, что свёкор богатый! - К другой пошла: Ну, что ж мы их отдали! Голыми ж дети поехали, давайте вместе подпишемси...
Вот и подписались человек семь. Теперь - к председателю.
А председателем тогда Пыпана назначили… заику, лентяя несусветного! Ни-ичего у этого Пыпана
сроду не было: ни коровки, ни поросеночка...
Грамотный был, спрашиваешь?..
Да ну! Какой там… Трем свиньям месива не разделить!
Но смирный, смирный, правда, был: не пил, не дрался... но и не делал ничего, огород у него всегда
лопухами зарастал, как дорога. Вот тогда-то и пошли к нему бабы:
- Подпиши бумагу...
- Не-е, не подпишу.
А мамка как взгорячилася:
- Да я тебя, змея-заику, задушу сейчас, если не подпишешь! Какие ж они кулаки-то? Что все три
брата скинулися и молотилку купили?
Другие бабы подступили:
- Беднячку, и в Сибирь? Детей поморозить?
Насели на него, насели, за стол загнали… Вот заикался, заикался этот Пыпан, но все ж таки
подписал, а мамка с этой бумажкой да туда, на пересыльный пункт:
- Вот... Это по ошибке их...
Так Дуньку с детьми все ж отпустили... Приехали они назад, а их дом уже под сельсовет
подгребли, вот и пришлося нам к себе их взять, в хатёнку нашу. Зиму прожили они с нами, а
весной... Весной отрыли свою ямку с картошкой да снова стали обживаться.
Но в тридцать третьем взяли все ж Дунькиного старшего сына Петьку, - тогда мно-огих уже брали в
отместку за то, что раньше семью оставили. Так вот, когда его взяли, то Райка, сестра его, ездила
потом к нему в Сибирь. Насушила сухарей, набила кой-чем сумку и поехала. Вылезла на станции,
где ей надо было, стала расспрашивать, как до ссыльных из России добраться, а тут и явился
один: да я, мол, тоже туда иду. Ну, отошли они километра три и что ж ты думаешь?.. Все отобрал
у неё этот паразит! Так и добралася она до лагеря ни с чем. Рассказала всё брату, а тот:
- Да ладно... Если б ты и привезла что, то всеодно здесь поотняли б...
А сам уже… чуть живой!
Приехала потом Райка оттудова и больше от Петьки - ни слуху, ни духу. Так они его и не
дождалися, ликвидировали, значить, и его… и всех крепких мужиков в деревне как класс… И что
за классы такие придумали? Но всё-ё тогда только и галдели эти агитаторы: ликвидировать, мол,
ликвидировать надо того и того-то, как класс!
Да что кулаков! Тогда, в тридцать третьем, и своих, партийных уже стали хватать. Помню, за
Каланчуком пришли, его к нам на Рясники вместо Пыпана в сельсовет назначили, из рабочих он
вышел и уж дюже честный был! Так вот и он теперича в Сибирь загремел. И уж из таких-то,
честных, как он, ни-икто оттуда не возвратился, даже и писем не присылали.
*Решение о коллективизации было принято на XV съезде ВКП (б) в 1927, но только с весны 1929
на село были посланы отряды агитаторов за коллективизацию.
*«О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» - такое
постановление Политбюро ЦК ВКП(б) было приняло 30 января 1930 года, и отправной точкой
«ликвидации кулака как класса» послужила публикация в газетах речи Сталина на съезде
аграрников-марксистов в последних числах декабря 1929 года.
*Из справки Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ: только за 1930—1931 гг. было
выселено 381.026 семей численностью 1.803.392 человека.
СКОЛЬКО Ж БЕСПРИЗОРНЫХ ТАМ БЫЛО!
Поехали мы жить в Брянск, а там с квартирами!.. Наймешь какой-нибудь уголок... а Коля ж мой
шухорной был!.. вот и начнутся неприятности. Шесть квартир мы за два года сменили!
Сенька шофером работал, а тогда эти шоферы были, как космонавты, должно. Я-то, когда замуж
за него выходила, то он ко мне на велосипеде ездил, и диво-то какое было - велосипед! А теперь
вот… шофером, на автобусе, тогда как раз первые автобусы в Брянске появилися и были под
брезентами, двенадцатиместные. Платили Сеньке сорок восемь рублей в месяц да еще кожаную
тужурку выдали и краги.
Продуктов тогда в магазинах было сколько хочешь, мясо по три копейки за фунт продавали, на
рубль купишь - за неделю не поешь.
Ну как почему продуктов много… Ведь как раз нэп взялися ликвидировать, так люди, небось, и
думали: придуть щас и отнимуть корову, так лучше самим её… Вот и резали скотину по чём зря, и
стало мясо ни по чём.
Помню, пришла к нам в Брянск женшына одна из нашей деревни и плачить:
- Купите коровку мою! Молодая, молока даёть тридцать литров, жалко резать-то...
И просила за неё только коротенький старый полушубок.
Но куда ж мне было тогда корову ставить? Мы сами-то уголок только и занимали в чужом доме.
И вольница эта с харчами продолжалась всю зиму, а к весне стало всё пропадать. Скот порезали,
погубили, порасшвыряли как зря, летом остальное подобралося и начался чуть ли ни голод. Но
нам пока еще хорошо было…
Да напротив нашей квартиры был коммерческий магазин, а в нем работал китаец, но жил на краю
города, вот Сенька возьмёть, бывало, этого китайца, посадить рядом с собой и довезёть до дому,
а за это он хлеб нам без очереди и продасть.
Но через год Сенька ушел с этого автобуса, он же измотался прямо! День ездить на нём, а как
ночь - ремонтировать. Совсем сил у него не стало. А Сенькин товарищ работал на железной
дороге, вот и говорить ему как-то: переходи-ка ты, мол, к нам, мы свободно ездим в Москву
покупать что надо.
А в то время-то ведь не каждый мог ездить в эту Москву, а только по пропускам, вот и устроился
Сенька охранником на поезда.
Стало нам повольнее. Отдежурить он сколько надо, а потом поедить в Москву и наберёть хлеба.
Очереди и там, конечно, были, но разве ж он стоял в тех очередях? Сейчас подойдёть к магазину,
расставить мешок, а тут уже и видють таких, как он, и подходють, и продають ему хлеб. Подороже,
конечно, но что поделаешь?
А раз он и меня с собой взял, крепко ж мне хотелось побывать на Сухаревском базаре!
Приехали мы. Сенька пошел по своим делам, а я - на эту Сухаревку. Походила, посмотрела...
Потом смотрю так-то, а ко мне и пристал один, так и тазить за мной деньги выташшыть, так и
тазить! Гляну на него так-то, а он... ну мальчишка совсем, лет тринадцать ему! И глазки у него
голу-убенькие, и сам такой хорошенький! А пристал так, что никуда от него не спрячешься! Что
делать?.. Да приостановилася так-то, подождала, когда он подойдёть поближе и говорю:
- Что ты гоняешься за мной, что тазишь? Я же сама из таких, как ты.
Посмотрел он, посмотрел на меня, да как захохочить!..
И отстал.
О-о, сколько ж их было там, беспризорных! Завернула я так-то в один переулок, а там их тысячи!
Грязные, оборванные. Цепляюцца, просють! Кто прямо на земле ляжить, кто - на перинах каких-то.
И маленькие, и большие. И компаниями сидять, и в одиночку…
Один момент мне особенно запомнился: девочка лет десяти ху-денькая такая и росточку-то
небольшого… и пьяная! И мальчишки с ней тоже пьяные, и рвуть они на куски живую курицу, а
девчонка эта танцуить вокруг них, кривляется!
И так страшно мне стало от всего этого!.. И еще жалко. Ну до того жалко, что слезы аж
навернулися. Боже мой! Какое ж несчастье, какое горе согнало сюда детей этих!? Зима как раз
надвигалася, холодно уже становилося, а они - раздетые почти!
Такое никакому описанию не поддается.
Потом зашли мы к Алешке и Клаве, знакомым своим, стала я им все это рассказывать, а Алешка и
говорить:
- Куда ж им деваться-то? Раскулаченных вязуть, вот дети их и убегають. - А он на железной дороге
работал. - Откуда их только не вытаскиваешь, когда поезд придёть! И из яшшыков, что под
вагонами, и с буферов, и с крыш... Кто живой, а кто и замерз уже…
- А что ж матери-то их отпускають? - спрашиваю.
- Отпускають... Да нябось еще и сами скажуть: беги, мол, можить спасешься. Вот они и бягуть... а
потом куда деваться? Кто ж их призреить-то*? Вот и собираются на этой Сухаревке, и находють
здесь свои компании.
Вот с такими-то впечатлениями я и приехала домой...
Говорю потом своим:
- Милые мои детки! Молитеся, чтобы ваших родителей Господь сохранил!
Вот так-то и съездила в Москву… И Сухаревку эту приняла крепко близко к сердцу вот чего. Как-то
Сенькин товарищ уехал в Москву, устроился там шофером в посольстве и всё письма ему писал:
хорошо, мол, получаю, хорошо живу. Ну и вздумал Сенька его проведать.
А Сеньке моему… что посольство, что гараж - все едино!
Вот и поехал к товарищу этому.
Приходить к посольству и говорить:
- Мне тут пройтить надо...
Милиционер стоить:
- Куда вам пройти?
- Да у меня товарищ тут шофером работаить.
- Уходи по-хорошему отсюда, - тот ему.
Сенька опять:
- Да мне надо...
Ну, милиционер и заорал:
- Ты что, дурья твоя башка, не соображаешь, куда просишься? Да если я тебя и пропущу... видишь,
сколько там еще милиционеров стоит?
- Да я только до товарища...
Никак Сенька от него не отцепится, крепко ж ему хочется приятеля повидать!
- Ну, хорошо, - милиционер, наконец, говорить. - Давай твой паспорт.
Сенька сейчас хвать, и вытаскиваить его... Позвонил тот. Ш-ш-ш... вот она, черная машина
подъезжаить. Не успел Сенька одуматься, как его и забрали!.. И вот тут-то и привели его в это
посольство. да разули, раздели и обыскивать стали. И все-то портянки порассмотрели! Какая-то
женщина даже к часам его прицепилася, чуть ни разбирать их собирается!
- Да что ж вы в часах-то ишшыте? –Сенька смеется.
А она как начала его ругать:
- Ну, балбес! Ну, осел! А дети-то у тебя есть?
- А как же… Двое.
- Голова твоя дурья! Ты, хоть, соображаешь, куда попал?
Как начала еще и матом его крыть! А он:
- Да выпустите вы меня, наконец! У меня ж там мешок с хлебом!
Ну, все ж отпустили они его.
Отпустить-то отпустили, а потом и началося: как месяц пройдёть и вызывають, другой пройдёть и
опять!
А как-то раз и предлагають: будешь, мол, помогать нам, так не станем больше допрашивать.
Подумал Сенька, подумал да говорить:
- Ну, ладно. Буду.
Куда ж от них деться-то?
Вот и началося: как вызовуть, так и сразу: ну, что, как, мол, твои товарищи? А он: да там-то мы
пиво с ребятами пили, а у того-то водкой угошшали. Ладно, пока отпустють.
На следующий раз он опять им: а вот такие-то анекдоты про баб рассказывали, вот такими-то
матами ругалися... Он-то нарочно так, чтоб отстали от него. Ну, наконец, начальник его и
выматерил: как был ты, мол, дураком, так и остался, и больше сотрудничать не предлагали.
Но вызывать… вызывали. И не раз. Особенно, почему-то, под праздники, как какой
приближается, так и вотани!
Тут-то мой Семен и уразумел что к чему, тут-то и разжевали ему, что такое посольство?
Вот поэтому-то я и боялася и за него, и за всех нас.
Ведь от них всего можно было ожидать! Вон, с какими головами умными расправлялися, а уж с
нами такими-то...
И не заметишь, как схапають.
*Призреть - пожалеть, позаботиться.
КОРОВКА-ТО КОРМИЛИЦЕЙ БЫЛА
Обжились мы в Брянске, кое-как устроилися.
И квартирку хорошую нашли в две комнатки, правда, крепко ж сырая была! Как только весна
начиналася, пробивался из-под пола как всеодно ключ какой, и све-етленькая такая водичка
бежала, только и знаешь, бывало, затираешь её, затираешь... Но ничего, хоть отдельная была
комнатка-то.
Переехала и мамка ко мне жить…
Да нет, одна, Динка как раз замуж вышла и уехала с Андреем в Сибирь, вот мамка и осталася на
Ряснике, в колхозе работала.
А вступила она в этот колхоз сразу, как только он сошелся. Зачем?..
А тогда ж всех в него сгоняли: и крупные хозяйства, и мелкие. У кого что имелося, всё в этот
колхоз ташшы: семена, скотину, птицу. У мамки, правда, ничего этого не было, а соседка ее,
Кырза, свела туда корову свою.
- И вот, - мамка рассказывала, - ляжить она ночами, плачить по ней: как, мол, коровка-то моя там…
как она? И слышить раз: корова её под окнами реветь! «Ох, да что ж это?.. Почудилося мне,
чтолича? Как же могла она увайтить оттудова?», двор-то Бунинский, куда их посогнали, крепкий
был... Крестится она, молится, да выглянула так-то, а корова её и вправду стоить под окнами! «Ну,
- думаить, - видать, как я по ней скорбела, так она и пришла». Обрадовалася Кырза, выскочила на
улицу, загнала свою корову в закутку, закрыла... А это, оказалося, пожар на Бунинском дворе
случился и, наверное, ворота кто-то открыл, а скот и разбежался по своим дворам.
Ну, а потом колхоз этот опять сорганизовали и снова: веди корову! Вот Кырза и отвела свою
коровку опять.
Уж очень глупо тогда делали, что все сгоняли в этот колхоз: и коров, и овец, и гусей, и кур, и
петухов. А посели-ка ты их, петухов этих, вместе?.. Вон, у меня два, проклятых, и то не ладють,
один-то молодой ишшо, за курьми даже не бегаить, а старый всё равно его лупить. Чувствуить,
видать, что соперник подрастаить!.. А сгони-ка ты их вместе? Они ж такие побоишша стануть
устривать, что курам и нестись некогда будить!
Вот и я говорю... Зачем было кур с петухами сгонять? Ну, захотели эти колхозы попробовать, так
помаленечку, потихонечку надо было начинать.
А из колхоза что получить - так шиш тебе! Если что и уродить, так сейчас приедуть, заберуть да и
отвезуть в город.
Это вот теперь только и деньги стали платить, и хлебца давать, а тогда... Одни палочки за
трудодни всем писали!* Вот потом и жди: дадуть тебе что или не дадуть на эти палочки?
А как командовать, так находилося кому!
Помню, встретила я как-то Сергея Кадикина, а он:
- Что ж, пойду я Пыпану подчиняться? Это, значить, Пыпан мне будить указывать: что сеять, когда
убирать? Да у него сроду даже лошади не было и огород весь лопухами зарос... Да лучше смерть
я приму!
Так-то и мамка рассудила:
- Да забесись он, этот Пыпан! - Она ж горячая была! - Да я с ним на одном поле …. не сяду, а мне
к нему на поклон итить и спрашивать: что, мол, сегодня делать?
Вот и бежали от этого колхоза, кто только мог.
Приехала, значить, мамка ко мне и стала дома с детьми сидеть, а мы с Сенькой поедем, бывало, в
Москву, привезем хлеба оттудова, ваты, материала, потом сошью одеяло, продам... Как ты
думаешь, легче прожить стало?
А тут еще по карточкам муку давать стали, вот и скопилося у меня пуда три муки, хлеба мешок и
деньжонок немного.
И надумала я на все это корову купить… Семья-то наша большая стала, детей двое... да и сама в
то время со-овсем отошшала! К нам один фельдшер ходил, так он всё-ё говорил мне:
- Надо тебе, Мария, обязательно молоко пить, иначе плохо будет.
Поговорила я с хозяином: хочу, мол, корову купить… Сарай-то у них совсем свободный стоял, а
он:
- Ну что ты, Мария! Тогда летом от мух не спрячешься!
- Иван Иваныч, - говорю, - поверьте, в сарае будить, как в квартире! Ничего не увидите: ни навозу,
ни грязи.
А он добрый такой был, покладистый:
- Да ладно, - говорить - покупай... Но только, все ж, поговори с женой сначала...
Сказала я ей, а она - ни в какую!
- Нет-нет! Может, такая буйная попадется, моих детей заколет.
Интеллигентная ж была, никогда с коровами дела не имела.
Но вскорости уехала она на курорт.
Ну, уехала на курорт, а на третий день и заболела ее девочка корью. Иван Иваныч - ко мне:
- Что делать, что делать? Телеграмму жене отбивать, чтоб вернулась?
- Ну, что вы, Иван Иваныч, - говорю. - Да пусть она там отдыхаить, а мы уж как-нибудь сами
постараемся девочку выходить.
И взяла эту девочку к себе.
А тогда уже врачи ходили, лекарства давали, вот и стала она бы-ыстро поправляться, но следом
Коля мой от нее заразился… Так оба и переболели.
Отбыла хозяйка на курортах сколько положено, приезжаить, а Иван Иваныч и говорить ей:
- Вот, видишь... Ты не разрешила Марии корову купить, а она за нашей дочкой ухаживала и даже
ее Коля из-за этого переболел.
Она, правда, поблагодарила меня, а насчет коровы просто промолчала. Ну, раз так, я и подумала:
пускай теперь что хочить, то и говорить. Да поехала в Карачев и купила корову у одной знакомой,
а Иван, муж её, взялся до Брянска ее довести*. И вот помню: повели мы эту корову с их двора, а
дети как крикнули в четыре голоса, как завыли!.. И хозяйка в слезы! Ну, я и вернуласья
- Наташ, - говорю, - ну, что вы так?.. Даром я, чтолича, беру её у тебя?
- Манечка, ну как нам не убиваться-то, - и слезы фартуком утираить. - Четверо детей у меня, а
коровка-то кормилицей была!.. Иди, иди, пожалуйста, уводи ты эту корову!
И пошли мы с ее мужиком. Сами на лошади, корова следом. Привели ее в Брянск, сели ужинать...
а мамка как раз борщ хороший сготовила. Выложила я на стол буханку хлеба, а Иван... как сел, так
и съел эту буханку почти один! Да еще просить:
- Тетя Дуня, - к мамке-то, - подлей еще штец!
Подлила она. Опять он съел... «Ну, - думаю, - объестся мужик!» Да говорю ему:
- Вань, знаешь что?.. Не жалко мне щей, но боюсь, что объешься ты.
И что ж ты думаешь? Дала я ему, сколько договорилися, хлеба, денег, выхожу во двор, глядь, а он
сидить и опять хлеб есть!
- Вань, ну брось ты...
И рассказала ему про братца, что он тоже вот так же объелся и помер... Ну ладно, вроде и
послушался он, а ночью как заохал, как застонал! Ба-атюшки!
- Вправду ты говорила! Горить у меня всё в нутрях-то!
Скорей мы ему грелку, соды...
Ну, ничего, обошелся кое-как к утру.
*Палочками отмечали количество отработанных в колхозе дней, - трудодни.
*Брянск – 40 км. от Рясника.
ОХ, НЕ ДАЙ БОГ, И ДОЖИТЬ ДО ТАКОГО!
Расправилися тогда коммунисты с нэпом, разорили его, а мужики, у кого какая скотинка была,
порезали её…
Как зачем резали? А затем… Я ж тебе говорила: боялися, значить, что придуть власти да
отнимуть.
Ну, вот, порезали, распродали, и начался почти голод. Бывало, идешь по улице, а люди прямо на
глазах и падають.
У нас так-то крылечко был, так вот раз Виктор вышел, а на этом крылечке и ляжить мертвый
мужчина. От голоду помер. Во как, милая...
А тут еще и безработица... Она, конечно, и при нэпе была, но при нэпе еще не так страшно: если
заработаешь денег, то хоть купишь, что надо, а вот когда еще и голод, во когда лихо!
Как раз напротив нас биржа для безработных расположилася, и вот возле этой биржи столько
народу стояло! Стоять-стоять, ждуть-ждуть!.. вот и выходить начальник, и начинаить: столько-то
человек нужно картошку перебирать, столько-то яшшыки на вокзале грузить. И все шли, никто не
отказывался! И учителя, и инженеры...
Страшная, ох и страшная это вещь, безработица!
Недалеко от нас каменный дом стоял, богачи в нем до революции жили, а когда этот дом отняли у
них, то голытьбы-то и понагнали туда цельные квартиры.
Бывало, начнешь белье стирать, так аж на крючок от них закрываешься, а то придуть да вырвут из
рук: дай, мол, мы стирать будем!
Ну, как чего…
Надо ж им хоть что-нибудь заработать? А уж когда к речке полоскать пойдешь!.. тут уж никуда от
них не спрячешься: выхватють из рук это бельё и сразу полоскать, вот тогда и дашь им хоть пятак
какой.
Соседка с нами рядом жила, а у нее было двое детей.
Потом откуда-то еще и мать к ней приехала с дочкой, думала, наверное, что здесь спасется от
голоду, вот пятеро их и собралося. И все без работы. Как жить?.. Совсем они пропадають! Сердце
мое разрывается, как их детей жалко!
И вот, бывало, дам своим по кружке молока на ужин, а своё схвачу за пазуху да к соседке этой, к
Шуре, еще и хлебушка по кусочку отрежу:
- На, Шур... Детям-то хоть дай...
А она... Как бросится на колени, как начнёть мне руки целовать!.. Кинутся и дети к этому молочку,
съедять моментом, а потом и опять ждуть, когда приду.
Господи, страшней этого и нету, когда дети голодають!
Помню, после войны-то... погорело всё, ни надеть нечего, ни укрыться. Ладно, не беда! Наскребу
кой-чего, укрою вас, уложу. Выспитесь!.. А вот когда голод... во когда лихо!
Помню, наварю травы какой, чем-нибудь заболтаю, дам вам, вот Виктор и съесть, - он же съестной
был! Ты и вовсе этого в рот не брала, попадёть так-то кусочек хлебушка и ладно.
А Колька... Как начнеть того рвать от этой пишшы!..
Во когда лихо!
Господи! Вот так-то другой раз лягу, и вдруг как всплывёть всё!.. Гоню, гоню от себя мысли эти: да
отойдите ж вы от меня, отстаньте!
Ох, боюсь голода... Ох, не дай Бог, и дожить до такого еще раз!
P. S.
Эти слова услышала я от мамы в восемьдесят восьмом, когда в магазинах почти ничего не было,
за хлебом в Карачеве стояли очереди, брат привозил его и Брянска и мама, в очередной раз,
напуганная приближением голода, всё сушила и сушила сухари.
Будет продолжение.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа